Дэвид Фостер Уоллес

Избранные эссе

David Foster Wallace

selected essays

* * *

Все права защищены. Ни одна часть произведения не может быть воспроизведена в каком бы то ни было виде без разрешения правообладателя.

© David Foster Wallace, 1990-2007

© Издательство «Гонзо», 2023

© BRUCE BISPING/Star Tribune via Getty Images, фото на обложке

Из сборника A Supposedly Fun Thing I'll Never Do AgaiL: Essays and Arguments

Линч не теряет голову

О каком фильме эта статья

«Шоссе в никуда» Дэвида Линча по сценарию Линча и Барри Гиффорда, в ролях Билл Пуллман, Патриция Аркетт и Бальтазар Гетти. Производство студии CIBY 2000, Франция. Прокат October Films. ©1996, Asymmetrical Productions – компания Линча, офис которой находится рядом с домом Линча на Голливуд-Хиллс и логотип которой, разработанный Линчем, – вот такая очень крутая картинка:

Место действия «Шоссе в никуда» – Лос-Анджелес и близлежащие пустыни. Основные съемки проходят с декабря 1995-го по февраль 1996-го. Обычно у Линча закрытая площадка, с избыточными мерами безопасности и почти масонской атмосферой секретности, но 8-10 января 1996 года меня все же пустили на площадку «Шоссе в никуда». Не только потому, что я давний фанатичный фанат Линча, хотя я и сообщил о своем пролинчевском фанатизме, когда люди из Asymmetrical решали, пускать журналиста на площадку или нет. На самом деле меня допустили на площадку «Шоссе в никуда» в основном благодаря реноме журнала «Премьер» в индустрии и тому, что Линч и Asymmetrical возлагают на фильм большие надежды (см. раздел 5) и, наверное, понимают, что больше не могут потворствовать своей аллергии на пиар и на технологии медиамашины, как раньше.

2

Какой Дэвид Линч на самом деле

Вообще без понятия. Я редко подходил к нему ближе чем на два метра, не говоря уже о том, чтобы поговорить. Одна из второстепенных причин, почему Asymmetrical Productions пустили меня на площадку: я даже не притворяюсь журналистом, не представляю, как брать интервью, и не вижу особого смысла брать интервью у Линча, что внезапно оказалось плюсом, поскольку Линч был решительно против интервью, потому что во время съемок он невероятно занят, отрешен и погружен в процесс и у него не остается внимания или места в голове на что-то кроме кино. Это может показаться стандартной пиар-фигней, но оказалось чистой правдой – например:

Первый раз я действительно вижу реального Дэвида Линча на площадке его фильма, когда он писает на дерево. Я не шучу. 8 января в лос-анджелесском Гриффит-парке, где на натуре снимают некоторые сцены и автомобильные погони. Линч стоит в колючем подлеске у грунтовой дороги между трейлерами базового лагеря и площадкой и писает на чахлую сосну. Мистер Дэвид Линч, выдающийся любитель кофе, оказывается, писает часто и подолгу, и ни он, никто другой из команды не может себе позволить бегать вдоль длинной шеренги трейлеров в трейлер с туалетами каждый раз, когда хочется писать. Так что первый раз я вижу Линча со спины и (очевидно) издали. Актеры и команда «Шоссе в никуда» в основном не обращают внимания на публичное справление нужды Линча, причем не обращают внимания скорее расслабленно, чем с неловкостью или напряженностью, – примерно как не обращаешь внимания на ребенка, писающего на природе.

Интересный факт

Как люди на съемочной площадке называют специальный трейлер, где находятся туалеты:

«Ханивагон».

3

Фильмы, которые создал и/или снял Дэвид Линч и о которых говорится в этой статье

«Голова-ластик» (1978), «Человек-слон» (1980), «Дюна» (1984), «Синий бархат» (1986), «Дикие сердцем» (1990), два телесезона «Твин Пикс» (1990–1992), «Твин Пикс: Огонь, иди со мной» (1992) и милосердно забытый телесериал «В прямом эфире» (1992).

4

Что еще сделал этот человек эпохи Возрождения

Снимал клипы для Криса Айзека; снял тизер для роскошного 30-минутного клипа Майкла Джексона «Dangerous»; снимал рекламу для кляйновского Obsession, для сен-лорановского Opium, для «Алка Зельтцер», Национальной кампании по борьбе с раком молочной железы[1], и новой нью-йоркской программы по сбору мусора. Продюсировал «Into the Night» – альбом Джули Круз с песнями Линча и Анджело Бадаламенти, включая тему «Твин Пикса» и «Mysteries of Love» из «Синего бархата»[2]. Пару лет писал комикс-стрип «Самая злая собака в мире» для еженедельника «Эл Эй ридер». В соавторстве с Бадаламенти (который пишет музыку и для «Шоссе в никуда») написал «Индустриальную симфонию № 1», в клипе 1990-го года которой снимаются Николас Кейдж, Лора Дерн, Джули Круз, культовый карлик из «Твин Пикса», голые чирлидерши и освежеванный олень и которая звучит примерно так, как можно предположить по названию; «ИС № 1» исполнялась вживую в Бруклинской музыкальной академии в 1992-м, получив смешанные отзывы. Провел немало галерейных выставок своих абстрактных экспрессионистских картин, отзывы на которые оказались хуже чем смешанные. Снял с Джеймсом Синьорелли в 1992-м[3] «Номер в отеле» («Hotel Room») – коллекцию короткометражных зарисовок, разворачивающихся в одном и том же номере железнодорожного отеля в Нью-Йорке; древний мейнстримный концепт содран у Нила Саймона и успешно линчизирован в «Номере в отеле», чтобы впоследствии его содрали у Линча Тарантино и Ко в «Четырех комнатах» 1995-го. Опубликовал «Images» (Hyperion, 1993, 40 долларов) – что-то вроде альбома с кадрами, репродукциями своих картин и арт-фото (из них некоторые – жуткие, мрачные, секси и клевые, а некоторые – просто снимки свечей зажигания и стоматологической техники и в целом какие-то дурацкие[4]).

5

Особый фокус или «ракурс» этой статьи отн. «Шоссе в никуда» – по предложению (довольно настойчивому) редакторских кругов журнала «Премьер»

С хитовым «Синим бархатом», каннской Золотой пальмовой ветвью за «Диких сердцем» и национальным феноменом первого сезона «Твин Пикса» Дэвид Линч определенно зарекомендовал себя как выдающийся американский режиссер авангарда / коммерчески жизнеспособного авангарда / неформата, и какое-то время казалось, что он в одиночку устроит новый союз искусства и коммерции в американском кино, распахнув закосневший в формулах Голливуд навстречу эксцентричности и энергии арт-фильма.

Затем 1992-й ознаменовался непопулярным вторым сезоном «Твин Пикса», критическим и коммерческим провалом «Огонь, иди со мной» и бездонно ужасным «В прямом эфире», который после долгих шести недель на АВС наконец подвергли эвтаназии. После этого тройного облома критики бросились к компьютерам переоценивать все творчество Линча в целом. Бывший объект обложки «Тайм» в 1990-м[5] теперь стал объектом испепеляющей реакции ad hominem[6] – как в «Эл Эй уикли», например: «Богемная аудитория полагает, что Линч – сатирик, но нет ничего противоположнее (sic) истине. Он не способен к критике – ни сатирически, никак (sic) иначе; его работа не отвечает ни одному интеллектуальному критерию. Единственная причина, почему так много людей говорит „чего?“ при виде его экранных фантазий, – потому что сам режиссер этого никогда не делает».

Так что очевидный вопрос для «голливудского инсайдера» отн. «Шоссе в никуда» – реабилитирует фильм репутацию Линча или нет? И вопрос этот правомерный и интересный, хотя, учитывая непредсказуемость сил, которые выбирают людей для обложек «Тайм», наверное, реалистичней сразу спрашивать, нужно ли «ШвН» вообще возвращать Линчу былую славу, какую бы то ни было. Но для меня гораздо более интересным вопросом стало «не наплевать ли Дэвиду Линчу на реабилитацию своей репутации?». Мое впечатление после пересмотра его фильмов и посещения съемок его последней вещи: на самом деле как-то наплевать. И это отношение, как и сам Линч, как и его творчество, кажется мне и достойным восхищения, и каким-то безумным.

6

О чем, оказывается, «Шоссе в никуда»

Согласно собственной аннотации Линча на титульном листе циркулирующей копии сценария, это:

Нуар-хоррор XXI века

Шокирующее исследование параллельного кризиса личности

Мир, где время вышло из-под контроля

Пугающая поездка по шоссе в никуда —

что, возможно, кажется слегка выспренным, но наверняка задумано как высококонцептуальная приманка для потенциальных дистрибьюторов. Ближе всего к описанию «Шоссе в никуда» в этом словоплетстве вторая строчка, хотя «параллельный кризис личности» – это скорее пафосный способ сказать, что фильм про то, как человек буквально превращается в другого человека. И в этом, несмотря на многие другие и новые темы в «Шоссе в никуда», фильм почти классически линчевский: тема множественной/размытой личности почти такая же визитная карточка Линча, как зловещий эмбиент в саундтреках.

7

Последняя фраза раздела 6 как выход на краткий набросок начал Линча как героического автора

Как бы ни были одержимы изменяемостью личности его фильмы, сам Линч, на удивление, остается собой на протяжении всей кинокарьеры. Наверно, это можно объяснять по-разному – тем, что Линч не продавался / не шел на компромиссы или что за все двадцать лет съемок так и не вырос, – но факт остается фактом: Линч крепко держится за свои глубоко личные взгляды и подход к кинопроизводству и ради этого пожертвовал многим. «В смысле, да ладно, Дэвид кому угодно фильм снимет, – говорит Том Стернберг, один из продюсеров „Шоссе в никуда“. – Но Дэвид – не винтик Голливудского Процесса. Он сам выбирает, что хочет делать. Он художник».

В целом это правда, хотя, как и многие художники, Линч работает не без покровителей. Благодаря «Голове-ластику» продюсерская компания Мэла Брукса поручила Линчу режиссировать «Человека-слона» в 1980-м, а этот фильм принес ему «Оскара», в свою очередь благодаря которому сам протопредставитель Голливудского Процесса Дино Де Лаурентис выбрал Линча для киноадаптации «Дюны» Фрэнка Герберта, предложив не только большие деньги, но и договор на будущие проекты с компанией Де Лаурентиса.

«Дюна» 1984-го, бесспорно, худший фильм в карьере Линча, и он реально так себе. В каком-то смысле Линч просто не тот режиссер. «Голова-ластик» был из шедевров типа «продай свою плазму и купи больше пленки», с крошечной съемочной группой, работающей бесплатно. Тогда как «Дюна» могла похвастаться одним из самых больших в голливудской истории бюджетов, съемочной бригадой численностью с население карибской страны и множеством роскошных и передовых спецэффектов (семь из четырнадцати месяцев съемок были отведены на макеты и кукольную мультипликацию). Плюс роман Герберта сам по себе невероятно длинен и сложен, так что ко всем проблемам больших коммерческих проектов с финансированием от людей в «рэй-бэнах» прибавилась трудность кинематографически адаптировать сюжет, который даже в романе запутан до боли. Короче говоря, для режиссуры «Дюны» требовалась комбинация техника и администратора, а Линч, хотя и подкован технически не хуже других[7], скорее такой умный ребенок, который гениально конструирует фантазии и полностью в них погружается, но другим детям даст в них участвовать, только если сам будет контролировать игру, ее правила и детали, – короче говоря, совершенно точно не администратор.

Пересматривая «Дюну» на видео, можно заметить, что многие изъяны явно на совести Линча: например, выбор унылого юного Кайла Маклахлена с лицом-картошкой на роль эпичного героя и Стинга из The Police – явно не-актера – на роль сумасшедшего злодея; еще хуже – попытка использовать в качестве экспозиции озвученные мысли персонажей (с тем самым легким эхом для «размышления вслух»), когда камера наезжает на лицо героя, изображающего задумчивый вид, – старый нелепый прием, который пародировался в «Субботним вечером в прямом эфире» за годы до «Дюны». Результат – смешное кино, которое пытается быть совершенно серьезным, и это неплохое определение провала – а «Дюна», разумеется, и есть большой, претенциозный, невнятный провал. Но все же добрая доля невнятности – на совести продюсеров Де Лаурентиса, которые вырезали тысячи метров пленки из финальной сборки Линча прямо перед релизом, видимо, учуяв надвигающуюся катастрофу и желая укоротить фильм до нормального прокатного хронометража. Даже на кассете несложно увидеть, где резали: фильм кажется выпотрошенным и ненамеренно сюрреалистичным.

Но, как ни странно, для Линча-режиссера «Дюна» действительно оказалась «прорывом». Согласно всем достоверным источникам, появившись в прокате, «Дюна» разбила Линчу сердце, став тем самым фиаско, которое в мифах о Невинных Артистах-Идеалистах в Пасти Голливудского Процесса означает жестокий конец Невинности этого самого артиста – совращенного, ошеломленного, поматрошенного и брошенного на осмеяние зрителей и волю разгневанного воротилы. Этот случай легко мог превратить Линча в озлобившегося халтурщика, клепающего спецэффектные мясорубки для коммерческих студий[8]. Или отправить под сень академических кругов снимать малопонятные бессюжетные 16-миллиметражки для людей в беретах и с трубками. Но не случилось ни того, ни другого. Линч одновременно и выдержал, и в каком-то смысле сдался. «Дюна» научила его тому, что уже знают все самые интересные независимые режиссеры – Джейн Кэмпион, братья Коэн, Джим Джармуш. «Я извлек важный урок, – сказал он в интервью годы спустя. – Я узнал, что лучше не снимать фильм, чем снимать без права на окончательный монтаж».

И это – в почти безумной линчевской манере – привело к «Синему бархату». Создание «СБ» входило в сделку, по которой Линч согласился на «Дюну», и осечка с последней вылилась в два года весьма прохладных отношений между Дино и Дэйвом: первый разгневанно хватался за голову, второй жаловался на монтаж продюсеров и писал сценарий «СБ», а бухгалтеры De Laurentis Entertainment Group проводили вскрытие мертворожденного весом сорок миллионов долларов. А потом, как-то ни с того ни с сего, Де Лаурентис предложил Линчу контракт на производство «СБ» – очень необычное соглашение, которое, уверен, родилось из нытья Линча по поводу окончательного монтажа «Дюны» и досады и удивления Де Лаурентиса по поводу этого нытья. На «Синий бархат» Де Лаурентис выделил крошечный бюджет и абсурдно низкую режиссерскую зарплату, зато предоставил стопроцентный контроль над фильмом. Кажется очевидным, что это были блеф и наказание – что-то вроде «бойся того, о чем публично просишь». К сожалению, в истории не осталось свидетельств о реакции Де Лаурентиса, когда Линч с готовностью согласился на сделку. Похоже, что Невинный Идеализм Линча пережил «Дюну» и что его волновали не столько деньги и производственные бюджеты, сколько контроль над фантазией. Линч не только написал и снял «Синий бархат», но и провел кастинг[9], монтировал, даже создал саундтрек в соавторстве с Бадаламенти. Звуком и операторской работой занялись закадычные друзья Линча Алан Сплет и Фредерик Элмс. «Синий бархат», опять же со своими визуальной интимностью и уверенными мазками, был типичным фильмом домашнего производства (под домом имеется в виду опять же череп Д. Линча) и оказался внезапным хитом и по праву считается одним из величайших американских фильмов восьмидесятых. И его величие – прямой результат решения Линча остаться в Процессе, но править в маленьких личных фильмах, а не прислуживать в крупных корпоративных. Вы можете считать Линча хорошим автором или плохим, но его карьера свидетельствует, что он именно автор, в буквальном понимании «Кайе дю синема», готовый ради творческого контроля на те жертвы, на которые идут настоящие авторы, – решение, указывающее либо на бешеный эгоизм, либо на страстную преданность искусству, либо на детское желание быть главным в песочнице, либо на все сразу.

Интересный факт

Как и в случае с Джимом Джармушем, фильмы Линча безмерно популярны за границей, особенно во Франции и Японии. Неслучайно, что финансируют «Шоссе в никуда» французы. Именно благодаря иностранным продажам ни один фильм Линча еще не потерял деньги (хотя «Дюна» из критической зоны выкарабкивалась долго).

6а

Более детально – на основании сценария и чернового материала – о чем, оказывается, «Шоссе в никуда»

В сырой инкарнации фильм начинается с движения – поездки, снятой с той знакомой по «Синему бархату» и «Диким сердцем» мечущейся точки зрения из-за руля. Ночное шоссе, небольшая двухполоска, и мы едем посреди дороги, со стробоскопически сверкающей прямо перед глазами разделительной чертой. В сцене прекрасно поставлен свет, снят он на половине скорости, шесть кадров в секунду, так что кажется, что движемся мы реально быстро[10]. В свете фар ничего не видно; машина словно несется в бездну; таким образом, кадр гиперкинетический и статичный одновременно. Для фильмов Линча всегда жизненно важна музыка, и здесь «Шоссе в никуда» выходит на новую территорию, потому что главная песня – постпятидесятническая; это сновиденческий трек Дэвида Боуи «I'm Deranged». Хотя куда более подходящей песней для фильма, на мой взгляд, была бы недавняя «Be My Head» от Flaming Lips, потому что зацените:

Билл Пуллман – джазовый саксофонист с жуткими, застопорившимися и полными непроговоренных проблем отношениями с женой – брюнеткой Патрицией Аркетт. Пара начинает получать по почте ужасно таинственные кассеты, на которых то они спящие, то лицо Билла Пуллмана смотрит в камеру с гротескно перепуганным выражением и т. д.; и они, понятно, психуют, потому что довольно очевидно, что кто-то по ночам влезает к ним в дом и снимает; и они вызывают копов, каковые появляются у них дома и в лучшем линчевском стиле оказываются просто бесполезными декламаторами клише из эры «Драгнета»[11].

Параллельно линии с жуткими видеокассетами показываются сцены с лощеным, в стиле Ист-Виллиджа, Биллом Пуллманом, во всем черном, с тенор-саксофоном на сцене перед людным танцполом (только в фильме Дэвида Линча люди восторженно танцуют под абстрактный джаз), – и сцены с Патрицией Аркетт – тревожной и несчастной в каком-то наркотическом, отрешенном смысле – в целом очень жуткие, таинственные, намекающие, что она ведет какую-то двойную жизнь с декадентскими похотливыми ловеласами, которых Билл Пуллман явно совсем бы не одобрил. На вечеринке к Пуллману подходит тот, кто в сценарии обозначен только как Таинственный Человек, и заявляет, что он не только был дома у Билла Пуллмана и Патриции Аркетт, но и прямо сейчас находится там, причем так оно и есть, потому что он достает мобильный (в фильме полно прекрасных лос-анджелессовских штришков – например, у всех есть мобильный) и предлагает Биллу Пуллману позвонить себе домой, и Билл Пуллман участвует в невероятно жутком триалоге с Таинственным Человеком на вечеринке и с голосом оного Таинственного Человека у себя дома. (Таинственного Человека играет Роберт Блейк, и, кстати, готовьтесь к Роберту Блейку во всей красе – см. ниже.)

Ну и затем, по дороге домой с вечеринки, Билл Пуллман критикует декадентских друзей Патриции Аркетт, но не говорит ничего конкретного о недавней жуткой и метафизически невозможной беседе с парнем, находящимся в двух местах одновременно, что, видимо, должно усилить впечатление, что Билл Пуллман и Патриция Аркетт не больно друг другу доверяют на этой стадии брака. Это впечатление подчеркивается жуткими постельными сценами, где Билл Пуллман занимается беспорядочным хрипящим сексом с Патрицией Аркетт, которая просто лежит и чуть ли не поглядывает на часы[12].

Ну а затем первый акт заканчивается тем, что по почте приходит последняя – кульминационная – таинственная кассета, на которой Билл Пуллман стоит над искалеченным трупом Патриции Аркетт – мы это видим только на кадрах кассеты. А затем Билла Пуллмана арестовывают и осуждают на смертную казнь.

Потом пара сцен с Биллом Пуллманом в камере смертников пенитенциарного учреждения, сидящим со страдальческим и непонимающим видом всех нуарных протагонистов в истории кино, и отчасти его страдания объясняются тем, что у него ужасно болит голова – череп начинает разбухать и в целом выглядеть очень болезненно и странно.

Затем идет сцена, как голова Билла Пуллмана превращается в голову Бальтазара Гетти. Т. е. персонаж Билла Пуллмана в «Шоссе в никуда» превращается в кого-то совершенно другого, кого играет Бальтазар Гетти из «Повелителя мух», который едва вышел из пубертатного возраста и совсем не похож на Пуллмана. Сцена неописуемая, и даже не буду пытаться ее описать – только скажу, что она страшная, завораживающая и совершенно неописуемая, ничего подобного в американском кино я не видел.

Администрация пенитенциарного учреждения, понятно, в замешательстве, когда видит в камере Билла Пуллмана Бальтазара Гетти вместо Билла Пуллмана. От Бальтазара Гетти объяснений не добиться, потому что у него на лбу огромная гематома, глаза закатываются и вообще он в том контуженном состоянии, которое можно ожидать, когда чья-то голова только что болезненно превратилась в твою. Пенитенциарное начальство опознает Бальтазара Гетти как 24-летнего лос-анджелесского автомеханика, живущего с родителями – байкером на пенсии и его байкершей. Другими словами, он совсем другой, опознаваемый человек с личностью и историей, а не просто Билл Пуллман с новой головой.

Оказывается, в этой тюрьме еще никто не сбегал из камеры смертников, и пенитенциарное начальство и копы, будучи не в силах понять, как сбежал Билл Пуллман, и не дождавшись от Бальтазара Гетти ничего, кроме контуженных гримас, решают (в порыве с довольно сомнительным юридическим реализмом) просто отпустить Гетти домой. Что и происходит.

Бальтазар Гетти возвращается к себе в комнату, забитую запчастями от мотоциклов и оклеенную пошлыми постерами в духе автомастерских, и медленно приходит в себя, хотя он до сих пор щеголяет со странной отметиной на голове и не имеет ни малейшего представления, ни что случилось, ни как он попал в камеру Билла Пуллмана, и бродит по захудалой лачуге родителей с таким выражением, будто попал в кошмар. Дальше пара сцен, где он, например, смотрит, как женщина развешивает белье, пока слышится зловещий низкий звук, – смотрит с такими глазами, как будто забыл какой-то бесконечно ужасный факт и одновременно и хочет его вспомнить, и не хочет. Его родители, – которые курят траву, смотрят телевизор в огромных дозах и постоянно заговорщицки перешептываются и косо поглядывают, будто знают что-то важное, чего не знаем мы с Гетти, – не спрашивают Бальтазара Гетти о том, что случилось… и снова возникает чувство, что отношения в фильме сложно назвать открытыми и доброжелательными и т. д.

Но оказывается, что Бальтазар Гетти – невероятно одаренный профессиональный механик, и его сильно не хватало в автомастерской, где он работает, – мама, оказывается, сказала начальнику Гетти, которого играет Ричард Прайор, что Гетти отсутствовал «по болезни». На этот момент мы еще не знаем, правда ли Билл Пуллман совсем метаморфировал в Бальтазара Гетти, или это превращение в Гетти целиком происходит в голове Пуллмана – как бы затянувшаяся предсмертная стрессовая галлюцинация а-ля «Бразилия» Гиллиама или «Случай на мосту через Совиный ручей» Бирса[13]. Но во втором акте фильма накапливаются подтверждения буквальной метаморфозы, потому что у Бальтазара Гетти полноценная жизнь и история, включая девушку, которая подозрительно поглядывает на адский нарост на лбу Гетти и твердит, что он «на себя не похож», и после неоднократного повторения это перестает быть неочевидным каламбуром и начинает по-настоящему пугать. Еще у Бальтазара Гетти в автомастерской Ричарда Прайора есть своя преданная клиентура, и один из них, в исполнении Роберта Лоджи, – жуткий криминальный босс с бандитской свитой и черным «мерседесом 6.9» с непостижимыми поломками, которые он доверяет диагностировать и исправить только Бальтазару Гетти. Роберт Лоджа явно знаком с Бальтазаром Гетти и общается с Бальтазаром Гетти[14] с жуткой смесью добродушной приязни и покровительственной жестокости. И вот в день, когда Роберт Лоджа заезжает в автомастерскую Ричарда Прайора на проблемном «мерседесе 6.9», в машине рядом с бандитами Лоджи сидит невероятно роскошная красотка криминального типа, сыгранная очевидно узнаваемой Патриcией Аркетт, т. е. похожая на жену Билла Пуллмана, только теперь она платиновая блондинка. (Если тут вам вспомнилось «Головокружение», вы не ошибаетесь. В послужном списке Линча немало отсылок и оммажей Хичкоку, – например, первый кадр Кайла Маклахлена из «СБ», где он подглядывает за Изабеллой Росселини через жалюзи ее шкафа, идентичен почти во всех технических отношениях кадру с Энтони Перкинсом, подглядывающим за омовениями Джанет Ли в «Психо», – которые ближе к интертекстуальным ориентирам, чем к откровенным аллюзиям, и всегда ведут в странных, жутких и уникально линчевских направлениях. Так или иначе, тут не так важна аллюзия на «Головокружение», как то, что дуэссоподобная[15] двойниковость Патриции Аркетт выступает контрапунктом к другому «кризису личности» фильма: одна актриса – пока что – нескрываемо изображает двух разных женщин, тогда как два совершенно разных актера изображают одновременно одного «человека» – пока что – и две разные «личности»).

И ну, короче, новая пролетарская инкарнация Пуллмана в облике Гетти и явная светловолосая инкарнация жены Пуллмана в облике Аркетт встречаются глазами и тут же генерируются искры с такой силой, что заезженный компонент эротического влечения «кажется-мы-знакомы» приобретает совершенно новые слои жуткой буквальности. Затем пара сцен, которые объясняют порочную историю новой светловолосой инкарнации Аркетт, и пара сцен о том, как глубоко и яростно привязан к светловолосой Патриции Роберт Лоджа, и пара сцен, где совершенно очевидно, что Роберт Лоджа – полный психопат, которого совершенно точно не стоит бесить и с девушкой которого не стоит втайне встречаться. А затем пара сцен о том, что Бальтазара Гетти и светловолосую Патрицию Аркетт, – видимо, несмотря на нарост на лбу Гетти, – мгновенно и яростно влечет друг к другу, и еще пара сцен, где они реализуют свое влечение со всей неестественной и безэмоциональной энергией, которой славятся постельные сцены Линча[16].

И после еще пара сцен, из которых ясно, что у персонажа Роберта Лоджи в фильме тоже не одна личность и что по крайней мере одна из этих личностей знает декадентского похотливого ловеласного таинственного друга покойной жены Билла Пуллмана и мефистофелевского Таинственного Человека, вместе с которым Лоджа делает звонки с жуткими и неопределенными угрозами в дом Бальтазара Гетти, которые Гетти приходится слушать и интерпретировать, пока его родители (актеры Гари Бьюзи и Люси Дейтон) курят траву и обмениваются таинственными многозначительными взглядами на фоне телика.

Наверное, пока лучше не раскрывать последний акт «Шоссе в никуда», но все же, пожалуй, стоит резюмировать, что намерения светловолосой Аркетт по отношению к Гетти окажутся не такими уж благородными; что нарост Гетти совершенно залечится; Билл Пуллман вернется в фильм; что брюнетка Аркетт тоже вернется, но не (так сказать) во плоти; что и блондинка, и брюнетка П. Аркетт окажутся вовлечены (через друзей-ловеласов) в мир порно, а именно хардкорного, видеоплоды которого показаны (как минимум в черновой версии) в таких деталях, что я не представляю, как кино Линча избежит рейтинга NC-17; и что концовка «Шоссе в никуда» ни в коем случае не «позитивная» или «приятная». А также что Роберт Блейк, хотя и куда более сдержанный и почти более женственный, чем Деннис Хоппер в «Синем бархате», как минимум так же поразителен, жуток и незабываем, как Фрэнк Бут Хоппера, и что его Таинственный Человек, довольно очевидно, дьявол, ну или как минимум чье-то весьма пугающее представление о дьяволе – вроде чистого парящего духа зла а-ля Лиланд / Боб / Страшная Сова из «Твин Пикса».

6б

Примерное количество интерпретаций «Шоссе в никуда»

Где-то 37. Похоже, главная интерпретативная вилка, как уже упоминалось, зависит от того, принимаем ли мы внезапное необъясняемое изменение личности Пуллмана за чистую монету (т. е. за буквально реальное в фильме) либо за некую кафкианскую метафору вины, отрицания и психической изворотливости, или мы представляем весь фильм – от нарушающих приватность кассет до камеры смертников и метаморфозы в механика и т. д. – как одну длинную галлюцинацию лощеного саксофониста, которому бы не помешали рецептурные препараты. Последнее кажется наименее интересным вариантом, и я очень удивлюсь, если хоть кто-то в Asymmetrical хочет, чтобы «Шоссе в никуда» трактовали как длинный сон сумасшедшего.

Или – с еще одной стороны – сюжет фильма может просто оказаться невнятицей, не иметь рациональных объяснений и вообще не поддаваться общепринятым трактовкам. При этом он не обязательно будет плохим фильмом Дэвида Линча: «Голову-ластик» из-за сновидческой логики можно считать «нарративом» только в общем и нелинейном смысле, большие части «Твин Пикса» и «Огонь, иди со мной» ни говорят ни о чем, но при этом остаются завораживающими, многозначительными и просто крутыми. Кажется, неприятности у Линча начинаются, только когда зрителю кажется, что его фильмы хотят что-то донести, т. е. когда они настраивают на ожидание какой-то внятной связи между элементами сюжета – и не могут донести ничего. Здесь среди примеров «Дикие сердцем» – где есть интригующие намеки на связь между Сантосом, мистером Рейндиром (мужиком с внешностью полковника Сандерса, который заказывает убийства, подбрасывая серебряные доллары в почтовые щели дверей убийц), персонажем Гарри Дина Стэнтона и смертью отца Лулы, а затем это ни визуально, ни нарративно не раскрывается, – и первые полчаса «Огонь, иди со мной» о расследовании ФБР допалмеровского убийства другой девушки, которые настраиваюют на то, что с делом Палмер появится важная связь, но только переполняются странными намеками и ни к чему не ведущими подсказками, так что эту часть фильма даже пролинчевские критики рассматривают с особой беспощадностью.

Так как это может отразиться на качестве финального фильма, замечу, что «Шоссе в никуда» – самый дорогой фильм, который Линч снимал самостоятельно. Бюджет что-то вроде шестнадцати миллионов долларов – в три раза дороже «Синего бархата» и по меньшей мере на пятьдесят процентов дороже «Диких сердцем» или «Огонь, иди со мной».

Но пока что, на данный момент, наверное, невозможно сказать, будет «Шоссе в никуда» лажей уровня «Дюны», шедевром калибра «Синего бархата», чем-то посередине или как. Единственное, что я могу утверждать с полной уверенностью, – фильм будет линчевский.

8

Что значит «линчевский» и почему это важно

Академическим определением «линчевского» может быть такое: «особый вид иронии, где очень макабрическое и очень обыденное сочетаются так, что открывают постоянное наличие первого во втором». Но, как и «постмодернистский» или «порнографический», «линчевский» из тех стюарт-поттеровских слов, которые определяются лишь при визуальном контакте – т. е. мы их узнаем, когда увидим[17]. Тед Банди – не особенно линчевский, но старый добрый Джеффри Дамер и части тел его жертв, аккуратно отделенные и лежащие в холодильнике рядом с шоколадным молоком и маргарином «Шедд Спред», – насквозь линчевские. Недавнее убийство в Бостоне, когда дьякон церкви Южного побережья погнался за подрезавшей его машиной, спихнул ее с дороги и застрелил водителя из мощного арбалета, – на грани линчевского.

С другой стороны, бытовое убийство может оказаться в разных точках линчевского континуума линчизма. Если кто-то убьет жену, то линчевского привкуса здесь маловато, но если окажется, что этот кто-то убил жену из-за какой-нибудь мелочи вроде патологической неспособности понять необходимость наполнить форму для льда после использования последнего кубика или упрямого нежелания купить конкретное арахисовое масло, которое предпочитает парень, то убийство можно рассмотреть как имеющее линчевские элементы. А если парень, сидя перед изуродованным трупом жены (чья пышная пятидесятническая прическа осталась на удивление в порядке) с первыми копами на месте преступления в ожидании криминалистов и ребят из уголовного, начинает оправдываться с помощью глубокого компаративистского анализа достоинств арахисовых масел «Джиф» и «Скиппи» и если патрульные, несмотря на отвращение из-за резни, вынуждены признать, что он в чем-то прав – ведь если у тебя придирчивый вкус к арахисовому маслу и этому вкусу отвечает «Джиф», то просто невозможно представить «Скиппи» приемлемой заменой, и что жена, упрямо игнорируя важность «Джифа», таким образом посылает многозначительные и тревожные сигналы о своей эмпатии и взглядах на святость брака как на узы между двумя телами, умами, душами и вкусами… ну вы поняли.

Лично для меня деконструкция в линчевских фильмах этой странной «иронии банального» повлияла на то, как я вижу и организую мир. С 1986-го я стал замечать, что добрых шестьдесят пять процентов людей в автобусных терминалах метрополий между 0:00 и 6:00, как правило, можно квалифицировать как линчевские типажи: роскошно непривлекательные, больные, гротескные, на обыденные обстоятельства реагируют с чрезмерным страданием. Ну или всем нам приходилось видеть, как люди внезапно нацепляют на себя гротескные выражения – например, услышав шокирующие новости, или попробовав что-то испорченное, или в присутствии маленьких детей без всяких конкретных причин, – но я определил, что внезапное гротескное выражение лица нельзя расценивать как по-настоящему линчевское, если только это выражение не держится на пару мгновений дольше, чем требуют обстоятельства: просто держится, застывшее и гротескное, пока не начинает обозначать семнадцать разных вещей одновременно[18].

Интересный факт

Затянутая и искаженная мука на лице Билла Пуллмана, когда он кричит над телом Патриции Аркетт в «Шоссе в никуда», почти идентична лицу кричащего Джека Нэнса в начале «Головы-ластика».

9

Вотчина линчизма в современном кино

В 1995-м на PBS показали роскошный десятисерийный документальный фильм под названием «Американский кинематограф» («American cinema»), последняя серия которого посвящалась «Фронтиру Голливуда» и возрастающему влиянию молодых независимых режиссеров – Коэнов, Джима Джармуша, Карла Франклина, К. Тарантино и проч. И не просто несправедливо, но даже странно, что имя Дэвида Линча за всю серию не прозвучало ни разу, ведь на всех этих режиссеров повлиял именно он. Пластырь на шее Марселласа Уоллеса из «Криминального чтива» – необъясненный, визуально неуместный и выделенный в трех разных мизансценах, – хрестоматийный Линч. Как и длинные, самоосознающе бытовые диалоги о гамбургерах, массаже ног, пилотных выпусках сериалов и т. п., перемежающие насилие «Криминального чтива» – насилие, чья жуткая/комиксовая стилизация – также заметно линчевская. Особенный нарративный тон фильмов Тарантино – пронзительный и смутный, не совсем ясный и оттого пугающий, – тон Линча; этот тон изобрел Линч. Мне кажется справедливым сказать, что коммерческий голливудский феномен мистера Квентина Тарантино не возник бы без образца в лице Дэвида Линча – без совокупности аллюзивных кодов и контекстов, заложенных им глубоко в подкорку зрителя. В каком-то смысле то, что Тарантино сделал с французской Новой волной и Линчем, – то же, что Пэт Бун сделал с Литлом Ричардом и Фэтсом Домино: он нашел (и в этом его гений) способ взять из их творчества все странное, характерное и угрожающее и гомогенизировать – взбивать, пока оно не станет мягким, прохладным и гигиеническим для массового потребления. «Бешеные псы», например, с их комично банальной болтовней за завтраком, жутковато бесполезными кодовыми именами и навязчивым саундтреком из откровенной попсы позапрошлых десятилетий – это коммерческий Линч, т. е. более быстрый, линейный, со всем тем специфически сюрреалистичным, ставшим теперь модно (т. е. «прикольно») сюрреалистичным.

В мощном «Одном неверном ходе» Карла Франклина ключевое решение режиссера фокусироваться во время сцен насилия только на лицах свидетелей – т. е. дать насилию проиграться на лицах, показать его эффект в эмоции, – насквозь линчевское. Как и непрестанное пародийно нуаровское применение светотени в «Просто крови» и «Подручном Хадсакера» Коэнов и во всех фильмах Джима Джармуша, особенно в его «Более странно, чем в раю» (1984), где с точки зрения операторской работы выцветший сеттинг, тягучий ритм, замедленные переходы между сценами и брессоновский стиль актерской игры – одновременно и маниакальный, и деревянный, – все это оммаж раннему творчеству Линча. Среди других оммажей, которые вы могли видеть, – бзик-суеверие о шляпах на кроватях как иронический катализатор сюжета в «Аптечном ковбое» Гаса Ван Сента, неуместные параллельные сюжеты Майка Ли в «Обнаженной», жуткий эмбиент с индустриальным гудением в «Спасении» Тодда Хейнса и использование сюрреалистичных снов для развития персонажа Ривера Феникса в «Моем личном штате Айдахо» Ван Сента. В том же последнем жуткое экспрессионистское выступление немца, поющего под фонограмму в лампу, как в микрофон, – более-менее явная отсылка к незабываемому пению Дина Стокуэлла в «Синем бархате».

Или взять пращура лобовых отсылок к «Синему бархату»: сцена в «Бешеных псах», где Майкл Мэдсен, танцуя под дурацкую песенку семидесятых, отрезает заложнику ухо. Это уже даже не завуалировано.

Это вовсе не говорит о том, что сам Линч никому не обязан – Хичкоку, Кассаветису, Брессону, Дерен и Вине. Но говорит, что Линч во многом расчистил и сделал пахотной территорию современного «анти-Голливуда», на которой Тарантино и Ко сейчас пожинают денежный урожай[19]. Помните, что и «Человек-слон», и «Синий бархат» вышли в 1980-х – метастатической декаде кабельного, видеомагнитофонов, мерчендайзинга и международных блокбастеров: всего крупнобюджетного, что угрожало опустошить американскую киноиндустрию, оставив только Хай-Концепты. Мрачные, жуткие, одержимые, узнаваемо личные фильмы Линча стали для Хай-Концепта тем же, чем первые великие нуары сороковых – для развеселых мюзиклов: непредвиденным коммерческим успехом и признанием критиков, который совпал с желаниями аудитории и расширил представление студий и дистрибьюторов о том, что будет продаваться. Это говорит о том, что мы многим обязаны Линчу.

И еще это говорит о том, что Дэвид Линч в пятьдесят лет лучше, сложнее и интереснее как режиссер, чем любые прикольные юные «бунтари», снимающие сейчас для New Line и Miramax фильмы с ироничным насилием. В частности, это говорит о том, что, – даже не рассматривая недавние сущие пытки вроде «Четырех комнат» и «От заката до рассвета», – Д. Линч экспоненциально лучше как режиссер, чем К. Тарантино. Ибо, в отличие от Тарантино, Д. Линч знает, что акт насилия в американском кино из-за повторения и десенсибилизации потерял способность обозначать что угодно, кроме себя самого. Вот почему насилие в фильмах Линча, пусть оно гротескное, холодное, стилизованное и очевидно символическое, качественно отличается от голливудского и даже антиголливудского прикольного мультяшного насилия. Насилие Линча всегда что-то значит.

9a

Как лучше выразить то, что я пытался сказать

Квентину Тарантино интересно, как кому-то отрезают ухо; Дэвиду Линчу интересно ухо.

10

О том, «извращенные» ли фильмы Линча и в чем именно

У Полин Кейл в рецензии на «Синий бархат» в «Нью-Йоркере» от 1986-го есть знаменитая сентенция – критикесса цитирует человека, который выходил после нее из кинотеатра со словами: «Может, я извращенец, но мне хочется пересмотреть». И, разумеется, фильмы Линча – во всех отношениях, и в некоторых интереснее, чем в других, – «извращенные». Одни – великолепные и незабываемые, другие – пустые, невнятные и плохие. Неудивительно, что репутация Линча у критиков за последние десять лет похожа на ЭКГ: иногда трудно понять, гений этот режиссер или идиот. И в этом часть его очарования.

Если слово «извращенный» кажется вам чрезмерным, просто замените его на «жуткий». Фильмы Линча, безусловно, жуткие, и большая часть их жуткости в том, что они выглядят очень личными. Мягко говоря, кажется, что Линч из тех людей, что имеют необычный доступ в собственное подсознание. Не так мягко говоря – фильмы Линча кажутся выражением тревожных, одержимых, фетишистских, эдиповских, пограничных территорий психики режиссера, представленным практически без подавления или семиотических наслоений, т. е. представленным с чем-то вроде по-детски простодушного (и социопатского) отсутствия самосознания. Такая психическая оголенность творчества мешает понять, что ты чувствуешь по поводу фильма Дэвида Линча и что чувствуешь по поводу него самого. Впечатление ad hominem, остающееся, как правило, после просмотра «Синего бархата» или «Огонь, иди со мной», – что это действительно сильные фильмы, но Дэвид Линч – не тот человек, с кем бы хотелось застрять бок о бок в долгом перелете, в очереди на получение прав или еще где. Другими словами – жуткий человек.

Когда говоришь об этом с разными людьми, жуткость Линча или усиливается, или разбавляется странной дистанцией, как будто отделяющей его фильмы от аудитории. Его фильмы одновременно и крайне личные, и крайне отстраненные. Отсутствие линейности и нарративной логики, очевидная многозначность символизма, матовая непрозрачность лиц персонажей, странная тяжеловесность диалогов, регулярное использование для массовки людей с гротескной внешностью, точность и живописность освещения и мизансцен и сочное, даже вуайеристское изображение насилия, отклонений и в целом мерзости – все это придает фильмам Линча отстраненное ощущение, которое киноэстеты называют скорее холодным и клиническим.

Вот пугающая правда: лучшие фильмы Линча – также его самые жуткие/извращенные. Возможно, потому, что его лучшие фильмы, будучи сюрреалистичными, обычно заземляются ярко проработанными главными героями, такими как Джеффри Бомонт в «Синем бархате», Лора в «Огонь, иди со мной», Меррик и Тривс в «Человеке-слоне». Когда персонажи достаточно проработаны и человечны, чтобы пробудить нашу эмпатию, то дистанция и отстранение исчезают, но фильм в то же время становится еще более жутким: нас легче напугать, если в пугающем фильме есть персонажи, в которых мы видим что-то от себя. Например, в «Диких сердцем» в целом куда больше противных моментов, чем в «Синем бархате», и все-таки именно «Синий бархат» куда более жуткий/извращенный/гадкий фильм – просто потому, что Джеффри Бомонт такой 3D-персонаж, что можно (со)чувствовать его (ему). Ведь в «Синем бархате» по-настоящему пугает не Фрэнк Бут или то, что Джеффри узнает о Ламбертоне, а тот факт, что отчасти сам Джеффри возбуждается от вуайеризма, первобытного насилия и вырождения, а так как Линч аккуратно выстраивает фильм, чтобы мы (со)чувствовали Джеффри и чтобы мы (по крайней мере я) находили какие-то моменты садизма и вырождения, которые видит герой, завораживающими и даже почему-то эротичными, то нет ничего удивительного, что я нахожу фильм «извращенным»: ничто не отвращает меня больше, чем видеть на экране те самые мои частички, о каких я в кинотеатре как раз и пытаюсь забыть.

Персонажи «Диких сердцем», с другой стороны, не «реалистичные» и не 3D-шные. (Похоже, так и было задумано.) Сейлор и Лула – напыщенная пародия на фолкнеровскую страсть; Сантос, Мариэтта и Бобби Перу – мультяшные монстры, галерея кривых ухмылок и кабуки-истерик. В фильме много насилия (ужасные избиения, кровавые аварии, собаки тащат ампутированные конечности, голову Уильяма Дефо разносят из дробовика, и ее швыряет по декорациям, как проколотый шарик), но в итоге насилие кажется не столько извращенным, сколько пустым – потоком стилизованных жестов. И пустым не потому, что оно беспричинное или чрезмерное, но потому, что оно не касается живого персонажа, который пробудил бы наши чувства ужаса или шока. «Дикие сердцем», хоть и выиграли в Каннах, в США собрали мало хороших отзывов, и неслучайно ни то, что самые жестокие нападки шли со стороны критиков-женщин, ни то, что особенно они невзлюбили холодность фильма и его эмоциональную скудость. См. хотя бы Кэтлин Мерфи из «Филм коммент», которая увидела на экране не более чем «мусор из кавычек»: «Нас, как вуайеристов, поощряют трепетать и хихикать от реальности в скобках: всем известных огрызков из поп-культурной памяти, следования кинематографической моде, заменяющего игру человеческих эмоций». (На этом критика не исчерпывалась, и, честно признаться, в основном была по делу.)

Дело в том, что неровное творчество Линча представляет собой кучу парадоксов. Его лучшие фильмы, как правило, самые извращенные и, как правило, большую часть эмоциональной мощи черпают в способности превращать нас в соучастников своей извращенности. И эта способность, в свою очередь, основана на вызове Линча исторической традиции, которая часто отделяла авангард, «нелинейное» арт-кино, от коммерческого нарративного фильма. Нелинейное кино, т. е. кино без традиционного сюжета, обычно отвергает идею отдельного яркого персонажа. Только в одном фильме Линча, «Человеке-слоне», был традиционный линейный нарратив[20]. Но все же большинство из них (лучших фильмов) уделяют персонажу много внимания. Т. е. в них есть живые люди. Возможно, Джеффри, Меррик, Лора и Ко являются для Линча тем же, чем и для аудитории, – точками самоидентификации и катализаторами эмоциональной боли. Степень (высокая), с которой Линч как будто идентифицирует себя с главными героями фильмов, – еще одна причина, почему его фильмы настолько пугающе «личные». А то, что он как будто не идентифицирует себя со своей аудиторией, делает его фильмы «холодными», хотя в отстранении тоже есть свои плюсы.

Интересный факт в отношении раздела 10

В «Диких сердцем» с Лорой Дерн в роли Лулы и Николасом Кейджем в роли Сейлора еще есть Диана Лэдд в роли матери Лулы. Актриса Диана Лэдд и в реальности мать актрисы Лоры Дерн. Сами по себе «Дикие сердцем», несмотря на все неприкрытые отсылки к «Волшебнику страны Оз», на самом деле постмодернистский ремейк фильма Сидни Люмета «Из породы беглецов» («The Fugitive Kind») 1960 года, где снимались Анна Маньяни и Марлон Брандо. То, что игра Кейджа сильно напоминает пародию Брандо на Элвиса или наоборот, – не случайность, как и то, что и в «Диких сердцем», и в «Из породы беглецов» ключевым образом является огонь, как и то, что любимая куртка из змеиной кожи Сейлора («символ моей веры в свободу и индивидуальный выбор») – точно такая же куртка, какую носил Брандо в «Из породы беглецов». «Из породы беглецов» – киноверсия малоизвестной пьесы Теннеси Уильямса «Орфей спускается в ад», которая в 1960-м после своего воскрешения благодаря киноадаптации Люмета ставилась в Нью-Йорке вне Бродвея и в которой играли Брюс Дерн и Диана Лэдд – родители Лоры Дерн, встретившиеся и женившиеся, пока играли в этой пьесе.

Насколько Дэвид Линч мог бы ожидать от обычного зрителя «Диких сердцем» знания о каких-либо из этих текстуальных или органических связей: 0; насколько его, видимо, волнует, уловил их кто-нибудь или нет: тоже 0.

11

Последняя часть раздела 10 как переход к тому, чего именно Дэвид Линч хочет от вас

Кино – авторитарная среда. Оно подчиняет и властвует. Часть магии похода в кино – покориться ему, позволить властвовать. Сидеть в темноте, в трансе, на расстоянии от экрана, смотреть снизу вверх, видеть людей на экране, которые не видят тебя, которые намного больше тебя, красивей, интересней и т. д. Эта подавляющая сила кино – не откровение. Но разные фильмы распоряжаются этой силой по-разному. Арт-фильмы в сущности своей телеологичны: они пытаются разными путями «пробудить зрителя» или сделать нас «сознательнее». (Эта подоплека легко вырождается в претенциозность, самодовольство и снисходительную болтовню, но сама по себе тем не менее великодушна и благонамеренна.) Коммерческое кино, кажется, не особо заботится о наставлении или просвещении зрителей. Цель коммерческого кино – «развлекать», что обычно означает демонстрацию различных фантазий, чтобы кинозритель притворился, будто он кто-то другой и что жизнь больше, и понятней, и интересней, и привлекательней, и в целом просто развлекательней, чем есть на самом деле. Можно сказать, коммерческий фильм хочет не пробудить людей, но скорее сделать их сон таким комфортным, а грезы настолько приятными, что люди отдадут все деньги, лишь бы их испытать, – и вот это соблазнение, этот обмен «фантазия-на-деньги» и есть подоплека коммерческого кино. Подоплека арт-фильма обычно интеллектуальней или эстетичней, и обычно приходится поработать головой над трактовкой, чтобы ее понять, так что когда платишь за арт-фильм, на самом деле платишь за то, чтобы поработать (тогда как вся ваша работа в случае коммерческого кино – суметь купить билет).

О фильмах Дэвида Линча часто говорят, что они находятся на территории между арт-фильмами и коммерческим кино. Но на самом деле они занимают третью, совершенно иную территорию. У большинства лучших картин Линча нет какой-то подоплеки, и во многом они как будто сопротивляются процессу трактовки, благодаря которому расшифровывается центральная подоплека фильмов (по крайней мере авангардных). Кажется, именно это понял британский критик Пол Тейлор, написавший, что фильмы Линча «нужно переживать, а не объяснять». Фильмы Линча, разумеется, открыты множеству сложных интерпретаций, но будет серьезной ошибкой выводить из этого, будто подоплека его фильмов в том, что «трактовка кино обязательно многозначна» или что-то в этом роде: это просто кино другого рода.

Но его фильмы и не соблазняют – по крайней мере не в коммерческом смысле удобства, линейности, Хай-Концепта или «позитива». В линчевском кино почти никогда не почувствуешь, что подоплека – «развлечь», и точно никогда, что подоплека – чтобы зритель платил за них деньги. Это один из тревожных моментов в кино Линча: чувствуешь, что вступаешь не в стандартные негласные/подсознательные контракты, в какие обычно вступаешь в случае с фильмами другого рода. Это тревожит, потому что в отсутствие подобного подсознательного контракта мы теряем некоторые психические щиты, какими обычно (и обязательно) вооружаемся при контакте с такой мощной средой, как кино. В смысле, если мы на каком-то уровне знаем, чего фильм от нас хочет, мы можем воздвигнуть временную оборону, позволяющую нам выбрать, насколько мы хотим поддаться фильму[21]. Но отсутствие посыла или узнаваемой подоплеки в фильмах Линча срывает эти подсознательные защиты и позволяет ему влезть вам в голову так, как обычные фильмы не могут. Вот почему эффект его лучших фильмов часто такой эмоциональный и кошмарный (во сне мы тоже беззащитны).

По сути, именно это и может быть единственной и истинной подоплекой Линча: просто влезть вам в голову[22]. По крайней мере его точно больше заботит проникновение в голову, чем то, что он там будет делать по прибытии. «Хорошее» ли это искусство? Трудно сказать. Оно скорее кажется, опять же, либо гениальным, либо психопатическим.

12

Одна из самых пустячных сцен «Шоссе в никуда», на съемках которой я побывал

Учитывая склонность фильмов Линча к маленьким жутким городкам, Лос-Анджелес кажется неподходящим местом действия «Шоссе в никуда», и сперва я думал, что его выбор продиктован сокращением бюджета или является мрачным признаком того, что Линч все же продался Голливуду.

Но ЛА в январе оказывается вполне себе линчевским. Куда ни глянь, везде сюрреалистические/банальные контрасты и интерпретации. К счетчику в такси от аэропорта приделано считывающее устройство, чтобы платить кредитной карточкой. Или лобби моего отеля[23], где звучит чудесная музыка на пианино «Стейнвей», вот только когда идешь бросить бакс в снифтер пианиста, оказывается, что никто не играет, пианино играет само по себе, но это и не автоматическое пианино, а обычный «Стейнвей» со странным компьютеризированным прибором, приделанным снизу к клавиатуре; пианино играет 24 часа в сутки и ни разу не повторяется. Мой отель расположен то ли в Западном Голливуде, то ли у подножия Беверли-Хиллс: два клерка у стойки начинают спорить об этом между собой, когда я спрашиваю, где конкретно в ЛА мы находимся. Спор длится абсурдно долго, пока я просто молча стою рядом.

На балкон в моем номере ведут невероятно шикарные и дорогие французские двери, вот только сам балкон ровно двадцать сантиметров в ширину и с такой острой решеткой, что подходить не захочется. Не думаю, что французские двери и балкон – запланированная шутка. Напротив отеля находится гигантский красно-голубой молл, высококлассный, с дорогими футуристическими эскалаторами наискосок по фасаду, и все же за три дня я ни разу не видел, чтобы кто-то спускался или поднимался по эскалатору; молл освещен, открыт и кажется совершенно заброшенным. Зимнее небо – без смога, но нереальное: голубое, как знаменитое супернасыщенно-голубое небо в начале «Синего бархата».

В ЛА есть уличные музыканты, но здесь они играют не на тротуаре и не в метро, а на средней полосе дороги, и люди кидают им мелочь и трепещущие банкноты из проносящихся машин – многие с меткостью, выработанной долгой практикой. На средних полосах между отелем и площадками Дэвида Линча большинство уличных музыкантов играли на таких инструментах, как сагаты и цитры.

Факт: за три дня в командировке от «Премьера» мне встретятся два (2) разных человека по имени Балун[24].

Основная отрасль здесь, судя по всему, парковка машин; даже у некоторых заведений фастфуда есть услуга парковки; хотел бы я урвать контракт на поставку алой формы парковщиков в Западный Голливуд / Беверли-Хиллс. У многих парковщиков – длинные, сложно заплетенные волосы и внешность итальянской мужской модели с обложки Harlequin Romance[25]. Более того, все на улицах выглядят до нелепого красиво. Каждый очень модно и хорошо одет; к третьему дню я понял, что признать бедных и бездомных можно по тому, что, похоже, только они одеваются не от-кутюр[26]. Единственные хотя бы сколько-то потасканные люди в поле зрения – суровые латиноамериканцы, которые торгуют апельсинами с тележек на средних полосах, незанятых музыкантами с цитрами. Супермодели перебегают четырехполосные улицы на красный свет, и им сигналят люди из фуксиевых «саабов» и коричневых «мерседесов».

И самый главный стереотип – тоже правда: с любой точки обзора в любое время на дорогах видно около четырех миллионов машин, и нет ни одной, не покрытой воском. Здесь у людей не только личные номерные знаки, но и личные рамки для номерных знаков. И почти все, пока едут, говорят по телефону; через какое-то время возникает безумное, но непоколебимое ощущение, что разговаривают они друг с другом – что тот, кто говорит за рулем, наверняка говорит с тем, кто тоже за рулем.

Когда я возвращался с площадки в первую ночь, мимо нас по Малхолланд пронеслась «Карманн-Джиа» с выключенными фарами, и за рулем сидела старушка с бумажной тарелкой в зубах, которая все равно говорила по телефону.

В общем, суть в том, что Линч в ЛА – не вне своей киностихии, как можно было изначально опасаться.

Плюс место действия помогает фильму быть «личным» по-новому, потому что именно ЛА Линч и его супруга миссис Мэри Суини[27] избрали своим домом. Корпоративный и технический штаб Asymmetrical Productions – прямо в соседнем доме. Через два дома на той же улице – дом, который Линч выбрал для Билла Пуллмана и брюнетки Патриции Аркетт в первом акте «Шоссе в никуда». Он сильно похож на дом Линча, его стиль можно было бы назвать испанским примерно в том же духе, как можно назвать испанским Гойю.

У режиссера фильма обычно несколько помощников режиссера, чьи разные обязанности строго установлены голливудскими традициями. Обязанность первого помощника режиссера – максимально сгладить упорядоченное течение жизни на площадке. Он отвечает за координирование деталей, крики «тихо» на площадке, переживания, ругань на людей и выполняет роль козла отпущения. Это позволяет самому режиссеру оставаться благожелательным и неспешным монархом с популярностью доброго дедушки среди съемочной группы и заниматься в основном творческими проблемами возвышенного уровня. Первый помощник режиссера «Шоссе в никуда» – ветеран кино по имени Скотт Кэмерон в шортах цвета хаки и с щетиной, и выглядит он приятно, но замученно[28]. Второй помощник режиссера отвечает за расписание, и он же составляет ежедневный постановочный сценарий, который обрисовывает производственный распорядок дня и объясняет, кто, где и когда должен появиться. Еще есть второй второй помощник режиссера[29], который отвечает за взаимодействие с актерами и актрисами, следит, чтобы их костюмы и грим были в порядке, и вызывает их из трейлеров, когда дублеры заканчивают разбираться с позицимии и ракурсами для сцены и все готово к вступлению первой скрипки.

Часть ежедневного постановочного сценария второго помощника режиссера – что-то вроде схематичного конспекта сцен, которые сегодня предстоит снимать; он называется «сценарий в одну строчку» или «ванлайнер». Вот как выглядит ванлайнер 8 января:

(1) Сцена 112 ИНТ. «МЕРСЕДЕС» М-РА ЭДДИ /ДЕНЬ/ 1 стр.

М-Р ЭДДИ[30] ЗАВОДИТ «МЕРСЕДЕС», ПИТ[31] СЛУШАЕТ ДВИГАТЕЛЬ.

(2) Сцена 113 ЭКСТ. МАЛЛХОЛАНД-ДРАЙВ / ДЕНЬ/ ⅛ стр.

М-Р ЭДДИ РЕШАЕТ ПРОКАТИТЬСЯ, СЗАДИ БЫСТРО ПРИБЛИЖАЕТСЯ «ИНФИНИТИ»

(3) Сцена 114 ЭКСТ. «МЕРСЕДЕС» М-РА ЭДДИ / ДЕНЬ/ ⅛ стр.

М-Р ЭДДИ ПРОПУСКАЕТ «ИНФИНИТИ» И СПИХИВАЕТ ЕГО С ДОРОГИ

Эти весьма автомобильные сцены, как упоминалось, снимаются в Гриффит-Парке – месте у подножия Санта-Моники размером примерно с Делавэр. Представьте как бы полузасушливый Йеллоустоун со множеством хребтов, скал и спонтанных селей из грязи и гравия. Передовая команда Asymmetrical устроила так называемый базовый лагерь из дюжины трейлеров вдоль небольшой дороги между Малхолланд и шоссе Сан-Диего[32]; охрана перегородила участки на нескольких других дорогах для сцен погонь; здоровяки с рациями и в технически-черных футболках построили в нескольких местах баррикады, чтобы не дать бегунам и случайным водителям попасть в кадр или подвергнуть постановку трюков риску страхового случая. Жители ЛА легко относятся к необходимости объезда баррикад и выглядят такими же равнодушными к съемкам кино на своей земле, прямо как ньюйоркцы.

Гриффит-Парк, хотя и очаровательный на свой иссушенный, лунный манер, оказывается насквозь линчевской средой: залитый солнечным светом оттенка импортного пива, но со странным подсознательным зловещим ощущением. Это ощущение трудно объяснить или сколь-нибудь рационально описать. Оказывается, в этот день поступило предупреждение о ветре Санта-Ана – необычном погодном явлении, которое вызывает опасность пожара[33], а также высокую ионизацию – странную, но ощутимую тревогу у всякой живой твари. Оказывается, уровень убийств в ЛА в периоды Санта-Аны выше, чем в другое время, и в Гриффит-Парке легко находятся подтверждения, что с атмосферой действительно что-то не то: звуки кажутся резче, запахи пахнут сильнее, дышится необычно, солнечный свет преломляется в лучи, словно проникающие до задворок черепа, и в целом в воздухе висит странный скрипящий покой – западнопобережный эквивалент странного аквариумного затишья перед торнадо на Среднем Западе. Воздух благоухает шалфеем, сосной, пылью и – смутно – креозотом. Дикая горчица, юкка, сумах и разные травы – словно пятичасовая щетина на склонах, под неестественными углами торчат худосочные дубки и сосны (некоторые стволы жутко искривлены и уродливы), а множество других цветущих буйным цветом сорняков и шипастых штук отбивают желание к моционам по округе. Текстура здешней флоры, по сути, как у рабочего конца веника. Весь первый день съемки над головой кружит один краснохвостый сарыч, всего один и всегда по одному кругу, так что через какое-то время круг кажется вырезанным на небе. Дорога, где находится площадка, – неглубокий каньон между холмом с одной стороны и крутым утесом с другой. С утеса можно изучить хореографию площадки, а в другом направлении открывается зрелищный вид на Голливуд справа и долину Сан-Фернандо, Санта-Монику и изогнутую голубую корку далекого моря слева. Трудно понять, это Asymmetrical выбрали конкретно этот участок Гриффит-Парка или его просто назначили в офисе, который занимается распределением лицензий на локации, но это милое и приятное местечко. Площадка примерно в форме треугольника, где одна сторона – шеренга трейлеров базового лагеря вдоль маленькой дороги, вторая – трейлер-столовая, салатные бары и обеденные столы вдоль другой, перпендикулярной дороги, а гипотенузный длинный маршрут между ними – то, где собственно проходят съемки; та самая c2-дорога, где находятся высокий холм и утес с открывающимся с него видом.

По сути, все, что происходит целое утро, – зловещий черный «мерседес 6.9» Роберта Лоджи, «инфинити»-преследователь и большой навороченный грузовик с камерой уезжают и пропадают на длинные промежутки времени, катаясь туда-сюда по огороженной миле якобы Малхолланд-драйва, пока Линч и оператор пытаются найти какие-то особые комбинации света, ракурса и скорости, составляющие характерно линчевский кадр. Во время съемки погони другие шестьдесят или около того членов съемочной группы на натуре выполняют техническое обслуживание и различную подготовку, слоняются, валяют дурака, по сути попросту убивая уйму времени. Сегодня на площадке рабочие, реквизиторы, звукооператоры, сценаристы, тренеры по диалогам, операторы, электрики, гримеры, врач, помощники продюсера, дублеры, каскадеры, продюсеры, осветители, художники-постановщики, помрежи, агенты по рекламе, администраторы по натуре, костюмеры с вешалками на колесиках, как в нью-йоркском Районе моды, монтажеры, сценаристы, координаторы и техники спецэффектов, пожарные блюстители курения, представитель страховой компании, множество личных ассистентов, помощников и стажеров и значительное число людей без каких-либо определенных обязанностей. Все предприятие чрезвычайно сложное и запутанное, и трудно провести точную перепись, поскольку множество людей в команде выглядят в основном одинаково, а их функции сугубо технические, сложные и выполняются с высокой эффективностью и скоростью, и, когда все в движении, хореография площадки становится визуальным эквивалентом групповых диалогов Олтмена, и далеко не сразу запоминаешь характерные черты во внешности и оборудовании, позволяющие отличить одну категорию персонала съемочной команды от другой, так что понимание примерной таксономии возникает только к вечеру 9 января:

Рабочие обычно здоровые мужики: синие воротнички с моржовыми усами, бейсбольными кепками, мощными запястьями и пивными животами, но и крайне живыми, внимательными, умными глазами, они похожи на очень сообразительных профессиональных грузчиков и, по сути, ими и являются. Электрики, осветители и парни по спецэффектам – тоже, как правило, мужчины и здоровяки, отличаются от техников любовью к длинным волосам, забранным в хвост, и к футболкам с рекламой различных брендов эзотерического высокотехнологического оборудования. Никто из рабочих не носит серьги, но больше пятидесяти процентов технического персонала серьги носят, и у парочки есть бороды, и у четырех из пяти электриков почему-то усы в стиле Фу Манчу, и вместе с хвостами и бледностью это дает характерную внешность продавцов из магазинов музыки или хедшопов[34]; плюс в общем химический досуг у этих более технических синих воротничков – решительно не пивной.

Мужчины-операторы зачем-то носят пробковые шлемы, и пробковый шлем оператора со стедикамом выглядит особенно аутентичным и сувенирно боевым – с кокосовым волокном для камуфляжа и лихим перышком за лентой.

Большая часть команды операторов, звукачей и гримеров – женщины, но у многих из них тоже есть общие черты: лет тридцати, без макияжа, красивые без усилий, в выцветших джинсах, старых кроссовках и черных футболках, с пышными чистыми волосами, без затей завязанными на затылке, чтобы не мешались, но локоны постоянно выпадают и висят перед глазами, и их приходится периодически сдувать или поправлять рукой без кольца, – словом, это такая неряшливо красивая технически подкованная женщина, которая, очевидно, курит травку и живет с собакой. У большинства этих рукастых девушек-техников определенное выражение вокруг глаз, сообщающее настроение, обычно сообщаемое фразой «плавали – знаем». На обед некоторые из них не едят ничего, кроме тофу, и дают понять, что не считают комментарии отдельных рабочих о том, на что похоже тофу, достойными какого-нибудь ответа. У одной из женщин-техников, фотографа, которую зовут Сюзанна и с которой интересно поболтать о ее собаке, на внутренней стороне предплечья есть татуировка с японским иероглифом «сила», и она умеет двигать мускулами предплечья так, чтобы идеограмма ницшеански выпячивалась, а потом опадала.

Большинство сценаристов, костюмеров и помощников продюсера – тоже женщины, но другого рода: моложе, не такие тощие и более уязвимые, без самоуверенности женщин-операторов и женщин-звукачей, идущей в комплекте с технической подкованностью. В противоположность крутой «мировой скорби» рукастых девушек у всех женщин из отдела сценария и продюсерства в глазах стоит одинаковое болезненное «я-же-ходила-в-хороший-колледж-что-же-я-делаю-со-своей-жизнью» – такой взгляд, когда понимаешь, что они не посещают психотерапию дважды в неделю только потому, что не хватает денег.

Еще способ определить статус и обязанности разных людей из съемочной группы – посмотреть, какое у них личное переговорное устройство. Рядовые рабочие, кажется, единственные люди без личных переговорных устройств. У остальной рукастой технической братии с собой рации, как и у администратора по натуре, связных с грузовиком с камерой и здоровяков на баррикадах. У многих других – сотовые телефоны в шикарных набедренных кобурах, и количество разговоров по сотовому более чем отвечает популярным стереотипами о ЛА и сотовых[35]. У второго помрежа – молодой черной девушки по имени Симона, с которой я часто общаюсь, так как ей всегда приходится сообщать мне о том, что я путаюсь у кого-нибудь под ногами и мне надо подвинуться (хотя ни разу – раздраженно или грубо), – не просто кобура с телефоном, а сотовая гарнитура, причем не только для виду: несчастной девушке приходится общаться по телефону чаще, чем любому человеку старше подросткового возраста, а гарнитура позволяет свободно записывать всякое на разные клипборды – которые она носит с собой в самом что ни на есть держателе для клипбордов.

Настоящий административный класс площадки – линейный продюсер, рекламный агент, страховщик – носит личные пейджеры, и те иногда пищат одновременно, но немного несинхронно, разливая в странно наэлектризованном воздухе Санта-Аны мелодию, которую точно можно квалифицировать как линчевскую. Вот как можно различать людей телекоммуникационно. (Исключение в каждом правиле – Скотт Кэмерон, первый помреж, который с сизифовым смирением несет одновременно бремя двух раций, сотового, пейджера и очень серьезного мегафона на батарейках.)

Ну, в общем, где-то каждый час рации у всех начинают трещать, а пару минут спустя на базу возвращаются Линч, съемочная группа и машины, и вся команда впадает в неистовую, но профессиональную беготню, так что с обзорной позиции на придорожном утесе площадка напоминает разворошенный палкой муравейник. Иногда съемочная группа возвращается только поменять машины для съемок: продюсеры как-то заполучили два одинаковых черных «мерседеса 6.9», и каждый теперь расцвел разными киношными приборами и оборудованием. Для конкретного кадра внутри двигающегося «мерседеса» рабочие конструируют из трубок прямоугольную платформу и пристраивают ее к капоту зажимами и ремнями, а потом техники присоединяют к различным частям платформы 35-мм камеру Panavision, несколько прожекторов Mole и Bambino под сложными углами и светоотражатели 3 × 5[36]. Все это накрепко прикручивается, и второй ассистент оператора, сногсшибательная и деловитая женщина, к которой все обращаются Чесни[37], мудрено возится с анаморфным объективом камеры и различными фильтрами. Когда солнечный свет на лобовом стекле «мерседеса» становится заметной проблемой[38], главный оператор, помощник в особенно аутентичном пробковом шлеме и Чесни собираются, совещаются и решают поместить между камерой и лобовым стеклом марлевый фильтр.

Грузовик с камерой – мудреный зеленый пикап, на двери которого сказано, что это собственность Camera Trucks, Unltd. В задней его части – три отдела для оборудования, света, стедикама, видеомонитора и колонок, а также маленькие сиденья для Дэвида Линча, главного оператора и его помощника. Когда грузовик на базе, техники сползаются к нему пачками с каким-то энтомологическим энтузиазмом и расторопностью.

Во время неистовой активности команды, прерываемой громкими командами из мегафона Скотта Кэмерона, теперь уже техники из грузовика с камерой и дублеры из машин околачиваются вокруг, болтают по сотовым и копаются в корзинках с корпоративными закусками в поисках того, что им нравится; т. е. теперь их очередь стоять и убивать время. Во время съемок погонь на натуре в машинах сидят дублеры, но обычно, когда съемочная группа возвращается на базу, из трейлеров возникают настоящие актеры[39] и тоже присоединяются к суете. Роберт Лоджа особенно любит выйти и поболтать с дублером, который такого же мясистого строения и оливкового цвета, примерно того же типа облысения, с таким же выражением угрозы на грубом лице и, конечно, идентично одет в гангстерский «Армани», так что с придорожного утеса их беседа сама по себе выглядит метакомментарием к параллельному кризису личности.

Сам Дэвид Линч во время досуга между дублями совещается с помрежами и продюсерами, пьет кофе и/или мочится в подлеске, курит American Spirits и задумчиво слоняется вокруг «мерседесов» и технической свары у операторского грузовика, иногда положив руку на щеку, напоминая Джека Бенни. Уже пятидесятилетний, Линч все еще выглядит как взрослая версия ребенка, которого бьют на переменках. Он большой, не толстый, но мягкий на вид и превосходит всех по бледности – его бледность затмевает даже хедшоповую бесцветность парней из освещения или спецэффектов. На нем черная рубашка с длинными рукавами, застегнутая на все возможные пуговицы, мешковатые коричневые джинсы-чинос – коротковатые и болтающиеся у лодыжек – и рыбацкая кепка с очень длинным козырьком. Кепка – одного коричневого цвета с джинсами, а носки – одного цвета друг с другом и с рубашкой, что вместе напоминает костюм ботаника, который выбирали и координировали с заботой, – но Линч в нем кажется скорее милым, чем жалким. Темные очки, которые он надевает на грузовике с камерой, дешевые и выгнутые, как у злодеев в старых японских фильмах про монстров. Чрезмерно прямая спина предполагает либо ультрастрогое воспитание, либо корсет. Общее впечатление – как от эксцентричного гика, которому не особо интересно, замечают люди его эксцентричность или нет: впечатление, равное некоему физическому достоинству.

Самое лучшее в Линче – его лицо, и я немало времени пялился на него с разных точек, пока он работал на площадке. На фото в молодости он выглядит необыкновенно, как Джеймс Спейдер, но теперь на Джеймса Спейдера он не похож. Теперь его лицо располнело (у некоторых из-за такой полноты лицо становится квадратным), оно бледное и мягкое (видно, что он бреет и затем увлажняет щеки каждый день), а глаза (которые вовсе не смотрят гротескно в разные стороны, как на обложке «Тайм» 1990-го) – большие, кроткие и добрые. В случае если вы из тех, кто считает Линча таким же «извращенным», как и его фильмы, знайте, что у него нет поросячьего или стеклянного взгляда, ассоциирующегося с вырожденческими психическими проблемами. Глаза у него славные: он смотрит на площадку с очень интенсивным интересом, но интересом теплым и добросердечным – как смотришь, когда тот, кого ты любишь, занимается тем, что ты тоже любишь. Он не суетится и не вмешивается в дела техников, хотя подходит обсудить следующий кадр, если тем необходимо знать, что именно для него требуется. Он умудряется казаться спокойным даже во время активности, т. е. выглядит одновременно и настороженным, и умиротворенным. Есть в его умиротворенности что-то даже немного жуткое: как не вспомнить, что реально крутые маньяки тоже сохраняют странное спокойствие – например, пульс Ганнибала Лектера остается меньше восьмидесяти, когда он откусывает кому-нибудь язык.

13

Что разные члены команды и производственного персонала, из которых кое-кто окончил киношколу, говорят о «Шоссе в никуда»

«Дэвид хочет снять как бы антиутопичный ЛА. Можно снять антиутопичный Нью-Йорк, но кому это интересно? Нью-Йорк так уже снимали».

«Это об уродстве. Помните „Голову-ластик“? А наш парень станет настоящим Членоголовым».

«Это фильм, который исследует психоз субъективно».

«Я знаю одно: я смотреть точно не пойду».

«Это отражение общества, как он его видит».

«Это нечто среднее между арт-фильмом и проектом студии-мейджора. В этой нише работать непросто. Можно сказать, это экономически рискованная ниша».

«Это его территория. В фильме мы еще дальше углубимся в пространство, которое он уже построил в прошлых работах, – пространство субъективности и психоза».

«Он делает ЛА в стиле Дианы Арбус, показывает злачный срез города грез. Это уже было в „Чайна-тауне“, но с исторической точки зрения, как нуарная история. Фильм Дэвида – о безумии; он субъективный, не исторический».

«Вот если ты врач или медсестра, ты после работы купишь в свободное время билет, чтобы посмотреть для развлечения на операцию?»

«Этот фильм изображает шизофрению перформативно, а не просто репрезентативно. В категориях потери личности, онтологии и временного континуума».

«Дайте только скажу, что я безгранично уважаю Дэвида, индустрию, то, что Дэвид значит для индустрии. Дайте сказать под запись, что я в восторге. Что я рад и полон безграничного уважения».

«Это узконаправленный фильм. Скажем, как „Пианино“. В смысле, его не покажут в тысяче кинотеатров».

«„Безграничный“ пишется слитно. В слове „безграничный“ нет дефиса».

«Фильм изображает ЛА как ад. И я бы сказал, не такая уж это фантазия».

«Это продукт, как и любой другой, в бизнесе, как и любом другом».

«Это Негативный Выбор. Fine Line, New Line, Miramax – все хотят купить».

«Дэвид – Ид нашего Сейчас. Если будете меня цитировать, скажите, что я „сострил“. Напишите: „Дэвид – Ид нашего Сейчас“, – сострил такой-то, работающий на должности такой-то».

«Дэвид, как художник, сам выбирает, чего хочет. Он снимает фильм, когда хочет что-то сказать. Люди, которым интересны его фильмы… некоторые фильмы у него лучше других. Некоторые считаются лучше других. Дэвид не рассматривает это как проблему».

«Он гений. Это надо понимать. В этих вещах он – не мы с вами».

«Превращение головы сделали с помощью грима и освещения. Без CGI[40]».

«Почитайте „Город кварца“[41]. Вот о чем фильм, если вкратце».

«Некоторые из них [продюсеров] говорили о Гегеле, хотя хрен знает, что это значит».

«Дайте только скажу, что я надеюсь, вы не планируете как-нибудь скомпрометировать его, нас или фильм».

Интересный факт

Мягкая светлая прическа Лоры Дерн в роли Сэнди в «Синем бархате» идентична мягкой светлой прическе Шарлотты Стюарт в роли Мэри в «Голове-ластике».

14

Раздел, где смешиваются экстраполяции из других разделов и к которому невозможно придумать объединяющий заголовок

Слово «постмодернизм», конечно, уже затасканное, но несоответствие между здоровым миролюбием его мины и жуткой амбицией его фильмов – нечто заметно постмодернистское в Дэвиде Линче. Другие его постмодернистские черты – голос (который можно описать только как голос Джимми Стюарта на кислоте) и то, что буквально невозможно понять, насколько серьезно его нужно воспринимать. Это гениальный автор, чей лексикон при личном общении состоит из «оки-доки», «чудненько», «миленько» и «божечки». Завершив съемку погони и вернувшись в базовый лагерь, пока люди разбирали камеры и светоотражатели, а невероятно очаровательная Чесни убирала сегодняшнюю неиспользованную пленку под отражающее покрывало НАСА, Линч три раза за пять минут сказал: «Вот так так!» Причем ни разу не произнес «вот так так!» со сколько-нибудь очевидной иронией, неискренностью или даже безэмоциональностью, с которой пародируют сами себя. (Также не забудем, что это человек со всеми застегнутыми пуговицами и короткими штанинами: не хватает как будто только карманного протектора.) При том что одновременно с этим тройным «вот так так!», в двадцати метрах по гипотенузной дороге с трейлером-столовой, в большом режиссерском кресле сидит Билл Пуллман, дающий интервью для своего ЭПК[42], и, доверительно наклонившись, говорит о Дэвиде Линче: «Он такой правдивый – именно на этом строится доверие актера и режиссера» и тут же «У него есть такая особенная модальность, в его речи, которая позволяет быть открытым и честным, и в то же время лукавым. В том, как он говорит, чувствуется ирония».

Станет ли «Шоссе в никуда» хитом или нет, атмосфера зловещего транса реально пойдет на пользу карьере Билла Пуллмана. Из-за фильмов вроде «Неспящих в Сиэтле», «Пока ты спал» и (ох) «Каспера» у меня сформировалось мнение о Пуллмане как о хорошем и достойном актере, но, по сути, неэффектном, беззубом; мне он всегда казался разбавленной версией и без того довольно водянистого Джеффа Дэниэлса[43]. «Шоссе в никуда», – для которого Пуллман или сбросил вес, или тренировался на «Наутилусе», или и то и другое (по крайней мере скулы он себе каким-то образом отрастил), и в котором он предстает жутким, терзаемым и играющим на джазовом саксофоне рваные, завывающие мелодии в супернасыщенном красно-синем софите, и в котором его лицо искажается в агонии над изувеченным трупом Патриции Аркетт и затем не раз превращается в чужое, – откроет в Пуллмане такую зубастость и глубину, что он, я уверен, станет истинной Звездой. Для ЭПК он оделся в черный костюм джазового музыканта, и из-за грима, уже нанесенного для ночной сцены за пару часов до, у него жуткий рейгановский румянец, и, хотя интервьюеру, оператору и звукачу досаждают сумеречные насекомые, кажется, что к Пуллману те не суются, словно у него уже появилась аура подлинной звездности, которую трудно объяснить, но которую чувствуют даже насекомые, – его как будто даже нет там, в высоком кресле, или как будто он одновременно и там, и, в первую очередь, где-то далеко.

Миссис Патриция Аркетт была ужасна во всем со времен «Настоящей любви» без видимого вреда для карьеры. Трудно предугадать, как аудитория отреагирует на нее в «Шоссе в никуда». Насколько я вижу, интонационно для нее это совершенно новая роль/роли. Ее самые достоверные воплощения на данный момент – инженю, отважные персонажи, оказавшиеся в какой-нибудь беде, тогда как в «Шоссе в никуда» она сама – часть беды, в которую попадают Билл Пуллман и Бальтазар Гетти. Главная женская роль «Шоссе в никуда» – это томная, туманная Невероятно-Сексуальная-Но-Опасная-Женщина-С-Ужасным-Секретом нуарного типа с прищуром, какую за последние годы сумели вытянуть, не впадая в фарс или пародию, только Кэтлин Тернер в «Жаре тела» и Марша Гей Харден в «Перекрестке Миллера». В материале, который я видел, Аркетт в «Шоссе в никуда» вроде ничего, но и ничего сверх. Она вовсю разыгрывает вамп, и это, видимо, самое близкое к «Сексуальной-Но-Опасной», на что она способна. Большая проблема в том, что глаза у нее слишком пустые, а лицо слишком заданное и застывшее, чтобы эффективно общаться без диалога, и потому долгие туманные паузы выходят натянутыми и неловкими, будто Аркетт забыла текст и теперь переживает. Но даже так Патриция Аркетт в черновом монтаже настолько сверхъестественно привлекательна, что я мало что заметил, кроме внешности, а раз ее дуэссо-подобный персонаж, по сути, действует в фильме только как объект, это вполне ничего, хотя мне и немного неудобно так говорить[44].

Предскажу, что «Шоссе в никуда» окажет огромное влияние и на карьеру мистера Роберта Блейка[45], которого как будто совершенно внезапно взяли на роль Таинственного Человека. Выбор Блейка лишний раз показывает гений Линча в раскрытии злодейского потенциала, благодаря чему он выбрал Хоппера на роль Фрэнка Бута в «Синем бархате» и Уиллема Дефо на роль Бобби Перу в «Диких сердцем», – способность замечать и воскрешать зловещую глубину в актерах, которые, кажется, давно лишились вообще любой глубины, какая у них была[46]. В «Шоссе в никуда» забыты чувствительный и крутой Баретта[47] и мучительные, обкуренные автопародии Блейка на «Сегодня вечером»; Линч словно пробудил ядовитую харизму, благодаря которой игра Блейка в «Хладнокровном убийстве» 1967-го столь эффективно воздействовала на сфинктер зрителя. Таинственный Человек Блейка не такой чрезмерный, как Фрэнк Бут: Таинственный Человек бархатистый, почти женственный, больше напоминает пугающее камео Дина Стокуэлла, чем напор Хоппера. Здесь в Блейке практически не узнать копа на стероидах, говорившего в семидесятых на ТВ: «Эту песню мы знаем». У Линча он на несколько фунтов легче, пострижен и набриолинен, припудрен до скотофильской бледности, из-за которой становится болезненным и дьявольским, – Блейк здесь как смесь Клауса Кински из «Носферату» и Рэя Уолстона на какой-то чудовищной дозе фенциклидина.

Самым противоречивым моментом в кастинге «Шоссе в никуда» будет Ричард Прайор в роли начальника Бальтазара Гетти в автомастерской. Т. е. Ричард Прайор после множественного склероза, лишившего его тридцати пяти килограммов веса, исказившего речь, выпучившего глаза и сделавшего похожим на пародию на инвалида от злого ребенка. В «Шоссе в никуда» немощь Ричарда Прайора должна быть гротескной и пугать на контрасте с воспоминаниями о «настоящем» Прайоре. В сценах с Прайором я совсем не люблю Дэвида Линча: на Прайора больно смотреть – и больно не в хорошем смысле или смысле, как-то связанном с кино, – и я не могу не думать, что Линч эксплуатирует Прайора так же, как Джон Уотерс любит эксплуатировать Патрицию Херст[48], т. е. позволяет актеру думать, что его наняли играть, тогда как его наняли в качестве зрелища, подспудной шутки, которую зрители должны с удовольствием уловить. И все же в чем-то Прайор символически идеален для фильма: диссонанс между парализованной тенью на экране и энергичным человеком в нашей памяти значит, что мы видим в фильме одновременно и «настоящего», и «ненастоящего» Прайора. Получается, это тематически интригующий выбор – но и холодный, злой, и эти сцены мне снова напомнили, что я уважаю Линча как художника и издали, но ни за что не хотел бы посидеть с ним в трейлере или быть его другом.

15

Дополнение к разделу 14 касательно Линча и расы

Не считая теперь Ричарда Прайора, был в фильмах Линча хоть один черный?[49] Там было множество карликов, ампутантов, паралитиков и сумасшедших, но были там другие, более, скажем так, культурно значимые меньшинства? Латиноамериканцы? Хасиды? Геи?[50] Американцы азиатского происхождения?.. Была одна знойная азиатка – владелица лесопилки в «Твин Пиксе», но ее этническую принадлежность, мягко говоря, затмила знойность[51].

Т.е. почему фильмы Линча такие белые?

Скорее всего, ответ связан с тем, что фильмы Линча в сути своей аполитичны. Признаем: стоит появиться на экране черному и белому – и тут же автоматически возникнет политическое напряжение. Этнические, культурные и политические трения. Его фильмы как раз о трениях, но всегда о трениях внутри и между личностями. В фильмах Линча нет групп или ассоциаций. Иногда есть альянсы, но эти альянсы основаны на одинаковой одержимости. Персонажи Линча в сути своей одиноки (Одиноки): они чужды практически всему, кроме конкретной одержимости, которую развили, чтобы облегчить свое отчуждение (…или их отчуждение на самом деле результат одержимости? и считает ли Линч одержимость, фантазию или фетиш сколько-нибудь действенным болеутоляющим против человеческого отчуждения? есть ли у среднестатистического фетишиста реальные взаимоотношения с фетишем?). Так или иначе, но вот это – единственная политика в фильмах Линча, т. е. первичная политика Личности/Внешнего и Ид/Объекта. Это политика веры, тьмы – но заветы или цвет кожи Линча не заботят.

Взаимосвязанные интересные факты: какая у Патриции Аркетт машина, кто ее муж и т. д.

У Патриции Аркетт новенький бордовый «порше», которым она, должно быть, очень дорожит, потому что как будто никогда не вылезает из этой фиговины – проезжает даже сто метров от трейлера до площадки в Гриффит-Парке, так что команде всегда приходится отодвигать с ее пути тележки с оборудованием и кричать друг другу быть поаккуратней с краской прекрасной машины Патриции Аркетт. Плюс Аркетт в машине всегда со своей дублершей: они, оказывается, близкие подруги и везде ездят в бордовом «порше» вместе, причем издали выглядят до ужаса одинаково. Муж Патриции Аркетт – мистер Николас Кейдж, который работал с Линчем и в «Диких сердцем», и в клипе «Индустриальной симфонии № 1».

16

Описание Патрицией Аркетт центральной задачи Билла Пуллмана и Бальтазара Гетти отн. «мотивации» метаморфирующего протагониста «Шоссе в никуда» (которого, когда он Билл Пуллман, зовут Фред, а когда Бальтазар Гетти – Пит)

«Вопрос для Билла и Бальтазара – какого типа женоненавистник Фред [-дефис-Пит]? Тот женоненавистник, который идет на свидание, трахается и никогда больше не звонит, или тот+, который идет на свидание, трахается и потом убивает? И реальный вопрос исследования: сильно ли эти типы отличаются?»

11a

Почему то, что Дэвид Линч от вас хочет, хорошо

Если вспомнить все вопиющие моральные манипуляции, от которых мы страдаем в руках большинства современных режиссеров[52], вас будет легче убедить, что клинически отстраненный стиль Линча в чем-то не только освежающий, но и искупительный. Не то чтобы фильмы Линча каким-то образом «выше» манипулятивности; скорее она ему будто неинтересна. Фильмы Линча – об образах и историях в его голове, которые он хочет перенести вовне, в сложную реальность. (В одном из самых красноречивых интервью о создании «Головы-ластика» он упоминает «восторг, который почувствовал, когда стоял в декорациях квартиры мистера и миссис Х и осознавал: то, что представлялось в голове, в точности воссоздано в реальности».)

Уже говорилось, что Линч привносит в свое творчество менталитет гениального ребенка, погруженного в мелкие подробности своих фантазий. У этого подхода есть свои недостатки: его фильмы не отличаются особой сложностью или интеллектуальностью; проводится минимальный отсев нерабочих идей, планка качества занижена; успех случаен. Вдобавок они, как и увлеченный фантазиями ребенок, настолько погружены в себя, что в принципе становятся солипсическими. Отсюда их холодность[53].

Но отчасти их инволюция и холодность происходят из того, что Дэвид Линч, кажется, действительно обладает способностью отстраняться от реакции зрителя, о чем большинство творцов только говорят: он делает почти все что хочет, и, похоже, ему вполне насрать, понимаете вы или нет. Он предан – яростно, страстно и почти целиком – только себе самому.

Я не говорю, что подобное поведение целиком и полностью хорошее и что Линч – какой-то образец принципиальности. Его страстное увлечение собой – освежающе детское, но я заметил, что редкие люди по-настоящему дружат с маленькими детьми. А что до безмятежного отстранения от реакции людей – я заметил, что, хотя не могу не уважать и даже завидую моральной смелости людей, которым поистине все равно, что о них думают другие, все-таки вблизи подобных людей я всегда нервничаю и потому предпочитаю восхищаться ими издали. Но (опять же) с другой стороны, надо признать, что в нашу эпоху голливудских фильмов с «моралью», показов с фокус-группами и гибельного нильсенизма[54] – в эпоху Кино по Референдуму, где мы голосуем развлекательным долларом за зрелищные спецэффекты, чтобы хоть что-то почувствовать, или за болтовню и моральные клише, благодаря которым нам комфортно в нашей бесчувственности, – на редкость социопатическое отсутствие интереса у Линча к нашему одобрению кажется освежающим/искупительным (и еще жутким).

17

Единственный раздел статьи, в котором хоть как-то рассказывается о «закулисье» съемок

Головной офис Asymmetrical Productions, как уже упоминалось, находится в доме по соседству с Линчем. Это действительно обычный дом. Во дворе стоят детские качели из магазина и лежит на боку трехколесный велосипед. Не думаю, что там кто-то живет; думаю, двор считается продолжением владений Линча, и туда иногда выплескиваются игры его детей. Входишь в офис АР через стеклянную раздвижную дверь на кухню, с плиткой «Маннингтон» на полу, посудомойкой и холодильником с остроумными магнитиками, плюс с кухонным столом, где за ноутбуком усердно работает парень студенческого возраста, и сперва все похоже на протодомашнюю сцену с сыном, вернувшимся домой из колледжа на уикенд к родителям, вот только вблизи замечаешь, что у парня страшная прическа, серьезный тик на лице и что на ноутбуке он выставляет согласно каким-то спецификациям на клипборде, лежащем на чашке кофе с картинкой от Сандры Бойнтон[55], кадр изувеченного трупа Патриции Аркетт. Непонятно, кто этот парень, что он делает и даже платят ли ему за это[56].

Улица Asymmetrical, как часто бывает в Голливуд-Хиллс, больше похожа на каньон, и дворы там – 80-градусные склоны с вечнозелеными газонами, и вход в офис/кухню – на верхнем этаже дома, так что если хочешь пройти дальше, надо спуститься по головокружительной винтовой лестнице. Это и многое другое удовлетворяет ожиданиям линчеанства в рабочей среде режиссера. Переключатель холодной воды в ванной офиса не работает, а туалетная крышка падает, если ее поднять, но на стене рядом с туалетом висит невероятно современный и дорогой телефон Panasonic XDP с чем-то похожим на факс. Секретарь Asymmetrical Дженнифер – юная, но в разрешенных трудовым кодексом рамках, девушка, которая была бы красива, если бы не носфератовские тени под глазами и синий лак для ногтей, – моргает так медленно, что кажется, будто она издевается, и отказывается ответить для статьи, какую музыку слушает в наушниках, а на столе рядом с ее компьютером и телефонами лежат «Анти-Эдип» Делёза и Гваттари и журналы Us и Wrestling World. В кабинет Линча – он так глубоко, что окна должны выходить прямо в землю, – ведет солидная серая дверь, которая заперта, но выглядит не просто запертой, а даже взведенной – только дурак осмелится коснуться такой ручки, – а справа на стене у двери висят два стальных ящика с подписями «Входящие» и «Исходящие». В «Исходящих» пусто, а во «Входящих» находятся: коробка со скрепками Swingline на 5000 штук, огромный рекламный конверт с лицами Дика Кларка и Эда Макмахона в стиле пуантилизма от издательского дома Clearinghouse Sweepstakes на имя Линча по адресу Asymmetrical и новое нераспечатанное обучающее видео Джека Никлауса «Гольф по моему методу». Понимаю тут не больше вас.

Реноме «Премьера» (плюс любезность Мэри Суини) значат, что мне можно посмотреть черновую версию «Шоссе в никуда» в монтажной самих Asymmetrical Productions, где и будут монтировать фильм. Монтажная – на верхнем этаже дома, рядом с кухней и гостиной, и явно раньше была либо главной спальней, либо очень амбициозным кабинетом. В ней стоят серые стальные стеллажи с коробками проявленной пленки «Шоссе в никуда», пронумерованными сложной кодировкой. Одна стена покрыта рядами карточек – на каждую сцену фильма с ее детальным техническим описанием. Также там два отдельных монтажных пульта фирмы KEM, каждый со своим монитором и двойными катушками для подгонки изображения и звука. Мне даже можно подкатить мягкое офисное кресло и сесть прямо перед одним из мониторов KEM, пока помощник монтажера загружает фрагменты пленки. Кресло старое и просиженное, на мягком сиденье тысячами часов выдавлена форма задницы, причем куда крупнее моей – более того, задницы одновременно трудоголика и заядлого любителя молочных коктейлей, – и после прозрения я понимаю, что сижу в личном кресле для монтажа самого мистера Дэвида Линча.

В монтажной, понятно, темно: окна сперва закрашены черным, а потом завешены большими картинами абстракционистской живописи. Эти картины, в которых преобладает черный цвет, – авторства Дэвида Линча и, со всем уважением, не очень интересные: на вид почему-то одновременно и любительские, и вторичные – примерно такие, какие мог бы писать в средней школе Френсис Бэкон[57].

Куда интересней некоторые картины бывшей жены Линча, прислоненные к стене в кабинете Мэри Суини внизу. Неясно, то ли они принадлежат Линчу, то ли он взял их взаймы у бывшей жены, но три из них висят в первом акте «Шоссе в никуда» на стене над диваном, где Билл Пуллман и Патриция Аркетт смотрят жуткие кассеты про спящих себя. Это только одна из небольших личных причуд Линча в фильме. На самой интересной картине (в ярких основных цветах и в неуклюжем угловатом стиле, странным образом привлекательном) за столом сидит женщина в майке и читает записку от ребенка. Над этой сценой висит увеличенный текст записки на странице в линейку, детским почерком – с повернутыми не в ту сторону буквами и т. д.:

Дорогая мама мне все сница сон про рыб. Они кусаюца за лицо! Скажи папе я не сплю. Рыбки тощие и злые

Я скучаю по тебе. Его жена заставляет меня есть форель и анчоусов. Рыбки издавают звуки пускают пузирьки. Как ты [неразборчиво] ты хорошо? не забывай запирать двери рыбки [неразборчиво] меня они меня ненавидят.

С любовью

ДАНА

Самое трогательное в картине то, что текст записки увеличен так, что голова матери заслоняет некоторые слова – как раз эти «[неразборчивые]» части. Не знаю, есть ли у Линчей дочка по имени Дана, но, учитывая авторство плюс очевидную ситуацию и боль ребенка на картине, кажется одновременно и очень трогательным, и каким-то извращенным, что Линч выставляет это произведение на стене в фильме. В общем, теперь вы знаете текст одного из objets[58] Билла Пуллмана и можете прочувствовать те же мурашки, что и я, если всмотритесь в ранние интерьерные сцены фильма и разглядите картину. И мурашек будет еще больше в последней сцене в доме Билла Пуллмана и Патриции Аркетт, в сцене после убийства, где над софой висят те же картины, но теперь – без всякой видимой причины или объяснения – вверх ногами. Это все не просто жутко, но лично и жутко.

Интересный факт

Когда «Голова-ластик» стал на фестивалях внезапным хитом и нашел дистрибьюторов, Дэвид Линч переписал контракты съемочной группы и актеров так, чтобы все получили свою долю, какую и получают до сих пор, каждый фискальный квартал. AD, PA[59] и т. д. на «Голове-ластике» была Кэтрин Колсон, она же в будущем – Дама с поленом из «Твин Пикса». Плюс сын Колсон, Томас, играл мальчика, который приносит голову Генри на карандашную фабрику. Верность Линча актерам и домашнему, артельному стилю работы сделала его творчество настоящим постмодернистским муравейником межфильмовых связей.

Интересный факт

Горячему режиссеру трудно избежать того, что специалисты в области голливудского психического здоровья называют «расстройством Тарантино», – устойчивого заблуждения, будто если ты хороший режиссер, то, следовательно, ты и хороший актер. В 1988-м Линч снимался с миссис Изабеллой Росселлини в «Зелли и я» Тины Рэтборн, и если вы об этом никогда не слышали, то уже сами догадались почему.

9a

Кинематографическая традиция, из которой вышел Линч, но которую почему-то никто не замечает

(С эпиграфом)

Часто говорилось, что поклонники «Кабинета доктора Калигари» обычно художники либо те, кто мыслит и запоминает графически. Это ошибочная концепция.

Пол Рота «Немецкое кино»[60]

Так как изначально Линч учился на художника (причем конкретно по направлению абстрактного экспрессионизма), любопытно, что ни один кинокритик или исследователь[61] ни разу не подчеркнул очевидную связь его фильмов с классической экспрессионистской кинотрадицией Вине, Коби, раннего Ланга и т. д. И я говорю о простейшем и самом очевидном определении экспрессионизма, а именно «использование объектов и персонажей не как отдельных образов, но как канал внутренних настроений и впечатлений режиссера».

Разумеется, множество критиков заметили вместе с Кейл, что в фильмах Линча «между тобой и психикой режиссера очень мало искусства… потому что в его фильмах меньше подавления, чем обычно». Они отметили преобладание в творчестве Линча фетишей и идей-фикс, отсутствие общепринятой интроспекции у персонажей (интроспекции, которая в фильме равняется «субъективности»), сексуализацию всего и вся от ампутированной конечности до пояса халата, от черепа до «затычки для сердца»[62], от разделяющегося медальона до разрезанного бревна. Отметили разработку фрейдистских мотивов, граничащих с пародийными клише: то, что предложение Мариэтты Сейлору «трахнуть мамочку» звучит в ванной и приводит к приступу ярости, которая потом переносится на Боба Рэя Лемона; то, что выражение лица матери перед бушующим слоном в фантазии Меррика в открывающей сцене фильма можно принять и за ужас, и за оргазм; то, что Линч структурирует лабиринтовый сюжет «Дюны» так, чтобы выделить «побег» Пола Атрейдиса с «матерью-ведьмой» после «смерти» отца Пола из-за «предательства». Отметили с особым акцентом, что почти самая знаменитая сцена Линча – в «Синем бархате», где Джеффри Бомонт подглядывает через жалюзи шкафа, как Фрэнк Бут насилует Дороти, называя себя «папочкой» и ее «мамочкой» и обещая страшную кару за то, что «ты смотришь на меня», и дышит через необъяснимую маску, неприкрыто похожую на кислородную, через которую, как мы видели, дышит умирающий папа самого Джеффри.

Это все критики отметили, и еще отметили, что, несмотря на очевидность символизма, фильмы Линча приобретают благодаря фрейдистской теме гигантскую психологическую мощь; и все же никто до сих пор не заметил очевидного: все эти очень заметные фрейдистские прогоны мощны, а не нелепы только потому, что применяются экспрессионистски – что среди прочего значит, что они применяются в старомодной, допостмодернистской манере, т. е. обнаженно, искренне, без абстракции или иронии постмодернизма. Межжалюзийный вуайеризм Джеффри Бомонта может быть извращенной пародией на старую добрую первичную сцену, но ни Бомонт («студент колледжа»), ни кто-либо другой в фильме не торопится сказать что-нибудь типа «блин, это же типа извращенная пародия на первичную сцену», ни чем-то выдать свое осознание, что происходящее – и символически, и психоаналитически – адски очевидно. Фильмы Линча – при всех их недвусмысленных архетипах, символах, интертекстуальных отсылках и проч. – отличаются интересным самонеосознанием, а это же визитная карточка экспрессионизма: никто в фильмах Линча не анализирует, не метакритикует, не герменевтизирует[63], включая и самого Линча. Этот набор ограничений делает его фильмы фундаментально неироничными, и я признаю, что нехватка иронии у Линча – настоящая причина, почему киноэстеты – в наш век, когда ироническое самоосознание стало единственным универсально признаваемым признаком мудрости, – думают о нем как о наивном или как о шуте. На деле Линч ни тот, ни другой – хотя он и не гений визуального кодирования или третичного символизма. Он странная гибридная помесь классического экспрессиониста и современного постмодерниста, художник, чьи «внутренние настроения и впечатления» (как и наши) – каша-малаша из нейрогенной предрасположенности, филогенетического мифа, психоаналитических силлогизмов и поп-культурной иконографии; проще говоря, Линч как бы Г. В. Пабст с зачесом Элвиса.

Чтобы быть хорошим, такое экспрессионистское искусство должно избегать двух западней. Первая – самосознание формы, когда все очень манерно и лукаво отсылается само к себе[64]. Вторую западню, более сложную, можно назвать «патологической идиосинкразией», или «антиэмпатическим солипсизмом», или как-то так, – когда мнения, настроения, впечатления и одержимости самого художника касаются его одного. Искусство все-таки должно быть какой-то коммуникацией, и «самовыражение» кинематографически интересно только до тех пор, пока выражаемое находит отклик у зрителя. Разница между восприятием искусства, которое удалось как коммуникация, и искусством, которое не удалось, примерно как между сексуальной близостью с человеком и подглядыванием за его мастурбацией. В категориях литературы богатый с коммуникативной точки зрения экспрессионизм воплощает Кафка, плохой и онанистский экспрессионизм – любой средний дипломный авангардный рассказ.

Именно вторая западня особенно бездонна и ужасна, и лучший фильм Линча, «Синий бархат», избегает ее так зрелищно, что первый просмотр, когда картина только вышла, стал для меня откровением. Это было настолько важное событие, что даже спустя десять лет я помню и дату – 30 марта 1986 года, вечер среды, – и то, что вся наша компания студентов MFA[65] делала после того, как мы вышли из кинотеатра, а именно отправились в кофейню и обсуждали, каким откровением оказался фильм. До того момента магистерская программа оставалась разочарованием: большинство из нас хотели стать авангардными писателями, а все профессора были традиционными коммерческими реалистами школы «Нью-Йоркера», и, хотя мы презирали учителей и возмущались из-за прохладной реакции на нашу «экспериментальную» писанину, мы все-таки начали понимать, что в основном наши авангардные рассказы на самом деле солипсические, претенциозные, самосознающие, онанистские и плохие, так что к тому моменту мы в основном ненавидели себя и всех вокруг и понятия не имели, как стать лучше в экспериментах, не поддавшись презренному коммерчески-реалистическому давлению и т. д. И в этом контексте «Синий бархат» произвел на нас впечатление. Откровением для нас стали не очевидные «темы» фильма – обратная, черная сторона пригородной респектабельности, сочетание садизма, сексуальности, родительских фигур, вуайеризма, нелепого попа пятидесятых, взросления и т. д., – а сюрреализм и логика снов: вот они казались истинными, реальными. В каждом кадре что-то немного, но чудесно не так: буквально умерший стоя Человек в Желтом, необъяснимая маска Фрэнка, страшноватый индустриальный гул у квартиры Дороти, странная скульптура вагины дентаты[66] на голой стене над кроватью Джеффри, собака, пьющая из шланга парализованного отца, – эти мазки не просто выглядели эксцентрично круто, экспериментально или эстетски, но передавали какую-то истину. «Синий бархат» запечатлел какое-то кардинально важное ощущение того, как настоящее Америки воздействовало на наши нервные окончания, – то, что нельзя проанализировать или свести к системе кодов, эстетических принципов или техник из творческих мастерских.

Вот что стало для нас, студентов, откровением в «Синем бархате»: фильм помог осознать, что первоклассное экспериментаторство должно не «превозмогать» правду или «бунтовать против» нее, но почитать ее. До нас дошло – через образы, через медиум, который нас вскормил и которому мы верили, – что самые важные художественные коммуникации происходят на уровне не только не интеллектуальном, но даже и не совсем сознательном, что истинный медиум подсознания не вербальный, а образный и что неважно, реалистические эти образы, постмодернистские или сюрреалистические или какие там еще, – важнее, что они кажутся истинными, что они задевают струны в психике адресата.

Не знаю, есть ли во всем этом смысл. Но, по сути, именно поэтому режиссер Дэвид Линч для меня так важен. Я почувствовал, что 30.03.86 он показал мне что-то подлинное и важное. И у него бы не получилось, не будь он насквозь, обнаженно, неумудренно, непретенциозно собой, не транслируй он в первую очередь себя – не будь он экспрессионистом. Почему он экспрессионист – по наивности, патологии или ультрапостмодернисткой умудренности – для меня не так важно. А важно, что «Синий бархат» задел струны и остается для меня образцом современного художественного героизма.

10a

(С эпиграфом)

Все творчество Линча можно назвать эмоционально инфантильным… Линчу нравится наезжать камерой в отверстия (глазница мешка на голове или отрезанное ухо), измерять в них тьму. Там, на глубине Ид, он раскладывает веером свою колоду грязных картинок…

Кэтлин Мерфи из «Филм коммент»

Одна из причин, почему быть современным экспрессионистом – это некий героизм, заключается в том, что этим ты позволяешь людям, которым не нравится твое творчество, делать логический переход ad hominem от творчества к творцу. Немалое число критиков[67] протестуют против фильмов Линча на том основании, что они «извращенные», или «грязные», или «инфантильные», а затем заявляют, что они вообще открывают нам различные недостатки характера Линча[68], его проблемы от задержки в развитии до женоненавистничества и садизма. Дело не в том, что в фильмах Линча безумные люди делают друг с другом отвратительные вещи, говорят эти критики, а скорее в «моральном подходе», который проявляется в том, как камера Линча фиксирует это отвратительное поведение. В каком-то смысле недоброжелатели правы. Моральные зверства в его фильмах не призваны вызвать гнев или хотя бы неодобрение. Режиссерский подход, когда случается нечто отвратительное, как будто колеблется между клинической нейтральностью и почти похотливым вуайеризмом. Неслучайно, что в последних трех фильмах Линча всех персонажей затмевают Фрэнк Бут, Бобби Перу и Лиланд/Боб и что в нашем притяжении к этим персонажам есть почти что тропизм, – ведь камера Линча не может от них оторваться, обожает их, они – сердце его кино.

Кое-что из критики ad hominem безобидно, и режиссер сам в какой-то степени наслаждается своим образом «Мастера Безумия» / «Царя Эксцентрики» – см. для примера, как глаза Линча смотрят в разные стороны на обложке «Тайм». Однако заявление, что раз фильмы Линча совсем не осуждают отвратительность/зло/извращение и в них даже интересно на это смотреть, то фильмы сами по себе а– или внеморальные, даже злые, – это бред высшего пошиба, и не только из-за ущербной логики, но и из-за того, как это симптоматично для обедненных моральных позиций, с которых мы теперь оцениваем кино.

Я хочу заявить, что зло – это, по сути, тема фильмов Линча и что его исследования различных взаимоотношений человечества со злом хотя и специфические и экспрессионистские, тем не менее поистине чуткие и проницательные. Я хочу предположить, что реальная «моральная проблема», которую многие из нас, киноэстетов, находят в Линче, в том, что его истины морально неудобны, а нам не нравится во время киносеанса чувствовать себя неудобно. (Если только, конечно, наш дискомфорт не используется для подведения к какому-нибудь коммерческому катарсису – возмездию, кровавой бане, романтической победе непонятой героини и т. д., – т. е. если только дискомфорт не приводит к выводам, которые польстят все тем же удобным моральным убеждениям, с которыми мы пришли в кинотеатр.)

Дело в том, что Дэвид Линч владеет темой зла куда лучше, чем практически все, кто сейчас снимает кино, – лучше и к тому же по-другому. Его фильмы не антиморальны, но определенно антиформульны. Хотя его киномир и пропитан злом, прошу отметить, что ответственность за зло не перекладывается с легкостью на жадные корпорации, на коррумпированных политиков или обезличенных серийных психов. Линчу не интересно перекладывать ответственность, не интересно морально осуждать персонажей. Скорее ему интересны психические моменты, когда люди способны на зло. Ему интересна Тьма. И Тьма в фильмах Дэвида Линча всегда носит не одно лицо. Обратите внимание, например, что Фрэнк Бут в «Синем бархате» одновременно и Фрэнк Бут, и «Прилично Одетый Человек». Что в «Голове-ластике» весь постапокалиптический мир демонических концептов, чудовищных созданий и итоговых обезглавливаний – злой… но все же именно «бедный» Генри Спенсер становится детоубийцей. Что и в телесериале «Твин Пикс», и в полнометражке «Огонь, иди со мной» Боб в то же время Лиланд Палмер, что они «духовно» одно целое. Зазывала фрик-шоу из «Человека-слона» злой и эксплуатирует Меррика, но тем же занимается и старый славный доктор Тривс – и Линч аккуратно проследил, чтобы Тривс сам это признал. И если связность «Диких сердцем» пострадала из-за того, что мириады злодеев кажутся размытыми и взаимозаменяемыми, то это потому, что в основе своей они все одно и то же – т. е. они служат одной силе или духу. Сами по себе персонажи в фильмах Линча не злые – зло их надевает, как маски.

Это стоит подчеркнуть. Фильмы Линча не о чудовищах (т. е. людях со злой внутренней природой), но об одержимости, о зле как среде, возможности, силе. Это заодно объясняет постоянное применение Линчем нуарного освещения, пугающих звуковых подложек и гротескных статистов: в его киномире прямо над головой висит некая внешняя духовная антиматерия. Это также объясняет, почему злодеи Линча не просто безумные или извращенные, но восторженные, не от мира сего: они буквально одержимы. Здесь вспомните об экзальтированном крике Денниса Хоппера «Я ТРАХНУ ВСЕ, ЧТО ДВИЖЕТСЯ» в «Синем бархате», или о невероятной сцене в «Диких сердцем», когда Диана Лэдд размазывает по лицу адски-красную помаду, пока не становится вся дьявольски красной, и кричит на себя в зеркало, или о выражении тотального демонического возбуждения Боба в фильме «Огонь, иди со мной», когда Лора, едва не умирая от страха, видит, как он листает ее дневник. Плохие парни в фильмах Линча всегда восторженные, оргазмичные, целиком проявляются только в пиках зла, и это, в свою очередь, не потому, что зло ими движет – оно их вдохновляет[69]: они отдались Тьме так, как никто другой. И если эти злодеи в самые страшные моменты притягательны и для камеры, и для зрителей, то не потому, что Линч «одобряет» или «романтизирует» зло, но потому, что он его диагностирует – диагностирует без комфортного панциря неодобрения, но с открытым признанием того, что зло потому такое могучее, что оно отвратительно пышет жизнью и здоровьем, от него обычно невозможно отвести глаз.

У представления Линча о зле как силе есть тревожные следствия. Люди могут быть плохими или хорошими, но сила просто есть. И сила – по крайней мере потенциально – повсюду. Таким образом, зло Линча движется и меняется[70], всепроникает; Тьма во всем, всегда – не «рыщет рядом», «таится в логове» или «парит над горизонтом»: зло здесь и сейчас. Но как и Свет, любовь, искупление (ведь эти явления у Линча тоже силы и духи) и т. д. По сути, в линчевской моральной схеме нет смысла говорить о Тьме или Свете отдельно друг от друга. И тут зло не просто «подразумевается» добром или Тьма – Светом, нет, но злое просто содержится в добром, закодировано в нем.

Это представление о зле можно назвать гностическим, или даосским, или неогегельянским, но еще оно линчевское, потому что главное, что делают фильмы Линча[71], – создают нарративное пространство, где эту идею можно проработать в мельчайших деталях до самых неудобных последствий.

И за такую попытку исследовать мир Линч расплачивается – и с критической точки зрения, и с финансовой. Потому что мы, американцы, любим, когда моральный мир в нашем искусстве понятно прописан и четко демаркирован, чтобы все было чистенько. Во многих отношениях кажется, что нам нужно от искусства, чтобы оно было морально комфортным, а интеллектуальная гимнастика, с которой мы извлекаем из произведений искусства черно-белую этику, шокирует, если внимательно присмотреться. Например, предполагаемая этическая структура, за которую Линча больше всего восхваляют, – это структура «неприглядное подбрюшье»: идея, что под зелеными газонами и школьными пикниками Любого Города США кипят темные силы и бурлят страсти[72]. Американские критики, кому Линч нравится, восхваляют «гениальность, с которой он проникает под цивилизованную поверхность каждодневной жизни, чтобы раскрыть там странные, ненормальные страсти», и его фильмы – за предоставление «пароля к внутреннему святилищу ужаса и желания» и за «напоминание о недремлющих злых духах под ностальгическими конструктами».

Что же удивляться, что Линча обвиняют в вуайеризме: критики вынуждены называть Линча вуайеристом, чтобы одобрить нечто вроде «Синего бархата», находясь в общепринятой моральной рамке, где Добро – наверху/снаружи, а Зло – внизу/внутри. Но дело в том, что критики гротескно ошибаются, когда считают, что эта идея «скрытого» ужаса и ненормальности «внизу» – центральная для моральной структуры его фильмов.

Трактовать, например, «Синий бархат» как фильм, центрально сосредоточенный на «парне, который находит разложение в сердце города»[73], так же глупо, как смотреть на малиновку на подоконнике Бомонтов в конце фильма и игнорировать мучения жука в клюве птицы[74]. Дело в том, что «Синий бархат», по сути, фильм о взрослении, и хотя самая страшная сцена фильма – жестокое изнасилование, когда Джеффри подглядывает из шкафа Дороти, но настоящий ужас в кино окружает то, что Джеффри открывает в самом себе: например, что часть его возбуждается при виде того, что Фрэнк Бут делает с Дороти Валленс[75]. Слова Фрэнка «мамочка» и «папочка» во время изнасилования, схожесть между маской, через которую дышит Фрэнк в пиковый момент, и кислородной маской, которую мы видели на отце Джеффри в больнице, – такие вещи не просто подчеркивают аспект первичной сцены в изнасиловании. Также они очевидно предполагают, что Фрэнк Бут в каком-то глубоком смысле – «отец» Джеффри, что Тьма внутри Фрэнка закодирована и в Джеффри. Катализатор тревоги в фильме – потрясающее открытие Джеффри не темного Фрэнка, а своего собственного темного сродства с Фрэнком. Обратите внимание, например, что длинный и довольно очевидный ангстовый сон, который мучит Джеффри во втором акте фильма, происходит не после того, как он увидел насилие Фрэнка над Дороти, но после того, как именно он, Джеффри, сам согласился во время секса ударить Дороти.

В кино достаточно подобных очевидных намеков, чтобы любой хотя бы минимально внимательный зритель понял, в чем настоящая кульминация «Синего бархата» и его посыл. Кульминация наступает необычно рано[76], где-то в конце второго акта. Это момент, когда Фрэнк оборачивается к Джеффри, сидящему на заднем сиденье машины, и говорит: «Ты такой же, как я». Момент снят с точки зрения Джеффри, так что когда Фрэнк оборачивается, то говорит он одновременно и с Джеффри, и с нами. И здесь Джеффри – который врезал Дороти и которому это понравилось – разумеется, чрезвычайно неловко, как и – если вспомнить, что мы тоже подсматривали сквозь зазоры шкафа на пиршество сексуального фашизма Фрэнка и вместе с критиками посчитали эту сцену самой завораживающей в фильме, – нам. Когда Фрэнк говорит «ты такой же, как я», реакция Джеффри – резко броситься вперед и врезать Фрэнку по носу; реакция, заметьте, брутально первобытная, больше типичная для Фрэнка, чем для Джеффри. В то же время в зале у меня, с кем Фрэнк также только что объявил родство, нет такой роскоши – выплеснуть жестокость; мне по большей части остается неловко сидеть[77].

А мне решительно не нравится, если мне неудобно, когда я смотрю кино. Герои мне нравятся добродетельными, жертвы – жалкими, а злодеи – злодейскими, четко заявленными и строго порицаемыми и сюжетом, и камерой. Когда я иду на фильмы, где есть всевозможные мерзости, мне нравится, когда мое фундаментальное отличие от садистов, фашистов, вуайеристов, психов и Плохих Парней недвусмысленно подтверждается и обосновывается. Мне нравится осуждать. Мне нравится беспрепятственно болеть за Восстановление Справедливости без единого гложущего подозрения (такого превалирующего и удручающего в реальной моральной жизни), что, возможно, Справедливость не пощадила бы и какие-то частички моего характера.

Я не знаю, похожи вы на меня в этом отношении или нет… хотя, судя по персонажам и моральным структурам в тех американских фильмах, которые прокатываются с успехом, должно быть довольно много американцев, точь-в-точь похожих на меня.

Также я предполагаю, что нам как аудитории очень нравится, как выволакивают на свет и выводят на чистую воду тайны и скандальные аморальности. Нам это нравится, потому что раскрытие тайн в фильмах создает у нас впечатление эпистемологической привилегии, «проникновения под цивилизованную поверхность каждодневной жизни, чтобы раскрыть странные, ненормальные страсти». Ничего удивительного: знание – сила, и нам (по крайней мере мне) нравится быть сильными. Но еще нам потому так нравится идея «тайн», «зловещих сил, рыщущих под поверхностью», что нам нравится подтверждение горячей надежды, что все плохое и неприглядное на самом деле в тайне, «скрыто» или «под поверхностью». Мы горячо на это надеемся, чтобы верить, что наши собственные отвратительные стороны и Тьма – тайна. Иначе нам неудобно. И мне как части аудитории будет чрезвычайно неудобно, если фильм построен так, что различия между поверхностью/Светом/добром и тайным/Тьмой/злом не видно, – другими словами, построен не так, чтобы Темные Тайны вытягивались ex machina на Светлую Поверхность, на очищение моим осуждением, но скорее так, что Респектабельные Поверхности и Неприглядные Подбрюшья смешаны, объединены, буквально перепутаны. И в ответ на дискомфорт я предприму одно из двух: или найду, как наказать фильм за то, что он сделал мне неудобно, или найду способ интерпретировать фильм так, чтобы избавиться от как можно большей доли дискомфорта. После исследования опубликованных работ по творчеству Линча могу вас заверить, что почти каждый уважаемый профессиональный рецензент и критик выбрал ту или иную реакцию.

Сам знаю, пока все это кажется абстрактным и обобщенным. Рассмотрим конкретный пример эволюции «Твин Пикса». Его основная структура была старой доброй формулой «убийство-при-расследовании-которого-у-всех-найдутся-скелеты-в-шкафах» прямиком из учебника нуара для чайников: поиски убившего Лору Палмер приводят к посмертным откровениям о двойной жизни (Лора Палмер = Королева Выпускного Днем & Лора Палмер = Страдающая Шлюха-Наркоманка Ночью), которые отражают моральную шизофрению всего города. Первый сезон сериала, где сюжет состоял в основном из извлечения из-под поверхности все больших и больших гадостей, оказался большим хитом. Но ко второму сезону логика структуры «тайна-и-расследование» потребовала от сериала в конце концов сосредоточиться на подробностях, кто или что несет ответственность за убийство Лоры. И чем подробнее пытался быть «Твин Пикс», тем менее популярным он становился. Особенно глубоко неудовлетворительной была финальная «разгадка» тайны – по мнению и критиков, и зрителей. И это правда. Тема Боба / Лиланда / Злой Совы осталась размытой и нечеткой[78], но по-настоящему глубокое неудовлетворение – из-за которого зрители почувствовали себя обманутыми и преданными и из-за которого под идеей «Линч – Гениальный Автор» распалился критический костер – моральное, заявляю я. Я заявляю, что исчерпывающе раскрытые «грехи» Лоры Палмер по моральной логике американских массовых развлечений требовали, чтобы обстоятельства ее смерти оказались причинно-следственно связаны с этими грехами. У нас как у аудитории есть всякие там убеждения о посеве и жатве, и будьте добры эти убеждения подтверждать и лелеять[79]. А когда этого не случилось и все более ясно становилось, что и не случится, рейтинги «Твин Пикса» рухнули ниже плинтуса, а критики принялись оплакивать упадок когда-то «дерзкого» и «изобретательного» сериала, скатившегося в «самоотсылки» и «манерную бессвязность».

А затем еще большее оскорбление нанес «Твин Пикс: Огонь, иди со мной» – полнометражный «приквел» Линча к телесериалу и его крупнейший кассовый провал со времен «Дюны». Он пожелал преобразить Лору Палмер из драматического объекта в драматический субъект. В телесериале существование Лоры в качестве мертвеца было целиком вербальным, и ее было довольно просто воспринимать как шизоидный черно-белый конструкт – «Благодетельная Днем, Развратная Ночью» и т. д. Но фильм, где мисс Шерил Ли в роли Лоры присутствует на экране более-менее постоянно, пытается представить эту многозначную систему объективированных личностей – студентка в клетчатой юбке / голая придорожная шлюха / измученная кандидатка на экзорцизм / дочь, которой домогается отец, – как единое и живое целое: все эти разные сущности, заявлял фильм, – один и тот же человек. В «Огонь, иди со мной» Лора уже не «энигма» или «пароль к внутреннему святилищу ужаса». Теперь она во плоти, во всей красе, со всеми Темными Тайнами, что в сериале были предметом многозначительных переглядываний и смачных перешептываний.

Это преображение Лоры из объекта/предлога в субъект/человека на самом деле самый морально амбициозный поступок, что пытался совершить в кино Линч, – наверное, даже невозможный, учитывая психологический контекст сериала и то, что надо быть знакомым с сериалом, чтобы хоть что-то понимать в фильме, – требующий сложных, противоречивых и, пожалуй, невероятных усилий от мисс Ли, которая, на мой взгляд, заслужила оскаровскую номинацию только за то, что пришла и рискнула.

Романист Стив Эриксон с рецензией на «Огонь, иди со мной» от 1992 года – один из немногих критиков, у кого видна хотя бы попытка разобраться, чего же пытался добиться фильм: «Мы всегда знали, что Лора – дикая девчонка, доморощенная femme fatale, которая сходила с ума по кокаину и трахалась с пьянью не столько из-за денег, сколько из чистой развращенности, но фильм наконец-то заинтересовался не возбуждением от этого разврата, а ее страданиями, изображенными Шерил Ли так стервозно и демонично, что трудно понять, было это ужасно или шедеврально. [Но особенно он и не старается, потому что читайте: ] Ее приступ смеха над телом человека, которому только что отстрелили голову, может быть проявлением и ее невинности, и проклятья [тут готовьтесь: ], и всего сразу». Всего сразу? Конечно же всего сразу. Об этом-то и говорит Линч в фильме: и невинность, и проклятье; грешат и она, и против нее. Лора Палмер в «Огонь, иди со мной» одновременно и «хорошая», и «плохая», и все же ни то ни другое: она сложная, противоречивая, реальная. А мы ненавидим в кино такую возможность, мы ненавидим это хреново «все сразу». «Все сразу» кажется ленивой проработкой персонажа, неуверенной режиссурой, потерей фокуса. По крайней мере за это мы критиковали Лору в «Огонь, иди за мной»[80]. Но я заявляю, что реальная причина, по которой мы невзлюбили и критиковали неопределенную «всесразовость» Лоры у Линча, в том, что она требовала от нас сопереживающей конфронтации с той же самой «всесразовостью» в нас самих и наших близких, из-за которой реальный мир моральных «Я» полон трений и неудобства, – с той «всесразовостью», от которой мы и сбега́ем, блин, отдохнуть пару часов в кино. Фильм, требующий, чтобы мы не забыли, не засудили и не отлелеяли эти свои черты и реальный мир, а признали их – и не просто признали, но и окунулись в них для эмоциональной связи с героиней, – этот фильм сделает нам неудобно, взбесит, мы почувствуем, как сказал сам главный редактор «Премьера», что нас «предали».

Я не хочу сказать, что Линч совершенно преуспел в задуманном в фильме «Огонь, иди со мной». (Не преуспел.) Я хочу сказать, что испепеляющая реакция критиков на фильм (а этот фильм – режиссер которого выиграл с предыдущей лентой Золотую пальмовую ветвь – на Каннском кинофестивале в 1992-м освистали) связана не столько с тем, что Линч не преуспел, сколько с тем, что он вообще попробовал. И я хочу сказать, что если американская машина по выставлению оценок творчеству, чудесной рабочей шестеренкой которой является журнал «Премьер», так же надругается над «Шоссе в никуда» – или еще хуже, проигнорирует, – то вам стоит держать все это в уме.

1995

Сильно преувеличены

В 1960-е годы метакритики-постструктуралисты перевернули литературную эстетику с ног на голову, отвергнув гипотезы, которые их учителя считали самоочевидными, и сильно усложнив саму идею интерпретации текстов, когда смешали теории творческого дискурса с хардкорными позициями метафизики. Не важно, фанатеете вы от Барта, Фуко, де Мана, Деррида или нет, как минимум стоит отдать им должное за эту весьма плодотворную метисацию критики и философии: сегодня критическая теория – это легитимная область изучения для молодых американских философов, которые интересуются и континентальной поэтикой, и англо-американской аналитической практикой. Х. Л. Хикс – один из таких молодых (если судить по фото, ему лет этак двенадцать) американских философов, и я уверен, что его написанная в 1992 году диссертация «Смерть автора: вскрытие» (Morte d'Author: An Autopsy) вполне могла бы выйти в серии «Искусство и философия» в издательстве университета Темпл.

Особенно злорадное веселье вызывает мысль о том, как следующая литературная теория в девяностых будет наблюдать за молодыми критиками/философами, которые начнут атаковать своих учителей-постструктуралистов с позиции критики тех самых гипотез, которые их учителя считали самоочевидными. Именно этим занимается профессор Хикс – критикует один из краеугольных камней перехода от «новой критики» и структурализма к деконструкции, а именно «смерть автора», объявленную Роланом Бартом в 1968 году. Выдающееся эссе Барта стало отправной точкой для яростных межжурнальных споров между европейскими теоретиками (за смерть автора) и американскими философами (по большей части против смерти), длившихся двадцать три года, – споров, которые Хикс так впечатляюще скомпилировал и упорядочил под обложкой своей книги, и споров, которые он – уже не так впечатляюще – предполагал разрешить, обвинив обе стороны в том, что они недостаточно изощренны в своих интерпретациях авторских намерений и измерений.

Если вы не спец по критической теории, то, чтобы понять, почему метафизическое благополучие автора – это серьезный философский вопрос, вам надо различать писателя – человека, чьи действия и решения влияют на форму текста, – и автора – сущность, чьи намерения связаны со смыслом текста. Чтобы проиллюстрировать различие, Хикс, перефразируя всегда прозрачного Александра Нехамаса, использует бородатую шутку про мартышек и печатные машинки: «Вполне возможно – хотя, очевидно, маловероятно, – что если тысячу мартышек посадить за тысячу печатных машинок, то они смогут совершенно случайно выдать энциклопедию. Если у них получится, тогда можно будет считать их ответственными за все особенности произведенного текста: абсолютно все в тексте будет создано… мартышками с печатными машинками Smith-Corona. Но… невозможно было бы объяснить смысл этих особенностей текста, потому что… мартышки и не думали вкладывать в текст какие-то смыслы, они просто печатали». Авторы – это мартышки, которые вкладывают смыслы.

Для романтиков и для критиков начала XX века интерпретация текста основывалась на фигуре автора. Вордсворт считал, что критик воспринимает текст как творческое воплощение авторского «я». А. А. Ричардс смотрел на критику с более, скажем так, клинической точки зрения: для него критика – всего лишь попытка понять «актуальное психическое состояние» создателя текста. Аксиомой для обеих школ была идея, которую многие критики находят в «Левиафане» Гоббса, представлявшего авторов как людей, которые, во-первых, берут на себя ответственность за текст и, во-вторых, «владеют» текстом, т. е. сохраняют право определять его смысл. Именно это определение «автора» Барт подвергал сомнению в 1968 году, оспаривая и первый его критерий: писатель не может в достаточной степени контролировать последствия своего текста и нести за них ответственность (когда убили Джона Леннона, никто не потащил в суд Сэлинджера), и второй: писатель – не владелец текста в гоббсовском смысле, потому что только читатели решают и, как следствие, определяют, какой именно смысл несет в себе тот или иной текст.

Настоящее постструктуралистское свидетельство о смерти здесь – это второй аргумент Барта, и его утверждение – всего лишь инволюция реакции послевоенной «новой критики» в отношении Ричардса и романтиков. «Новые критики», поначалу вполне взвешенно, стремились свергнуть автора, обрушившись на то, что они называли «интенциональным заблуждением». Иногда писатели неверно интерпретируют собственные тексты, а то и вовсе не имеют ни малейшего понятия о том, что на самом деле сказали. Порой смысл текста меняется даже в глазах самого писателя. Для «новых критиков», по сути, не важно, что автор пытается сказать; важно лишь то, что говорит текст. Это критическое «низвержение» самой идеи творческого намерения подготовило сцену для постструктуралистского шоу, которое началось спустя пару десятилетий. Деконструктивисты («деконструктивист» и «постструктуралист» – это, кстати, одно и то же: «постструктуралист» – это деконструктивист, который не хочет, чтобы его называли деконструктивистом), открыто следующие Гуссерлю, Брентано и Хайдеггеру в том же смысле, в котором «новые критики» ассимилировали Гегеля, считают споры вокруг права владения смыслами лишь отдельным сражением в большой войне западной философии из-за той идеи, что присутствие и единство онтологически предшествуют значению. По их мнению, в философии есть некое давнее и ложное предположение о том, что если существует высказывание, значит, должно существовать и универсальное, действительное присутствие, которое служит причиной высказывания. Постструктуралисты критикуют идею, которая кажется им постплатоническим предубеждением – когда присутствие ставится выше отсутствия, а речь – выше письма. Мы склонны больше верить речи, чем тексту, ввиду ее насущности: говорящий стоит прямо перед нами, и мы можем схватить его за грудки, заглянуть в глаза и понять, что конкретно он имеет в виду. Но причина, почему постструктуралисты вообще пришли на территорию литературы, в том, что для них именно текст, а не речь гораздо ближе к метафизике истинного выражения. Для Барта, Деррида и Фуко текст лучше речи, потому что он повторяем; он повторяем, потому что абстрактен; и он абстрактен, потому что он – функция не присутствия, но отсутствия: читатель отсутствует, когда писатель пишет, и писатель отсутствует, когда читатель читает.

Для деконструктивиста, стало быть, авторские обстоятельства и намерения – действительно часть «контекста» текста, но этот контекст не накладывает никаких реальных ограничений на смысл текста, потому что смысл в языке требует скорее разработки отсутствия, чем присутствия, и включает в себя не добавление, а стирание сознательности. Все потому, что эти ребята – Деррида вслед за Хайдеггером, и Барт вслед за Малларме, и Фуко бог знает вслед за кем еще – буквально рассматривают язык не как орудие, а как среду. Писатель не владеет языком, он в него погружен. Язык говорит нами, текст – пишет, и т. д. Хикс почти не упоминает ни «Поэзию. Язык. Мысль» Хайдеггера, ни «Границы философии» Деррида[81], где все это изложено максимально понятно, но он достаточно много цитирует Барта: «Письмо есть… деятельность…, позволяющая добиться того, что уже не „я“, а сам язык действует», – чтобы вы поняли, что идея об авторе как владельце текста не только поверхностна, но и противоречива, и Фуко: «Письмо [в наши дни] освободилось от темы выражения; [письмо] есть игра знаков, упорядоченная не столько своим означаемым содержанием, сколько самой природой означающего»[82], – чтобы вы увидели, что исчезает даже Священный Текст «новой критики» как унитарной основы значения и ценности. Для учителей Хикса попытаться приписать смысл написанного тексту или человеку-автору – это как попытаться сшить свое собственное тело, сшить собственные иголки. У Хикса есть даже еще более впечатляющий портновский образ: «Раньше текст был тканью, которую читатель распускал; если читатель распускал до конца, встречал автора, держащего другой конец. Но Барт превращает текст в саван, и никто, даже труп, не держит другой его конец».

Хикс и сам хороший ткач, к тексту не придерешься. Первая часть – критический обзор некоторых основополагающих мнений об авторских функциях. И там не только мысли Гоббса и Фрая о том, что такое автор, там еще и противопоставление Фуко и Нехамаса в вопросе, как узнать, что такое автор, и противопоставление Барта и Уильяма Гэсса в вопросе, стоит ли вообще пытаться найти автора. А кроме того, краткие критические конспекты Деррида, Куллера, Стекера, Бута и Берка. Анализ у Хикса не совсем исчерпывающий: Хайдеггер и Гегель едва упомянуты, Гуссерль (оказавший огромное влияние на Деррида) отсутствует, как и другие значимые фигуры современной философии – Стэнли Кавелл (чья книга «Должны ли мы иметь в виду то, что говорим?» [ «Must We Mean What We Say?»] для темы Хикса важна не меньше, чем «Риторика литературы» [ «Rhetoric of Fiction»] Бута), Поль де Ман, Эдвард Саид и Гаятри Спивак. А анализ тех игроков, которых Хикс упоминает, страдает от старательного ковыряния, характерного для всех опубликованных диссертаций, от одержимости каждым тире и запятой с целью максимально точно объяснить, что Хикс имеет в виду и к чему ведет. Из-за утомительных уточнений вроде «три эти утверждения я выделю особенно, отвергнув два из них и согласившись с одним» и микроскопических придирок вроде «ошибка Уимсатта и Бердсли может скрываться за пассивным залогом; ошибка Кейна скрыта за настоящим временем» читатель мечтает о том, чтобы редактор Хикса помог ему избавиться от жестов, которые, похоже, обращены к диссовету, а не к покупателям книги.

Хотя обсессивное внимание Хикса к деталям, наверно, можно оправдать тем фактом, что его работа пытается быть чем-то большим, чем просто собранием взглядов на противоречивую полемику вокруг «смерти автора». Хикс озвучивает собственную теорию авторства, которая, по его утверждению, внесет окончательную ясность и заложит фундамент для более утонченного подхода к литературной критике после деконструктивистского плюмеоцида[83]. Хотя предложенное им решение совсем не похоже на «универсальный растворитель», который он обещает читателю, его работу вполне можно назвать хорошим примером современной спайки между континентальной теорией и аналитической практикой. То, что Хикс пытается выдать за решение, на самом деле комбинация метафизики Деррида, которая отвергает предположения о существовании единого казуального присутствия, и витгенштейновского аналитического метода, считающего актуальные привычки дискурса критерием для определения значения того или иного термина.

В своем кратком изложении современных теорий об авторе Хикс сразу делит все точки зрения на два противоборствующих лагеря. Те, кто против смерти, до сих пор считают автора «источником»/«причиной» текста, а парни «за смерть» считают автора «производной»/«эффектом» текста. Хикс утверждает, что обе стороны спора «выдают… один из аспектов автора за автора как такового». Все стороны слишком упрощают значение термина «автор». Они поступают так потому, что основываются, как это называет Хикс, на «допущении об однородности», упрощенно воспринимают «автора» как «единую сущность или феномен». Если же мы рассмотрим, как термин «автор» действительно используется в критическом дискурсе, сообщает Хикс, нам придется признать, что его истинное значение – это сложное взаимодействие между деятельностью «исторического писателя» (парня с карандашом), источниками влияния и условиями этого писателя, лирическим героем в тексте, самим наличествующим текстом, окружающей текст и обуславливающей его интерпретацию критической атмосферой, интерпретацией текста отдельным читателем и даже убеждениями и поступками, проистекающими из этой интерпретации. Иными словами, вся эта возня после 1968 года была бессмысленна, потому что ее участники не договорились сразу о том, что означает и включает в себя термин «автор», прежде чем заняться погребением либо реанимацией пациента.

Отдельное удовольствие – смотреть, как Хикс использует против деконструктивистов их же инструментарий. Атака Деррида на презумпцию метафизического присутствия в литературном выражении служит калькой, с которой Хикс атакует предположение об однородности, а попытка Хикса «подорвать» и «перевернуть» бинарную оппозицию «автор-как-причина/автор-как-следствие» – это буквально прием из учебника постструктуралистов. Более оригинальной и интересной выглядит попытка Хикса использовать что-то вроде анализа обыденного языка Остина/Витгенштейна по отношению к предикату «автора». Вместо того чтобы присоединиться к своим учителям в метафизической стратосфере, где они обитают, Хикс вполне правдоподобно предлагает нам посмотреть на то, как умные читатели в действительности используют термин «автор» в разных видах критических дискурсов, чтобы понять природу этого зверя, прежде чем доставать лопату или дефибриллятор. Проект, как он его определяет, одновременно разумный и веселый.

Сам анализ автор-ности Хикса намного, намного менее веселый. Для начала, у него катастрофически неровная аргументация. На одном дыхании он посоветует для понимания жизнеспособности определить значение термина, а потом скажет, что точное определение «автора» – это проблема первостепенной важности, потому что хоть сколько-нибудь удовлетворительная теория текста и чтения невозможна, пока не существует четкой теории автора, и тут напрашивается главный вопрос постструктуралистов – нужен ли вообще тексту автор, чтобы существовать и что-то значить? Хикс определенно уверен, что автор тексту необходим, и, таким образом, то, что выдавалось за компромисс между лагерями Похорони-Его и Спаси-Его, на самом деле скрытая апология автора.

Но невероятно барочное определение «автора», к которому Хикс приходит в своей последней главе, «Post Mortem», похоже, совершает то самое убийство, к которому призывал Барт. Разница лишь в том, что там, где Барт просто утверждал, что идея автора бесполезна при решении критических задач, Хикс настолько расширяет значение термина «автор», что тот попросту перестает что-либо значить. В конце концов, имена существительные должны обозначать конкретные вещи. Однако Хикс, заявляя, что «отрицание предположения об однородности хотя и приводит к тому, что исторический писатель не является исключительным локусом значения, но отсюда не следует, что значение не имеет локуса», заканчивает тем, что сохраняет идею «смысл-локус», превращая этот локус в такой бурлящий бульон из запутанных действий, условий и отношений, что, по сути, стирает автора, опустошая означающее знака. В итоге все это напоминает что-то вроде философского уэстморлендизма[84]: чтобы спасти автора, Хикс его уничтожает.

Хотя выводы Хикса не решают поставленную проблему, его попытки выстроить и защитить их создают впечатляющий научный текст. У него редкий дар состыковывать разные стороны вопросов, его сложная теория способна объяснить, почему мы заявляем, что Лука – автор третьего Евангелия, Джефферсон – автор Декларации независимости, Джордж Элиот – автор «Мидлмарч», а Франклин У. Диксон – автор «Братьев Харди в Бухте скелетов». Раздел, посвященный «Шизописанию», – это потрясающее размышление на тему «подразумеваемого автора», пишущего в первом лице, как в «Моей последней герцогине» Браунинга или «Скромном предложении» Свифта, – где предлагается – хотите верьте, хотите нет – по-настоящему внятная теория того, как работает ирония. А остроумные примеры из книги А. Р. Лурии «Человек с разрушенным миром» о пациенте с травмой мозга, который мог писать, но не мог прочесть то, что написал, не только помогают Хиксу оспорить идею о том, что писатель есть главный толкователь собственного труда, – они клевые сами по себе.

Благодаря талантливому применению образов и примеров «Смерть автора: вскрытие» может представлять интерес для поклонников литературы. Проза Хикса часто остроумна и динамична, а его талант приводить конкретные примеры облегчает ту кропотливую академичность, в которую он постоянно скатывается. Не знаю, насколько подкованным должен быть читатель в литературной теории XX века, чтобы понять книгу. Сам Хикс окольными путями дает основной бэкграунд проблемы «смерти автора». Но если читателю некомфортно от жуткого жаргона вроде «концепция écriture поддерживает привилегии автора априори» из Фуко, то его смутит привычка Хикса жонглировать подобными цитатами без особой необходимости. В общем, сложно предсказать, кого, кроме профессиональных критиков и хардкорных теоретиков-задротов, могут заинтересовать эти непроходимые 226 страниц размышлений о том, жив ли автор. Для нас, обывателей, кто интуитивно знает, что писательство – процесс коммуникации между человеческими существами, это все какая-то китайская грамота. Как замечает Уильям (против смерти) Гэсс в «Обитателях слова», критики могут стирать или переопределять автора в анонима по разным техническим, политическим и философским причинам и «эта „анонимность“ может означать самое разное, но чего она точно не может означать – это что книжку никто не писал».

1992

E Unibus Pluram[85]

Телевидение и американская литература

Вести себя естественно

Писатели как вид склонны к вуайеризму. Склонны прятаться и подглядывать. Они прирожденные зрители. Они наблюдатели. Они из тех людей в метро, от чьего взгляда у нас почему-то мурашки по коже. Это почти взгляд хищника. Все потому, что для писателя человеческие жизни – это пища. Взгляд писателя на людей – это взгляд зеваки, который притормаживает, проезжая мимо ДТП: они создают себе образ свидетелей.

И в то же время писатели ужасно застенчивы из-за самоосознанности. Посвящая большую часть продуктивного времени внимательному изучению того, какое впечатление люди производят на них, писатели так же проводят очень много времени непродуктивно, нервно гадая, какое впечатление они, писатели, производят на людей. Как люди их воспринимают, как видят их, не торчит ли у них из расстегнутой ширинки кончик рубашки, не остались ли у них на зубах следы помады и не считают ли их окружающие извращенцами и вуайеристами за то, что они постоянно наблюдают.

Как результат – большинство писателей, прирожденные наблюдатели, не любят привлекать к себе внимание. Не любят, когда наблюдают за ними. Из-за исключений – Мейлер, Макинерни – иногда создается впечатление, что беллетристы внимание любят. Но это не так. Те немногие, кто внимание любит, естественно, его получают. Но остальные – наблюдают.

Большинство писателей из тех, кого я знаю, американцы младше сорока. Мне неизвестно, смотрят ли писатели младше сорока телевизор больше, чем другие виды американцев. Если верить статистике, типичная американская семья смотрит телевизор в среднем шесть часов в день. Я не знаю ни одного писателя, живущего в типичной американской семье. Может, разве что Луиза Эрдрич. Честно говоря, никогда не видел типичной американской семьи. Если только по телику.

Вот теперь очевидно, почему американское телевидение для американских писателей потенциально очень полезная штука. Во-первых, телевидение проделывает за нас нашу хищническую работу. В реальной жизни американцы довольно скользкие, многогранные существа, к ним очень сложно подобрать какую-то универсальную отмычку. Но телевидение – подобрало. Телик – это удивительный датчик для типирования. Если мы хотим узнать, что такое «американская нормальность», т. е. что именно американцы хотят считать нормальным, в этом вопросе мы можем верить телевизору. Цель телика – отражать то, что люди хотят видеть. Это зеркало. Не стендалевское зеркало, отражающее голубое небо и грязную лужу. Скорее подсвеченное зеркало в ванной, перед которым подросток рассматривает свои бицепсы и выбирает наилучший ракурс. Это своеобразное окно в невротичное самовосприятие американцев просто бесценно для писателя. И писатели действительно могут верить телевидению. В конце концов, на кону большие деньги; телевидению служат лучшие демографы, которых может предложить социология, и они способны точно определить, что именно представляют из себя американцы 1990-х годов, что они хотят, что смотрят, – какими мы, Аудитория, хотим себя видеть. Телевидение – от начала и до конца – о желании. А в плане литературы желание подобно сахару в человеческой еде.

Вторая причина кажущегося величия телевидения в том, что оно как будто бы ниспослано богом тому виду людей, которые любят смотреть, но ненавидят, когда смотрят на них. Телевизионный экран предоставляет односторонний доступ. Психологический обратный клапан. Мы видим Их; Они не видят нас. Мы можем расслабиться и подглядывать. Уверен, что поэтому телевидение так любят одинокие люди. Добровольные затворники. Все одинокие люди, которых я знаю, смотрят телевизор гораздо больше, чем средние по Америке шесть часов в день. Одинокие, как и писатели, любят одностороннее наблюдение. Одинокие обычно одиноки не из-за каких-то ужасных физических дефектов, телесных запахов или ужасного характера – на самом деле сегодня даже существуют группы поддержки для людей с подобными проблемами. Одинокие скорее одиноки потому, что отказываются нести бремя психологической нагрузки, связанной с нахождением среди людей. У них на людей аллергия. Люди слишком сильно на них давят. Давайте будем звать среднего одинокого американца Офисным Джо. Офисный Джо боится и ненавидит чувство неловкости и самоосознанности, настигающее его только в обществе других человеческих существ, которые смотрят на него и чья жесткая человеческая социальная щетина причиняет ему боль. Офисный Джо боится того, что о нем могут подумать наблюдатели. Он отказывается играть в этот невероятно нервирующий американский покер видимости.

Но дома, наедине с собой, одинокие люди все еще жаждут зрелищ и событий, жаждут общества. Поэтому – телик. Джо может наблюдать за Ними сквозь экран; Они же Джо видеть не могут. Это почти как вуайеризм. Я знаю одиноких людей, которые воспринимают телевидение как настоящую deus ex machina для вуайеристов. И критика, особенно яростная критика, не столько нацеленная на каналы, рекламщиков и аудиторию, сколько бьющая по ним из всех стволов, связана с обвинениями в том, что телевидение превратило нас всех в нацию потных вуайеристов с открытыми ртами. Эти обвинения неверны, но неверны по весьма интересным причинам.

Классический вуайеризм – это наблюдение исподтишка, т. е. подсматривание за людьми, которые не знают, что на них смотрят, пока они ведут свою маленькую, мирскую, но эротически заряженную частную жизнь. Довольно интересно, что в большинстве своем необходимым посредником для классического вуайеризма является стекло в рамке – окно, телескоп и т. д. Возможно, именно эта аналогия со стеклом и делает телевидение таким притягательным удовольствием. И все же просмотр телевизора отличается от подглядывания. Потому что люди, на которых мы смотрим сквозь стекло экрана, вполне осознают, что за ними кто-то наблюдает. Причем наблюдает огромное количество «кого-то». На самом деле людям в телевизоре абсолютно точно известно, что благодаря гигантской толпе вуайеристов они и разыгрывают на экране отнюдь не мирскую жизнь. Телевидение нельзя считать чистым вуайеризмом, потому что телевидение – это перформанс, зрелище, по определению требующее зрителей. Мы все – отнюдь не вуайеристы. Мы просто наблюдатели. Мы – Аудитория, мегаметрическое множество, хотя чаще всего мы смотрим в одиночестве: E Unibus Pluram[86].

Одна из причин, почему писатели при личном общении кажутся жутковатыми людьми, в том, что по призванию они действительно вуайеристы. Они нуждаются в прямом визуальном воровстве, в наблюдении за кем-то, кто не успел прикрыться специальной улучшенной маской самого себя. При истинном наблюдении иллюзия есть только у наблюдаемого, который не знает, что излучает образы и впечатления. Но сегодня проблема писателей моложе сорока, пользующихся телевизором как заменой для наблюдений, заключается в том, что телевизионный «вуайеризм» – это целая роскошная оргия иллюзий для псевдошпионов. Иллюзия-1 – что мы вообще вуайеристы: потому что «вуайерируемые» за экраном лишь притворяются, будто им неизвестно о нашем присутствии. Они прекрасно знают, что мы есть. О том, что мы там, прекрасно помнят еще и те, кто находится за вторым слоем стекла, а именно за объективами камер и мониторами, с чьей помощью техники и постановщики со всей своей изобретательностью швыряются в нас визуальными образами. Мы не крадем то, что видим на экране; мы видим то, что нам предлагают, – это иллюзия-2. И – иллюзия-3 – люди, которых мы видим за экраном в рамке, ведут себя совсем не так, как повели бы, если бы не знали о существовании Аудитории. Т. е. то, что молодые писатели считают источником информации о реальности для дальнейшего превращения в прозу, на самом деле уже собрано из вымышленных персонажей и в высшей степени формализованных нарративов. Иллюзия-4: на самом деле мы даже не видим настоящих «персонажей»: это не майор Фрэнк Бернс[87], жалкий самодовольный мудень из Форт-Уэйна, штат Индиана, – это Ларри Линвилль из города Охай, штат Калифорния, актер достаточно стоического характера, чтобы выдержать потоки из тысяч писем (которые ему до сих пор шлют, даже при синдикации) от псевдовуайеристов, ругающих его за то, что он мудень из Индианы. И потом – 5-я иллюзия – те, за кем мы следим, конечно, не актеры, они даже не люди: они – электромагнитные аналоговые волны, потоки ионов и химические реакции с заднего экрана, фосфены, летящие с точечной сетки, не более живые, чем импрессионистские комментарии Жоржа Сёра на иллюзию восприятия. Господи боже, и 6-я: эти точки исходят из нашей мебели, на самом деле мы наблюдаем за своей мебелью, а наши кресла, лампы и корешки книг остаются видимы, но незамечаемы, пока мы пялимся в рамку телевизора и наблюдаем за «Кореей», или попадаем в прямом эфире в «Иерусалим», или рассматриваем более роскошные стулья или более крутые корешки в «доме» Хакстейбла[88] как иллюзорные намеки на то, что перед нами интерьер дома, мембрану которого мы только что (коварно, незаметно) прорвали, – иллюзии-7, -8 и далее до бесконечности.

И не сказать, что нам неизвестна вся правда об актерах, фосфенах и мебели. Не замечать эту правду – наш выбор. Мы откладываем свое недоверие в сторону. Но такой объем недоверия не так просто ворочать каждый день по шесть часов; иллюзии вуайеризма и эксклюзивного доступа требуют от зрителя серьезного соучастия. Каким же образом мы добровольно соглашаемся на иллюзию о том, что люди в телевизоре не знают о наблюдении, – на фантазию, что мы каким-то образом поднимаемся над чужой приватностью и наблюдаем за естественной человеческой активностью? У того, почему мы так легко проглатываем все эти «нереальности», может быть множество причин, но главная из них в том, что актеры по ту сторону экрана – вне зависимости от степени их таланта – по-настоящему гениально умеют делать вид, будто не знают, что мы на них смотрим. Делать вид, будто не знаешь, что тебя снимают, – это искусство, тут никаких сомнений. Обратите внимание, как ведут себя непрофессионалы, когда на них направляют камеру: зачастую принимаются гримасничать и дергаться или, наоборот, столбенеют от самоосознанности. Даже пиарщики и политики в плане работы на камеру ведут себя как любители. И мы любим смеяться над тем, как деревянно и фальшиво они выглядят на экране. Как неестественно.

Но если вы хоть раз попадали в поле зрения этого пустого круглого стеклянного глаза, вы слишком хорошо знаете, насколько неуверенно он заставляет себя чувствовать. Взмыленный парень в наушниках и с планшетом в руках просит «вести себя естественно», и ваше лицо тут же начинает ерзать по черепу, пока вы стараетесь изобразить, будто не знаете о наблюдении, а это невозможно, потому что «изображать, будто не знаешь о наблюдении» – такой же оксюморон, как и «вести себя естественно». Попробуйте ударить по мячу для гольфа после того, как кто-нибудь спросит, вдыхаете вы или выдыхаете во время замаха, и попробуйте десять секунд не думать о зеленых носорогах, если вам на спор предложат за это щедрую награду, – и вы поймете, насколько это героическая работа – ломать свои разум и тело так, чтобы, в подражание Дэвиду Духовны или Дону Джонсону, вести себя как будто без наблюдения, в то время как за вами наблюдает объектив, воплощающий собой ошеломляющий символ того, что Эмерсон за годы до появления телевидения назвал «взглядом миллионов»[89].

По Эмерсону, только особенный и очень редкий вид человека может выдержать взгляд миллионов. Это ненормальные, живущие в тихом отчаянии трудяги-американцы. Человек, способный выдержать мегавзгляд, – это ходячее имаго, особенный тип трансцендентного получеловека, у которого, цитируя Эмерсона, «в глазах всегда праздник». Эмерсоновский праздник в глазах у актеров телевидения – это обещание отдыха от сомнений в себе. Отдыха от тревоги о том, как тебя воспринимают другие. Полное отсутствие аллергии на взгляды. В этом есть какой-то современный героизм. Что-то пугающее и сильное. И это также, разумеется, актерская игра – сохранять аномальные самоосознание и самоконтроль для того, чтобы предстать перед камерами, объективами и людьми с планшетами. Эта осознанность, которую выдают за неосознанность, и есть настоящая дверь в целую телевизионную комнату зеркальных иллюзий, и для нас, для Аудитории, это одновременно и лекарство, и яд.

Ведь мы шесть часов в сутки смотрим на этот редкий вид людей – отлично обученных изображать, что за ними не наблюдают. И мы их любим. Они кажутся нам сверхъестественными существами, мы желаем им подражать – и в этом смысле будет справедливо сказать, что мы их боготворим. В реальном мире Офисных Джо, – который все резче переключается от сообщества отношений к целым сетям незнакомцев, связанных корыстью и технологиями, – люди, за кем мы следим через телевизор, предлагают нам близость, общность. Тесную Дружбу. Но мы разделяем то, что видим. Персонажи могут быть «близкими друзьями», но играющие их актеры – больше чем незнакомцы: они имаго, полубоги, они вращаются в других сферах, тусуются только друг с другом и женятся друг на друге, и даже в роли актеров доступны Аудитории только про посредничестве таблоидов, ток-шоу, электромагнитных сигналов. И тем не менее и актеры, и их персонажи, такие отстраненные и стерилизованные, выглядят чудовищно естественными, невероятно естественными, когда мы на них смотрим.

Учитывая, сколько мы смотрим телевизор и как много просмотр телевизора для нас значит, кажется неизбежным – и для писателей, и для Офисных Джо, считающих себя вуайеристами, – самовнушение, что люди по ту сторону экрана – люди, которые часто кажутся самыми яркими, привлекательными, одушевленными, живыми в нашей повседневной жизни, – это одновременно люди, которым неизвестно, что за ними наблюдают. Эта иллюзия вредна. Она вредна для одиноких, потому что запускает цикл отчуждения (т. е. «Почему я не могу быть как они?» и т. д.), и вредна для писателей, потому что ведет к тому, что мы начинаем путать поиск материалов для вымысла с потреблением вымысла. Гиперчувствительность самоосознанных людей по отношению к окружающим ведет к тому, что мы смотрим в одностороннее окно телевизора в состоянии расслабленного и полного принятия, поглощенные зрелищем. Мы смотрим, как самые разные актеры играют самые разные роли и т. д. Триста шестьдесят минут в день мы получаем бессознательное подтверждение подсознательного тезиса о том, что самое важное качество любого по-настоящему живого человека – это его смотрибельность и что истинная ценность человека не просто идентична, но вшита в саму идею смотрения. Плюс идея о том, что важнейший элемент настоящей смотрибельности – это способность делать вид, что ты не в курсе, будто на тебя смотрят. Вести себя естественно. Люди, которых мы, молодые писатели вместе с одинокими затворниками, изучаем, которым мы сопереживаем и жизни которых проживаем, – все эти люди намеренно, в силу гениальности притворного самосознания, специально подобраны для того, чтобы выдерживать человеческий взгляд. И мы отчаянно пытаемся выглядеть беспечно, пока с жутким видом потеем в метро.

Палец

Если отложить всю эту экзистенциально-вуайеристскую головоломку, нельзя отрицать, что люди в США так много смотрят телевизор просто потому, что это весело. Я знаю, что сам смотрю телик в основном ради развлечения и что минимум пятьдесят один процент от времени просмотра действительно развлекаюсь. Это не значит, что я не воспринимаю телевидение всерьез. Главная цель данного эссе – показать, что современное телевидение особенно опасно для американских писателей как раз потому, что мы недостаточно серьезно его воспринимаем и как распространитель информации, и как то, что определяет культурную атмосферу, внутри которой мы дышим и существуем, а многих из нас настолько ослепило постоянное облучение экрана, что мы относимся к ТВ так же, как недалекий рейгановский председатель Федеральной комиссии по связи Марк Фаулер, в 1981 году назвавший телевидение просто «еще одним электрическим прибором, тостером с картинками»[90].

И тем не менее невозможно отрицать, что просмотр телевизора доставляет удовольствие – и, как ни странно, похоже, люди из моего поколения получают удовольствие не столько от просмотра телепрограмм, сколько от насмешек над ними. Но здесь надо помнить, что молодые американцы выросли в атмосфере презрения к телевидению, так же как мы выросли в атмосфере телевидения в принципе. Я знал, что телик – это «огромная пустыня», задолго до того, как узнал о том, кто такие Ньютон Миноу[91] и Марк Фаулер. И это действительно весело – цинично посмеиваться над телевидением: над тем, что смех «живой аудитории» в ситкомах всегда подозрительно постоянен в плане высоты и длительности, или над тем, как в мультфильме «Флинтстоуны» изображается путешествие – герои четыре раза проезжают мимо совершенно одинаковых картонных дерева, камня и дома. Забавно, когда на экране в рекламе Впитывающего Белья для Взрослых появляется сморщенная Джун Эллисон и говорит: «Если у вас недержание, вы не одиноки», заржать и крикнуть в ответ: «Зато ты наверняка одинока, Джун!»

Впрочем, большинство исследователей и критиков, пишущих об американской популярной культуре, похоже, относятся к телевидению очень серьезно и страдают от того, что видят. Стенания о пустотелости и нереальности всего происходящего на экране общеизвестны. И эти стенания часто в плане банальности и глупости превосходят даже те телешоу, на которые жалуются критики, поэтому, думаю, многие молодые американцы и считают саму критику менее интересной, чем телевидение. Мне даже не пришлось долго искать убедительный пример того, о чем говорю. Раздел «Культура и отдых» в газете «Нью-Йорк таймс» за воскресенье, 5 августа 1990 года, попросту заходится в горькой критической насмешке над телевидением, и самые раздраженные статьи – даже не о низком качестве программ, а о том, что ТВ превратилось в гадкий инструмент разложения культуры. В кратком обзоре летних провальных кассовых хитов, в которых «реализм, похоже, совершенно вышел из моды», Джанет Мазлин хватает абзаца, чтобы обнаружить истинного виновника в этой антиреальности: «О „реальной жизни“ мы слышим только из телешоу, собранных из пятнадцатисекундных отрывков (где „реальные люди“ не только изъясняются краткими аккуратными трюизмами, но и, судя по всему, так же мыслят; они, похоже, тоже слишком много смотрят формирующее реальность телевидение)»[92]. И Стивен Холден, начиная с уничижительного разгрома современной поп-музыки, похоже, абсолютно точно знает, что именно стоит за тем, что он ненавидит: «Поп-музыка – это больше не мир-в-себе, но лишь придаток к телевидению, где поток рекламных изображений проецирует культуру, в которой продается все, а главные ценности в жизни – это слава, власть и красивое тело»[93]. И так далее, и так далее, статья за статьей. Из всех статей в сегодняшней газете в разделе «Культура и отдых» мне удалось найти только одну, где автор смог сказать о телевидении хоть что-то позитивное – и это восторженный текст о том, как многие нынешние выпускники Лиги Плюща летят прямиком в Нью-Йорк и Лос-Анджелес, чтобы писать для телевидения, прямо с порога выторговывают себе зарплаты от двухсот тысяч долларов и наслаждаются мгновенным повышением до статуса взмыленного продюсера с планшетом. В этом отношении номер «Таймс» за 5 августа – хороший пример того странного отношения, которое бытует уже несколько лет: усталое презрение к ТВ как к творческому продукту и культурной силе, смешанное с пристальным интересом к тому, как работает заэкранная машинерия по производству творческого продукта и культурной силы.

Уверен, не только у меня есть знакомые, с кем я ненавижу смотреть телик, потому что они открыто его презирают: без конца жалуются на избитые сюжеты, нереалистичные диалоги, слащавые концовки, мягкую снисходительность ведущих новостей, кричащую лесть рекламы, – и в то же время, несомненно, одержимы теликом, в каком-то смысле нуждаются в том, чтобы презирать его по шесть часов в день. Младшие рекламные менеджеры, начинающие кинорежиссеры, поэты-аспиранты – они, как показывает мой опыт, особенно склонны к состоянию, когда одновременно ненавидят, боятся и нуждаются в телевидении, стараются обеззаразить себя от того, что с ними делает просмотр в таком количестве, тем, что смотрят с усталым презрением вместо горячей доверчивости, с которой большинство из нас смотрели ТВ в детстве (стоит отметить, что большинство писателей до сих пор смотрят телик с горячей доверчивостью).

Но если учесть, что устало-презрительная «Таймс» всегда держит демографическую руку на пульсе читательского вкуса, пожалуй, будет логично предположить, что самым образованным покупателям «Таймс» присуще то же усталое презрение к телевидению, тот же странный гештальт ненависти/потребности/страха шесть часов в день. Опубликованные исследования телевидения хорошо отражают это умонастроение. И оглушающе скучное качество большинства «литературных» попыток проанализировать телевидение скорее связано не с напыщенными абстракциями, с помощью которых ученые показывают, что телевидение – это нормальный объект для эстетического исследования (см. фрагмент из научной работы 1986 года: «Форма моего вторничного вечернего досуга структурирована диалектикой элизий и разломов между серией окон… „Поток“ – это скорее обстоятельство, а не продукт. Реальный выхлоп ТВ – это квант, мельчайший маневренный широковещательный бит»[94]), – а с тем пресыщенным цинизмом, с каким авторы научных работ о ТВ насмехаются и поносят феномен, который выбрали своим поприщем. Эти авторы похожи на тех, кто презирает – в смысле всерьез, по-крупному презирает – своих супругов или работу, но никогда не разведется и не уволится. Похоже, что критический подход уже давно деградировал до состояния старого доброго нытья. Самый важный вопрос насчет телевидения теперь не в том, какие неприятные последствия может иметь наше взаимодействие с телевизором, а в том, как эти проблемы по возможности решить. В этом месте поп-критики и ученые красноречиво молчат.

Вся штука в том, что если кто-то и задает интересные вопросы о телевидении времен fin-de-siècle, то это американское искусство, конкретно – некоторые течения современной американской литературы: «Что именно мы так сильно ненавидим в современной телевизионной культуре? Почему мы так в нее вовлечены, если так сильно ее ненавидим? Какие последствия может повлечь за собой подобная постоянная, добровольная вовлеченность в медиум, который мы ненавидим?» Но, как ни странно, телевидение само задает эти вопросы и само же на них отвечает. Это еще одна причина, почему критика ТВ в большинстве своем выглядит такой пустотелой. Телевидению удалось стать своим собственным самым успешным и богатым аналитиком.

Утром 5 мая 1990 года, пока я собирал информацию и издевался над издевательским тоном вышеупомянутых статей в «Таймс», по телику шла серия синдицированного «Сент-Элсвера», прорвавшаяся на бостонский телерынок воскресного утра, в остальном захваченный телепроповедниками, рекламой и стероидо-полиуретановыми «Американскими гладиаторами», – сериала самого по себе не без шарма, но явно не самого возбуждающего. Синдикация – это еще одно новое увлечение нашего общества не только потому, что большие кабельные каналы вроде WGN из Чикаго или TBS из Атланты поднялись с местного уровня вещания на национальный, но и потому, что синдикация полностью меняет творческую философию телевидения. Поскольку благодаря синдицированным сделкам (когда дистрибьютор получает и оплату за передачу, и процент рекламных слотов для своей собственной рекламы) создатели успешных телевизионных сериалов имеют по-настоящему неприличную прибыль, многие новые телепрограммы специально задуманы и проданы с учетом аудитории одновременно и прайм-тайма, и дальнейшей синдикации и теперь вдохновлены не мечтами о телеинституте десятисезонных-всеми-любимых-телешоу, таких как «МЭШ» и «Чирс!», а скромными тремя сезонами, в которые поместятся семьдесят восемь серий, необходимых для привлекательного синдицированного пакета. Кстати, я, как и миллионы других американцев, знаю всю эту техническую инсайдерскую информацию потому, что видел специальное трехсерийное шоу о синдикации в «Энтертейнмент тунайт», который сам по себе – первая «новостная» программа с национальной синдикацией и первая коммерческая информационная программа с такой популярностью, что телестанции стали за нее платить.

Еще утренняя воскресная синдикация интригует потому, что телешоу, которые по утрам стоят в сетке вещания бок о бок, подобраны на зависть французским сюрреалистам. Обаятельные колдуньи в сериале «Моя жена меня приворожила» и коммерчески-сатанинские видеоклипы с хеви-металом из «Top Ten Countdown» перемежаются выступлениями отретушированных проповедников, обличающих демонизм в американской культуре. Вы можете переключаться между «сие есть Кровь Моя»[95] транслируемой мессы и Зэпом из «Американских гладиаторов», который разбивает нос прохожему полиуретановой дубинкой-батакой. Или даже лучше: взгляните на девяносто четвертую серию «Сент-Элсвера» за 5 августа 1990 года, впервые вышедшую в 1988-м, которая идет в синдикации по бостонскому 38-му каналу сразу после двух эпизодов подряд «Шоу Мэри Тайлер Мур», этой иконы семидесятнической сентиментальности. Сюжет серий «Мэри Мур» тут не важен. Но серия «Сент-Элсвера», какую показывали следом, отчасти касалась камео психически нездорового пациента, верившего, будто он – Мэри Ричардс из «Шоу Мэри Тайлер Мур». Также он верил, что другой психически нездоровый пациент – это Рода, доктор Уэстфал – мистер Грант, а доктор Аушлендер – Мюррей. Длился этот психиатрический подсюжет недолго, к концу серии с ним разобрались. Псевдо-Мэри (унылый увалень в исполнении актера, чьего имени я не уловил, но помню, что он играл одного из невротичных клиентов доктора Хартли в старом «Шоу Боба Ньюхарта») спасает другого психиатрического эпизодического пациента, – которого принимает за Роду и который пребывает в ярости от того, что его принимают за женщину, тем более вымышленную (его играет парень, раньше игравший мистера Карлина, самого непостижимого клиента доктора Хартли), – от нападения человека с частичной гебефренией. В благодарность Рода / мистер Карлин / пациент заявляет, что он согласен быть Родой, если так хочет Мэри/невротик/пациент. Из-за этого слишком реального великодушия психическое расстройство псевдо-Мэри тут же проходит. Унылый увалень в беседе с доктором Аушлендером признает, что он не Мэри Ричардс. У него старая добрая амнезия – человек без личности, экзистенциально плывущий по течению. Он понятия не имеет, кто он. Он одинок. Он много смотрит телевизор. Он решил: «лучше поверить в то, что я персонаж телесериала, чем в то, что я никто». Доктор Аушлендер берет раскаявшегося пациента на прогулку, на свежий зимний бостонский воздух, и обещает, что он, парень-без-личности, когда-нибудь, очень вероятно, сможет понять, кто он на самом деле, раз смог освободиться от «телевизионного безумия». Невероятно счастливый и благодарный за такой прогноз пациент снимает свой ворсистый зимний берет и подбрасывает в воздух. Заканчивается серия стоп-кадром с зависшим в воздухе беретом – оставляя как минимум одного зрителя в состоянии горячей доверчивости.

Это был бы просто очередной остроумный низкоконцептуальный сюжет из восьмидесятых, где подброшенный в финале берет лукаво обесценивает критику доктора Аушлендера в адрес телевидения, если бы не бесчисленные слои иронических и запутанных телевизионных образов и фактов, вращавшихся вокруг этой невероятно высококонцептуальной серии. Ведь в ней есть еще одна звезда со своим камео в соседнем подсюжете – Бетти Уайт, которая играла Сью-Энн Нивенс в старом «Шоу Мэри Тайлер Мур», а здесь играет измученного хирурга из НАСА (не спрашивайте). И на тридцать второй минуте серии мисс Уайт с почти трагической неизбежностью встречается с одержимым телевидением псевдо-Мэри во время соответственных измученных скитаний по больничным коридорам, и на неизбежный радостный крик пациента «Сью-Энн!» она с очень серьезным лицом отвечает, что, должно быть, он ее с кем-то перепутал. Стоит ли говорить, сколько уровней фантазии, реальности и личности здесь переплетено: например, пациент одновременно и ошибается, и не ошибается, когда ошибается и принимает Бетти Уайт за Сью-Энн Нивенс; нет никаких сомнений, что в Йеле уже кто-то пишет диссертацию о Делёзе, Гваттари и одной этой серии. Но самые интересные уровни смыслов здесь – и главная мысль – лежат за пределами кадра. Для канала NBC «Сент-Элсвер» – как и «Шоу Мэри Тайлер Мур», и «Шоу Боба Ньюхарта» до того – спродюсирован, снят и передан в синдикацию студией МТМ, которой владела Мэри Тайлер Мур, а руководил ее бывший муж, Грант Тинкер, в итоге занявший должность генерального директора NBC; и сценарии эпизодов «Сент-Элсвера» редактировал Марк Тинкер, пасынок Мэри и наследник Гранта. Психически больной пациент клиники – сосланный, блуждающий ветеран одного из сериалов на МТМ – жалостно тянется к сосланному, блуждающему (буквально НАСА, господи боже!) ветерану другого сериала на МТМ, а ее невозмутимый ответ – часть сценария, написанного сотрудником МТМ, тем же, кто пародийно обесценивает речь доктора Аушлендера из МТМ с помощью защищенного авторским правом МТМ-броска берета в воздух в исполнении того ветерана МТМ, которому «кажется», что он другой человек. Фаулеровская критика со стороны доктора А., согласно которой телевидение всего лишь «отвлекает людей», не столько наивна, сколько безумна: в этой серии нет вообще ничего, кроме телевидения. Каждый персонаж, конфликт, шутка и драматический ход завязаны на инволюции, самоцитировании и метателевидении. Это внутренняя шутка внутри внутренней шутки.

Так почему же эту внутреннюю шутку понимаю я? Потому что я, зритель по эту сторону экрана вместе со всей остальной Аудиторией, «свой» для внутренней шутки. Я так много раз видел, как Мэри Тайлер Мур «по-настоящему» подбрасывает в воздух ворсистый берет, что этот образ из области «клише» переместился в область «теплой ностальгии». Психического пациента я знаю из «Шоу Боба Ньюхарта», Бетти Уайт – из кучи других сериалов, а от «Энтертейнмент тунайт» знаю еще множество других интригующих и никак не связанных между собой фактов о студии МТМ и синдикации. Я, псевдовуайерист, действительно «за кулисами», я подготовлен к тому, чтобы понять внутреннюю шутку. Но я вовсе не шпион, который пробрался на территорию ТВ. Все ровно наоборот. Это ТВ – даже самые мелкие бытовые детали производства сериалов – перебралось на мою – нашу – сторону экрана. А мы – пресыщенная, уставшая, но очень интересующуюся и прежде всего осведомленная Аудитория. И эта осведомленность полностью изменила как возможности для «творчества» на ТВ, так и наносимый этим «творчеством» вред. В 1988 году эта серия «Сент-Элсвера» была номинирована на «Эмми». За лучшую телепостановку.

В самых лучших телешоу последних пяти лет иронических самоотсылок стало столько, что никакому другому постмодернистскому виду искусства и не снилось. Цвета видеоклипов на МТV, сине-черные и искристо-мерцающие, – это цвета телевидения. Обращения Дэвида из «Детективного агентства „Лунный свет“» и Ферриса из «Бьюллера» к зрителю – это так же смело, как и злорадный монолог злодея из старой мелодрамы. Сегменты нового новостного шоу о звездах «После работы» заканчиваются тизером, где в студии взмыленные парни в наушниках просят поставить тизер. Эмтивишная телевикторина с довольно сухим названием «Пульт» обрела такую популярность, что прорвалась за пределы эмтивишной мембраны и теперь синдицируется повсюду. Самые модные рекламные ролики с нарисованными на компьютере яркими задниками и с безэмоциональными красотками в зеркальных очках и резиновых слаксах, преклоняющимися перед разными видами скорости, возбуждения и престижа, кажутся не более чем представлением самого телевидения о том, как телевидение дарует спасение одиноким Офисным Джо, которые слишком долго пассивно смотрят телевидение.

Главное объяснение бессмысленности большей части опубликованных критических статей о ТВ в том, что у телевидения выработался иммунитет к обвинениям в утрате всякой содержательной связи с внешним миром. Дело не в том, что обвинения в утрате связи – неправда, а в том, что это неважно. В том, что любая связь такого рода бесплодна. Раньше телевидение показывало не только на себя. Тех из нас, кто родился, скажем, в шестидесятые, телевидение натаскивало смотреть туда, куда оно показывает, – обычно на версии «настоящей жизни», которые станут красивее, слаще и живее, если мы поддадимся продукту или соблазну. Сегодня же мега-Аудитория натаскана гораздо лучше, и ТВ избавилось от всего лишнего. Собака, на что бы вы ни показывали, всегда смотрит на палец.

Метапросмотр

Не то чтобы самоцитирование – какая-то новинка для американской индустрии развлечений. Сколько радиошоу – «Джек Бенни», «Бернс и Аллен», «Эббот и Костелло» – во многом были о самих себе? «Ну вот, Лу, а ты говорил, что я не смогу пригласить на шоу звезду вроде мисс Люсилль Болл, мелкий ты засранец». И т. д. Но когда телевидение ввело элемент просмотра, а вместе с ним новую экономику и культуру, о которых на радио не могло быть и речи, «отсылочные» ставки сразу взлетели до небес. Шесть часов в день – это больше, чем многие люди (сознательно) посвящают любому другому делу. Потребление в настолько больших дозах в итоге естественно влияет на наше представление о самих себе – мы стали в большей степени зрителями, более самоосознанными. Потому что практика «просмотра» экспансивна. Экспоненциальна. Мы столько времени смотрели, что скоро начали смотреть, как смотрим. Начали «чувствовать», как чувствуем, и желать пережить «переживание». И об этом подвид американцев, который любит писать литературу, пишет все больше и больше…

Появление в Америке шестидесятых того, что называют «метапрозой», было с восторгом встречено академическими критиками как некая радикальная эстетика, совершенно новая литературная форма, литература, освобожденная от культурных традиций миметичного нарратива и способная окунуться в рефлексивность и медитации об отсылках. Может, она и была радикальной, но полагать, будто постмодернистская метапроза возникла без осознания предшествующих ей изменений в читательском вкусе, так же простодушно, как полагать, будто все студенты, которых мы видели по телевизору на протестах против войны во Вьетнаме, протестовали только потому, что ненавидели войну во Вьетнаме. (Они, может, и ненавидели войну, но еще они хотели, чтобы по телевизору показали, как они ее ненавидят. В конце концов, саму войну они увидели именно по телевизору. Почему бы не использовать для протеста тот самый медиум, что сделал их протест возможным?) У метапрозаиков, может, и было до фига всяких эстетических теорий, но еще они были разумными членами общества, которое сменило старое представление о самом себе как о нации людей, привыкших «делать» и «быть», на новую версию Америки как атомизированной массы тех, кто самоосознанно смотрит и предстает на всеобщее обозрение. Поскольку метапроза в своей начальной и самой важной фазе на самом деле была не более чем разовым расширением своего же главного теоретического антагониста, Реализма: если Реализм говорит о том, что видит, метапроза говорит о том, как видит себя, пока видит то, что видит. Иными словами, этот высококультурный постмодернистский жанр сформировался под сильным влиянием возникшего телевидения и метастазов осознанного просмотра. И (утверждаю я) американская литература до сих пор остается под влиянием телевидения… особенно те ее виды, что корнями уходят в постмодернизм, а это означает, что даже в своем самом бунтарском зените метапроза не столько «реагировала» на телевизионную культуру, сколько послушно ей подчинялась. Даже тогда границы уже начинали рушиться.

Странно, что у самого ТВ ушло так много времени на то, чтобы разглядеть свою могучую рефлексивность. Довольно долго телевизионные шоу о том, как делают телевизионные шоу, были редкостью. «Шоу Дика ван Дайка» стало пророческим, а Мэри Мур перенесла его идею в собственное десятилетнее исследование ангста местного рынка. Теперь, конечно, есть куча всего от «Мерфи Брауна» до «Макса Хедрума» и «Энтертейнмент тунайт». А с батареей модных сардонических приемчиков в духе «это-просто-телик» Леттермана, Миллера, Шендлинга и Лено круг, начинавшийся с «мы просто обязаны пригласить мисс Болл в наше шоу, приятель», замкнулся и превратился в спираль, в способность телевидения отвергать связь и кастрировать протест, подпитанный очень иронической постмодернистской самоосознанностью, которую оно же и помогло сформировать.

Это займет время, но я докажу вам, что точка, где телевидение и литература пересекаются и приходят к согласию, – это сознательная ирония. Ирония – это, конечно же, почва, которую писатели возделывают давно и усердно. А еще ирония важна для понимания ТВ, потому что сегодня «ТВ» – с тех пор как укрепилось настолько, чтобы из акронима превратиться в образ жизни, – вращается вокруг всевозможных абсурдных противоречий, какие ирония призвана разоблачать. Иронично, что такая синкретическая и обезличивающая сила, как телевидение, черпает свою энергию в многообразии и всевозможных его проявлениях. Иронично, что телевизионным исполнителям для создания иллюзии бессознательной привлекательности необходима очень коварная и непривлекательная самоосознанность. Что продукты, которые якобы помогут выразить индивидуальность, могут позволить себе рекламу на телевидении только потому, что их продают огромному количеству людей. И т. д.

Телевидение относится к иронии примерно так же, как образованные одинокие люди – к телевидению. Телевидение боится способности иронии к разоблачению и одновременно в ней нуждается. Нуждается, потому что практически создано для иронии. Потому что ТВ – это двухчувственный медиум. Замена радио на ТВ – это не замена звука на картинку; это добавление картинки. Поскольку нестыковка между тем, что сказано, и тем, что показано, это охотничьи угодья иронии, классическая телевизуальная ирония возникает из конфликта между изображениями и звуками. Показанное обесценивает сказанное. В научной статье о новостях телесетей есть описание известного интервью с топ-менеджером компании «Юнайтед фрут» на CBS по поводу ситуации в Гватемале: «Ничего не знаю об этом вашем так называемом „притеснении“, – говорит журналисту Эду Рэбелу этот топ-менеджер в роскошном семидесятническом костюме и с плохим зачесом. – По-моему, это все выдумки журналистов»[96]. Во время интервью на экран выводят видео без комментариев: гватемальские дети с раздутыми животами в трущобах и профсоюзные активисты, лежащие в грязи с перерезанным горлом.

Классическая телевизионная ирония достигла пика летом 1974 года[97], когда безжалостные объективы камер зафиксировали мощный «разрыв доверия» между картинкой официальных заявлений и реальностью мухлежа в высших эшелонах власти. Это изменило нацию, мы превратились в Аудиторию. Если врет даже президент, кому тогда вообще можно верить, кто же тогда вообще представляет реальность? Тем летом телевидение играло роль искреннего, взволнованного взгляда на то, что находится за всеми картинками. Та ирония, что телевидение само по себе – это поток картинок-образов, была очевидна даже для двенадцатилетнего[98], который сидел перед экраном поглощенный зрелищем. После 1974-го, казалось, выхода уже нет. Образы и ирония повсюду. Неслучайно премьера «Субботним вечером в прямом эфире» – этих Афин бессмысленного цинизма со специализацией на пародиях на (1) политиков и (2) телешоу, – состоялась следующей осенью (на телевидении).

Меня беспокоит, что я говорю «телевидение боится…» или «телевидение играло роль…», потому что – хотя это в каком-то смысле и необходимый уход в абстракцию – разговор о телевидении как о некоем организме может легко скатиться в самый отвратный вид антиантителевизионной паранойи, которая выставляет телевидение автономным дьявольским развратителем личного мивоззрения и общественной инициативы. Я бы хотел этого избежать. Хотя я и убежден, что телевидение сегодня стало причиной настоящего кризиса американской культуры и литературы, я не согласен с реакционерами, которые видят в ТВ этакое зло, обрушившееся на невинное население и ведущее к снижению IQ и ухудшению результатов госэкзаменов, пока мы все сидим тут на наших толстеющих задницах, а в глазах у нас вращаются маленькие гипнотические спиральки. Критики вроде Сэмюэля Хантингтона и Барбары Такман, утверждающие, что ТВ повинно в снижении наших эстетических стандартов, что «современная культура захвачена коммерциализмом, направленным на массовый рынок и обязательно на массовый вкус»[99], могут быть опровергнуты утверждением, что их propter hoc – это даже не post hoc[100]: к 1830 году де Токвиль уже диагностировал у американской культуры склонность к легким удовольствиям и массовым развлечениям, «зрелищам неистовым, невежественным и грубым», чья цель «скорее разжечь страсти, чем усладить вкус»[101]. Считать телевидение злом так же непродуктивно и глупо, как и сравнивать его с «тостером с картинками».

Разумеется, нет никаких сомнений в том, что телевидение – это пример низкого искусства, чья цель – радовать людей, чтобы залезть к ним в карман. Ввиду экономики развлечения в национальном вещании, которое финансируется рекламой, единственная цель телевидения – и это не отрицал ни один причастный к ТВ со времен первых санкционированных испытаний компании RCA в 1936 году – увеличение количества просмотров. Телевидение – воплощение низкого искусства из-за своего желания привлечь и обогатиться на внимании беспрецедентного количества людей. Но низкое оно вовсе не потому, что вульгарное, сексуально озабоченное или глупое. Часто оно таким и бывает, но это лишь логическая производная его потребности привлекать и радовать Аудиторию. И я не говорю, что телевидение вульгарно и глупо, потому что вульгарны и глупы люди, составляющие Аудиторию. Оно такое просто потому, что люди обычно очень похожи в своих вульгарных, сексуально озабоченных и глупых интересах и дико отличаются друг от друга в том, что касается интересов изысканных, эстетических и благородных. Все дело в синкретическом разнообразии: в качестве продукта не виноваты ни медиум, ни Аудитория.

И все же за то, что отдельные американские человеческие существа потребляют вульгарное, озабоченное и глупое искусство в потрясающих дозах объемом в шесть часов в день, – за это должны ответить и мы, и в ТВ. Мы – в основном потому, что никто не держит нас на мушке и не заставляет проводить время, почти равное времени сна, за тем, что, если подумать, не очень полезно. Жаль портить удовольствие, но это правда: шесть часов в день – это не очень полезно.

Величайшая ежеминутная привлекательность телевидения в том, что оно увлекает, но ничего не требует. Проходить стимуляцию можно в состоянии покоя. Получать, ничего не давая в ответ. В этом смысле телевидение напоминает то, что можно назвать Особым Угощением (таким, как, например, сладости, алкоголь), – т. е. вещи, которые в небольших дозах в целом безвредны и приносят удовольствие, но очень вредны в больших дозах и реально вредны, если регулярно потреблять их в количествах наравне с основными продуктами питания. Можно только гадать, какому литражу джина или весу плиток «Тоблерона» эквивалентны шесть часов Особых Угощений в день.

Говоря поверхностно, телевидение в ответе за то, сколько времени мы тратим на его потребление, лишь потому, что оно ужасно успешно справляется со своей задачей – с наращиванием огромного количества просмотров. В плане социальной ответственности представители ТВ очень напоминают производителей военного вооружения: никаких претензий до тех пор, пока они не станут чуть-чуть чересчур хороши в своем деле.

Но мне самой удачной кажется аналогия между телевидением и алкоголем. Потому что (потерпите немного), сдается мне, старый добрый среднестатистический Офисный Джо – телеголик. Т. е. просмотр ТВ может вызвать пагубную зависимость. Пагубная зависимость вырабатывается после преодоления определенного порога количества регулярно употребляемого вещества, но то же самое верно и для Wild Turkey. И под словами «пагубная» и «зависимость» я опять же не имею в виду «злодейская» или «гипнотическая». Зависимость возникает, когда отношения человека и условного вещества лежат на скользкой границе между «мне это нравится чуть больше, чем все остальное» и «я в этом нуждаюсь». Многие виды зависимости, от физической зарядки до написания писем, довольно безопасны. Но зависимость становится пагубной в случае, если (1) приносит реальные проблемы и (2) предлагает саму себя в качестве решения проблем, которые вызывает[102]. Пагубная зависимость отличается также и тем, что распространяет вызванные проблемы в виде помех внутри и вовне зависимого, создавая сложности в случае отношений, общества – и собственного духа и личности. В абстрактной форме некоторые из этих гипербол могут показаться натяжками, но за конкретными иллюстрациями циклов пагубной зависимости от ТВ далеко ходить не надо. Если правда, что многие американцы одиноки, и если правда, что многие одинокие люди смотрят ТВ до умопомрачения, и если правда, что 2D-образы из телевизора помогают одиноким людям облегчить стресс от нежелания быть среди живых человеческих существ, тогда так же очевидно, что чем больше времени человек проводит в одиночестве дома перед ТВ, тем меньше времени он проводит в мире живых людей, а чем меньше времени он проводит в реальном человеческом мире, тем сложнее ему не чувствовать себя неготовым для жизни в этом мире, а значит, фундаментально далеким, отчужденным, солипсическим, одиноким. И так же правда, что в случае, когда человек начинает воспринимать свои псевдоотношения с Бадом Банди или Джейн Поли[103] как вполне допустимую альтернативу реальным отношениями, у него будет соразмерно меньше сознательной мотивации даже пытаться выстроить отношения с реальными 3D-людьми – отношения довольно важные с точки зрения базового психического здоровья. В случае с Офисным Джо, как и со многими зависимыми, Особые Угощения начинают заменять пищу, в которой нуждается организм, и настоящий голод – скорее заглушенный, чем удовлетворенный – стихает до состояния странной беспричинной тревоги.

Пагубный цикл ТВ-просмотра даже не требует каких-то специальных предпосылок вроде писательской самоосознанности или нейроаллергического одиночества. Давайте теперь на секунду просто представим Офисного Джо как среднестатистического американского мужчину, сравнительно неодинокого, приспособленного, женатого, с двумя-тремя розовощекими карапузами на руках, в высшей степени нормального, вернувшегося домой с тяжелой работы в 17:30 и засевшего за шестичасовой марафон перед телевизором. Поскольку Джо О.  – парень среднестатистический, на соцопросы он только пожмет плечами и среднестатистически ответит, что смотрит ТВ для того, чтобы «расслабиться» после неприятных жизненных моментов. Довольно соблазнительно предположить, что ТВ помогает расслабиться просто потому, что по-аушлендеровски «отвлекает», помогает не думать о ежедневной рутине. Но разве можно объяснить беспрерывный продолжительный просмотр ТВ обыкновенным желанием отвлечься? Телевидение делает гораздо больше, чем просто отвлекает. Во многих смыслах телевидение поставляет и предоставляет мечты, и многие из них помогают как бы приподняться над среднестатистической жизнью. Режимы презентации, лучше всего подходящие для ТВ, – штуки вроде «боевиков» с перестрелками и крушением авто, скорострельные «коллажи» рекламы, новостей и музыкальных клипов или «истерика» прайм-таймовых мыльных опер и ситкомов с широкими жестами, громкими голосами и переизбытком смеха, – очень неизящно нашептывают, что где-то там жизнь быстрее, насыщеннее, интереснее и… ну, жизненнее, чем современная жизнь в том виде, в котором с ней знаком Офисный Джо. Это не кажется опасным, если не учитывать, что на просмотр ТВ старый добрый среднестатистический Офисный Джо тратит больше времени, чем на жизнь, а ведь любой человек со среднестатистическими мозгами прекрасно понимает, что само ТВ вовсе не делает жизнь более насыщенной и жизненной. Поскольку цель телевидения – приманивать аудиторию мечтами и обещаниями о бегстве от ежедневной рутины и поскольку статистика подтверждает, что чрезмерно большую часть ежедневной жизни американцев занимает просмотр ТВ, то, значит, все эти обещания ТВ должны в теории обесценивать просмотр ТВ как таковой («Джо, Джо, где-то там есть мир, где жизнь – живая, где люди не расслабляются по шесть часов в день перед предметом мебели»), одновременно подкрепляя на практике привычку смотреть ТВ («Джо, Джо, лучший и единственный доступ к этому миру – телик»).

Ну, у среднестатистического Офисного Джо с мозгами все в порядке, и глубоко внутри он, как и мы, знает, что эта система противоречащих друг другу шепотков очень напоминает какую-то психическую игру в наперстки. Но если иллюзорность всего этого действа настолько очевидна, почему и он, и мы продолжаем потреблять ТВ в таких высоких дозах? Часть ответа – та часть, которая требует осмотрительности, дабы не скатиться в антителевизионную паранойю, – кроется в том, что сам феномен телевидения каким-то образом дрессирует или обрабатывает Аудиторию. Телевидение теперь способно не только обеспечивать нас контентом, но и на очень глубоком уровне влиять на наше восприятие того, что мы смотрим. Возьмите для примера пресыщенных критиков ТВ или тех наших знакомых, которые издеваются над отупляющей одинаковостью всего, что показывают по телику. Мне всегда хочется схватить этих несчастных ребят за грудки и, встряхнув хорошенько, пока зубы не застучат, напомнить об отсутствии расстрельной команды и спросить, какого хрена они продолжают смотреть. Но правда в том, что между ТВ и Аудиторией на больших дозах происходит сложное психическое взаимодействие, в процессе которого Аудиторию дрессируют реагировать, одобрять и затем ожидать банальных, избитых, отупляющих телепередач, и ожидать их до такой степени, что если каналы начинают отходить от испытанных временем формул, то Аудитория обычно наказывает их и не смотрит новые шоу в количестве достаточном, чтобы те закрепились в сетке вещания. Отсюда и ответ каналов на критику в свой адрес: в большинстве случаев – и до подъема модного метателевидения исключения можно было пересчитать по пальцам одной руки – у «других» или «высококонцептуальных» программ просто нет нужного рейтинга. По какой-то причине высококачественное телевидение не выдерживает взгляда миллионов.

Да, это правда, что некоторые пиар-техники – скажем, шок, гротеск или непочтительность – вполне могут облегчить подъем новых шоу на вершины национальной демографической рентабельности. Среди примеров – «шокирующее» «Настоящее время» («A Current Affair»), «гротескные» «Реальные люди» («Real People»), «непочтительные» «Женаты… с детьми». Но эти шоу, как и многие другие расхваленные индустрией за «свежесть» и «возмутительность», на деле просто микроскопические и прозрачные вариации старых формул.

Несправедливо винить телевидение в недостатке оригинальности, а сотрудников каналов – в отсутствии таланта. Правда в том, что нам редко выпадает шанс оценить талант производителей телепередач – или, точнее, им самим редко выпадает шанс этот талант продемонстрировать. Несмотря на непререкаемые для критиков поп-культуры предположения, будто бедная Аудитория в глубине души «жаждет новизны», все доступные нам доказательства сигнализируют скорее о том, что на самом деле Аудитория жаждет привычного, но в глубине души думает, будто должна жаждать новизны. Отсюда смесь преданности и насмешки на лицах очень многих зрителей. Отсюда и странное пособничество зрителей в отношении якобы «прорывных» телепередач: Офисному Джо нужна эта пиар-патина «свежести» и «возмутительности», чтобы успокоить собственную совесть, пока он получает от телевидения то, что мы все надрессированы получать: отдаленно американское, глубоко поверхностное и бесконечно недолговечное утешение.

Нестыковка между тем, что мы, как Аудитория, хотим, и тем, что, как мы думаем, должны хотеть, до сих пор была главным топливом телевидения, особенно в последние десять лет. Самоироничное приглашение ТВ сделать себе поблажку, совершить преступление и восхитительно «сдаться» (опять же, не сказать, чтобы это сильно отличалось от циклов зависимости) – это один из двух гениальных способов усилить свою шестичасовую хватку на мошонке моего поколения. Другой способ – постмодернистская ирония. В рекламном ролике дебютной серии «Альфа» на бостонской синдикации толстая, циничная и восхитительно декадентская кукла (так похожая на Снупи, Гарфилда, Барта и Баттхеда) советует мне «наесться до отвала и пялиться в телик». Его посыл – это ироническое разрешение на то, что у меня получается лучше всего, когда я чувствую себя растерянным и виноватым: где-то внутри, в душе, принять позу эмбриона, позу пассивного восприятия комфорта, бегства и утешения. Этот цикл питает сам себя.

Постыдная проза

Опять же, не сказать, что центральный конфликт этого цикла какой-то новый. Подобную оппозицию – между тем, что люди желают, и тем, чего должны желать, – можно проследить как минимум до платоновской колеснице или до притчи о возвращении блудного сына. Но дело в том, что в телевизионной культуре способ обращения и работы с этим конфликтом изменился. Взаимодействие смотровой культуры с циклами потворства, вины и утешения приводит к серьезным последствиям для американского искусства, и – хотя легче всего параллели увидеть в области уорхоловского попа или элвисовского рока – самое интересное происходит в области взаимопроникновения телевидения и американской литературы.

Одной из самых узнаваемых примет постмодернистской литературы нашего века всегда было стратегическое внедрение поп-культурных отсылок – названий брендов, знаменитостей, телепрограмм – даже в самые возвышенные проекты высокого искусства. Вспомните навскидку любой пример авангардной американской прозы за последние двадцать пять лет, от одержимости Ленитропа в «Радуге тяготения» пастилками для горла «Скользкий вяз» и его странным столкновением с Микки Руни[104] до фетиша неименованного «ты» на серию статей «Ребенок, рожденный в коме» из «Нью-Йорк пост» в романе «Яркие огни, большой город»[105] и до прошаренных в поп-культуре персонажей Дона Делилло, которые говорят друг другу что-нибудь вроде: «Элвис выполнил условия своего договора. Неумеренность во всем, деградация, самоубийственный образ жизни, нелепые поступки, тучность и ряд инсультов, до которых он довел себя сам»[106].

Апофеоз попа в послевоенном искусстве обозначил начало абсолютно новых отношений между высокой и низкой культурой. Поскольку, опять же, художественная жизнеспособность постмодернизма была связана не с чем-то новым в искусстве, а с новой важностью массовой коммерческой культуры. Похоже, американцев теперь объединяют не убеждения, а образы: то, что нас связывает, стало тем, что мы вместе видим. Никто не считает, что это хорошо. На самом деле поп-культурные отсылки стали такими мощными метафорами в современной прозе не только потому, что массовые образы объединяют американцев, но и из-за психологии постыдного потакания себе в отношении этих образов. Проще говоря, поп-культурная отсылка так хорошо работает в современной прозе потому, что (1) мы все ее узнаем и (2) нам всем немного неловко от того, что мы ее узнаем.

Статус образов низкой культуры в постмодернистской и современной прозе очень сильно отличается от места этих изображений в работах предшественников постмодернизма – например, в «грязном реализме» Джойса или протодадаизме какой-нибудь скульптуры-писсуара Дюшана. Дюшановская эстетика демонстрации самых вульгарных предметов служила исключительно теоретической цели: это было заявление вроде «музей – это мавзолей – это мужской туалет» и т. д. Это пример того, что Октавио Пас назвал «метаиронией»[107], – попытки показать, что категории, которые мы разделяем на «высшие/художественные» и «низшие/вульгарные», на самом деле взаимозависимы и равнообъемны. С другой стороны, засилье низкокультурных отсылок в современной высокой литературе служит менее абстрактной цели. И цель эта в том, чтобы (1) создать ироническое и непочтительное настроение, (2) заставить нас чувствовать себя неловко и тем самым как бы «прокомментировать» пустоту американской культуры и (3) самое важное сегодня – просто добавить реализма.

Пинчон и Делилло опередили свое время. Сегодня вера в то, что поп-образы, по сути, просто миметические приемы, это одно из настроений, которые отделяют нас, американских писателей около сорока и младше, от предыдущего писательского поколения, которое оценивает нас и разрабатывает нашу аспирантскую учебную программу. Этот поколенческий разрыв в восприятии реальности, опять же, напрямую связан с ТВ. Американское поколение, рожденное после 1950 года, – первое, которое не просто смотрит телевизор: оно с ним выросло. Старшие склонны относиться к телевизору так же, как флэппер[108] – к автомобилю: с любопытством, переходящим в удовольствие, переходящее в соблазн. Для молодых писателей ТВ – такая же часть реальности, как «тойоты» и пробки на дорогах. Мы буквально не можем себе представить жизнь без ТВ. Как и наши отцы, мы считаем, что телевидение транслирует и определяет современный мир. Но, в отличие от отцов, мы не помним мир до появления этого электрического определения. Поэтому зубоскальство писателей постарше в адрес поколения «банды сорванцов», – которое, по их мнению, недостаточно критично относится к массовой культуре, – одновременно и объяснимо, и необоснованно. Действительно грустно, когда главная характеристика некоторых персонажей в рассказах Дэвида Ливитта – это название бренда футболки, которую они носят. Но дело в том, что для большинства образованных молодых читателей Ливитта – представителей поколения, воспитанного и вскормленного на идее «ты – то, что ты потребляешь», – описания Ливитта действительно работают. В нашем постпятидесятническом и неотделимом-от-ТВ облаке ассоциаций лояльность бренду – синекдоха персонажа; это просто факт.

Для тех американских писателей, чьи нервные ганглии сформированы в дотелевизионную эпоху, тех, кто не разбирается в Дюшане или Пасе и не обладает делилловским даром предвидения, миметическое применение поп-культурных образов выглядит в лучшем случае как раздражающий нервный тик, в худшем – как опасная пустотелость, которая ставит под угрозу серьезность прозы, извлекая ее из платоновского Всегда, где она должна пребывать. На одном из курсов творческого письма одно серое высокопреосвященство пыталось нас убедить, что при работе над рассказом или романом следует избегать «любых примет, каковые привязывают ко времени»[109], потому что «серьезная проза должна быть Вне Времени». Когда мы запротестовали, указав на то, что в его собственных широко известных текстах персонажи ходят по комнатам с электрическим освещением, водят машины и говорят не на англо-саксонском, а на послевоенном английском и населяют Северную Америку, уже отделенную от Африки континентальным дрейфом, он нетерпеливо перенес запрет только на те очевидные отсылки, что привяжут историю к «легкомысленному Сейчас». Когда мы надавили, требуя пояснить, что конкретно напоминает об этом «л. С.», он сказал, что, конечно же, имел в виду все эти «отсылки к модным и популярным массмедиа». И вот в этом месте межпоколенческий дискурс сломался. Мы беспомощно на него смотрели. Мы чесали в бестолковых затылках. Мы не врубались. Мы с ним совсем по-разному воспринимали «серьезный» мир. Его автомобильное и наше эмтивишное Вневременья различались.

Если вы читаете большие литературные приложения, вы наверняка натыкались на межпоколенческую грызню, похожую на представленную выше[110]. Молодые американские писатели смотрят на литературу иначе, это факт. И телевидение находится в самом центре потока. Потому что молодые писатели – это не только Художники, исследующие благородные просторы того, что Стэнли Кавелл называет читательской «готовностью развлечься»; теперь мы также самоопределившаяся часть великой американской Аудитории, и у нас есть собственные эстетические центры удовольствия; телевидение сформировало и надрессировало нас. И, стало быть, литературному истеблишменту бессмысленно жаловаться, скажем, на то, что персонажи в книгах молодых писателей ведут между собой неинтересные диалоги, что у молодых писателей нет «слуха». Слуха, может, и нет, но правда в том, что таков современный американский опыт: люди в одной комнате не очень-то разговаривают друг с другом. Большинство моих знакомых неподвижно смотрят в одном направлении, в одну точку, и затем строят диалоги длиной в рекламную паузу вокруг вопросов, которые обычно задают друг другу близорукие свидетели ДТП – «Ты сейчас видел то же, что и я?» Плюс если мы собираемся говорить о добродетелях «реализма», то дефицит глубоких разговоров в прозе молодых, кажется, точно отражает не только одно наше поколение: в смысле шесть часов в день в среднестатистических домохозяйствах – и молодых, и старых людей – много ли там разговаривают? И чья же литературная эстетика теперь выглядит «устаревшей»?

С точки зрения истории литературы важно обозначить разницу между поп– и телевизионными отсылками, с одной стороны, и простым использованием ТВ-приемов – с другой. Последнее существует в литературе уже целую вечность. Например, Вольтер в «Кандиде» использует двухчувственную иронию, какой бы гордился даже Эд Рэбел: Кандид и Панглосс с улыбкой повторяют «Все к лучшему в этом лучшем из миров», пока носятся туда-сюда среди жертв войны, погромов, безудержной злобы и т. д. Даже изобретатели потока сознания, породившие Модернизм, на самом высоком уровне создавали те же самые иллюзии о вторжении в частную жизнь и наблюдении за запретным, которые телевидение сегодня использует с особой эффективностью. А о Бальзаке я вообще молчу.

Влияние поп-культуры на литературу стало более чем просто техническим в постатомной Америке. Казалось, массовая культура в США – ее символы и мифы – становились частью высокого искусства примерно в то же время, когда телевидение сделало первый вдох. Епископатом движения поп-отсылок были постнабоковские представители школы «черного юмора» – авторов метапрозы с франко– и латинофилами включили в канон «постмодернизма» уже позже. Эрудированная, сардоническая проза «черного юмора» дала начало новому поколению писателей, которые считали себя чем-то вроде аван-авангарда: не только космополиты и полиглоты, но и технологически продвинутые, продукт более чем одного региона, наследия или теории, представители культуры, которая самые важные вещи о себе проговаривает с помощью массмедиа. Тут первым делом вспоминаются Гэддис с его «Распознаваниями» и «J R», Барт с «Концом пути» и «Торговцем дурманом» и Пинчон с «Выкрикивается лот 49». Но движение к использованию поп-культуры как полноценного кладезя мифотворчества набрало обороты и быстро превзошло как школу, так и сам жанр. Я беру со своей полки случайные книги и нахожу «Всю правду» («The Whole Truth», 1986) Джеймса Камминса – цикл секстин, деконструирующих Перри Мейсона. А вот «Публичное сожжение» («The Public Burning», 1977) Роберта Кувера, где Эйзенхауэр дрючит Никсона в прямом эфире, и его же «Политическая басня» («A Political Fable», 1968), где Кот в Шляпе баллотируется в президенты. Нашел «Пророков» («The Propheteers», 1986) Макса Эппла – фантазии на тему тягот Уолта Диснея длиной в роман. Или вот фрагмент стихотворения поэта Билла Нота «И другие приключения» («And Other Travels», 1974):

…у меня в руке кошка-девятихвостка, и на кончике каждого хвоста – «Клерасил»

Я беспокоился, ведь Дик Кларк сказал оператору

Не направлять на меня камеру во время танцевальных номеров

Потому что на мне слишком узкие юбки[111] —

который служит прекрасным примером, потому что, хотя эта строфа и появляется в стихотворении из ниоткуда – без того, что мы обычно называем контекстом или опорой, – на самом деле она опирается сама на себя посредством отсылки, которую мы все – каждый из нас – мгновенно понимаем, представляя себе «Бэндстенд»[112] с его ритуализированным тщеславием, подростковыми комплексами и постановочными моментами спонтанности. Это идеальный поп-образ, одновременно поверхностный и универсальный, успокаивающий и тревожащий.

Вспомните, что феномен просмотра и осознания просмотра по природе своей экспансивен. Что отличает следующую волну постмодернистской литературы – так это то, что если раньше легитимными объектами литературных аллюзий были телевизионные образы, то теперь сами по себе телевидение и метапросмотр стали легитимными субъектами. В том смысле, что некоторые виды литературы стали считать своей целью комментарий/реакцию на американскую культуру через просмотр ТВ, иллюзии и видеоизображения. Эта инволюция внимания впервые стала заметна в академической поэзии. Вот, например, стихотворения «Застрявший субботний вечер» («Arrested Saturday Night», 1980) Стивена Добинса:

Вот как это случилось: Пег и Боб пригласили

Джека и Роксану в гости, смотреть телевизор,

и на большом экране они видели, как Пег и Боб,

Джек и Роксана смотрят, как Пег и Боб,

Джек и Роксана смотрят

на постепенно уменьшающиеся экраны…[113]

Или «Экспресс-курс» («Crash Course», 1983) Нотта:

Я прикрепил к груди телевизор,

чтобы каждый, кто подойдет, мог видеть себя

и отвечал соответственно[114].

Впрочем, истинный пророк этого сдвига в американской литературе – уже упомянутый выше Дон Делилло, долгое время остававшийся недооцененным концептуальный романист, который превратил сигнал и образ в свои объединяющие топосы, подобно тому как Барт и Пинчон десятилетием ранее ваяли из паралича и паранойи. Вышедший в 1985 году «Белый шум» Делилло для молодых писателей прозвучал как телевизионный призыв к действию. Сценки вроде этой особенно важны:

Несколько дней спустя Марри захотелось взглянуть на местную достопримечательность, известную как наиболее часто фотографируемый амбар в Америке. Мы проехали двадцать две мили и оказались в сельской местности под Фармингтоном, среди лугов и яблоневых садов. Через холмистые поля тянулись белые ограды. Вскоре стали появляться указатели: НАИБОЛЕЕ ЧАСТО ФОТОГРАФИРУЕМЫЙ АМБАР В АМЕРИКЕ. По дороге мы насчитали пять указателей… По коровьей тропе мы поднялись на небольшой пригорок, откуда было удобно смотреть и фотографировать. У всех были фотоаппараты, у некоторых – треноги, телеобъективы, комплекты светофильтров. В киоске продавались открытки и слайды – снимки амбара, сделанные с пригорка. Мы встали на опушке рощи и принялись наблюдать за фотографами. Марри долго хранил молчание, время от времени что-то поспешно записывая в маленькую книжечку.

– Амбара никто не видит, – сказал он наконец.

Последовало продолжительное молчание.

– Стоит увидеть указатели, как сам амбар становится невидимым.

Он снова умолк. Люди с фотоаппаратами покинули пригорок, и на их месте тут же появились другие.

– Мы здесь не для того, чтобы запечатлеть некий образ, а для того, чтобы его сохранить. Каждая фотография усиливает ауру. Вы чувствуете ее, Джек? Чувствуете, как аккумулируется неведомая энергия?

Наступило длительное молчание. Человек в киоске продавал открытки и слайды.

– Приезд сюда – своего рода духовная капитуляция. Мы видим лишь то, что видят все остальные. Тысячи людей, которые были здесь в прошлом, те, что приедут в будущем. Мы согласились принять участие в коллективном восприятии. Это буквально окрашивает наше зрение. В известном смысле – религиозный обряд, как, впрочем, и вообще весь туризм.

Вновь воцарилось молчание.

– Они фотографируют фотографирование, – сказал он.

Я привел такую длинную цитату не только потому, что она слишком хороша, чтобы ее укорачивать, но и для того, чтобы обратить ваше внимание на пару важных нюансов. Первый – это добинсовский посыл о метастазах просмотра. Не только люди приходят смотреть на амбар, известный исключительно как объект, на который смотрят, но и исследователь поп-культуры Марри смотрит, как люди смотрят на амбар, и его друг Джек смотрит, как Марри смотрит на смотрящих людей, и мы, читатели, довольно очевидно, смотрим за тем, как Джек-рассказчик смотрит, как смотрит Марри, и т. д. Если оставить читателя за скобками, там будет похожая регрессия фотографирования амбара и наблюдения за амбаром.

Но гораздо важнее то, что в этой сцене работает множество очень запутанных ироний. Сама по себе сцена, безусловно, абсурдная и абсурдистская. Но основная пародийная сила текста направлена на Марри, несостоявшегося трансцендентера просмотра. Наблюдая и анализируя, Марри пытается понять причины, почему люди поддаются коллективному просмотру и массовым изображениям, которые стали массовыми изображениями только потому, что их сделали объектами коллективного просмотра. Продолжительное молчание рассказчика в ответ на болтовню Марри говорит о многом. Но его не стоит воспринимать как указание на то, что рассказчик симпатизирует стадному желанию толпы фотографировать все подряд. Бедные Офисные Джо в этой сцене вовсе не перестают быть объектами насмешки только потому, что «изучающие» их критики тоже выставлены дураками. Повествовательный тон здесь – издевательское каменное лицо, особый иронический покер-фейс, пока Джек молчит во время монолога Марри – ведь если он заговорит в этой сцене, то рассказчик станет частью фарса (а не отстраненным и трансцендентным «наблюдателем и регистратором») и будет уязвим для насмешек. Этим молчанием альтер-эго Делилло, Джек, красноречиво ставит диагноз той болезни, от который страдают Марри, смотрители-на-амбар и все читатели.

Да, у меня есть тезис

Я хочу убедить вас в том, что ирония, молчание с покер-фейсом и страх перед насмешкой – это отличительные черты современной американской культуры (на переднем крае которой – литература), имеющие прямое отношение к телевидению, чья странная ласковая рука держит мое поколение за горло. Я собираюсь доказать, что ирония и насмешка – интересные и эффективные инструменты и в то же самое время причина великого отчаяния и стазиса в американской культуре и что они представляют особенно страшные проблемы для молодых писателей.

Две мои главные предпосылки в том, что, с одной стороны, недавно возник определенный поджанр поп-осознанной постмодернистской прозы, преимущественно авторства молодых американцев, который сделал реальную попытку преобразить мир, одержимый внешностью, массовой привлекательностью и телевидением; и что, с другой стороны, телевизионная культура каким-то образом эволюционировала до состояния кажущейся неуязвимости для подобного рода попыток преображения. Иными словами, телевидение обрело способность захватывать и нейтрализовать любые стремления к изменениям и даже протесты против пассивной тревожности и цинизма, которые телевидение требует от Аудитории, чтобы оставаться коммерчески и психологически приемлемым в ежедневных несколькочасовых дозах.

Имидж-Фикшен

Поджанр, о котором я говорил, некоторые редакторы называют постпостмодернизмом, а некоторые критики – гиперреализмом. Некоторые мои знакомые молодые читатели и писатели называют его Имидж-Фикшен. Имидж-Фикшен – это, по сути, дальнейшая инволюция отношений между литературой и поп-культурой, расцвет которых был связан с постмодернистами шестидесятых. Если отцы постмодернистской церкви находили поп-изображения легитимными референтами и символами для прозы и если в 1970-х и начале 1980-х образы массовой культуры стали не столько использоваться, сколько упоминаться – т. е. некоторые авангардисты стали использовать саму поп-культуру и просмотр ТВ как плодородные субъекты, – то новый Имидж-Фикшен, Проза Образа, видит в эфемерных расхожих мифах популярной культуры мир, в котором можно придумывать истории о «реальных» – хотя и донесенных через поп-посредничество – персонажах. Ранние попытки использовать тактику образов можно увидеть в «Улице Грейт-Джонс-стрит» («Great Jones Street») Делилло, «Сожжении» Кувера и у Макса Эппла, чей написанный в 1970-х рассказ «Оранжевая Америка» («The Oranging of America») выдумывает внутреннюю жизнь Говарда Джонсона.

Но в конце 1980-х, несмотря на тревогу издателей по поводу законности изображения личной жизни публичных людей, литература дала небывалый урожай подобной «экранной» прозы, написанной в основном авторами, которые не знали друг о друге и не занимались «перекрестным опылением». «Пророки» Эппла, «Крейзи Кэт» («Krazy Kat») Джея Кантора, «Ночь в кино» («A Night at the Movies») и «Ты должен это запомнить» («You Must Remember This») Кувера, «Вы, яркие и воскресшие ангелы» («You Bright and Risen Angels») Уильяма Т. Воллманна, «Фильмы: семнадцать рассказов» Стивена Диксона и вымышленная голограмма Освальда в «Весах» Делилло – все это важные примеры романов, написанных после 1985 года (заметьте также, что экраны стали проницаемыми и в другом медиуме восьмидесятых – в высоколобых фильмах вроде «Зелига», «Пурпурной розы Каира», «Секса, лжи и видео» плюс низкобюджетные «Сканнеры», «Видеодром» и «Электрошок»).

Но по-настоящему Имидж-Фикшен взлетел в прошлом году. В «Безопасности объектов» («The Safely of Objects», 1990) Э. М. Хоумс речь идет о бурном романе мальчика и куклы Барби. В «Радужных историях» («The Rainbow Stories», 1989) Воллманна фигурируют Sony как персонажи хайдеггеровских притч. «Форт Уэйн – седьмой в списке Гитлера» («Fort Wayne Is Seventh on Hitler's List», 1990) Майкла Мартоне – это крепкий цикл рассказов о поп-культурных гигантах Среднего Запада Джеймсе Дине, полковнике Сандерсе, Диллинджере[115], – вся идея которого, сформулированная в предисловии о юридических проблемах Имидж-Фикшена, основана на «вопросах границ между фактом и вымыслом, когда речь идет о славе»[116]. И хит 1990 года среди студентов «Мой кузен, мой гастроэнтеролог» («My Cousin, My Gastroenterologist») Марка Лейнера – не столько роман, сколько, как говорит аннотация на обложке, «литературный аналог лучшего наркотика в вашей жизни», – включает в себя все, от размышлений о цвете прокладок Carefree Panty Shield и «Большой Белки, ведущего детского телешоу, мастера кунг-фу и наемника» до постоянных видеоповторов NFL «в рентгеновском режиме, который показывает прыгающих в голубоватом вакууме скелетов в окружении семидесяти пяти тысяч воющих черепов»[117].

Один важный нюанс насчет этого нового поджанра, который я прошу вас осознать, заключается в том, что его отличает не только определенная нео-постмодернистская техника, но и искренняя социохудожественная повестка. Имидж-Фикшен не только использует или упоминает телевизионную культуру, но и отвечает ей, пытается навязать какую-то ответственность за положение дел, при котором американцы сегодня в большинстве своем получают новости из телевизора, а не из газет и при котором «Колесо фортуны» каждый вечер смотрит американцев больше, чем все новостные программы всех трех телесетей вместе взятых.

И, пожалуйста, обратите внимание, что Имидж-Фикшен – это вовсе не трендовая авангардная новинка. Это почти атавизм, естественная адаптация почтенных техник литературного Реализма для мира девяностых годов, чьи определяющие границы деформированы электрическим сигналом. Ведь одной из важных функций реалистической прозы было предоставить возможности пересекать границы, помогать читателям перепрыгивать через стены собственного «я» и местной специфики и показывать людей, культуры и образы жизни, каких мы, читатели, раньше не видели или о каких не мечтали. Реализм делал незнакомое знакомым. Сегодня, когда мы можем есть текс-мекс[118] палочками, пока слушаем регги и смотрим репортаж советского телевидения о падении Берлинской стены, – т. е. когда, блин, почти все кажется знакомым, – нет ничего удивительного в том, что некоторые виды современной амбициозной реалистической прозы попытаются сделать знакомое незнакомым. Требуя для этого литературного доступа на ту сторону объективов, экранов и заголовков, переосмысляя то, какой человеческая жизнь на самом деле может быть там, за пропастью иллюзии, медиумов-посредников, демографии, маркетинга, имаго и видимости, Имидж-Фикшен, как ни парадоксально, пытается вернуть тому, что называют «реальностью», все три измерения, реконструировать однозначно круглый мир из разрозненных потоков плоских картинок.

Это хорошие новости.

Плохие новости в том, что Имидж-Фикшен почти без исключений не соответствует собственной повестке. Напротив, чаще всего вырождается в такой насмешливый, поверхностный, «закулисный» взгляд на внешнюю сторону телевидения, над которой люди и так уж насмехаются и за кулисы которой и так могут проникнуть с помощью таких шоу, как «Энтертейнмент тунайт» и «Пульт».

Причина, почему современный Имидж-Фикшен – не спасение от пассивной и зависимой ТВ-психологии, как ему хотелось бы, в том, что большинство его авторов подают свои тексты с тем же самым ироническим и самоосознанным тоном, какой эффективно использовали их предшественники – литературные бунтари поколения битников и постмодернизма, когда протестовали против собственного мира и контекста. А причина, почему этот непочтительный постмодернистский подход не помог новому поколению преобразить ТВ, проста: ТВ их опередило. Дело в том, что телевидение как минимум десять лет изобретательно усваивает, усредняет и транслирует обратно ту самую постмодернистскую эстетику, которая когда-то считалась лучшей альтернативой для низкого, слишком легкого нарратива массового рынка. И то, как ТВ с этим справляется, – и страшно, и интересно.

Короткое контрпараноидальное отступление. Когда я говорю, что Имидж-Фикшен ставит своей целью «спасение» нас от ТВ, я, опять же, вовсе не намекаю, что телевидение – это машина дьявола, или что оно хочет наши души, или промывает людям мозги. Я, опять же, просто ссылаюсь на естественные последствия обработки Аудитории высокими ежедневными дозами потребления ТВ – обработки настолько тонкой, что наблюдать ее лучше косвенно, на примерах. И, в общем, если термины вроде «обработки» до сих пор кажутся вам гиперболой или признаком истерики, я попрошу вас на секунду рассмотреть типичную проблему красоты. Одна из причин, почему люди в телевизоре подходят для того, чтобы выдерживать Мегавзгляд, в том, что, по обычным человеческим стандартам, эти люди невероятно красивы. Подозреваю, что это, как и большинство других телевизионных условностей, задумано без всякой зловещей цели, а только чтобы привлечь максимально возможную Аудиторию: на красивых людей обычно приятнее смотреть, чем на некрасивых. Но когда речь о телевидении, комбинация чистого размера Аудитории и подспудного психического взаимодействия между образами и вуайеристами запускает цикл, который одновременно повышает привлекательность красивых людей и подрывает личную уверенность зрителей в себе перед лицом Взгляда. Потому что взаимодействие людей и историй устроено таким образом, что мы склонны идентифицировать себя с теми персонажами, которых находим привлекательными. В них мы пытаемся разглядеть самих себя. Подобные отношения идентификации, впрочем, означают, что мы также пытаемся разглядеть их в себе. Когда все, с кем мы идентифицируемся в течение шести часов в день, красивы, вполне естественно, что для нас тоже становится важнее быть красивыми, чтобы нас воспринимали как красивых. И поскольку красивость для зрителя превращается в приоритет, красивые люди на ТВ становятся еще красивее – это замкнутый круг, очевидно очень удобный для ТВ. Но не такой удобный для нас, граждан, ведь у нас дома есть зеркала и большинство из нас даже рядом не валялись с ТВ-образами, с которыми мы себя идентифицируем. Подобная ситуация приводит не только к беспокойству каждого отдельного гражданина – уровень беспокойства растет по всей стране, потому что все потребляют шестичасовые дозы идентификации с красивыми людьми и ценят красоту все выше. Эта очень личная тревога насчет красоты сегодня стала национальным феноменом с национальными последствиями. Ценности и страхи изменились по всем США. Бум в области диет и здоровья, фитнес-клубы, студии загара по соседству, пластические операции, анорексия, булимия, парни едят стероиды, девушки обливают друг друга кислотой из-за того, что у одной волосы больше похожи на локоны Фарры Фосетт, чем у другой… разве это не связано одно с другим? И с воспеванием красоты телевизионной культурой?

Это не паранойя и не истерика – признать, что телевидение в огромных дозах влияет на человеческие ценности и самовосприятие на глубоком уровне. А также что телевизионная обработка влияет на психологию отношений человека с самим собой, с зеркалом, с любимыми людьми, с миром реальных людей и реальных взглядов. Никто не собирается утверждать, что культура, построенная на взгляде и внешности, фатально скомпрометирована нереальными стандартами красоты и физической формы. Но другие аспекты дрессировки телевидением выглядят более хищными и серьезными, чем хотелось бы принять всерьез любому непочтительному писателю.

Аура иронии

Общепризнанный факт, что телевидение с его очкастым полчищем статистиков и социологов прекрасно умеет различать закономерности в потоке популярных идеологий, поглощать эти закономерности, перерабатывать и затем вновь представлять их как повод для просмотра и покупки. Реклама, таргетированная на беловоротничковых бумеров-восьмидесятников, например, печально известна тем, что использует переработанные версии мелодий из рок-культуры шестидесятых и семидесятых, чтобы вызвать у потребителей желание, сопровождающее ностальгию, и объединить покупку продуктов с тем, что яппи считают потерянной эрой истинных убеждений. «Форд» рекламирует свои спортивные минивэны слоганом «This is the dawning of the age of the Aerostar»[119]; «Форд» недавно судился с Бетт Мидлер из-за использования ее вокала в песне «Do You Wanna Dance»; пластилиновые мультяшные изюмины в рекламе калифорнийской компании Raisin Board танцуют под «Heard It Through the Grapevine»[120]; и т. д. Если циничное использование песен и идеалов, которые они символизируют, выглядит неприятно, то, надо сказать, и сами поп-музыканты далеко не образцы некоммерческого искусства, да и в любом случае никто не говорил, что продажи – это красиво. Эффект от случаев, когда ТВ переваривает культурные феномены, кажется достаточно безобидным. Переработка же целых культурных трендов и формирующих их идеологий – это уже совсем другое дело.

Американская поп-культура очень похожа на серьезную американскую культуру тем, что центральное напряжение в ней всегда создается противопоставлением благородства индивидуализма и уюта принадлежности к группе. Телевидение на протяжении первых двадцати лет или около того стремилось апеллировать в основном к той части уравнения, в которой располагается Группа. На раннем ТВ сообщества и принадлежность к ним превозносились – хотя само ТВ, и в особенности реклама, с самого начала обращались к одинокому зрителю, к Офисному Джо. (Рекламные ролики всегда обращаются к индивидам, не к группам, и этот факт кажется любопытным в свете беспрецедентного размера Аудитории ТВ – до тех пор, пока одаренный продажник не объяснит вам, что люди в большинстве своем наиболее уязвимы – т. е. легко поддаются страхам, т. е. легко поддаются убеждениям, – когда они по одиночке.)

Все классические телевизионные рекламные ролики обращались именно к Группе. Они брали уязвимость Офисного Джо – который сидел в одиночестве и смотрел на мебель – и извлекали выгоду, соединяя покупку предлагаемого продукта с включением Джо О. в какое-нибудь привлекательное сообщество. Вот почему те из нас, кому больше двадцати одного года, помнят неотличимые друг от друга старые ролики с группами красивых людей в каком-нибудь восторженном контексте, которые веселятся так, что, кажется, превышают все допустимые нормы веселья, а в Счастливую Группу их объединяет тот очевидный факт, что все держат в руках газировку или батончик определенного бренда – вопиющая привлекательность здесь в том, что означенный продукт поможет Офисному Джо влиться в толпу: «…Мы – поколение Пепси».

Но по крайней мере с восьмидесятых господство в телевизионной рекламе перехватила индивидуалистическая идеология. Точно не знаю, как и почему это произошло. Тут, возможно, есть какие-то важные связи – с Вьетнамом, молодежной культурой, Уотергейтом, рецессией и усилением «новых правых», – но суть в том, что большая часть самых эффективных рекламных роликов сегодня обращается к одинокому зрителю кардинально другим способом. Продукты теперь чаще всего подаются в виде того, что поможет зрителю «выразить себя», отстоять свою индивидуальность, «выделиться из толпы». Первый случай из тех, что встречались лично мне, – это духи, ярко представленные в начале восьмидесятых как нечто специально реагирующее на «уникальную химию тела» каждой женщины и создающее «ее собственный индивидуальный аромат», а реклама изображала шеренгу томных моделей, стесненно и безучастно ждущих, пока им по очереди на запястье брызнут парфюмом, после чего каждая нюхала свое влажное индивидуальное запястье с выражением какого-то биохимического откровения на лице и уходила – как было видно, когда отъезжала камера, – в своем уникальном направлении. (Тут можно проигнорировать очевидные сексуальные коннотации, брызги и вот это все; некоторые приемы никогда не устареют.) Или вспомните недавнюю серию супермрачных черно-белых рекламных роликов Cherry 7-Up, где персонажи становились розовыми и выделялись из окружения, стоило им лишь присосаться к горлышку старого доброго Cherry 7-Up. Примеры рекламы, давящей на уникальность, сейчас повсюду.

Кроме того, что это выглядит нелепо (например, продукты, заявленные как выделяющие индивидуальность из толпы, продаются большой толпе индивидуальностей), подобные ролики ненамного сложнее или утонченнее, чем старые ролики в стиле «присоединяйся к Группе», которые сейчас выглядят так старомодно. Но отношения новых роликов в стиле «выделись из толпы» с массой своих одиноких зрителей одновременно запутанные и замысловатые. Лучшие рекламные ролики сегодня – все еще о Группе, но теперь они изображают Группу как нечто такое, чего стоит бояться, что может поглотить тебя, стереть, помешать «быть замеченным». Но быть замеченным кем? Для роликов, призывающих «выделиться», идея толпы все еще жизненно важна, но теперь, если верить рекламе, быть частью толпы уже не так привлекательно, безопасно и жизненно, как быть одиночкой, толпа – это масса одинаковых безликих глаз. Толпа сегодня, как это ни парадоксально, одновременно (1) «стадо», на контрасте с которым выделяется яркая личность зрителя, и (2) свидетели, чей взгляд способен наделять яркой личностью. Изоляция одинокого зрителя перед мебелью с экраном косвенно приветствуется – быть волком-одиночкой гораздо лучше и реальнее, утверждает солипсическая реклама, – но также это подразумевает угрозу и замешательство, ведь Офисные Джо не идиоты и знают, что, сидя перед экраном, они, как зрители, виновны сразу в двух больших грехах, которые порицаются рекламой: они пассивные наблюдатели (телевидения) и часть огромного стада (телезрителей и покупателей продуктов, выделяющих из толпы). Как странно.

На поверхностном уровне реклама в стиле «Выделись из Толпы» по-прежнему представляет собой незамутненный призыв «Купи Эту Вещь», но более глубокий посыл телевидения в отношении рекламы таков, что онтологический статус Офисного Джо как единицы внутри реактивной массы зрителей на самом базовом уровне шаток и зависим и истинная самоактуализация в конечном счете заключается в том, чтобы Джо сам стал одним из образов, являющихся объектами этого великого стадного наблюдения. Т. е. настоящий посыл телевидения в этих рекламных роликах – лучше быть внутри ТВ, чем смотреть снаружи.

Стало быть, грандиозность одиночества рекламы в стиле «Выделись из Толпы» не только продает товар. Она великолепно убеждает Офисного Джо – даже в тех роликах, за которые телевизионщики берут деньги, – что в конечном счете в ТВ, а не в каком-то конкретном продукте или сервисе, следует видеть конечного судью человеческой ценности. Оракула, за чьим советом следует обращаться всегда. Исследователь рекламы Марк К. Миллер формулирует это лаконично: «От явного восхваления товаров ТВ перешло к неявному усилению зрительской позы, нужной для просмотра ТВ»[121]. Солипсические ролики – это еще один способ телевидения привлечь к себе внимание и добиться того, чтобы отношения зрителя с его мебелью оставались одновременно отчужденными и анаклитическими.

Хотя, возможно, отношения современных зрителей с современным телевидением не столько следуют парадигме инфантилизма и зависимости, сколько являются привычными отношениями американцев со всеми технологиями, которые мы одновременно приравниваем к свободе, власти, рабству и хаосу. Ибо – как и в случае с телевидением – независимо от того, любим ли мы технологии, ненавидим, боимся или все сразу, мы по-прежнему упрямо ищем в технологиях решение тех самых проблем, которые технологии, судя по всему, и создают: будь то катализ для смога, СОИ для ядерных ракет, трансплантаты для отказывающих органов и проч.

Как технологии, так и гештальт телевидения расширяется, чтобы поглотить все связанные с ним проблемы. Псевдогруппы выходящих в прайм-тайм мыльных опер вроде «Тихой пристани» и «Тридцати с лишним» – это успокаивающие зрителей продукты того самого медиума, чья двойственность в отношении Группы помогает разрушить ощущение связи между людьми. Монтаж в темпе стаккато, фрагменты интервью и сводки запутанных вопросов – так новостные программы приспосабливаются к Аудитории, чья концентрация внимания и аппетит к сложности естественным образом немножко сморщились после долгих лет приема ТВ в высоких дозах. И т. д.

Но технологии породили проблемы и для самого ТВ. Появление кабельного – зачастую предлагающего пакеты из более чем сорока каналов – угрожает как телесетям, так и местным филиалам. Это особенно чувствуется, когда зритель вооружен штуковиной для дистанционного управления: Офисный Джо все еще получает свои шесть часов ТВ ежедневно, но время, которое его сетчатка посвящает чему-то одному выбранному, уменьшается, поскольку теперь он может удаленно переключаться между большим количеством каналов. Хуже того, видеомагнитофоны с их ужасной функцией перемотки несут угрозу самой жизнеспособности рекламных роликов. И какое абсолютно разумное решение принимают рекламщики? Сделать рекламу такой же привлекательной, как и сами передачи. Или во всяком случае чтобы рекламные ролики понравились Джо О. настолько, что он убрал бы большой палец с пульта и не переключался на сериал «Хейзел» на Суперстанции[122], пока NBC на протяжении 2 ½ минуты рекламирует бальзам для губ. Сделать рекламные ролики красивее, живее, наполнить быстро сменяющимися визуальными квантами, чтобы внимание Джо не рассеивалось, даже если он убрал звук. Как говорит один рекламный продюсер, «рекламные ролики становятся похожи на развлекательные фильмы»[123].

Конечно, превращение рекламных роликов в телепрограммы можно обыграть иным способом. Сделать так, чтобы сами программы стали походить на рекламные ролики. Таким образом, рекламы будут не столько прерывать шоу, сколько задавать темп, работать метрономом, комментарием к теории шоу. Изобрести сериал «Полиция Майами», где мало раздражающего сюжета, который придется прерывать, зато есть беспрецедентный акцент на внешности, визуале, настроении, определенном «стиле»[124]. Снять музыкальный клип – с таким же амфетаминовым ритмом и сновидческими архетипными ассоциациями, как в рекламных роликах; не повредит и то, что по сути эти клипы все равно длинная музыкальная реклама. Или создать оплаченную спонсором информационную рекламу, в легкомысленном ключе изображающую из себя выпуск мягких новостей, вроде «Amazing Discoveries» или тех выпусков о борьбе с облысением, с Робертом Воном в роли ведущего, которыми был забит телеэфир в самые ранние и дешевые часы. Размыть – прямо как в свое время постмодернистская литература – границы между жанрами, целями, коммерческим искусством и искусством коммерции.

Тем не менее у телевидения и его спонсоров были и более серьезные и долгосрочные проблемы, а именно перемирие с психологией индивидуального зрителя. Учитывая, что телевидение должно вращаться вокруг базовой антиномии «быть и смотреть», вокруг идеи о побеге от повседневной жизни, более-менее разумный зритель не может быть счастлив в повседневной жизни, если она состоит из потребления высоких доз телевидения. Офисный Джо еще может быть счастлив во время просмотра телевизора, но сложно было представить, что он будет очень уж счастлив от мысли, что смотрит так много. Разумеется, глубоко внутри Джо было некомфортно от того, что он – часть самой большой в истории человечества толпы, которая смотрит на образы, убеждающие, что смысл жизни в том, чтобы выделяться из толпы. Телевизионный цикл вины/потакания/успокоения решает эти проблемы только на одном уровне. Но нет ли более глубокого способа прочно удерживать Офисного Джо в толпе зрителей – например, каким-то образом показать, что сам процесс просмотра помогает подняться над зрительскими толпами? Но это ведь уже абсурд. И здесь входит ирония.

Я утверждал – пока что довольно туманно, – что гегемония телевидения устойчива к критике нового Имидж-Фикшена потому, что ТВ вобрало в себя все отличительные черты той самой циничной, непочтительной, ироничной, абсурдистской послевоенной литературы, которую новые писатели берут за основу. Дело в том, что для телевидения обращение к постмодернистской наглости стало отличным решением проблемы «как-сделать-Джо-одновременно-отчужденным-и-в-то-же-время-частью-милионноглазой-толпы». Вследствие этого решения выражение на Большом Лице телевидения постепенно сменилось с чрезмерной искренности на непочтительность плохого парня. И это, в свою очередь, отразило более масштабный сдвиг в американском восприятии того, как вообще должно работать искусство, – переход от искусства как творческого воплощения истинных ценностей к искусству как творческому отказу от ценностей фальшивых. А этот более масштабный сдвиг, в свою очередь, совпал и с возникновением постмодернистской эстетики, и с некоторыми глубокими, масштабными изменениями в восприятии американцами таких концепций, как авторитет, искренность и страсть, с точки зрения нашей готовности получать удовольствие. Не только на ТВ больше нет места искренности и страсти, но обесценилась и сама идея удовольствия. Как говорит Марк К. Миллер, современное телевидение «больше не требует от нас ни полной погруженности, ни горячего согласия, но – как и финансирующая его реклама – на самом деле льстит за те самые скуку и недоверие, которые нам внушает»[125].

«Насмехайся и властвуй» (1986) Миллера – безоговорочно лучшее эссе о телевизионной рекламе из всех когда-либо опубликованных – приводит яркий пример того, как современное телевидение воздействует на одинокого зрителя. Оно исследует ролик 1985–1986 годов, который побеждал в Clio Awards и до сих пор крутится по телику. Ту рекламу «Пепси», где на многолюдный и знойный пляж въезжает специальный пепси-минивэн с музыкальной установкой и озорной молодой парень в минивэне запускает роскошную аудиосистему, открывает банку «Пепси» и наливает в стаканчик рядом с микрофоном. Мощный искрящийся звук сильной карбонизации наполняет сморщенный от жары пляжный воздух, и головы, как на ниточках, поворачиваются в сторону минивэна, пока динамики транслируют звук глотания и полные наслаждения спиранты и вздохи. В последнем кадре мы видим, что минивэн – это еще и торговый лоток, и все красивое население пляжа теперь нахлынуло и единой массой окружило автомобиль, и все прыгают-суетятся и умоляют, чтобы их обслужили первыми, пока камера взлетает над головами и мы слышим прозаичный слоган: «„Пепси“ – Выбор Нового Поколения». Поистине сногсшибательная реклама. И нужно ли заострять внимание – как это в подробностях делает Миллер в эссе – на том, что слоган в финале – это насмешка? «Выбора» в этой рекламе не больше, чем в эксперименте Павлова с колокольчиком. Слово «выбор» в данном случае – мрачная шутка. На самом деле весь этот тридцатисекундный ролик – насмешка, ирония, самопародия. Как утверждает Миллер, на самом деле реклама продает Офисному Джо вовсе не выбор, «но полное отрицание выбора. Действительно, сам продукт в итоге второстепенен. Ролик не столько превозносит „Пепси“ per se, сколько рекомендует напиток, подразумевая, что очень многих людей уже заставили купить его обманом. Иными словами, суть этой успешной рекламы в том, что „Пепси“ успешно прорекламирован»[126].

Тут есть над чем подумать. Во-первых, рекламе «Пепси» прекрасно известен страх перед пультами дистанционного управления, перемоткой и зрительской брезгливостью. Эта реклама-о-рекламе использует отсылки к самой себе, чтобы казаться продвинутой, потому что так ее сложнее ненавидеть. Она защищается от презрения знатоков ТВ к болтливым и назойливым рекламным роликам (Дэн Эйкройд запародировал их до смерти в «Субботним вечером в прямом эфире») и к роликам, которые пытаются создать утопичные ассоциации между распитием газировки и любовью, красотой и включенностью-в-Группу, – роликам, которые сегодняшний продвинутый зритель находит старомодными и «манипулятивными». На контрасте с очевидным призывом «Купи Это» реклама «Пепси» предлагает пародию. Она, реклама, выставляет на первый план то, за что сегодня презирают рекламные ролики, а именно использование примитивных трюков ради того, чтобы продать сладкую гадость людям, чья идентичность определяется исключительно массовым потреблением. Этот ролик умудряется одновременно посмеяться над собой, над «Пепси», над рекламой, над рекламщиками и над огромной толпой американских зрителей/потребителей. На самом деле этот ролик очень старается подольститься только к одному человеку – одинокому зрителю, Офисному Джо, кто, даже обладая средним умом, не может не заметить иронического противоречия между словом «выбор» в слогане (звук) и павловской оргией вокруг минивэна (изображение). Ролик намекает Джо, что нужно «видеть сквозь» манипуляции бешено покупающей толпой на пляже. Ролик приглашает к соучастию между своей собственной остроумной иронией и ветеранским циничным отношением Джо к этому ролику в стиле «меня не надурить». Он приглашает Джо посмеяться над внутренней шуткой за счет Аудитории. Иными словами, он поздравляет Офисного Джо с тем, что тот поднялся над той самой толпой, которая его определяет. И толпы Офисных Джо отреагировали: благодаря этой рекламе доля «Пепси» на рынке увеличивалась на протяжении трех годовых кварталов.

Кампания «Пепси» не уникальна. Isuzu Inc. нехило заработали в конце восьмидесятых на своей серии роликов о «Джо Исузу», где скользкий продажник, похожий на Сатану, нес всякий бред о том, что салон автомобиля «Исузу» обит натуральной кожей лам и что заправлять его можно водой из-под крана. Хотя в ролике почти ничего не говорилось о том, почему собственно «Исузу» хорошие машины, продажи и награды все равно не заставили себя ждать. Ролики преуспели, потому что были пародиями на рекламу со скользкими и похожими на Сатану продажниками. Они предлагали зрителю порадоваться за рекламу «Исузу», потому что она ироничная, и порадоваться за себя, потому что понял шутку, и порадоваться за Isuzu Inc. потому, что они достаточно «бесстрашные» и «непочтительные», чтобы признать, что реклама автомобилей нелепа и что Аудитория тупа, если верит такой рекламе. Реклама убеждает одинокого зрителя, что покупка «Исузу» будет вроде как антирекламным жестом. Реклама успешно ассоциирует покупку «Исузу» с бесстрашием, непочтительностью и способностью распознавать обман. В наши дни рекламные ролики, высмеивающие традиционную рекламу, можно увидеть буквально везде, от седелмайеровских «Федерал экспресс» и «Вендис» с их сушеными, ускоренными, бурлескными персонажами до стильных монтажных склеек коммерческих представителей и старых кэмповых клипов из «Бивера» и «Мистера Эда» в роликах «Доритос».

Плюс можно видеть, как эту тактику глумиться над претенциозностью старорекламных добродетелей авторитета и искренности – тем самым 1) защищая глумящегося от глумления и 2) давая возможность понимающему глумление возвыситься над массами, которые до сих пор ведутся на устаревшую претенциозность, – применяют с серьезной пользой во многих телепередачах, куда эти ролики вставляют. Вот уже много лет передача за передачей сами указывают на то, что они «ни о чем», фестиваль визуальных и постмодернистских аллюзий и настроений, или – даже более частый случай – что в основе телешоу лежит неравный бой между бесполезным представителем власти и его не по годам развитыми детьми, саркастичной супругой или язвительными коллегами. Сравните, как изображали представителей власти в телесериалах доироничного периода – Эрскина из «ФБР», Кирка из «Стартрека», Уорда из «Предоставьте это Биверу», Ширли из «Семейки Партридж», Макгаррета из «Гавайев 5.0», – с изображением Эла Банди в «Женаты… с детьми», мистера Оуэнса в «Мистере Бельведере», Гомера в «Симпсонах», Дэниелса и Хантера в «Блюзе Хилл-стрит», Джейсона Сивера в «Проблемах роста», доктора Крейга в «Сент-Элсвере».

Конкретно современные ситкомы почти целиком зависят от юмора и тона, заданных сериалом «МЭШ», когда остроумные бунтари в пух и прах разносят какого-нибудь нелепого представителя лицемерных и устаревших ценностей[127]. В «Радио Цинциннати» Хокай разносил Фрэнка и позже Чарльза, и точно так же Дженнифер разносила Хёрба, а Джей Фивер – Карлсона, в «Семейных узах» Алекс разносил мистера Китона; все машинописное бюро разносило начальника в «С девяти до пяти», вся семья разносила Сивера в «Проблемах роста», и абсолютно все кому не лень разносили Банди в «Женаты…» (главная ситком-пародия на все ситкомы). Фактически единственные авторитетные фигуры, которым удалось сохранить немного зрительского доверия в сериалах после 1980-х (не считая Фурилло из «Хилл-стрит» и Уэстфала из «Элсвера», которые окружены настолько беспросветными нищетой и стрессом, что одна только работа день за днем превращает их в героев), – это носители ценностей, способные проявить иронию по отношению к себе, посмеяться над собой раньше, чем набросится безжалостная Группа, – например, Хакстебл в «Косби», Бельведер в «Бельведере», специальный агент Купер в «Твин Пиксе», Гарри Шендлинг на канале Fox (у него заглавная тема начинается со слов «Это заглавная тема к шоу Гарри») и настоящий Ангел Смерти ироничных восьмидесятых мистер Д. Леттерман.

Пропаганда цинизма по отношению к авторитетным фигурам выгодна телевидению по нескольким причинам. Во-первых, высмеивая старомодные убеждения, ТВ тем самым создает вакуум авторитета. Угадайте, что́ этот вакуум потом заполнит. Настоящим авторитетом в мире, который мы теперь считаем созданным, а не просто изображенным, становится тот медиум, что и создает наше мировоззрение. Во-вторых, пока телевидение отсылает исключительно к себе и разоблачает традиционные стандарты как нечто несерьезное, оно неуязвимо для обвинений критиков в поверхностности, грубости или низком качестве, потому что глубина, вкус и качество – это традиционные, экстрателевизионные стандарты. Кроме того, ирония и самоцитирование означает, что ТВ никто не сможет обвинить, будто оно пытается кого-то в чем-то убедить. Как замечает эссеист Льюис Хайд, смеющаяся над самой собой ирония – это всегда «искренность с подвохом»[128].

И, возвращаясь к первоначальной теме, если телевидение может привлечь к себе Офисного Джо с помощью внутренних шуток и иронии, оно может и облегчить болезненную нестыковку между потребностью Джо подняться над толпой и его неизбежным статусом члена Аудитории. Ведь пока телевидение может льстить Джо насчет его способности «видеть насквозь» претенциозность и лицемерие отживших ценностей, оно может вызывать в нем чувство тайного превосходства, которого приучило жаждать, и поддерживать зависимость от циничного просмотра телевизора – ведь только это и вызывает то самое ощущение превосходства.

И пока ТВ может дрессировать зрителей смеяться над тем, как персонажи бесконечно стебут друг друга, считать насмешку одновременно режимом социального взаимодействия и главной формой искусства, оно может усиливать свою странную онтологию публичности: самая пугающая перспектива для хорошо обработанного зрителя – это открыться для чужих насмешек, продемонстрировав устаревшие выражения ценности, эмоций или уязвимости. Другие люди становятся судьями; наивность – преступлением. У хорошо надрессированного зрителя вырабатывается еще более сильная аллергия на людей. Еще более сильное одиночество. Всесторонняя ТВ-дрессировка Офисного Джо на тему того, каким он может показаться, предстать наблюдающему взгляду, делают настоящие встречи с людьми еще страшнее. Но телевизионная ирония предлагает решение: дальнейший просмотр ТВ начинает выглядеть почти необходимым исследованием, уроками по тому, как напустить на себя пустое, скучающее, видавшее виды выражение лица, которому Джо должен научиться, чтобы завтра решиться на мучительную поездку в ярко освещенном метро, где толпам скучающих людей приходится смотреть друг на друга, потому что больше смотреть не на что.

Как институционализированная телевизором ирония связана с американской прозой? Ну, для начала американская литература, как правило, изучает американскую культуру и обитающих в ней людей. Говоря о культуре, надо ли тратить ваше время, указывая, насколько сильно телевизионные ценности повлияли на современную атмосферу пресыщенной мировой скорби, самоироничного материализма, пустого равнодушия и иллюзии, будто цинизм и наивность – это взаимоисключающие вещи? Можно ли отрицать связь, с одной стороны, беспрецедентно мощного всеобщего медиума, утверждающего, что между изображением и содержанием нет реальной разницы, и, с другой стороны, возникновения «тефлонового президентства»[129], индустрии загара и липосакции, популярности вогинга[130] и циничного синтипоп-призыва «позировать»[131]? Или что в современном искусстве телевизионное высокомерие к «лицемерным» ретроценностям вроде оригинальности, глубины, принципиальности не имеет никакого отношения к тем рекомбинантным стилям «апроприации» в искусстве и архитектуре, в которых «прошлое становится пастишем», к повторяющимся сольмизациям Гласса и Райха, к самоосознанной кататонии целого взвода подражателей Реймонда Карвера?

На самом деле пустое, анемичное, скучающее выражение лица, ставшее для моего поколения новой версией крутости, выражение, которое один мой друг называет «девушка, которая танцует с тобой, но, очевидно, предпочла бы танцевать с кем-нибудь другим», – это тоже про ТВ. В конце концов, «телевидение» буквально означает «видеть далеко», и наши шесть часов в день не только помогают нам близко и лично пережить Панамериканские игры или операцию «Щит пустыни» как нечто близкое и личное, но и, наоборот, учат нас к реальным, живым, личным и близким событиям относиться так же, как к удаленным и экзотическим: словно нас от них отделяет физика и стекло, словно они существуют только как представление, ожидающее нашей крутой рецензии. Равнодушие у американской молодежи девяностых – это аналог бережливости: нашего внимания несколько восхитительных часов в день добиваются наперебой, и мы считаем это внимание нашим главным товаром, социальным капиталом и терпеть не можем растрачивать его на ерунду. В этом смысле заметьте, что в 1990-м равнодушие, бесчувствие и цинизм в манерах – это очевидный способ транслировать телевизионное отношение отличия и превосходства: вялость и бесчувственность помогают подняться над сентиментальностью, а цинизм объявляет, что человеку все и так понятно и что в последний раз он позволил себе быть наивным года так в четыре.

Вне зависимости от того, считаете вы молодежную культуру мрачной, как я, или нет, мы точно можем согласиться в том, что установленная телевидением культурная поп-этика уложила на обе лопатки постмодернистскую эстетику, которая изначально хотела взять поп-культуру на вооружение и искупить. Старую динамику отсылки и искупления телевидение вывернуло наизнанку: теперь телевидение берет элементы постмодерна – инволюцию, абсурдность, сардоническую усталость, иконоборчество и бунтарство – и приспосабливает для зрелищ и потребления. Это продолжается уже давно. Еще в 1984 году критики капитализма предупреждали: «Что начиналось как авангард, хлынуло в массовую культуру»[132].

Но постмодернизм не просто так ни с того ни с сего «хлынул» на телевидение в 1984 году. И векторы влияния между постмодерном и телевидением не были односторонними. Главная связь между современным телевидением и современной литературой – историческая. Общий корень. Ведь постмодернистская проза, которую в основном пишут молодые, белые, чересчур образованные мужчины, – очевидно развивалась как интеллектуальное выражение «бунтарской молодой культуры» шестидесятых и семидесятых. И поскольку весь гештальт молодого американского бунтарства стал возможен благодаря национальному медиуму, который стер коммуникативные границы между регионами и сменил общество, сегментированное по географии и этнической принадлежности, на общество, какое критики рок-музыки называли «национальным самосознанием с поколенческой стратификацией»[133], у феномена ТВ с бунтарской иронией постмодернизма общего столько же, сколько с акциями протеста пацифистов.

Более того, всесторонне показав чересчур образованным писателям, как лицемерно Америка видела себя года с 1960-го, раннее телевидение помогло легитимировать абсурдизм и иронию не только как литературные инструменты, но и как логичную реакцию на нелепость окружающего мира. Ведь для художников ирония, – использующая разрывы между тем, что сказано и что имелось в виду, между тем, какими вещи видятся и какие они на самом деле, – это проверенный временем способ высветить и подорвать лицемерие. И телевидение, с его вестернами об одиноких стрелках, патерналистскими ситкомами и сериалами о сотрудниках правоохранительных органов с квадратными челюстями, уже с 1960 года воспевало насквозь лицемерный образ Америки. Миллер отлично описывает, как ситкомы шестидесятых, подобно предшествовавшим им вестернам, «отрицали возрастающее бессилие белых воротничков, изображая патерналистскую силу и мужественный индивидуализм. Тем не менее к тому времени, когда создавались эти комедии, мир малого бизнеса [с ценностями в духе Хью Бомонта – „самообладание, честность и здравый смысл“] уже вытеснило то, что Ч. Райт Миллз называл „засильем бюрократии“, а ценности, воплощенные… Отцом, уже устарели»[134].

Иными словами, на ранних этапах американское ТВ было лицемерным апологетом ценностей, реальность которых ослабла в период корпоративного господства, укрепления бюрократии, международного авантюризма, расовых конфликтов, тайных бомбардировок, убийств политиков, прослушки конкурентов и т. д. Совсем не совпадение, что постмодернистская литература взяла на прицел иронии банальность, наивность, сентиментальность, упрощенность и консерватизм, – ведь именно эти качества в шестидесятые воспевались телевидением как абсолютно американские.

И бунтарская ирония в лучших постмодернистских текстах достойно выступает не только как искусство; она попросту казалась очень полезной для общества – в том смысле, какой контркультурные критики вкладывали в термин «критическое отрицание, благодаря которому всем будет самоочевидно, что мир – не то, чем кажется»[135]. Черная пародия Кизи на психиатрическую больницу намекала, что судьи нашего здравомыслия подчас безумнее, чем их пациенты; Пинчон переориентировал наш взгляд на паранойю – она перестала быть психическим отклонением и стала стержнем корпоративно-бюрократического аппарата; Делилло разоблачил в образе, сигнале, данных и технологиях агентов духовного хаоса, а не социального порядка. Лицемерие подрывали мерзкие исследования американского наркоза от Берроуза; лицемерие подрывало разоблачение абстрактного капитала как уродующей силы от Гэддиса; лицемерие подрывал отвратительный политический фарс от Кувера.

Ирония в послевоенном искусстве и культуре началась с того же, с чего начинается любой юношеский бунт. Это было сложно и больно – и продуктивно: мрачный диагноз болезни, наличие которой долго отрицали. При этом предпосылки, стоящие за ранней постмодернистской иронией, все еще оставались откровенно идеалистическими: предполагалось, что этиология и диагностика укажут на излечение, что откровение о заточении ведет к свободе.

Тогда каким же образом ирония, непочтительность и бунт привели не к освобождению, а к ослаблению культуры, о которой сегодня пытается писать авангард? Один из ответов кроется в том факте, что ирония до сих пор в цене – даже больше, чем раньше, после тридцати долгих лет в качестве доминирующего способа выражения продвинутости. А это не тот риторический прием, который хорошо переносит время. Хайд (которому я довольно очевидно симпатизирую) пишет так: «Ирония – это средство экстренной помощи. С течением времени она превращается в голос запертых в клетке людей, которые полюбили свое заточение»[136]. Все потому, что ирония, как бы она нас ни развлекала, выполняет почти исключительно негативную функцию. Она критична и деструктивна, оставляет после себя выжженное поле. Уверен, именно так к ней относились наши постмодернистские отцы. Но ирония впечатляюще бесполезна, когда речь идет о создании чего-то на смену лицемерию и разоблаченной лжи. Вот почему Хайд, судя по всему, прав, когда говорит, что постоянная ирония утомительна. Она на один зубок. И даже самые зубастые иронисты лучше всего раскрываются на коротких дистанциях. Мне всегда было очень смешно слушать иронистов на вечеринках, но уходил я обычно с ощущением, что пережил несколько радикальных хирургических операций. А если проехать в компании одаренного ирониста через страну или за один присест прочесть трехсотстраничный роман, наполненный сплошной модной сардонической усталостью, в конце концов почувствуешь себя не только опустошенным, но и даже… угнетенным.

Вспомните на секунду бунты и перевороты в странах третьего мира. Бунтари в странах третьего мира очень хороши в том, что касается разоблачения и свержения коррумпированных, лицемерных режимов, но уже не так хороши, когда речь идет о мирских, не-нигилистских задачах вроде установления более качественной альтернативы власти. На самом деле победившие бунтари отлично используют свои бунтарские способности лишь для подавления будущих бунтов – иными словами, они становятся лучшими тиранами.

И будьте уверены: ирония нас тиранит. Причина, почему наша всепроникающая культурная ирония одновременно такая могущественная и такая бессмысленная, заключается в том, что ирониста невозможно припереть к стенке. Американская ирония зиждется на предпосылке «на самом деле я говорю не всерьез». Так что же хочет сказать ирония как культурная норма? То, что говорить всерьез невозможно? Что как бы ни было жалко, что это невозможно, но пора уже взрослеть? Скорее всего, как мне кажется, сегодняшняя ирония в конечном счете говорит: «Как же невероятно банально спрашивать, что́ я могу сказать всерьез». Любой, кому хватит еретической наглости спросить у ирониста, за что же он сражается, покажется истеричкой или занудой. И в этом и заключается угнетающее воздействие институализированной иронии, слишком успешного бунтаря: способность запретить вопрос, не обращая внимания на его предмет, – это и есть тирания. Это новая хунта, которая тот самый инструмент, что позволил разоблачить врага, использует для того, чтобы обезопасить саму себя.

Вот почему усталый цинизм, с которым наши образованные друзья-телеголики доказывают свое превосходство над ТВ, выглядит так жалко. И вот почему пишущий гражданин нашей телевизионной культуры сегодня по уши в дерьме. Что делать, когда постмодернистский бунт превращается в поп-культурную институцию? Ибо это, конечно, второй ответ на вопрос, почему авангардная ирония и бунт стали разбавленными и порочными. Их поглотил, опустошил и перегруппировал тот самый телевизионный истеблишмент, против которого они изначально и выступали.

И не сказать, чтобы телевидение было в чем-то виновато. Только в неумеренном успехе. В конце концов, это и есть работа ТВ: оно распознает, декодирует и заново представляет то, что, как ему кажется, американская культура хочет видеть и слышать о себе самой. Одновременно никто и все виноваты в том, что телевидение стало пожинать бунт и цинизм в качестве модного высококлассного imago populi[137] бэби-бумеров. Но это был сомнительный урожай: формы нашего лучшего бунтарского искусства стали всего лишь жестами, глупостями – не только бесплодными, но и извращенно порабощающими. Даже сама идея бунта против корпоративной культуры может ли сохранять смысл, если компания «Крайслер» рекламирует пикапы с помощью призыва «Бунт „Доджа“»? Как вообще стать подлинным иконоборцем в мире, где «Бургер Кинг» продает луковые кольца со слоганом «Иногда правила надо нарушать»? Как автору Имидж-Фикшена, пародирующему телевидение как корыстное коммерческое предприятие, надеяться убедить людей критично относиться к телевизионной культуре, когда «Пепси», «Субару» и «ФедЭкс» в рекламных роликах уже сами изображают себя корыстными и делают на этом большие деньги? Это почти урок истории: я начинаю понимать, почему самым большим страхом американцев на рубеже веков были анархисты и анархия. Потому что если анархия действительно победит, если беззаконие станет законом, тогда протест и перемены будут не просто невозможными, но бессмысленными. Это как голосовать за Сталина: ты голосуешь за то, чтобы голосования больше не было.

Так что вот непростая задачка для американского писателя, который дышит в нашей культурной атмосфере и считает себя наследником всего того, что было правильным и ценным в авангардной литературе: как бунтовать против телевизионной эстетики бунта, как пробудить в читателях осознание того, что наша телевизионная культура стала циничным, нарциссистским и в основе своей пустым феноменом, когда телевидение постоянно прославляет именно эти качества и в самом себе, и в зрителях? Это те самые вопросы, которыми бедняга ученый-пополог задавался в 1985-м в отношении Америки – этого самого фотографируемого амбара:

– Каким был амбар до того, как его сфотографировали? – сказал Марри. – Что он собой представлял, чем отличался от других амбаров, чем на них походил? Мы не можем ответить на эти вопросы, потому что прочли указатели, видели, как эти люди делают снимки. Нам не удастся выбраться за пределы ауры. Мы стали частью этой ауры. Мы здесь, мы сейчас.

Казалось, это приводит его в безмерный восторг.

Конец конца пути

Какие же тогда сегодня возможны варианты литературного бунта против телевизионной коммерциализации? Один из самых очевидных – стать реакционером, фундаменталистом. Объявить злом современные телевидение и культуру, отвернуться от этого затянутого в спандекс бардака и провозгласить старые добрые дошестидесятнические ценности Хью Бомонта и буквальных прочтений Старого и Нового Заветов, быть против абортов, против фторидов, стремиться к допотопности. Проблема тут в том, что у тех американцев, какие выбрали этот путь, похоже, одна монобровь через весь лоб, и костяшки пальцев волочатся по земле, и реально повышенная волосатость, и в целом они кажутся просто идеальной толпой, над которой так и хочется подняться. Кроме того, приход к власти Рейгана/Буша/Гингрича показал, что лицемерная ностальгия по доброму, нежному и христианскому псевдопрошлому – это тоже средство манипуляции в интересах корпоративного коммерциализма и пиар-имиджа. Большинство из нас все же выберет нигилизм, а не неандертализм.

Другой вариант – принять несколько более просвещенный политический консерватизм, который освобождает и зрителя, и телесети от любого соучастия в обидном стазисе телевизионной культуры и винит во всех связанных с ТВ проблемах некие исправимые изъяны технологий. Здесь появляется медиафутуролог Джордж Гилдер, старший научный сотрудник Института Гудзона и автор книги «Жизнь после телевидения: грядущая трансформация медиа и американской жизни» («Life after Television: The Coming Transformation of Media and American Life»). Самое потрясающее в его книге то, что в ней есть реклама. Опубликованная в серии «Общая проблематика» в издательстве Whittle Direct Books, находящемся в ноксвиллском центральном офисе Federal Express Inc., эта книга в твердом переплете продается всего за 11 долларов, включая пересылку, она большая и достаточно тонкая, чтобы хорошо смотреться на журнальных столиках у менеджеров, и каждую ее пятую страницу целиком занимает очень красивая реклама «Федерал экспресс». Кроме того, это, скорее, художественное произведение плюс душераздирающая драматизация того, почему антителевизионные консерваторы, – мотивированные простыми убеждениями вроде «телевидение в сердцевине своей – тоталитарный медиум», чья «система – чуждая и разрушительная сила для демократического капитализма», – вряд ли как-то помогут нам с нашими ультрарадикальными ТВ-проблемами, будучи привязанными, как все консервативные интеллектуалы, к надоевшей двойной панацее от всех американских болезней – а именно к убеждениям, что (1) проницательные потребительские инстинкты Маленького Человека сами справятся с дисбалансом, если только Большие Системы прекратят подавлять Свободу Выбора, и что (2) созданные технологиями проблемы можно решить с помощью технологий.

В основе своей диагноз Гилдера выглядит так. Телевидение, как мы его знаем и терпим, – это «технология невероятной силы, но и со смертельно опасными изъянами». По-настоящему фатальный изъян в том, что вся структура телевизионного программирования, вещания и приема до сих пор продиктована технологическими ограничениями тех старых вакуумных трубок, которые позволили это самое телевидение запустить. И «стоимость и сложность используемых в телевизорах трубок означала, что в основном обработка сигнала проходила в [телесети]», а это положение дел определило, что «телевидение будет нисходящей системой – архитектурой „ведущий – ведомый“, по электротехнической терминологии. Всего в нескольких центрах вещания будут создаваться программы для миллионов пассивных ресиверов – или „глупых терминалов“».

К тому времени как было найдено коммерческое применение транзисторам (которые делают, по сути, то же самое, что и вакуумные трубки, но занимают меньше места и стоят дешевле), нисходящая телевизионная система уже укрепилась и окаменела, тем самым обрекши зрителей на покорный прием лишь тех программ, которые им предоставляли немногочисленные телесети, и породив «психологию масс», когда вниманием миллионов и миллионов Офисных Джо пытается завладеть троица программных альтернатив. Телевизионные сигналы – это аналоговые волны. Эти волны – необходимый медиум, поскольку «в самих телевизорах недостаточно места и мощности, так что сигнал… должен передаваться напрямую на дисплей», и «аналоговые волны напрямую симулируют звук, яркость и цвет». Но у принимающей стороны нет никакой возможности сохранить или отредактировать аналоговые волны. Очень похоже на саму жизнь: один прекрасный момент – и всё, волн уже нет. Бедный зритель получает лишь то, что видит. Подобное положение дел имеет культурные последствия, какие Гилдер описывает с апокалиптической детальностью. Даже «телевидение высокого разрешения» (HDTV), которое рекламируется в индустрии как большой прогресс в сфере развлечений, будет, по Гилдеру, тем же самым голым королем, только в платье пошикарнее.

Но для Гилдера ТВ, по-прежнему цепляющееся за массовые и иерархические технологии вчерашнего десятилетия, теперь обречено – ввиду развития новых микрочипов и оптоволоконных технологий в последние несколько лет. Простой в эксплуатации микрочип, который консолидирует мощности миллионов транзисторов на вафле стоимостью в 49 центов и возможности которого станут еще более привлекательными, когда управляемая электронная проводимость приблизится к геодезической парадигме эффективности, позволит ресиверам – телевизорам – выполнять обработку изображений, которую до сих пор «за» зрителя выполняли телевещатели. Еще одним приятным поворотом станет передача изображений через стекловолокно, а не через электромагнитный спектр, благодаря чему люди смогут подключать телевизоры друг к другу в некой интерактивной сети, вместо того чтобы пассивно кормиться от передающего сосца одного вещателя. У оптоволоконных передач есть еще одно преимущество – они передают информацию в цифровом виде. Поскольку, как объясняет Гилдер, «у цифровых сигналов есть преимущество перед аналоговыми: ими можно манипулировать без ухудшения качества» и при этом они четкие и беспомеховые, как качественные CD-диски, они позволят телевизионному ресиверу с микрочипом (а значит, и зрителю) наслаждаться большей свободой выбора, манипулирования и рекомбинации видеоизображений – свободой, сегодня ограниченной режиссерской кабиной.

Для Гилдера новый вид телевизоров, который освободит Офисного Джо от пассивной зависимости от мебели, будет «телекомпьютером – персональным компьютером, адаптированным для обработки видео и с помощью оптоволоконных нитей подключенным к другим телекомпьютерам по всему миру». Оптоволоконные ТК «навсегда разрушат „бутылочное горлышко“» телевизионной структуры распространения образов «Один-Над-Многими». Теперь каждый станет сам себе парнем в наушниках и с планшетом. В новом тысячелетии американское телевидение наконец будет идеально, по-республикански, демократичным: эгалитарным, интерактивным и «прибыльным», но не «эксплуатационным».

Да уж, надо признать, Гилдер отлично знает аудиторию «Общей проблематики». Так и видишь, как слюна течет по подбородкам в залах заседаний, пока Гилдер предсказывает, что весь сложный, нестабильный, неудобно переменчивый мир потребителя станет пригодным для хранения, манипуляций, вещания и просмотра в комфорте его собственного кондоминиума. «Благодаря передовому программированию телекомпьютеров можно провести целый день, взаимодействуя на экране с Генри Киссинджером, Ким Бейсинджер или Билли Грэмом». Может, подобные взаимодействия даже представить себе страшно, но в этом суть Гилдерленда – каждому свое: «Знаменитости смогут производить и продавать свое собственное программное обеспечение. Вы сможете посмотреть Суперкубок с любого места на стадионе по желанию или зависнуть над корзиной вместе с Майклом Джорданом. Навестить семью на другом конце планеты с помощью подвижных изображений, с трудом отличимых от реальности. Отпраздновать день рождения бабули прямо в доме престарелых во Флориде, собрав в виде цветных изображений детей и внуков со всей страны рядом с ее кроватью». И речь не просто о теплых 2D-образах семьи – любой опыт можно будет превратить в изображение и сделать пригодным для продажи, манипуляций и потребления. Люди смогут «с комфортом наслаждаться туристическими видами, не выходя из спальни, на экранах с высоким разрешением, посещать страны третьего мира, не беспокоясь о стоимости авиабилетов или курсах валют… пролететь над Альпами на аэроплане или вскарабкаться на Эверест – и все это на мощном дисплее с высоким разрешением».

Мы, если коротко, сможем проектировать наши мечты.

Итак, подытожим: консервативный технический писатель предлагает действительно привлекательный взгляд на пассивность зрителя, на институционализацию иронии, нарциссизма, нигилизма, стазиса и одиночества. Мы не виноваты! Во всем виноваты устаревшие технологии! Если бы ТВ-распространение успевало за развитием технологий, оно бы и не смогло ничего «институализировать» с помощью своей демонической «массовой психологии». Давайте дадим Офисному Джо, нашему маленькому одинокому среднестатистическому парню, самому манипулировать видеоконтентом. Как только весь опыт наконец сведется к годному для продажи образу, как только пользователь простых в эксплуатации ресиверов сможет вырваться из шеренги и выбирать свободно, по-американски, из по-американски бесконечных вариантов движущихся картинок, с трудом отличимых от реальности, а затем сможет выбрать, как он хочет хранить, улучшать, редактировать, рекомбинировать и представлять себе эти образы в уединении собственного дома и черепа, тогда телевидение и прекратит сжимать мошонку американской психики в своей иронической тоталитарной хватке.!!!

Обратите внимание, что полупроводниковый взгляд Гилдера на свободное упорядоченное видеобудущее гораздо оптимистичнее, чем прежнее представление постмодернизма об образах и данных. Романы Пинчона и Делилло метафорически вращаются вокруг концепта интерференции: чем больше связей, тем больше хаоса и тем сложнее извлечь хоть какой-то смысл из потоков сигнала. Гилдер сказал бы, что их мрачный взгляд устарел, а метафора заражена недостатками транзистора: «Во всех сетях проводов и коммутаторов, за исключением сетей на микрочипе, сложность растет экспоненциально с числом взаимосвязей, [но] в кремниевом лабиринте технологии микрочипа… эффективность, а не сложность растет как квадрат числа взаимосвязей». Вместо бессмысленной телевизионной культуры, тонущей в мусорных образах, Гилдер предсказывает телекомпьютерную (ТК) культуру, которая все исправит, потому что у зрителя будет гораздо больше выбора и контроля над тем, что он хочет… эм-м… увидеть? Псевдоиспытать? Намечтать?

Ужасно нереалистично полагать, будто расширение выбора само по себе решит проблему наших телевизионных оков. Появление кабельного телевидения, которое увеличило возможности выбора с 4–5 до 40+ вариантов синхронизации, не особо ослабило хватку телевидения на массовых умонастроениях. Похоже, Гилдер видит надвигающимся прорывом 1990-х годов переход зрителя от пассивного получения факсимиле опыта к активному манипулированию факсимиле опыта. Стоит поставить под сомнение определение телевизионной «пассивности» Гилдера. Его новая технология действительно положит конец «пассивности простого приема данных». Но ТК вряд ли повлияет на пассивность Аудитории, на молчаливое согласие, присущее всей культуре просмотра.

Привлекательность просмотра ТВ всегда была связана с фантазией. И современное ТВ добилось серьезных успехов в создании у зрителя фантазии, что он может подняться над ограничениями индивидуального человеческого опыта, что он может оказаться внутри экрана, стать имаго, «кем угодно, где угодно»[138]. Поскольку ограничения человека включают некий лимит на количество впечатлений, возможных в отдельный период времени, можно утверждать, что крупнейшие «достижения» телевизионных технологий последних лет не более чем поощряли эту фантазию о побеге из определяющих границ человеческого бытия. Кабельное расширило вариативность выбора вечерних реальностей; ручные пульты дистанционного управления позволяют мгновенно перескакивать из одной реальности в другую; видеомагнитофоны дают возможность сохранять опыт в эйдетической памяти и затем заново переживать его в любое время без потерь и каких-либо изменений. Эти технические достижения бодро продавались и привели к увеличению средней дозы ТВ-просмотров, но абсолютно точно не сделали телевизионную культуру США менее пассивной или циничной.

Конечно же, главный недостаток большой фантазии телевидения в том, что это лишь фантазия. Как Особое Угощение мой выход за пределы настоящего жизненного опыта – это круто. Но если Особое Угощение становится постоянной диетой, моя собственная реальность по сравнению с ним начинает казаться менее привлекательной (потому что я просто Дэйв, с кучей ограничений и лимитов), и сам я уже не вписываюсь в эту реальность (потому что большую часть времени притворяюсь, что я не в ней), и еще сильней становится зависимость от устройства, позволяющего сбежать от того, что именно эскапизм и сделал таким неприятным.

Сложно понять, как, в соответствии с сотериологией Гилдера, увеличение «контроля» над высококачественными фантазиями облегчит мою зависимость, которая стала важной частью моих отношений с ТВ, или бессильную иронию, с помощью которой мне приходится притворяться, что зависимости нет. Неважно, «пассивен» я или «активен» как зритель – мне все еще приходится цинично притворяться, потому что я все еще зависим, потому что в реальности моя зависимость связана с конкретными шоу или телеканалами примерно так же, как зависимость морфиниста – с турецким «флористом» или «марсельским чистым». В реальности моя зависимость – это зависимость от фантазий и изображений, которые их поддерживают, а следовательно, от любой технологии, что может сделать изображения доступными и фантазийными. Спору нет: мы действительно зависимы от технологий образа, и чем лучше технология, тем сильнее мы подсаживаемся.

В радужном прогнозе Гилдера заложен тот же парадокс, что скрывается во всех формах искусственной оптимизации. Чем лучше оптимизирован посредник (см., например, бинокли, усилители, графические эквалайзеры или «движущиеся картинки, с трудом отличимые от реальности»), тем более прямым, ярким и реальным опыт кажется, т. е. тем более прямыми, яркими и реальными становятся фантазия и зависимость. Экспоненциальный всплеск массы телевизионных изображений и соразмерное увеличение моей способности их выреза́ть, вставлять, увеличивать и комбинировать по своему хотению приведут лишь к тому, что мой интерактивный ТК станет более мощным усилителем и активатором фантазий, моя зависимость от фантазий только окрепнет, а реальный опыт, который ТК предлагает заменить более привлекательным и управляемым симулякром, будет казаться все более бледным и фрустрирующим, и я стану еще более зависимым от мебели. Выкручивание количества вариантов до максимума с помощью новейшей технологии абсолютно ничего не исправит, пока в американской культуре невозможно всерьез задуматься об источниках понимания сравнительной ценности, руководствах о том, почему и как выбирать между опытом, фантазиями, убеждениями и пристрастиями. Эм-м, а попытки докопаться до сути и научиться видеть ценность – разве не это раньше было целью литературы? Но кто же будет всерьез заниматься такими вещами в экстатическом послетелевизионном мире, где можно взаимодействовать с Ким Бейсинджер?

О господи, я только что перечитал свою критику Гилдера. Что он наивен. Что он плохо замаскированный апологет корпоративных интересов. Что в его книге есть реклама. Что за его футуристическими фантазиями стоит все то же американское старое старье, из-за которого мы и оказались в этом телевизионном бардаке. Что Гилдер сильно недооценивает неразрешимость бардака. Безнадежность бардака. Нашей доверчивости, усталости, отвращения. Я читал Гилдера сардонически, отчужденно, в депрессии. Я пытался выставить его книгу нелепой (а она нелепа, но тем не менее). Я читал Гилдера телевизионным способом. Я внутри этой ауры.

Ну что ж, хотя бы сам старый добрый Гилдер неироничен. В этом смысле он как глоток свежего летнего воздуха в сравнении с Марком Лейнером – молодым копирайтером и автором медицинских рекламных объявлений, чей роман «Мой кузен, мой гастроэнтеролог» сегодня самая модная книжка хипстеров и студентов со времен «Источника»[139]. Роман Лейнера иллюстрирует собою третий вариант литературного ответа на нашу проблему. Ведь, конечно, молодые американские писатели могут «решить» проблему ловушки телевизионной ауры так же, как французские постструктуралисты «решают» собственные безнадежные затруднения с Логосом. Мы можем решить проблему, воспев ее. Подняться над массовым ангстом, встав перед ним на колени. Стать почтительно ироничными.

«Мой кузен, мой гастроэнтеролог» – новаторский роман, но не сам по себе, а в сравнении. Это метедриновое соединение поп-пастиша, небрежного хай-тека и ослепительной телевизионной пародии, слепленное из сюрреалистичных сопоставлений, написанных анаколуфом монологов и бешеного монтажа, обрамленное беспощадной иронией, задуманной так, чтобы ее неистовый тон казался непочтительным, а не отталкивающим. Хотите стеб над коммерческой культурой?

Меня только что уволили из «Макдональдса» за то, что я отказался носить килт во время недели запуска в производство их нового сэндвича «Макхаггис».

он берет в руки «das plumpe denken» самый позорный немецкоязычный новостной журнал новой англии в результате взрыва на фабрике яичного крема погиб филателист он переворачивает страницу в канаде найдена радиоактивная светящаяся в темноте сперма он переворачивает страницу современные готтентоты носят детей в пакетах для сэндвичей на застежках он переворачивает страницу уэйн ньютон называет утробу матери эдемским садом на одного жильца а морган фэйрчайлд называет салли стразерс лони андерсон

какого цвета у вас моцарелла? cпросил я официантку розовая – такая же как верхняя часть дозатора дезодоранта mennen lady, знаете такой цвет? нет, мэм сказал я это тот же цвет что и у одноразовых лезвий для станков для женщин… знаете такой цвет? неа ну, розовая как пепто-бисмол, знаете такой цвет? ой да, сказал я, ладно а у вас есть спагетти?

Хотите стеба над телевидением?

Мюриель взяла телепрограмму, пролистала до вторника 8 утра и прочитала вслух:.. Тут передача под названием «Куча лобковых волос и болтающихся вялых пенисов, пока потные голые пухлые мужчины выбегают из сауны с криком Змея! Змея!»… В ролях Брайан Кит, Бадди Эбсен, Нипси Рассел и Лесли Энн Уоррен

Любите насмешливые самоотсылки? Вся последняя глава романа – пародия на его собственную страницу «Об авторе». Или, может, вы тащитесь от модной безличностности?

Бабушка скрутила журнал и треснула Базза по голове… маска Базза отклеилась. Под ней не было кожи. Там были два белых глазных яблока на нитках, торчащих из склизкой кроваво-красной мускулатуры.

Я не могу понять человек она или гинеморфный андроид пятого поколения и мне все равно

Пародийные медитации на тему безграничного потока телевизионной монокультуры?

Я взбалтываю рукой питчер с мартини Tanqueray и ногой задвигаю в духовку противень с замороженным моллюском ореганата. Господи, эти мефедриновые суппозитории от Йоги Виталдаса прям хороши! Я глажу пару теннисных шортов и одновременно надиктовываю хайку на магнитофон, и затем… перед тем как сложить оригами богомола, три минуты отрабатываю удары на спидбэге, и затем, пока готовлю курицу в вине, читаю статью в журнале «Хай фиделити».

Разрушение границ и целостности человеческого эго?

Там была женщина со сморщенным, съежившимся лицом восьмидесяти-девяностолетней. И у этой усохшей карги, очевидной пенсионерки, было тело олимпийского мужчины-пловца. Длинные сухие жилистые руки, мощный V-образный торс, без единого грамма жира…

для установки сменной головы поместите головной агрегат в гнездо шеи и вставьте направляющие штифты в крепежные отверстия… если после установки новой головы вы не видите противоречий в капиталистических способах производства, то либо вы неверно установили голову, то либо голова повреждена

На самом деле одна из объединяющих навязчивых идей романа «Мой кузен, мой гастроэнтеролог» – это как раз сопоставление частей личностей, людей и машин, человеческих существ и отдельных объектов. В этом отношении проза Лейнера – красноречивый ответ на предсказание Гилдера о том, что проблемы телевизионной культуры можно решить путем разбивки изображений на отдельные фрагменты, которые рекомбинируются по своему усмотрению. Мир Лейнера – это гилдеровская антиутопия. В книге у персонажей в восприятии образов и волн данных сохраняются пассивность и шизоидное разложение. Способность их комбинировать лишь добавляет дополнительный слой дезориентации: когда любой опыт можно деконструировать и перенастроить, вариантов становится слишком много. А в отсутствие любых заслуживающих доверия и некоммерческих жизненных ориентиров свобода выбора «освобождает» не лучше, чем кислотный бэд-трип: один квант лучше другого, а единственный стандарт качества конкретного конструкта – его странность, несообразность, его способность выделяться из толпы других образных конструкций и поражать Аудиторию.

Роман Лейнера в своем амфетаминовом стремлении поразить читателя обозначает дальний мрачный рубеж Имидж-Фикшена: литература перенимает не только иконы, приемы и феномены телевидения, но и саму его цель. В конечном счете главная задача «Моего кузена, моего гастроэнтеролога» – поразить, чтобы читатель был доволен и продолжал читать. Книга добивается этого тем, что (1) льстит читателю, аппелируя к его эрудированной постмодернистской мировой скорби, и (2) постоянно напоминает читателю, что автор умен и весел. Сама по себе книга очень веселая, но веселая не в том смысле, в каком бывают веселыми веселые истории. Речь не о веселых ситуациях; речь о веселых штуках, которые здесь самоосознанно воображаются и подчеркиваются, в стиле стандартных реплик комика «Вы когда-нибудь замечали?..» или «Вы когда-нибудь задумывались, что будет, если?..»

Собственно, высокий имаджистский стиль Лейнера чаще всего напоминает именно лапидарную стендап-комедию:

Внезапно у Боба возникли проблемы с речью. Он страдал от какой-то формы спонтанной афазии. Но афазия была неполной. Он мог говорить, но только в телеграфном стаккато. Вот как он описал поездку на Среднем Западе по шоссе-80: «Кукуруза кукуруза кукуруза кукуруза „Стакис“»[140]. Кукуруза кукуруза кукуруза кукуруза «Стакис».

там у шоссе есть бар где обслуживают почти исключительно представителей власти и единственный напиток там это пиво «лайт» а единственная позиция в меню это серф-энд-терф и там всегда полно копов и солдат и тренеров и зеленых беретов и сборщиков дорожных пошлин и охотинспекторов и пограничников и арбитров

Литературный ответ Лейнера телевидению – это не роман, а скорее остроумная, эрудированная и высококачественная телевизионная проза. Развитие персонажей подменяется скоростью и яркостью. Люди мелькают и исчезают; какое-то событие кричаще заявляет о себе, сворачивается и больше никогда не упоминается. Здесь есть дерзкий, непочтительный отказ от «устаревших» концепций вроде единого сюжета или постоянных персонажей. Вместо них нам предлагают серию ослепительно изобретательных пародийных виньеток, спроектированных так, чтобы уместиться в 45 секунд близкого к дзену промежутка внимания, к которому нас приучило ТВ. В отсутствие сюжета виньетки объединяет настроение – гротеск, стазис от перевозбуждения, вызванный слишком большим выбором и полным отсутствием руководства, и непочтительная дерзость по отношению к телевизионной реальности. И здесь есть – в стиле фильмов, музыкальных клипов, снов и телевизионных программ – повторяющиеся «ключевые образы», – отсюда экзотические наркотики, экзотические технологии, экзотическая еда, экзотические болезни кишечника. А то, что «Мой кузен, мой гастроэнтеролог» более всего озабочен пищеварением и испражнением, не случайность. Его издевательский вызов читателю – точно такой же, что и у телевизионного потока реальностей и вариантов: ПОГЛОТИ МЕНЯ – ДОКАЖИ, ЧТО ТЫ НАСТОЯЩИЙ ПОТРЕБИТЕЛЬ.

Работа Лейнера – пока что лучший текст в области Имидж-Фикшена – одновременно потрясающая и незапоминающаяся, чудесная и до странного пустотелая. Я так подробно говорю о ней в заключение потому, что из-за своего мастерского поглощения тех самых приемов, которые телевидение само еще раньше поглотило из постмодернистского искусства, книга Лейнера кажется окончательным союзом американского телевидения и литературы. Еще, похоже, она со всей очевидностью высвечивает главную беду Имидж-Фикшена: сегодня лучшие образцы этого поджанра – веселые, раздражающие, замысловатые и невероятно поверхностные; они обречены на поверхностность уже одним своим желанием высмеивать ТВ-культуру, чьи насмешки над самой собой и надо всеми ценностями уже заранее поглощают любые попытки высмеять ее. Попытка Лейнера «ответить» телевидению с помощью иронического преклонения слишком легко встраивается в надоевший телевизионный ритуал притворного почитания. Она обречена.

Очень даже возможно, что мое жалобное оплакивание невозможности бунтовать против ауры, которая поощряет и обесценивает любые попытки бунта, больше говорит о моем собственном положении внутри этой ауры и о том, что у меня нет никакого рецепта, чем о том, что американская литература исчерпала свои возможности. Следующее поколение настоящих литературных «бунтарей» в нашей стране вполне может возникнуть в виде какой-нибудь странной группы антибунтарей, прирожденных вуайеристов, тех, кто каким-то образом посмеет отойти от иронического просмотра, кому хватит детской наглости поддерживать словом и делом недвусмысленные принципы. Кто относится к неказистым, старым, немодным человеческим проблемам и эмоциям американской жизни с почтением и убежденностью. Кто сторонится чувства неловкости и модного нынче безразличия. Эти антибунтари, разумеется, устареют даже раньше, чем начнут писать. Они обречены. Они слишком искренние. Очевидные конформисты. Отсталые, старомодные, наивные, анахроничные. Может, в этом и будет вся суть. Может, поэтому они и будут настоящими бунтарями. Настоящее бунтарство, насколько я могу судить, это риск встретить неодобрение. Прежние постмодернистские повстанцы рисковали нарваться на охи и визги: шок, отвращение, возмущение, цензуру, обвинения в социализме, анархизме, нигилизме. Сегодня риски изменились. Новыми бунтарями, возможно, будут творцы, готовые рискнуть тем, что их высказывание заставит читателя зевнуть, закатить глаза, прохладно улыбнуться, толкнуть соседа локтем в ребра, что одаренный иронист будет их пародировать или воскликнет: «Ох, как банально». Готовые рискнуть нарваться на обвинения в сентиментальности, мелодраме. В излишней доверчивости. В мягкости. В желании быть обманутыми этим глазеющим и наблюдающим миром, который страшится взгляда и насмешки больше, чем незаконного лишения свободы. Кто знает. Сегодня самая активная молодая литература и правда похожа на конец конца пути. О том, что это значит, все могут делать свои выводы. Должны. Разве вы не очень рады.

Из одного – многие (лат.).

1990

Может, это и интересно, но повторять не хочется

1

Прямо сейчас суббота, 18 марта, и я сижу в чрезвычайно многолюдной кофейне в аэропорту Форт-Лодердейла, убиваю четыре часа между прощанием с круизным лайнером и рейсом до Чикаго, пытаясь вызвать в памяти некий гипнотический коллаж ощущений из того, что я видел, слышал и делал в результате только что закончившейся журналистской командировки.

Я видел сахарные пляжи и очень синюю воду. Я видел красный костюм в стиле семидесятых с отложными лацканами. Я чувствовал, как пахнет крем от загара, размазанный по десяти тысячам килограмм горячей плоти. Ко мне обращались «mon» в трех разных странах. Я смотрел, как пятьсот обеспеченных американцев танцуют электрик-слайд[141]. Я видел закаты, как будто нарисованные на компьютере, и тропическую луну, больше похожую на неприлично большой свисающий лимон, чем на старую добрую каменную американскую луну, к которой я привык.

Я (очень ненадолго) присоединялся к конге[142].

Надо сказать, мне кажется, эта командировка стала результатом принципа Питера[143]. Одному модному журналу Восточного побережья понравились результаты моей поездки в прошлом году на самую обычную ярмарку штата с задачей написать какое-нибудь бесцельное эссе. И теперь мне предложили эту тропическую синекуру с теми же мизерными требованиями к цели или ракурсу. Но на сей раз было новое ощущение давления: совокупные расходы на ярмарке штата равнялись двадцати семи долларам, не считая местных азартных игр. В этот раз «Харперс» выложил больше трех тысяч долларов, еще даже не увидев ни строчки содержательного чувственного описания. Они всё повторяли – по телефону, по связи суши с кораблем, очень терпеливо, – чтобы я не переживал. По-моему, эти люди из журнала какие-то неискренние. Говорят, им нужна всего-то как бы большая литературная открытка – вперед, обойди Карибы на стиле, расскажешь, что видел.

Я видел очень много реально больших белых кораблей. Я видел стаи мелких рыбок со светящимися плавниками. Я видел парик у тринадцатилетнего мальчика. (Светящейся рыбе нравилось собираться между нашим корпусом и цементом пирса, где бы мы ни причаливали.) Я видел северный берег Ямайки. Я видел и чуял всех сто сорок пять кошек в резиденции Эрнеста Хемингуэя в Ки-Уэсте, Флорида. Теперь я знаю разницу между обычным «Бинго» и «Прайзо» и что значит «лавинный» джекпот в «Бинго». Я видел ручные видеокамеры такого размера, что по ним так и плакала кинотележка, я видел флуоресцентный багаж, флуоресцентные солнечные очки, флуоресцентное пенсне и больше двадцати видов резиновых стрингов. Я слышал стальные барабаны, ел жареные ракушки и смотрел, как женщину в серебряном ламе[144] рвет в стеклянном лифте. Я тыкал пальцем в потолок в ритме 2/4 той же самой диско-музыки, под которую ненавидел тыкать в потолок в 1977-м.

Я узнал, что бывают насыщенные оттенки синего за пределами «очень-очень синего». Я ел больше высокой кухни, чем за всю предыдущую жизнь, – причем ел в ту же неделю, когда узнал разницу между бортовой качкой и килевой качкой. Я слышал, как профессиональный комик без иронии говорит зрителям: «Но серьезно». Я видел фуксиевые купальники, менструально-розовые пиджаки, бордово-лиловые спортивные костюмы и белые лоферы без носков. Я видел таких обаятельных профессиональных блэкджек-дилеров, что так и хотелось броситься к их столу и потратить за блэкджеком все до гроша. Я слышал, как взрослые образованные американские граждане спрашивают на стойке информации для гостей, придется ли лезть в воду для занятий снорклингом, на улице ли проводится стендовая стрельба, на борту ли спит команда корабля и во сколько открывается Полуночный шведский стол. Теперь я знаю точную миксологическую разницу между «Скользким соском» и «Пушистым пупком». Я знаю, что такое «Коко-локо»[145]. За одну неделю я побывал объектом более полутора тысяч профессиональных улыбок. Я два раза обгорал и облезал. Я стрелял по тарелочкам в море. Этого достаточно? На тот момент мне казалось, что недостаточно. Я ощутил весь мешковатый вес субтропического неба. Я десяток раз подскакивал под оглушительный сигнал круизного лайнера, подобного метеоризму богов. Я усвоил азы маджонга, видел двухдневный кон в контрактный бридж, научился надевать спасжилет поверх смокинга и проиграл в шахматы девятилетней девочке.

(Вообще-то, скорее я стрелял в сторону тарелочек в море.)

Я торговался за побрякушки с голодающими детьми. Теперь я знаю все возможные оправдания и объяснения траты больше трех тысяч долларов на круиз по Карибам. Я скрепя сердце не купил ямайскую травку у настоящего ямайца.

Я видел – однажды, с верхней палубы, далеко внизу и справа-сзади от корпуса – что-то похожее на характерный плавник молотоголовой акулы в ниагарской пене правой корабельной турбины.

Теперь я слышал – и не в силах описать – музыку в лифтах в стиле регги. Я узнал, как можно бояться собственного туалета. Я обрел «морскую походку» и теперь очень бы хотел от нее избавиться. Я попробовал икру и сошелся во мнении с маленьким ребенком по соседству, что это «бяка».

Теперь я понимаю термин «дьюти-фри».

Теперь я знаю максимальную крейсерскую скорость круизного корабля в узлах. Я ел улиток, уток, «запеченную аляску», семгу с фенхелем, марципанового пеликана, омлет якобы с микропримесями этрусского трюфеля. Я слышал, как люди в шезлонгах искренне говорят, что дело во влажности, а не в жаре. Меня – тщательно, профессионально и согласно предварительным обещаниям – баловали. В мрачном настроении я наблюдал и записывал все типы эритемы, кератоза, предмеланомной сыпи, лентиго, экземы, бородавок, папулезной кисты, вздутий, бедренного целлюлита, варикоза, коллагеновых и силиконовых протезов, неудачных красок волос, неприжившихся трансплантатов – т. е. я видел почти голыми множество людей, которых не хотел бы видеть почти голыми. Я не чувствовал такой депрессии со времен пубертатного периода и заполнил почти три блокнота бренда Mead, пытаясь понять, дело в Них или просто во Мне. Я приобрел и хранил потенциально пожизненную обиду на отельного менеджера корабля (которого звали мистер Дерматис и которого отныне я окрещу мистером Дерматитом[146]), почти пиетет к моему официанту и безумную любовь к стюардессе моего участка левого коридора на Палубе 10 – Петре, деве о чу́дных ямочках и широком честном челе, которая всегда носила накрахмаленную, хрустящую белую форму горничной и пахла кедровым норвежским дезинфектантом для чистки ванн и которая вылизывала каждый см моей каюты по десять раз на дню, хотя ее так и не удалось застать за самим процессом уборки, – личности волшебного и непреходящего очарования, заслужившей собственную литературную открытку.

2

Если конкретнее: с 11 по 18 марта 1995 года я – добровольно и за плату – согласился на карибский круиз на семь ночей (7НК) на борту «MV Зенит»[147]-47255-тонного корабля, принадлежащего «Селебрити крузес инк.», одной из более чем двадцати круизных линий, ныне действующих в южной Флориде[148]. Судно и его удобства, насколько я теперь понимаю стандарты отрасли, совершенно первоклассные. Еда превосходная, сервис безупречный, экскурсии на берег и бортовая активность организованы вплоть до мельчайших деталей для максимальной стимуляции. Корабль такой чистый и белый, будто его прокипятили. Синий цвет западной части Карибского бассейна варьировался между оттенками пеленок и флуоресцентным; как и небо. Температура – утробного уровня. Как будто само солнце настроили для нашего комфорта. Численное соотношение команды к пассажирам – 1,2:2. В общем, люксовый круиз.

Не считая мелких вариаций для конкретных ниш, люксовый круиз 7НК, по сути, универсален. Все мегалинии предлагают один и тот же продукт. Этот продукт – не услуга и не набор услуг. Это даже не столько «приятное времяпрепровождение» (хотя быстро становится очевидным, что одна из главных обязанностей директора круиза и его персонала – убеждать всех вокруг, что они приятно проводят время). А скорее чувство. Но это все равно настоящий продукт – просто производится оно в тебе, это чувство: смесь релаксации и стимуляции, бесстрессового потакания капризам и разнузданного туризма – то особое скрещение сервильности и снисхождения, которое продается под видом разных вариаций глагола «баловать». Этот глагол решительно испещряет многочисленные брошюры мегалиний: «… как вас никогда не баловали», «… побалуйте себя в наших джакузи и саунах», «Позвольте нам побаловать вас», «Побалуйте себя теплыми багамскими зефирами».

Тот факт, что современные взрослые американцы также ассоциируют слово «баловать» с некоторыми другими потребительскими товарами[149], – не случайность, вряд ли; и мегалинии масс-маркета и их рекламщики помнят об этой коннотации. И у них есть уважительная причина повторять это слово и подчеркивать его.

3

Этот инцидент попал в чикагские новости. За несколько недель до моего люксового круиза шестнадцатилетний парень кувырнулся с верхней палубы мегакорабля компании, кажется, «Карнивал» или «Кристал», – самоубийство. По версии новостей, это была несчастная подростковая любовь, неудачный корабельный роман. По-моему, отчасти дело в другом – в том, чего не может осветить настоящий новостной сюжет.

В люксовом круизе масс-маркета есть что-то невыносимо грустное. Как и многое другое невыносимо грустное, это ощущение неуловимое и комплексное в своих причинах, но имеет простой эффект: на борту «Надира» – особенно ночью, когда прекращаются все спланированные развлечения, подбадривания и шум веселья, – я почувствовал отчаяние. Это слово – «отчаяние» – уже затасканное и опошленное, но это серьезное слово, и пользуюсь я им серьезно. Для меня его денотация – простой сплав: странное желание умереть в сочетании с сокрушительным ощущением своей крошечности и бесполезности, являющим себя в виде страха смерти. Может, это близко к тому, что зовут ангстом. Но все-таки не совсем оно. Это больше желание умереть, чтобы сбежать от невыносимого чувства, что ты крошечный, слабый, эгоистичный и, вне всяких сомнений, умрешь. Мне хотелось прыгнуть за борт.

Предсказываю, что редактор это вырежет, но мне нужно прояснить кое-что насчет своего прошлого. У меня – человека, ни разу до этого круиза не выходившего в океан, – океан всегда ассоциировался со страхом и смертью. В детстве я запоминал статистику смертности в результате нападений акул. Не просто нападений. Смертности. Гибель Альберта Коглера на Бейкерс-Бич, Калифорния, в 1959-м (большая белая). Шведский стол в виде крейсера «Индианаполис» у Филиппин в 1945-м (много разновидностей, эксперты чаще называют тигровых и синих)[150]; серии инцидентов в стиле «большинство-смертей-на-счету-одной-акулы» около Матавана/Спринг-Лейка, Нью-Джерси, в 1916-м (снова большая белая; в этот раз в Раританской бухте, Нью-Джерси, поймали carcharias и нашли in gastro части человеческих тел (я знаю, какие и чьи)). В школе я в общей сложности написал три разных сочинения по главе «Брошенный» из «Моби-Дика» – где юнга Пип падает за борт и сходит с ума, оказавшись посреди пустой бескрайности. А теперь, когда сам преподаю, всегда задаю жуткую крейновскую «Шлюпку»[151], и меня просто трясет, если студентам история кажется скучной или залихватски-приключенческой; я хочу, чтобы их пробрал до мозга костей тот же страх перед океаном, который всегда испытывал я, понимание моря как первобытного, бездонного nada[152], глубины которого населены хохочущими зубастыми тварями, всплывающими к тебе со скоростью, с какой падает перышко. В общем, отсюда у меня атавистический акулий фетиш – который, должен признаться, на этом люксовом круизе вернулся со всей давно подавленной силой[153], и я поднял такую шумиху из-за одного замеченного (возможно) спинного плавника по правому борту, что моим сотрапезникам по Столику 64 на ужине пришлось наконец просить меня со всем возможным тактом заткнуться уже про свой плавник.

Мне не кажется случайностью, что люксовые круизы 7НК по большей части привлекательны для пожилых людей. Я имею в виду не дряхлых, а людей 50+, для кого смертность уже нечто больше чем абстракция. Большинство обнаженных тел, встречавшихся по всему дневному «Надиру», находились на той или иной стадии распада. А сам океан (по-моему, чертовски соленый – просто-таки соленый до уровня ополаскивателя при больном горле, а его брызги такие коррозийные, что одну петлю моих очков, похоже, придется заменить) оказался, по сути, одной большой машиной тлена. Морская вода разъедает суда с поразительной скоростью: металл ржавеет, краска облупляется, лак слезает, блеск тускнеет, корпус покрывается ракушками, колониями ламинарий и неопознаваемыми вездесущими морскими соплями, похожими на воплощение смерти. В порту мы насмотрелись на настоящие ужасы: местные суда, уничтоженные тем, в чем они плавают, выглядели так, словно их окунули в смесь кислоты и говна и натерли ржавчиной и жижей.

Но не корабли мегалиний. Неслучайно они такие белые и чистенькие, ведь они явно должны символизировать кальвинистский триумф капитала и труда над первобытной тлетворностью моря. На «Надире» в поисках тлена шнырял как будто целый батальон маленьких жилистых ребят из третьего мира в синих комбинезонах. В странном рекламном очерке, который писатель Фрэнк Конрой предоставил для брошюры 7НК «Селебрити крузес», читаем: «Для меня стало личным вызовом найти потускневший металл, поцарапанный леер, пятно на палубе, провисший трос или хоть что-нибудь в неидеальном и неисправном состоянии. К концу поездки я таки обнаружил кабестан[154] с пятачком ржавчины в полдоллара на боку, глядящем на море. Мой восторг от этого крошечного изъяна тут же прервало появление матроса с роликом и ведром белой краски. На моих глазах он покрыл весь кабестан свежим слоем краски и, кивнув на прощание, удалился».

Вот какая штука. Отпуск – отдых от всего неприятного, а раз осознание смерти и тлена неприятно, может показаться странным, что американский отпуск мечты – это плюхнуться в гигантскую первобытную машину смерти и тлена. Но на люксовом круизе 7НК нас мастерски поощряют выстраивать всяческие фантазии о триумфе над этими самыми смертью и тленом. Один путь к «триумфу» – через горнило самосовершенствования, и амфетаминовый порядок «Надира» – откровенный аналог ухода за собой: диеты, упражнения, мегавитаминные добавки, косметическая хирургия, семинары по тайм-менеджменту от Франклина Квеста и т. д.

Но есть и другой путь в отношении смерти. Не уход, а угода. Не суровый труд, а суровое развлечение. Постоянные активации, вечеринки, праздники, веселье и песни 7НК; адреналин, возбуждение, стимуляция. С ними чувствуешь энергию, жизнь. С ними бытие кажется самодостаточным[155]. Вариант с суровым развлечением обещает не столько превосходство над страхом смерти, сколько способ его заглушить: «Расслабившись в салоне после ужина с друзьями[156], вы взглянете на свои часы и скажете, что уже почти начало шоу… Когда после стоячей овации опустится занавес, ваши спутники[157] заговорят только об одном: „А что дальше?“ Может быть, сходить в казино или потанцевать на дискотеке? Может быть, тихо выпить в пиано-баре или прогуляться под луной вокруг палубы? Обсудив варианты, вы вместе скажете: попробуем всё!»

Это, конечно, не Данте, но брошюра 7НК «Селебрити крузес» тем не менее чрезвычайно мощное и гениальное рекламное произведение. Журнального формата, тяжелая и глянцевая, прекрасно сверстана, текст перемежается фотографиями художественного уровня с загорелыми лицами богатых парочек[158], сведенными гримасами удовольствия. Брошюры выходят у всех мегалиний и, в cущности своей, взаимозаменяемы. Средняя часть брошюры детализирует различные пакеты и маршруты. Базовый 7НК ходит на Западные Карибы (Ямайка, Большой Кайман, Косумель), на Восточные Карибы (Пуэрто-Рико, Виргинские острова) либо на что-то под названием Глубокие Карибы (Мартиника, Барбадос, Меро). Еще есть 10– и 11-дневный карибские пакеты «Максимальный», которые охватывают почти все экзотические побережья между Майами и Панамским каналом. Финальные страницы стандартных брошюр всегда детализируют цены[159], заморочки с паспортом, правила прохождения таможни, оговорки.

Но по-настоящему цепляет первая часть брошюр – снимки и цитаты курсивом из рецензий «Фодорс крузес» и «Берлиц», фантастические мизансцены и восторженная проза. Брошюру «Селебрити», в частности, без салфеток для подтирания слюней не прочтешь. В ней есть гипертекстовые врезы в золотых рамочках с фразами типа «УГОДИТЬ СЕБЕ СТАНОВИТСЯ ЛЕГКО», «РЕЛАКСАЦИЯ СТАНОВИТСЯ ВТОРОЙ НАТУРОЙ» и «СТРЕСС СТАНОВИТСЯ ЛИШЬ ВОСПОМИНАНИЕМ». И эти обещания указывают на третий способ превзойти страх и смерть, предлагаемый на «Надире», – не требующий ни труда, ни развлечений, – настоящие кнут и пряник 7НК.

4

«Даже просто постояв у леера корабля и поглядев на море, чувствуешь, как тебя охватывает покой. Пока паришь, как облако на воде, с плеч волшебным образом спадает тяжесть повседневной жизни – и ты словно бы дрейфуешь в море улыбок. Улыбок не только других гостей, но и персонала корабля. Когда стюард с радостью подаст вам напитки, вы спросите его об улыбках команды. Он ответит, что каждому работнику „Селебрити“ в радость превратить круиз в беззаботное путешествие и обслуживать вас как почетного гостя[160]. А кроме того, добавит он, лучше места и не найти. Оглянувшись на море, вы не сможете не согласиться».

В брошюре «Селебрити» о 7НК от начала до конца используется второе лицо. Это очень уместно. Потому что в брошюре опыт отдыха 7НК не описывают – в него погружают. Реальный соблазн брошюры – не предложение пофантазировать, а скорее создание самой фантазии. Это реклама, но со странным авторитарным привкусом. В обычной рекламе взрослого рынка показывают, как привлекательные люди почти незаконно замечательно проводят время согласно какому-нибудь сценарию, связанному с тем или иным продуктом, и тебе предлагается фантазировать, что ты можешь перенести себя в идеальный мир рекламы, купив этот продукт. В обычной рекламе, где полагается льстить вашей взрослой повестке и свободе выбора, приобретение – это предпосылка фантазии; продается сама фантазия, а не буквальная проекция в мир рекламы. Нет ощущения, что тебе дают какие-то обещания. Вот почему традиционная реклама для взрослых такая фундаментально лукавая.

Соотнесите эту лукавость с рекламным напором брошюр 7НК: почти повелительное использование второго лица, прописанные подробности вплоть до того, что́ вы скажете (а вы скажете: «Я не могу не согласиться» и «Попробуем всё!»). В рекламе из круизных брошюр вас освобождают от такого труда, как фантазирование. Реклама все сделает за вас. Следовательно, реклама не льстит вашей взрослой повестке и даже не игнорирует ее – она ее заменяет.

И этот авторитарный, почти родительский, тип рекламы дает очень особенное обещание – дьявольски соблазнительное обещание, которое вообще-то даже честное, потому что вся суть люксового круиза – в его исполнении. Тебе обещают не то, что ты сможешь испытать удовольствие, а то, что ты его испытаешь. Что за этим проследят. Что их микроменеджмент не выпустит из-под контроля ни на йоту все до единого варианты удовольствий, так что даже ужасное коррозийное воздействие взрослых сознания, повестки и страха не угробит твое развлечение. Из уравнения просто уберут все твои мучительные способности делать выбор, ошибаться, сожалеть, огорчаться и отчаиваться. Реклама обещает, что ты сможешь – наконец-то, в кои-то веки – поистине расслабиться и хорошо провести время, потому что у тебя не будет другого выбора[161].

Сейчас мне тридцать три, и кажется, что уже прошло много времени и с каждым днем оно проходит все быстрее. Изо дня в день я делаю разные выборы на предмет того, что для меня хорошо, важно и приятно, а потом вынужден жить, пренебрегая всеми остальными вариантами, которых меня эти выборы лишают. И я начинаю видеть, что с ускорением времени круг выбора будет сужаться, а лишения – преумножаться, пока я не достигну какой-то такой точки на ветви пышно ветвящейся сложности жизни, когда наконец необратимо войду в одну колею и время быстро протащит меня по этапам стазиса, атрофии и распада до самого конца – и все мои старания перед лицом времени будут впустую. Это страшно. Но к этому ведет мой собственный выбор, так что это кажется неизбежным: если я хочу быть мало-мальски взрослым человеком, то мне придется делать выбор, жалеть о том, чего лишился, и пытаться с этим жить.

Но только не на богатом и блестящем «MV Надир». В люксовом круизе 7НК я плачу за привилегию передать специально обученным профессионалам ответственность не только за свой опыт, но и за свою интерпретацию этого опыта – т. е. за свое удовольствие. На семь ночей и шесть с половиной дней моим удовольствием будут мудро и эффективно распоряжаться… как и обещали в рекламе круизной линии – да что там, как уже каким-то образом осуществили в рекламе благодаря повелительному наклонению и второму лицу, заставив тебя прочитать уже не обещания, а предсказания. На борту «Надира» – звучно предвещает кульминационная стр. 23 в брошюре – я смогу заняться (золотым шрифтом) «тем, чем вы уже не занимались очень, очень давно: Абсолютно Ничем».

Давно вы не занимались Абсолютно Ничем? Для себя ответ я знаю точно. Я знаю, как давно это было – когда любая моя потребность без всякого выбора удовлетворялась откуда-то извне, когда мне не приходилось просить или даже замечать, что мне что-то требуется. В те времена я тоже плавал – и жидкость тоже была соленой и теплой, хотя и не слишком, – и если я и был в сознании, то явно не чувствовал страха и реально приятно проводил время и тоже хотел бы рассылать всем открытки с надписью «Жаль, вас здесь нет».

5

Поначалу балуют на 7НК неровно, но все начинается от самого аэропорта, где не надо идти за багажом, потому что багаж у вас забирают представители мегалинии и доставляют прямо на корабль.

В Форт-Лодердейле, кроме «Селебрити крузес», работает еще несколько мегалиний[162], и рейс из О'Хары полон людьми в праздничном настроении, одетыми для круиза. Оказывается, мои соседи на самолете тоже плывут на «Надире». Они – чикагская пара на пенсии, и это их четвертый люксовый круиз за четыре же года. Они мне и рассказали о парне, недавно прыгнувшем за борт, а также о легендарно жуткой эпидемии сальмонеллы или кишечной палочки на мегакорабле в конце семидесятых, положившей начало программе корабельных санинспекций Центра по контролю за заболеваниями, плюс о предположительной эпидемии болезни легионеров, два года назад распространившейся из-за джакузи на мегакорабле 7НК – возможно, на одном из трех круизных лайнеров «Селебрити», здесь дама (как бы спикер от пары) точно не уверена: оказывается, ей просто нравится брякнуть какую-нибудь ужасающую подробность, а потом, когда ужаснувшийся слушатель начинает вытягивать из нее остальные подробности, уходить в несознанку. На муже – рыбацкая кепка с длинным козырьком и футболка с надписью «БОЛЬШОЙ ПАПОЧКА».

Люксовые круизы 7НК всегда выходят и возвращаются в субботу. Прямо сейчас суббота, 11 марта, 10:20, и мы отчаливаем. Представьте себе день после падения Берлинской стены и если бы все в Восточной Германии были упитанны, довольны и разодеты в карибские пастели, – примерно так сегодня выглядит терминал аэропорта Форт-Лодердейла. У задней стены ряд деловитых пожилых дам в расплывчато морской форме – держат таблички с названиями: HLND, CELEB, CUND CRN. Среди них нужно (как бы объясняет мне женщина из Чикаго, пока БОЛЬШОЙ ПАПОЧКА прокладывает нам путь через толчею), среди них нужно найти деловую даму конкретно своей мегалинии и как бы коагулировать рядом, пока она ходит с высоко поднятым знаком, собирает остальных отдыхающих и ведет нарастающую эктоплазму надирцев к автобусам, что доставят нас на пирс к – как мы наивно верим – немедленному и беспроблемному подъему на борт.

Судя по всему, шесть дней в неделю аэропорт Ф.-Л.  – просто обычный сонный аэропорт среднего размера, но каждую субботу он напоминает битву за Сайгон. Полтерминала – люди с багажом, которые возвращаются домой со своих 7НК. У них сирийский загар, у многих – эксцентричные и какие-то волосатые сувениры всех функций и размеров, и у всех – отрешенный остекленевший взгляд: как уверяет дама из Чикаго, верный признак Внутреннего Покоя после 7НК. Мы же, до-7НК, все бледные, нервные и какие-то неготовые к бою.

Снаружи надирскому народу велят деэктоплазмироваться и выстроиться вдоль какого-то высокого бордюра в ожидании особых чартерных автобусов «Надира». Мы обмениваемся неуверенными взглядами в стиле «непонятно-улыбаться-или-нет» с людьми из «Холланд Америка», выстроившимися на травянистой полосе параллельно нам, и обе группы подозрительно косятся на людей с Princess, чьи автобусы уже подъезжают. Носильщики, таксисты, дорожные копы с белыми патронташами и водители автобусов в аэропорту Ф.-Л.  – все кубинцы. Чикагская пара пенсионеров – к четвертому люксовому круизу уже явно бывалые ветераны очередей – пробилась вперед. У второй погонщицы с «Селебрити» мегафон, и она снова и снова повторяет, чтобы мы не переживали за багаж, что он тут же последует за нами, – и я, похоже, единственный нахожу это жутковатым в свете нечаянного повторения сцены отбытия в Освенцим из «Списка Шиндлера».

Где я в очереди: я между коренастым черным курильщиком в кепке NBC Sports и несколькими людьми в корпоративных костюмах с бейджиками, нарекающими их представителями некой «Энглер корпорейшен»[163]. Далеко впереди чикагская пара пенсионеров раскрыла какой-то зонтик. В небе с юго-востока движется ухабистый фальшпотолок из барашков, но прямо над головой – только чахлые перистые облака, так что стоять и ждать на солнце – серьезно жарко, даже без багажа или ангста по багажу, а на мне по оплошности гробовщически-черный шерстяной пиджак и неуместная кепка. Но попотеть приятно. На рассвете в Чикаго было плюс восемнадцать и такое весьма бледное и бессильное мартовское солнце, на которое прямо можно смотреть. Приятно почувствовать серьезное солнце и увидеть деревья в пене зелени. Ждем мы довольно долго, и очередь «Надира» начинает клеточно делиться на кучки, потому что разговорам дали время выйти за стадию болтовни в очереди. Либо для прилетевших дневными рейсами не хватает автобусов, либо (моя теория) тот же мозговой трест «Селебрити крузес», что стоит за бешено соблазнительной брошюрой, сознательно сделал некоторые предпосадочные элементы как можно более трудными и неприятными, чтобы обострить положительный контраст между реальной жизнью и жизнью в 7НК.

Теперь мы едем на пирс в колонне из восьми чартерных «грейхаундов». Скорость нашего конвоя и странное почтение со стороны прочих участников движения придают процессии какое-то похоронное ощущение. Территория Ф.-Л. напоминает один большой гольф-корт, но пирсы круизных линий – в некоем Порт-Эверглейдсе: промзоне, выделенной под запустенье, со складами, трансформаторами, штабелями контейнеров и безлюдными парковками, заросшими мускулистыми флоридскими сорняками злобного вида. Мы проезжаем большое поле молотообразных автоматических нефтяных вышек, фелляционно кивающих головами, а на горизонте за ними – маленький обрезок ногтя блестяще-серого цвета: как я понимаю, море. На моем автобусе в ходу несколько разных языков. Когда мы подскакиваем на ухабах или рельсах, раздается массовый хор щелчков камер у всех на шее. Я никаких камер не брал, из-за чего чувствую извращенную гордость.

Традиционное место погрузки «Надира» – пирс 21. Слово «пирс», вызывавшее у меня в голове образы верфей, судовых уток и плещущейся воды, как выясняется, обозначает то же, что обозначает «аэропорт», – т. е. зону, а не конкретную штуку. Воды поблизости особо нет, как и доков, рыбного запаха или натриевого привкуса в воздухе; зато при въезде в зону пирса мы видим, как почти все небо заслоняют реально большие белые корабли.

Теперь я пишу, сидя на оранжевом пластмассовом стуле на конце одного из бессчетных сцепленных рядов оранжевых пластиковых стульев на пирсе 21. Нас выгрузили и согнали мегафоном к большим стеклянным дверям, где еще две совершенно лишенные чувства юмора морские дамы раздали всем маленькие пластиковые карточки с номером. Мой номер – 7. Несколько человек рядом спрашивают у меня, «кто я», и я догадываюсь, что должен ответить «я 7». Карточки ни в коем случае не новые, а на моей в уголке остались рудиментарные спирали шоколадного отпечатка большого пальца.

Изнутри пирс 21 выглядит дирижабельным ангаром без дирижабля – высоким и очень гулким. По трем сторонам – стены с грязными окнами, по меньшей мере две с половиной тысячи оранжевых стульев – по двадцать пять в ряд, какое-то подобие киоска и туалеты с очень длинными очередями. Акустика брутальная и ужасно громкая. Снаружи начинается дождь, хотя в небе еще светит солнце. У некоторых расположившихся на рядах стульев такой вид, будто они здесь уже много дней: такой остекленевший зимовочный взгляд людей из заснеженных аэропортов.

Сейчас 11:32, а погрузка начнется в 14:00 и ни секундой раньше; объявление по громкой связи вежливо, но твердо заявляет о серьезности «Селебрити» в этом вопросе[164]. Женский голос по громкой связи звучит, как голос британской супермодели. Все вцепились в пронумерованные карточки, как в документы на Чекпойнте Чарли[165]. В массовом и нервном ожидании есть какое-то остров-эллисовское/пред-освенцимовское ощущение, но мне не хочется продолжать эту аналогию. Многие из ожидающих, несмотря на карибскую одежду, кажутся мне евреями, и мне становится стыдно, когда я ловлю себя на мысли, что могу определить еврейскость по внешности[166]. На оранжевых стульях на самом деле сидит где-то, наверно, две трети из общего числа людей. Предпосадочный дирижабельный ангар пирса 21 не так плох, как, скажем, Нью-Йоркский центральный вокзал в 17:15 по пятницам, но и мало напоминает царство бесстрессового балования, описанное в брошюре «Селебрити», которую сейчас не я один листаю с тоскливым видом. Многие также читают Fort Lauderdale Sentinel или таращатся на других с пустым взглядом пассажиров метро. Парень в футболке с надписью «Sandy Duncan's Eye»[167] что-то вырезает на пластмассе своего стула. Здесь довольно много пожилых людей, которые путешествуют с реально отчаянно пожилыми людьми – явно родителями пожилых людей. Несколько мужчин на разных рядах с каким-то военным профессионализмом производят походную сборку-разборку своих видеокамер. Хватает и пассажиров с внешностью WASP[168]. Многие из них – пары лет по двадцать – тридцать, явно молодожены, проводящие свой медовый месяц, судя по тому, как они складывают друг другу голову на плечо. Мужчинам после определенного возраста нужно просто запретить носить шорты, решил я: их ноги такие безволосые, что это даже жутко, кожа кажется оголенной и едва ли не плачет по волосам, особенно икры. Это практически единственное место на теле, где вообще-то даже хочется, чтобы у пожилых мужчин было больше волос. Не результат ли многолетнего ношения штанов и носков – это самое малоберцовое облысение? Смысл пронумерованных карточек, оказывается, в том, что надо ждать в этом дирижабельном ангаре пирса 21, пока не выкрикнут твой номер, и тогда отправляешься на погрузку «лотами»[169]. Т. е. номер означает не конкретно тебя, а целую подтолпу отдыхающих, в которую ты входишь. Некоторые ветераны 7НК поблизости говорят мне, что 7 – не лучший номер, и советуют устраиваться поудобнее. Где-то за большими серыми дверями и кипучими очередями в туалеты – пуповинный коридор, ведущий, как я полагаю, на сам «Надир», представший нам в южных окнах высокой белой стеной беспросветной белизны. В приблизительном центре ангара – длинный стол, где женщины из Steiner of London Inc. с кожей сливочного цвета в медицински-белой форме бесплатно накладывают макияж и проводят консультации о коже для ожидающих посадки женщин, настраиваясь качать деньги[170]. Дама и БОЛЬШОЙ ПАПОЧКА из Чикаго – на самом южном ряду ангара, играют в «Уно» с другой парой, оказавшейся их друзьями с круиза «Принсесс Аляска» 1993-го.

Теперь я пишу, как бы прислонившись задницей к западной стене ангара, сделанной из покрашенных в белый бетонных блоков, как стена бюджетного мотеля, и какой-то странно липкой. К этому моменту я разделся до брюк, футболки и галстука – галстук выглядит так, будто его постирали и выжали. Потение уже потеряло эффект новизны. «Селебрити крузес» посредством набитых битком публичных мест ожидания без кондиционеров и с неощутимой вентиляцией напоминают нам о том, что́ мы – среди прочего – оставляем позади. Сейчас 12:55. Хотя в брошюре сказано, что «Надир» отходит в 16:30 по восточному времени и что погрузиться можно в любое время с 14:00, здесь как будто уже собрались все тысяча триста семьдесят четыре пассажира «Надира» плюс, должно быть, немалое число родственников, провожающих и т. д.[171]

Большое преимущество, когда пишешь какую-нибудь статью о своем опыте: в мрачные периоды вроде этого предпосадочного дирижабельного ангара можно отвлечься от ощущений этого опыта, как бы сфокусировавшись на моментах потенциального интереса для статьи. Как раз теперь я впервые вижу тринадцатилетнего мальчика в парике. Он предподростково развалился на стуле, закинув ноги на какую-то ротанговую корзину, пока с ним нон-стоп разговаривает – я уверен – его мама; он таращится в ту особенную даль, куда таращатся люди в местах массового публичного стазиса. Парик у него не из ужасных черных блестящих нелепых париков Говарда Коселла, но это не спасает: он странного оранжево-коричневого оттенка, а текстура – как у париков ведущих местных новостей: если встрепать волосы, парик сломается, а не встреплется. Многие из «Энглер корпорейшен» столпились в каком-то круглом неформальном совещании или собрании у стеклянных дверей пирса, издали напоминая игроков регби. Я решил, что идеальное описание оранжевого цвета стульев в ангаре – «оранжевый оттенок зала ожиданий». Несколько бизнесменов решительно разговаривают по мобильным, пока их жены сидят со стоическим видом. Около десятка подтвержденных наблюдений «Селестинских пророчеств» Дж. Редфилда. У акустики здесь кошмарное гулкое ощущение, как в самых концептуальных треках «Битлз». В киоске самая простая шоколадка стоит полтора доллара, а газировка – еще дороже. Очередь в мужской туалет вытягивается на северо-запад почти до столика Steiner of London. По округе носится без различимой цели пара работников пирса с планшетами. В толпе есть россыпь парней студенческого возраста – все со сложными прическами и уже в плавках. Маленький мальчик рядом со мной сидит в точно таком же головном уборе, что и я, – пожалуй, призна́юсь сразу, что это разноцветная кепка с Человеком-Пауком[172].

Я насчитываю больше десятка моделей фотоаппаратов только в небольшой области оранжевых стульев в пределах различимости модели фотоаппаратов. И это не считая видеокамер.

Дресс-код здесь варьируется от корпоративно-неформального до туристически-тропического. Боюсь, я самый потный и растрепанный человек в округе[173]. В запахе пирса 21 нет ничего даже отдаленно морского. Два представителя «Энглера», исключенные из корпоративного сбора, сидят бок о бок в конце ближайшего ряда, закинув правую ногу на левое колено и дрыгая лоферами в идеальном подсознательном синхроне. У каждого младенца в зоне слышимости, похоже, многообещающее будущее в профессиональной опере. А еще каждого младенца, которого несут или качают, несет или качает мать. Больше пятидесяти процентов сумочек и кошельков – плетеные/ротанговые. Почему-то кажется, что все присутствующие женщины – на журнальных диетах. Средний возраст здесь как минимум сорок пять.

Мимо пробегает работник пирса с огромным рулоном крепа. Последние пятнадцать минут трезвонит какая-то пожарная сигнализация, действующая на нервы и игнорируемая всеми, потому что ее вроде бы игнорировали британская красотка на громком оповещении и представители «Селебрити» с планшетами. Теперь же раздается то, что сперва кажется какой-то тубой из ада, – два пятисекундных гудка, от которых по рубашкам бежит рябь, а на лицах появляются гримасы. Оказывается, что это корабельный ревун парохода «Вестердам» от «Холланд Америка», объявляющий «провожающим-сойти-на-берег» в связи со скорым отправлением.

Время от времени я снимаю кепку и полотенце и как бы обхожу дирижабельный ангар по периметру – подслушиваю, завожу разговоры. Больше половины пассажиров, которых я разговорил, здешние, из южной Флориды. Но больше и смешнее всего окупается небрежное подслушивание: по всему ангару идут болтологические разговоры. И большой процент из этих подслушанных диалогов – то, как одни пассажиры объясняют другим пассажирам, почему отправились на круиз 7НК. Здесь это как бы универсальная тема обсуждений – как в рекреации отделения для душевнобольных: «Ну, а ты здесь почему?» И поразительная константа во всех ответах – никто ни разу не сказал, что поехал на этот люксовый круиз 7НК ради того, чтобы поехать на люксовый круиз 7НК. Так же как не ссылаются на расширение горизонтов или безумную страсть к парасейлингу. Никто даже не заикается, что его заворожили фантазии-слэш-обещания «Селебрити» баловать в утробном стазисе, – более того, слово «баловать», столь вездесущее в брошюре 7НК «Селебрити», при мне не упоминается ни разу. Слово, которое слышится во всех объяснительных беседах раз за разом, – «расслабиться». Все характеризуют грядущую неделю либо как давно откладываемое вознаграждение, либо как последнюю попытку спасти разум и себя от какого-нибудь непостижимого давления, либо и то и другое[174]. Многие объяснительные нарративы – длинные и запутанные, а некоторые – даже шокирующие. В двух разных разговорах участвуют люди, недавно похоронившие долго страдавшего от болезни родственника, за которым несколько месяцев ухаживали на дому. Оптовый продавец цветов в бирюзовой рубашке с надписью «Марлинс» рассказывает, как ему удалось сохранить истрепанные останки своей души в суете периода с Рождества по день Святого Валентина – только лишь потому, что впереди маячила эта неделя, когда можно полностью расслабиться и заново родиться. Троица ньюаркских копов, только что вышедших на пенсию, пообещали себе когда-то люксовый круиз, если переживут двадцать лет службы. Пара из Форт-Лодердейла описывает сценарий, когда им пришлось отправиться на люксовый круиз 7НК из-за стыда перед друзьями – как будто они ньюйоркцы, а «Надир» – статуя Свободы.

Кстати, теперь я эмпирически подтвердил, что я здесь единственный взрослый пассажир без какого-либо фотооборудования.

В какой-то момент незамеченным ускользнул из западного окна нос холландовского «Вестердама»: за окном теперь пусто, и через дырявую завесу испарившегося дождя палит солнце. Дирижабельный ангар теперь наполовину опустел и стих. БОЛЬШОЙ ПАПОЧКА с супругой давно ушли. Лоты с 5 по 7 объявили пачкой, и я практически со всем столпившимся контингентом «Энглер корпорейшен» теперь двигаюсь каким-то колонным стадом навстречу проверке паспортов и трапу на Палубу 3[175]. А теперь нас (каждого) приветствует не одна, а сразу две хостесс арийской внешности из гостиничного персонала и ведут теперь по пышному сливовому ковру внутрь, предположительно, самого «Надира» – теперь под потоками высококислородных кондиционеров как будто с легкими добавками освежителей, с секундной задержкой – по желанию, – чтобы корабельный фотограф снял наше предкруизное фото[176], видимо, для какого-то сувенирного ансамбля «До/После», который нам попытаются продать в конце недели; и я вижу первый из стольких знаков «Осторожно, ступенька» за эту неделю, что не сосчитать, потому что пол в архитектуре мегакорабля склепан как будто как попало: неровный – на каждом шагу внезапные двадцатисантиметровые ступеньки вниз и вверх; и наступает блаженное ощущение от высыхающего пота и первого дуновения прохлады от кондиционеров, и вдруг я уже не помню, на что похож хор изнуренных жарой младенцев – только не в этих маленьких коридорах с мягкой обивкой. Правый ботинок одной из двух гостиничных хостесс, похоже, ортопедический, и она шагает с хромотцой, и эта деталь почему-то ужасно трогательна.

И пока Инга и Гели из Обслуживания гостей сопровождают меня на борт (а прогулка как будто бесконечная – вверх, на нос, на корму, зигзагами через шпангоуты и коридоры со стальными перилами, где из маленьких круглых динамиков в бежевом эмалевом потолке, который я мог бы достать и локтем, играет успокаивающий джаз), весь трехчасовой предкруизный гештальт стыда, объяснений и «А ты здесь почему» полностью транспонируется, потому что через определенные промежутки на каждой стене висят сложные карты и схемы поперечных сечений, каждая с большой и обнадеживающей веселой красной точкой и подписью «ВЫ ЗДЕСЬ», и это утверждение пресекает все вопросы и сигнализирует, что объяснения, сомнения и стыд теперь остались позади вместе со всем остальным, что мы оставляем позади, вверяясь в руки профи.

И лифт сделан из стекла и бесшумный, и хостесс, пока мы возносимся вместе, слегка улыбаются и смотрят в никуда, и в соревновании, какая из двух хостесс лучше пахнет в герметичной прохладе, победителей нет.

И теперь мы проходим маленькие корабельные магазинчики с обшивкой из тика – «Гуччи», «Уотерфорд» и «Веджвуд», «Ролекс» и «Раймонд Вейл», – и джаз трещит и прерывается объявлением на трех языках насчет «Welcome» и «Willkomen» и того, что через час после отплытия состоится обязательная учебная тревога.

В 15:15 я внедрен в каюту 1009 «Надира», и немедленно почти целиком съедаю корзину с бесплатными фруктами, и откидываюсь на реально хорошей кровати, и барабаню пальцами по набитому животику.

6

Отплытие в 16:30 оказывается мероприятием не без вкуса, с крепом и гудками. На каждой палубе снаружи есть галереи с релингами из какого-то очень хорошего дерева. Сейчас пасмурно, и океан внизу темный, пенный и т. д. От него пахнет не столько рыбой или океаном, сколько просто солью. Наш гудок еще более планетопотрясающий, чем гудок «Вестердама». Большинство из тех, кто нам машет, – отдыхающие у релингов на палубах других мегакораблей 7НК, тоже сейчас отбывающих, так что это сюрреалистическая сценка – невольно представляешь, как мы пройдем по всем Западным Карибам параллельно, все время маша друг другу. Причаливание и отплытие – те два раза, когда капитан мегалайнера действительно управляет кораблем; и капитан «MV Надир» Г. Панагиотакис разворачивает нас и направляет нос в открытое море, и мы – большие, белые и чистые – встаем под парус.

7

Все первые два дня и ночи стоит непогода, с пронзительным ветром и волнением на море, пена[177] бьет в стекло иллюминатора и т. д. 40+ часов мы как будто отдыхаем на люксовом круизе по Северному морю, и персонал «Селебрити» ходит с видом сожалеющим, но не извиняющимся[178], и, справедливости ради, трудно винить «Селебрити крузес инк.» за погоду[179].

В ветреные дни, как первые два, пассажирам рекомендуется наслаждаться видом с релингов на подветренной стороне «Надира». У единственного парня, который хоть раз пытался присоединиться ко мне на ветреной стороне, унесло очки, и он не оценил мое замечание, что для наблюдения за видами в условиях высокой ветрености лучше подходят очки с загибающимися за уши дужками. Я все ждал, когда кто-нибудь из команды наденет традиционный желтый дождевик, но не дождался. Созерцанием я чаще всего занимался у релинга Палубы 10, так что море было далеко внизу, и звуки его плеска и волнения долетали оттуда, похожие на прибой, а визуально это больше напоминало смывание в унитазе. Никаких плавников в зоне видимости.

На неспокойном море ипохондрики заняты тем, что каждые пару секунд проверяют пульс в желудочной области и гадают, вдруг то, что они чувствуют, – начало морской болезни, и/или прикидывают точный уровень ощущаемой морской болезни. Но в плане морской болезни оказывается, что неспокойное море – примерно как сражение: никогда не знаешь наперед, как отреагируешь. Испытание глубинной и неуправляемой начинки человека. У меня морской болезни не оказалось. Неожиданный иммунитет, глубинный и непрошенный – и слегка напоминающий чудо, учитывая, что я страдаю от всех остальных болезней укачиваний из «Настольного справочника врача» и что они ничем не лечатся[180]. Весь первый день бурного плавания я озадачен тем, что у остальных пассажиров на «MV Надир» как будто одинаковый порез бритвой под левым ухом – что в случае пассажиров-женщин выглядит особенно странно, – пока не узнаю́, что эти маленькие круглые штучки вроде пластыря у всех на шеях – новые особые термоядерные трансдермальные наклейки от укачивания, без которых, оказывается, сейчас никто, разбирающийся в люксовых круизах 7НК, не выходит из дома.

Невзирая на пластыри, в эти два первых завывающих дня многие пассажиры все равно страдают от морской болезни. Оказывается, что от морской болезни правда зеленеешь, хотя это странный призрачно-зеленый оттенок, бледный и жабий – и более чем чуть трупный на контрасте, когда больной человек одет к ужину в смокинг.

Первые две ночи подробности, у кого есть морская болезнь, у кого нет, у кого нет сейчас, но только что была или еще не проявилась, но вроде вот-вот уже начинается и т. д., – главная тема разговоров за старым добрым Столиком 64 в пятизвездочном ресторане «Каравелла»[181]. Общие страдания и страх перед страданиями прекрасно растапливают лед, а растопить лед важно, потому что на 7НК все семь ночей едят за одним и тем же назначенным столиком с одними и теми же спутниками[182]. Обсуждение морской болезни и тошноты за изощренными и тяжелыми деликатесами как будто никого не волнует.

Даже во время волнения мегакорабли не кренятся, не швыряют тебя по палубе и не катают тарелки с супом по столам. О том, что ты не на суше, говорит только некое легкое нереальное ощущение под ногами. В море пол каюты кажется каким-то 3D-шным, и опора требует доли внимания, какое никогда не требуется на старой доброй планарной статичной суше. Большие двигатели корабля в принципе не слышно, но, когда стоишь ногами на полу, их чувствуешь в виде странного позвоночного гула – на удивление успокаивающего.

Еще в море ходишь почти как во сне. Крутящий момент постоянно слегка меняется из-за воздействия волн. Когда на нос мегакорабля накатывают большие волны, корабль поднимается и опускается по продольной оси – это называется «носовая качка». Из-за нее возникает такая дезориентация, когда кажется, будто спускаешься по очень пологому склону, потом выравниваешься, а потом поднимаешься по очень пологому склону. Но зато словно пробуждается какая-то эволюционно ретроградная рептильная часть ЦНС и автоматически справляется со всем этим так, что даже нужно специально приглядываться, чтобы заметить что-нибудь сверх того, что ходишь почти как во сне.

«Бортовая качка» же – это когда волны бьют по кораблю сбоку, отчего он поднимается и опускается по поперечной оси[183]. Во время бортовой качки «MV Надир» чувствуешь очень легкое повышение требований к мускулам левой ноги, потом странное отсутствие всяких требований, затем требования к правой ноге. Эти требования смещаются с ритмом очень длинного маятника, и, опять же, эффект обычно такой незаметный, что помнить о том, что происходит, – почти упражнение в медитации.

Сильной носовой качки не было ни разу, хотя время от времени в борт била какая-нибудь одна реально большая волна уровня «Приключения „Посейдона“»[184], потому что время от времени асимметричные требования к ногам не прекращались и не перемещались, так что приходилось переносить на одну ногу все больше и больше веса, вплоть до той изощренно дразнящей степени, когда хочется за что-нибудь схватиться[185]. Это происходит очень быстро и никогда два раза подряд. Первая ночь на корабле запомнилась несколькими реально большими волнами с правого борта, и в казино после ужина было трудно сказать, кто перебрал «Ришбурга» 1971 года, а кто запинается из-за качки. Докиньте тот факт, что большинство женщин – на высоких каблуках, и сможете представить некоторую долю повсеместного головокружительного спотыкания / махания руками / хватания. Почти все на «Надире» – пары, и, когда начинается волнение, они висят друг на друге, как влюбленные первокурсники. Ты понимаешь, как им это нравится: женщины умеют как бы припасть и прильнуть к мужчинам, а у тех на ходу исправляется осанка и твердеет лицо, и понимаешь, что они чувствуют себя необычно солидно и надежно. Люксовый круиз 7НК полон таких мелких странных неожиданных романтичных самородков вроде помощи друг другу во время качки – так что сразу как бы понимаешь, почему круизы нравятся пожилым парам.

Еще оказывается, что бурное море – лучшее снотворное. Первые два утра на Раннем завтраке почти никого нет. Все проспали. Люди с многолетним опытом бессонницы сообщают о непрерывном сне в течение девяти, десяти часов. Сообщают они об этом с широкими и по-детски удивленными глазами. После долгого сна все кажутся моложе. Дневной сон тоже очень популярен. К концу недели, когда мы перепробовали все виды погоды, я наконец увидел связь бурного моря и великолепного отдыха: бурное море тебя убаюкивает, пока на окнах нежно шепчет пена, а двигатели гудят, как материнский пульс.

8

Я уже говорил, что знаменитый писатель и председатель Творческой мастерской Айовы Фрэнк Конрой писал собственное эссе о круизе для этой самой брошюры 7НК от «Селебрити»? Он правда писал, и начинается оно с трапа на пирсе 21 в первую субботу, с его семьей[186]: «Всего один простой шаг переносит нас в новый мир, некую альтернативную реальность, непохожую на ту, что осталась на суше. Улыбки, рукопожатия – и вот нас увлекает к каюте дружелюбная девушка из Обслуживания клиентов».

Потом они выходят к релингу плывущего «Надира»: «…Мы осознали, что корабль отчаливает. Мы не почувствовали предупреждения, никакой дрожи палубы, гула двигателей, ничего подобного. Как будто земля волшебным образом уменьшалась, словно неторопливый отъезд в кино».

Примерно в таком духе написано все конроевское «Мой круиз с „Селебрити“, или Столько всего, да еще и загар». Я не осознал всех выводов эссе, пока не перечитал, откинувшись в первый солнечный день на Палубе 12. Эссе Конроя элегантное, лапидарное, привлекательное и убедительное. Еще добавлю, что оно коварное, вызывающее отчаяние и попросту ужасное. Его ужасность не столько в постоянных и гипнотизирующих отсылках к фантазии, альтернативным реальностям и паллиативным силам профессионального балования:

Я взошел на борт после двух месяцев интенсивной работы и умеренного стресса, но теперь все это казалось отдаленным воспоминанием.

Я осознал, что прошла уже неделя с тех пор, как я мыл посуду, готовил, ходил на рынок, бегал по делам или делал вообще что-либо требующее минимальной мысли или усилий. Самыми сложными решениями стало «сходить на дневной показ „Миссис Даутфайр“ – или сыграть в бинго»—

и не в избытке позитивных прилагательных, как и не в тоне восторженного одобрения на всем протяжении текста:

Ибо все наши фантазии и ожидания нужно было по меньшей мере превзойти.

Но когда дело доходит до сервиса, «Селебрити крузес», кажется, готовы ко всему.

Яркое солнце, теплый безветренный воздух, бриллиантовое сине-зеленое Карибское море под просторным ляпис-лазурным куполом неба…

Подготовка наверняка очень строгая, потому что сервис действительно безупречен, и безупречен во всех отношениях – от стюарда кают до сомелье, от официанта на палубе до менеджера Обслуживания гостей, от обычного матроса, который бросит все дела, чтобы добыть вам шезлонг, до третьего помощника, который покажет дорогу в библиотеку. Трудно представить себе более профессиональное и отточенное предприятие, и я сомневаюсь, что в мире многое может с этим потягаться.

Скорее важный момент реальной ужасности эссе обнаруживается в том, как оно заново разоблачает желание мегалинии заниматься микроменеджментом не только восприятия люксового круиза 7НК, но и даже интерпретации и формулировки этого восприятия. Другими словами, пиарщики «Селебрити» попросили одного из самых уважаемых писателей США предсформулировать и заранее одобрить круиз 7НК, причем с профессиональным красноречием и авторитетом, каких могут надеяться достичь редкие мирские наблюдатели и формулировщики[187].

Но реально главная ужасность в том, что задумка и размещение «Моего круиза с „Селебрити“» – коварны, сомнительны и просто за всеми полустертыми гранями приличий, что еще остались в литературной этике. «Эссе» Конроя выглядит вставкой – на более тонкой бумаге, с другими полями, словно это цитата из какой-то более крупной и объективной вещи Конроя. Но нет. По правде «Селебрити Крузес» заплатили Фрэнку Конрою гонорар[188], хотя ни в эссе, ни где-то рядом не упоминается, что это оплаченный отзыв, нет даже такого мелкого «Такому-то компенсировали его услуги», мелькающего на телеэкране внизу справа во время рекламы с участием знаменитостей. Напротив, на первой странице этого странного рекламного эссе помещен снимок в авторском стиле с глубокомысленным Конроем в черной водолазке, а под снимком – авторская биография со списком книг Конроя, включая классику 1967 года «Stop-Time» – возможно, лучшие литературные мемуары XX века и одна из книг, из-за которых ваш бедный покорный слуга когда-то по-настоящему захотел стать писателем.

Другими словами, «Селебрити крузес» представляет рецензию Конроя на круиз 7НК в виде эссе, а не коммерческого текста. Это просто ужасно. И вот мой аргумент почему. Соблюдает оно их или нет, но фундаментальными обязательствами эссе должны быть обязательства перед читателем. Читатель – пусть даже на подсознательном уровне – это понимает и потому склонен относиться к эссе с довольно высоким уровнем открытости и доверия. Но коммерческий текст – совсем другое дело. У рекламы есть некоторые формальные, легальные обязательства перед истиной, но они достаточно широки, чтобы оставлять большое пространство для риторических маневров во исполнение первичного обязательства рекламы – служения финансовым интересам спонсора. В сухом остатке все попытки рекламы заинтересовать и увлечь читателя – не во благо читателя. И читатель рекламы это все тоже знает – что привлекательность рекламы по самой своей природе просчитанная, – и отчасти поэтому, когда мы читаем рекламу, наше состояние восприимчивости другое, более защищенное[189].

В случае «эссе» Фрэнка Конроя «Селебрити крузес»[190] пытаются позиционировать рекламу так, что мы садимся за нее с пониженной защитой и открытым сердцем, обычно припасенными для эссе, для какого-нибудь искусства (или для того, что хотя бы пытается быть искусством). Реклама, которая притворяется искусством, в самом лучшем случае похожа на человека, который тепло тебе улыбается только потому, что чего-то от тебя хочет. Это нечестно – но еще коварнее кумулятивный эффект подобной нечестности: раз она представляет идеальное факсимиле или симулякр доброжелательности без настоящего чувства доброжелательности, это влияет на наш мозг и в итоге вынуждает повышать защиту даже в случаях неподдельных улыбок, настоящего искусства и истинной доброжелательности. Она вызывает смятение, одиночество, бессилие, озлобленность и испуг. Она вызывает отчаяние[191].

Так или иначе, этот конкретный потребитель 7НК неожиданно находит вряд ли задуманную правдивость в конроевской рекламе в обличье эссе. К исходу недели на «Надире» я начал видеть в эссе идеальное ироничное отражение самого опыта масс-маркетового круиза. Эссе отполированное, мощное, впечатляющее – явно самое лучшее, что можно купить за деньги. Оно делает вид, что написано для моей пользы. Оно управляет моим опытом и интерпретацией этого опыта и готовит их заранее. Оно как будто заботится обо мне. Но на самом деле нет, потому что в первую и последнюю очередь оно чего-то от меня хочет. Так и круиз. Прелестное окружение, блестящий корабль, бравая команда, усердное обслуживание и внимательные распорядители развлечения – все чего-то от меня хотят, и не только денег за билет – их-то они уже получили. Чего конкретно они хотят, понять не так просто, но я это чувствую уже в начале недели, и ощущение нарастает: кружит у корабля, как плавник.

9

Впрочем, вероломная брошюра «Селебрити» не врет и не преувеличивает в отношении люкса. Теперь я сталкиваюсь с той журналистской проблемой, когда не знаю, сколько именно примеров нужно привести, чтобы донести атмосферу почти сводящего с ума балующего сибаритства на борту «MV Надир».

Возьмем в качестве примера субботу, 11 марта, сразу после отплытия, но до появления погоды Северного моря, когда я хочу выйти на левый борт Палубы 10 для ознакомительного любования и посему решаю, что моему склонному к шелушению носу понадобятся цинковые белила. Мои белила все еще в большой сумке, которая на данный момент свалена с остальным багажом Палубы 10 в маленькой зоне между носовыми лифтом и лестницей Палубы 10, где маленькие люди в серо-синих комбинезонах «Селебрити» – носильщики, причем этот отряд как будто исключительно ливанский, – сверяют бирки на багаже с № пассажирских Лотов «Надира», организуют багаж и относят наверх, по каютам в коридорах левого и правого бортов.

И но, в общем, выхожу я и вижу свою сумку среди багажа и начинаю ее вытягивать из высящейся груды кожи и нейлона с мыслью, что могу отнести сумку в 1009-ю, покопаться и найти свой старый добрый ZnO[192]; и один из носильщиков видит, как я схватил сумку, бросает все четыре увесистых предмета багажа, под которыми плетется, и мчится мне наперехват. Сперва я боюсь, что он принял меня за багажного ворюгу и хочет видеть какую-нибудь квитанцию. Но оказывается, что хочет он от меня сумку: хочет донести ее до 1009-й за меня. И я, повторюсь, вдвое выше этого несчастного надорвавшегося человечка (как и сама сумка), вежливо протестую в демонстрации человеколюбия, говоря: «Не Беспокойтесь, Ничего Страшного, я Только За Своим Старым Добрым ZnO». Я объясняю носильщику, что заметил их какую-то невероятно организованную порядковую систему распределения багажа и что не хочу ей мешать или заставлять его относить сумку из Лота № 7 раньше сумки из Лота № 2 и, нет, я просто сам заберу свою старую тяжелую выцветшую хреновину и значительно упрощу жизнь этому человечку.

И вот тут следует действительно странный спор «я против ливанского носильщика», потому что оказывается, что я поставил этого парня, который два слова на английском связать не может, в ужасно безвыходное положение усердного работника – перед парадоксом балования: а именно Пассажир-Всегда-Прав против Пассажир-Не-Должен-Сам-Носить-Свою-Сумку. Не представляя на тот момент, через что проходит несчастный маленький ливанец, я отмахиваюсь от его протестующего фальцета и измученного выражения, принимая их не более чем за сервильную вежливость, извлекаю сумку и пру по коридору в 1009-ю, и смазываю шнобель своим ZnO, и выхожу наружу наблюдать а-ля Ф. Конрой, как кинематографически удаляется флоридское побережье.

Только позже я понял, что наделал. Только позже я узнал, что этому маленькому ливанскому носильщику с Палубы 10 чуть ли голову не оторвал (тоже ливанский) старший носильщик Палубы 10, которому чуть голову не оторвал австрийский старший стюард, который получил подтвержденный рапорт, что пассажира Палубы 10 заметили за тем, что он сам нес свой багаж по коридору левого борта Палубы 10, и который (австрийский старший стюард) из-за этого явного свидетельства халатности требовал теперь катящихся ливанских голов и отрапортовал об инциденте (видимо, по стандартной процедуре) офицеру из отдела обслуживания гостей – греческому офицеру с очками «Рево», уоки-токи и такими запутанными офицерскими эполетами, что я так и не понял, какого он ранга, и этот высокопоставленный грек даже пришел в 1009-ю после субботнего ужина, чтобы извиниться практически от лица всей судоходной линии «Хандрис» и заверить, что головы с рваными лохмотьями шей и посейчас катятся по разным коридорам в искупительном возмещении за то, что мне пришлось нести собственную сумку. И хотя английский у этого грека был во многом лучше, чем у меня, мне понадобилось не меньше десяти минут, чтобы выразить ужас, взять всю ответственность на себя и подробно описать неудобное положение, в которое я поставил носильщика, – в релевантные моменты потрясая тем самим тюбиком ZnO, вызвавшим такой аврал, – больше десяти минут, прежде чем добился от греческого офицера обещания, что всевозможные оторванные головы будут водворены на место, а личные дела очищены от всяческих занесений, и смог отпустить его с чистой совестью[193]; и весь этот инцидент был невероятно выматывающим и исполненным ангста, забил почти целый блокнот «Мид» и здесь приведен в самых общих психоскелетных очертаниях.

И так на «Надире» повсюду, куда ни глянь: свидетельства железной решимости потворствовать пассажиру так, чтобы превзойти ожидания даже не самого здорового головой пассажира[194]. Некоторые примеры наобум: в ванной моей каюты полно толстых пушистых полотенец, но когда я иду полежать на солнце[195], полотенца из каюты брать не надо, потому что в зонах для загара двух верхних палуб стоят большие тележки, загруженные еще более толстыми и пушистыми полотенцами. Эти тележки расположены через удобные интервалы вдоль бесконечных рядов гимнастически регулируемых шезлонгов, которые и сами по себе феноменально славные шезлонги – достаточно прочные даже для самых тучных комплекций, но при этом нарколептически удобные, с каркасами из тяжелого сплава, обтянутыми каким-то экзотичным материалом, сочетающим быстровысыхающую долговечность парусины со впитываемостью и комфортом хлопка, – конкретный состав материала остается покрыт мраком, но это приятный шаг вперед после кей-мартовской пластмассовой поверхности шезлонгов у общественных бассейнов, которая липнет и издает пердящие звуки каждый раз, когда ворочаешься потным телом, причем материал кресел «Надира» – без сеток или полосок какой-то паутинной основы, а просто плотный отрез, туго натянутый на раму, так что если полежать, то на тебе не остается странной розовой штриховки. А, и тележки на каждой верхней палубе – под присмотром особого отряда полотенщиков на полную ставку, так что когда будете «велл-дан» с обоих боков и решите легко соскочить с шезлонга, не надо забирать полотенце с собой или даже убирать в щель «Использованные полотенца» на тележке, потому что полотенщик материализуется в тот же миг, когда ваша пятая точка покидает шезлонг, уносит полотенце за вас и опускает в щель. (Вообще-то полотенщики настолько перегибают палку, что, даже если встаешь на секунду заново наложить ZnO или созерцательно выглянуть за релинг, часто, оглянувшись, обнаруживаешь, что полотенца уже нет, а шезлонг сложен под стандартным углом в 45° в положении простоя, и надо заново настраивать кресло и отправляться к тележке за свежим пушистым полотенцем – в которых, впрочем, недостатка нет.)

В пятизвездочном ресторане «Каравелла» официант[196] не только принесет вам, например, омара – а также вторую и даже третью добавку омара[197] – с метамфетаминовой скоростью, но еще и склонится через ваше плечо[198] с поблескивающим щелкунчиком для клешней и хирургической вилкой и расчленит за вас этого омара, избавляя от зеленых склизких мучений – единственного отдаленно трудоемкого момента в поедании омара.

В кафе «Виндсёрф» на Палубе 11, у бассейнов, где постоянно проходит неформальный обед со шведским столом, никогда не придерживаются говяжьей линии, которая так разочаровывает в большинстве кафетериев, и можно найти около семидесяти трех разновидностей одной только закуски и невероятно хороший кофе; и если у вас с собой стопка блокнотов или даже просто много всего на подносе, в тот же миг, как вы сделаете шаг от шведского стола, материализуется официант и донесет поднос за вас – т. е. хоть это и кафетерий, вокруг все равно в ожидании стоят официанты, все в жакетах в стиле Неру и с белыми полотенцами на левой руке, всегда поднятой в позиции сломанной или усохшей руки, и наблюдают за тобой – официанты, – не то чтобы вступая в зрительный контакт, но сканируя на предмет мельчайшей необходимости в обслуживании, плюс вокруг прохаживаются сомелье в сливовых жакетах на случай, если понадобится возлияние не со шведского стола… плюс еще целая команда метрдотелей и менеджеров, надзирающих за официантами, сомелье и поварами за буфетной стойкой в высоких колпаках, чтобы тем даже в голову не пришло позволить вам сделать самостоятельно то, что они могут сделать за вас[199].

Любая публичная поверхность на «MV Надир», которая не из нержавейки, стекла, лакированного паркета или плотного и душистого дерева, как в сауне, – это пышный синий ковер, что никогда не сбивается и не успевает накопить даже катышек пыли, потому что комбинезонные ребята из третьего мира всегда обходят его с вакуумными пылесосами усиленного всасывания Siemens AG. Лифты – из евростекла, желтой стали, нержавейки и какого-то материала под дерево, слишком блестящего, чтобы быть настоящим деревом, но если по нему постучать, то звучит чертовски похоже на настоящее дерево[200]. Лифты и лестницы между палубами[201] выглядят особым объектом дотошного внимания целой особой команды уборщиков лифтов и лестниц[202],[203].

И не будем забывать обслуживание номера, которое на люксовом круизе 7НК называется обслуживанием каюты. Обслуживание каюты – добавка к одиннадцати запланированным ежедневным публичным приемам пищи и доступна 24/7 и бесплатна: надо всего лишь набрать ×72 на прикроватном телефоне – и десять – пятнадцать минут спустя появится парень, у которого даже в мечтах нет клянчить чаевые, причем с этим… этим подносом: «Тонко Нарезанная Ветчина и Швейцарский Сыр с Дижонской Горчицей на Белом Хлебе», «Комбо: Цыпленок По-Каджунски, Салат с Макаронами и Острая Сальса» и т. д. – целая страница сэндвичей и закусочных тарелок в справочнике, и все это заслуживает больших букв, поверьте. Как давний полуагорафоб, который проводит большую часть времени в каюте, я построил поистине сложные отношения с обслуживанием каюты, замешанные на зависимости/стыде. С вечера понедельника, когда я впервые прочитал справочник и узнал о нем, я пользовался обслуживанием каюты каждый вечер – скорее, если честно, дважды в вечер, – хотя мне и было стыдно звонить по ×72, чтобы просить еще больше еды для богатых, когда в этот день и так уже состоялось одиннадцать приемов гурмэ-пищи[204]. Как я обычно поступаю: раскладываю по всей кровати блокноты, «Руководитель по мировым круизам Филдинга» 1995-го, ручки и различные материалы, чтобы парень из обслуживания кают, когда появится в дверях, увидел эти всякие беллетристские материалы и решил, что я очень тяжело работаю в каюте над чем-то беллетристским и, несомненно, слишком занят, чтобы выходить за едой куда-то еще, и потому имею законное право позволить себе роскошь обслуживания каюты[205].

Но ультимативный пример стресса от балования экстравагантного настолько, что влияет на голову, – это, наверное, мое столкновение с уборкой кают. Несмотря на всю страстную любовь, на самом деле мне редко доводилось даже видеть стюардессу кабины 1009 – воздушную и эпикантически волоокую Петру. Но у меня есть твердые основания полагать, что она видит меня. Потому что каждый раз, когда я покидаю 1009-ю больше чем на полчаса, по возвращении там уже снова совершенно чисто, всю пыль смели, полотенца сменили, а туалет сияет. Не поймите меня неправильно: по-своему это отлично. Вообще, я свинтус, и много времени торчу в каюте 1009, и часто ухожу и прихожу[206], и когда я здесь, в 1009-й, то сижу в кровати и пишу в кровати, пока ем фрукты, и всячески кровать верх дном переворачиваю. Но всякий раз, когда я выскакиваю, а потом возвращаюсь, кровать снова заправлена с подоткнутыми по-больничному уголками, а на подушке лежит очередная шоколадка[207].

Я открыто признаю, что эта таинственная невидимая уборка номера по-своему отличная – это фантазия каждого свинтуса, когда кто-то материализуется, десвинтусит комнату, а потом дематериализуется: как жить с мамой, но без угрызений совести. Но все-таки, мне кажется, здесь мало-помалу растут и угрызения совести – глубокая накипающая тревога, дискомфорт, который представляет собой, по крайней мере в моем случае, странную паранойю из-за балования.

Потому что через пару дней сказочной невидимой уборки номера я начинаю задаваться вопросом, откуда Петра знает, когда я в 1009-й, а когда нет. Только теперь мне приходит в голову, как редко я ее вижу. Какое-то время я экспериментирую: например, неожиданно врываюсь в коридор левого борта 10, чтобы застать Петру, которая затаилась в уголке и подсматривает, кто раскаючивается, и прочесываю всю зону коридора-и-потолка на предмет каких-нибудь камер или датчиков движения перед дверью каюты – ноль по обоим фронтам. Но потом я осознаю, что загадка еще более многодонная и пугающая, чем могло показаться, потому что каюту убирают тогда и только тогда, когда меня нет больше получаса. Если я ухожу, то откуда Петра или ее начальники могут знать, сколько я буду отсутствовать? Пару раз я пробую выйти из 1009-й, а потом бросаюсь назад через десять – пятнадцать минут, чтобы застать Петру in delicto[208], но ее там никогда нет. Я пытаюсь перевернуть 1009-ю вверх дном, а потом уйти, спрятаться на нижней палубе и ворваться назад ровно через двадцать девять минут – и снова, когда я распахиваю дверь, там нет ни Петры, ни уборки. Потом я ухожу из каюты ровно с такими же выражением лица и аксессуарами, в этот раз сижу в укрытии тридцать одну минуту и уже затем тащусь назад – и в этот раз тоже нет ни следа Петры, но 1009-я стерилизована, блестит, а на подушке, на свежей наволочке, лежит конфета. Знайте, что во время этих экспериментов я, пока кружил по палубе, скрупулезно исследовал каждый дюйм поверхности – ни камер, ни датчиков движений, ничего такого, что объяснило бы, откуда Они знают[209]. Так что на тот момент я предполагаю, что к каждому пассажиру каким-то образом приставлен особый матрос, который все время следит за ним, пользуясь умудренными техниками наблюдения, и докладывает в какой-нибудь там штаб стюардов о передвижениях, активности и прогнозируемом времени возвращения в каюту, – так что целый день я предпринимаю разные маневры уклонения: внезапно озираюсь, прячусь за углы, забегаю и выбегаю из сувенирных лавок через разные двери и т. д. – ни следа какой-нибудь наружки. Я так и не смог придумать достоверную теорию о том, как у Них это получается. Когда я бросаю попытки, я уже почти не в себе, а мои контрнаблюдательные маневры привлекают испуганные взгляды и даже вызывают покручивание пальцем у виска со стороны других гостей левого борта 10.

Я заявляю, что в сервисе и баловании класса «А» на «Надире» есть что-то проникновенно безумное и что маниакальная невидимая уборка каюты являет собой нагляднейший пример, что здесь жутко. Потому что на самом деле это не то же самое, что жить с мамой. Даже если не брать в расчет вину, угрызения и т. д.: мама убирает за тобой в основном потому, что любит тебя – ты какая-то цель, объект уборки. Но на «Надире», когда новизна и комфорт сошли на нет, я начал видеть, что на самом деле феноменальная уборка не имеет отношения ко мне. (Особенно травматичным было осознание, что Петра убирается в каюте 1009 так феноменально хорошо просто потому, что ей поставили задачу, и посему – очевидно – она это делает не ради меня, не оттого, что я ей нравлюсь или кажусь «Не проблемой» или «Смешным человеком», – в действительности она бы убиралась в каюте так же феноменально хорошо, даже будь я придурком – и, вполне возможно, улыбаясь мне в лицо, она и правда считает меня придурком, а если так, то вдруг я в действительности придурок и есть? – в смысле, если балование и радикальная доброта не кажутся мотивированными сильной приязнью и потому каким-то образом не подкрепляют или не помогают доказать, что человек, в конце концов, не придурок, то в чем тогда вообще конечная и значимая ценность всех этих потаканий и уборок?)

Что-то подобное испытываешь, когда гостишь у человека, который проскальзывает к тебе рано утром, пока ты в душе, и без спроса заправляет кровать, складывает твою грязную одежду и даже стирает, или опустошает пепельницу после каждой твоей сигареты и т. д. Сперва в гостях у такого хозяина все хорошо и чувствуешь, что о тебе заботятся, тебя ценят, одобряют, уважают и т. д. Но через какое-то время начинаешь догадываться, что хозяин так себя ведет не столько из уважения или приязни к тебе, сколько просто подчиняясь императивам какого-то личного невроза, связанного с домашней чистотой и порядком… а значит, раз ультимативная цель и объект уборки не ты, а сами чистота и порядок, то хозяин вздохнет с облегчением, когда ты уедешь. Т. е. гигиеническое балование на самом деле свидетельствует, что ты хозяину не нужен. На «Надире» нет ламинированных ковров или мебели в чехлах, как у подобного истинно дотошного хозяина, но психическая аура та же, как и прогнозируемые мечты о спасении.

10

Не знаю, что скажут клаустрофобы, но для агорафоба люксовый мегалайнер 7НК представляет целый ассортимент привлекательных герметичных вариантов. Агорафоб может не покидать корабль[210], или ограничиться определенными палубами, или отказаться покидать конкретную палубу со своей каютой, или пренебречь видосозерцательными релингами на открытом воздухе по бокам этой палубы и придерживаться исключительно герметичного интерьера палубы. Или же просто не выходить из каюты.

Я – хотя меня не назвать настоящим агорафобом типа «не-могу-сходить-даже-в-супермаркет», но с полным правом можно назвать «полу-» или «пограничным агорафобом» – тем не менее всей душой полюбил внешнюю каюту 1009 левого борта[211]. Она обшита каким-то эмалевоватым бежевым полимером, а стены очень толстые и прочные: я могу пять минут раздражающе барабанить по стене над кроватью, прежде чем в ответ раздраженно постучат (очень приглушенно) соседи со стороны кормы. Каюта – тринадцать кед одиннадцатого размера в длину и двенадцать кед в ширину, с маленьким полуостровным предбанником перед входной дверью, где на внутренней стороне прикручены запоры трех разных технологий и триязычные инструкции с маршрутом до спасательных шлюпок, а на ручке висит целая колода карточек «НЕ БЕСПОКОИТЬ»[212]. Предбанник в полтора раза шире меня. Ванная – сбоку от предбанника, а с другой стороны – шкаф вандерклозет: сложный улей из полок, ящиков, вешалок, гнезд и Личного Огнеупорного Сейфа. Вандерклозет такой изощренный в употреблении каждого доступного кубического см, что все, что я могу о нем сказать, – его разрабатывал явно очень организованный человек.

На противоположной стороне каюты вдоль бортовой стены идет широкая эмалевая полка – под окном, которое, наверно, можно назвать моим иллюминатором[213]. Как и иллюминаторы на кораблях по телевизору, этот действительно круглый, но не маленький, а по значимости для настроения и смысла каюты напоминает окно-розетку в соборе. Сделан он из такого очень толстого стекла, за которым сидят банковские клерки в кассах для автомобилей. В углу стекла иллюминатора находится следующее:

Если по стеклу ударить кулаком, оно не поддается и не вибрирует. Очень хорошее стекло. Каждое утро ровно в 8:34 на шлюпку, которые рядами висят между Палубами 9 и 10, встает филиппинец в синем комбинезоне и поливает мой иллюминатор из шланга, чтобы смыть соль, на что забавно посмотреть.

Габариты каюты 1009 проходят по тонкой грани между «очень-очень уютно» и «тесно». В этот почти квадрат втиснуты большая хорошая кровать, два прикроватных столика с лампами и 18-дюймовый телевизор с пятью каналами «Морского кабельного», по двум из которых показывают бесконечные петли репортажей с суда над Симпсоном[214]. Еще есть белый эмалевый столик – по совместительству туалетный – и круглый стеклянный столик, на котором стоит корзинка, заполненная свежими фруктами, которые через какое-то время сменяют шкурки и объедки оных. Не знаю, то ли это стандарт, то ли малоизвестное преимущество журналистов, но каждый раз, когда я покидаю каюту больше чем на обязательные полчаса, вернувшись, я нахожу на стеклянном столике новую корзину фруктов, плотно накрытую синеватым полиэтиленом. Хорошие свежие фрукты, и всегда на месте. В жизни не ел столько фруктов.

Ванная заслуживает экстравагантных дифирамбов. За жизнь я повидал немало ванных, и эта – офигительно хорошая. В ней пять с половиной кед до ступеньки душа и знака «Осторожно, ступенька». Отделано помещение белой эмалью и матово поблескивающей нержавеющей сталью. Потолочное освещение – люксовое, какая-то еврофлуоресценция с синим акцентом и рассеивающим фильтром, так что свет диагностически четкий, но не брутальный[215]. Сразу у выключателя – фен бренда «Алиско сирокко», установленный прямо на стене и включающийся автоматически, когда снимаешь его с подставки; на максимальной настройке «Сирокко» чуть ли не сдувает голову. По соседству с феном – розетки на 115 В и 230 В плюс заземленная 110-вольтная для бритвы.

Раковина огромная, с глубокой пологой чашей. Всю стену над раковиной занимает хорошее зеркало от «Си Си Дженсен». Стальная подставка для мыла несплошная, чтобы стекала остаточная вода и минимизировалась противная слизистость нижней части мыла. Гениальное внимание к антислизистости мыла радует особенно.

Держите в уме, что 1009-я – каюта средней ценовой категории. Голова решительно идет кругом при мысли, какой тогда должна быть ванная каюты люксово-пентхаусного типа[216].

И но, в общем, просто войдите в ванную 1009-й, включите свет – и тут же заведется автоматическая вытяжка, чьи сила и аэродинамика не дадут пощады ни пару, ни самым оскорбительным для носа запахам[217]. Сила всасывания у вентилятора такая, что, если встать прямо под жалюзийным отверстием, волосы на голове поднимаются дыбом, что в совокупности с оглушительным и изобильно зыбящим эффектом фена «Сирокко» подарит вам часы развлечений перед роскошно озаренным зеркалом.

Сам душ тоже не знает меры. Горячая вода – кипяток, сдирающий кожу, но требуется всего одна манипуляция ручки для включения предустановленной настройки, чтобы получить воду идеальной 37-градусной температуры. Такое давление воды должно быть у меня дома: мощь головки душа прибивает вас, беспомощного, к противоположной стороне кабинки, а от настройки «Массаж» при тридцати семи градусах закатываются глаза и готов сдать сфинктер[218]. Головку душа можно снять на гибком стальном шланге, чтобы направлять беспощадный поток прямо, например, на вашу особенно грязную правую коленку или вообще куда захочется[219].

В плане туалетных принадлежностей: зеркало над ванной обрамляют прикрученные стальные миникорзинки со всякими бесплатными штучками. Шампунь-кондиционер «Касвелл-мэсси» в удобном флаконе размера самолетного алкогольного миньона. Шелковая эмульсия для тела и рук с миндалем и алоэ «Касвелл-мэсси». Прочная пластмассовая ложка и замшевая перчатка для очков или легкой чистки обуви, причем оба предмета светло-голубого оттенка на ослепительно белом фоне, цветов «Селебрити»[220]. Все время здесь не одна, а две чистых шапочки для душа. Старое доброе непретенциозное и неутонченное мыло «Сейфгард». Тряпки без ворса и начеса и, конечно, такие полотенца, которым так и хочется сделать предложение.

В вандерклозете предбанника – дополнительные замшевые пледы, гипоаллергенные подушки и целлофановые пакеты с надписью «СЕЛЕБРИТИ КРУЗЕС» всех размеров и конфигураций для стирки и опциональной химчистки и т. д.[221]

Но это все цветочки по сравнению с завораживающим и потенциально зловещим туалетом каюты 1009. Гармоничная симфония элегантной формы и энергичного действия в обрамлении рулонов такой мягкой бумаги, что обычные перфорации для легкости отрывания не нужны, и с такой надписью над ансамблем:

ЭТОТ ТУАЛЕТ ПОДКЛЮЧЕН К ВАКУУМНОЙ КАНАЛИЗАЦИОННОЙ СИСТЕМЕ. ПОЖАЛУЙСТА, НЕ ВЫБРАСЫВАЙТЕ В УНИТАЗ НИЧЕГО, КРОМЕ ОБЫЧНЫХ ТУАЛЕТНЫХ ОТХОДОВ И ТУАЛЕТНОЙ БУМАГИ[222].

Так-то – вакуумный туалет. И, как и вытяжка над головой, это не легковесный или неамбициозный вакуум. Смыв порождает короткий, но травмирующий звук, как бы затянутое полоскание в си второй октавы, будто какое-то несварение желудка космического масштаба. Этот звук сопровождается оглушительным всасыванием, внушающим такой трепет своим могуществом, что становится и страшно, и на удивление комфортно: отходы не столько убирают, сколько мчат от вас, и мчат с такой скоростью, что кажется, будто они окажутся где-то так далеко, что станут всего лишь абстракцией… Канализационное обслуживание на каком-то экзистенциальном уровне[223],[224].

11

Первое в жизни морское путешествие – шанс осознать, что океан – это не один океан. Вода меняется. Атлантический океан, бурлящий у восточных США, – желто-зеленый, беспросветный и злобный. Но у Ямайки он скорее молочно-аквамариновый и прозрачный. У Каймановых островов – цвета электрик, а у Косумеля – почти лиловый. То же самое с пляжами. Сразу видно, что песок южной Флориды имеет скальное происхождение: от него больно босым ногам, в нем есть какой-то минеральный отблеск. Но пляж в Очо-Риос – скорее как грязный сахар, а на Косумеле – как чистый сахар, а местами вдоль побережья Большого Каймана текстура песка больше напоминает муку, силикат, а его белизна такая же мечтательная и невесомая, как белизна облаков. Единственная настоящая константа в морской топографии надировских Карибов – какая-то нереальная и почти ретушированная миловидность[225]: ее невозможно нормально описать, но самое близкое, что мне приходит в голову, это что она выглядит дорого.

12

Утро в порту – особое время для полуагорафоба, потому что почти все сходят с корабля на сушу ради организованных береговых экскурсий или беспрограммного перипатетического туризма, и верхние палубы «MV Надир» обретают жутковато-уютную опустошенную атмосферу родительского дома, когда в детстве болеешь и все либо на работе, либо в школе и т. д. Прямо сейчас 9:30, 15 марта (иды, среда), и мы причалили к Косумелю, Мексика. Я на Палубе 12. Каждые пару минут мимо пахуче пробегает двоица парней в футболках софтверной компании[226], но вообще здесь только я, ZnO, кепка и почти тысяча пустых и одинаково сложенных высококачественных шезлонгов. Полотенщику с кормы Палубы 12 почти не на кого изливать свое рвение, так что к 10:00 я уже на пятом полотенце.

Здесь полуагорафоб может стоять в одиночестве у релинга на самой высокой точке корабля и меланхолично взирать на море. А у Косумеля море цвета какого-то разбавленного индиго и видно мелкодисперсную белизну дна. На средней дистанции коралловые формации под водой кажутся большими облаками глубокого фиолетового цвета. Понятно, почему люди называют спокойное море зеркальным: в 10:00 солнце занимает по отношению к поверхности такой угол Брюстера, что гавань озаряется всюду, сколько видит глаз: вода рябит сразу в миллионе направлений, и каждая рябь высекает искорку. За кораллами вода становится постепенно, в различимых, как в беконе, полосах, темнее – по-моему, этот феномен связан с перспективой. Вид чрезвычайно милый и мирный. Не считая меня, полотенных дел мастера и кружащих бегунов здесь только пожилая дама, лежа читающая «Нет созависимости»[227], и мужчина, стоящий у носовой части правобортного релинга и снимающий море. У этого печального и мертвенно-бледного человека, которого на второй день я окрестил Капитаном Видео, высокая жесткая седая прическа, «биркенстоки» и очень худые безволосые икры, и он один из самых выдающихся эксцентриков круиза[228]. На «Надире» почти все без ума от камер, но Капитан Видео снимает абсолютно все, включая еду, пустые коридоры, бесконечный гериатрический бридж, – даже выскакивает во время Вечеринки у бассейна на приподнятую сцену Палубы 11, чтобы снять толпу с точки зрения музыкантов. Сразу видно, что магнитная хроника путешествия в мегакруизе у Капитана Видео будет уорхоловским унынием длиной ровно с сам круиз. Капитан Видео – единственный пассажир, кроме меня, о котором я наверняка знаю, что он путешествует без родственника или спутника, и из-за отдельных дополнительных сходств между КВ и мной (например, полуагорафобного отказа сходить с корабля в порту) мне некомфортно, так что я стараюсь его избегать, насколько это возможно.

Еще полуагорафоб может стоять на правом борту Палубы 12 и смотреть, как «Надир» изрыгает пассажиров с Палубы 3. Они изливаются из дверей по узкому трапу. Как только сандалия человека ступает на причал, происходит социолингвистическое преображение из «отдыхающего на круизе» в «туриста». В этот самый момент 1300+ туристов высшего класса, готовые тратить наличку и переживать и снимать различные опыты, составляют змеистую очередь, растягивающуюся по всему косумельскому причалу, который сделан из наливного бетона, длится добрые полкилометра и ведет в TOURISM CENTER[229] – этакое мегакуонсетское[230] строение, где доступны организованные береговые экскурсии[231] и такси и мопеды до Сан-Мигеля. Вчера ночью за Столиком 64 только и говорили о том, что на примитивном и невероятно бедном Косумеле американский доллар почитается за НЛО: «Когда он показывается, ему все поклоняются».

Местные вдоль косумельского причала предлагают надирцам возможность сфотографироваться с очень большой игуаной в руках. Вчера на причале Большого Каймана местные предлагали возможность сфотографироваться с парнем на фальшивой деревянной ноге и с крюком, тогда как все утро слева по носу «Надира» в бухте курсировал ненастоящий пиратский корабль, давая вхолостую бортовые залпы и действуя всем на нервы.

Люди с «Надира» двигаются в парах, квартетах, группах и стаях; очередь сложно колеблется. Все в каких-то пастельных рубашках, обвешенные чехлами записывающего оборудования, а у восьмидесяти пяти процентов женщин белые козырьки и плетеные сумочки. И у всех внизу солнечные очки с модным аксессуаром этого года: мягким флуоресцентным шнуром, привязанным к заушникам, чтобы очки можно было повесить на шею и постоянно снимать и надевать[232].

Теперь по правую руку от меня (на юго-востоке) готовится причалить, судя по вектору приближения, где-то прямо очень близко к нам другой мегалайнер. Он двигается как природная стихия и всем своим видом противится идее, что такую массу возможно направлять всего лишь мановением руки на штурвале. Не могу представить, каково лавировать такими фиговинами к причалу. Наверное, это что-то вроде параллельной парковки фуры на место размером ровно с фуру, с завязанными глазами и четырьмя таблетками ЛСД в организме. Эмпирического способа узнать нет: меня даже близко не подпускают к мостику корабля после аврала с au jus. Наше причаливание этим утром на рассвете состояло из муравьиной беготни матросов и берегового персонала, спуска якоря[233] из подбрюшья корабля и сложного привязывания вплоть до десятка канатов к чему-то вроде гигантских железнодорожных шпал, торчащих вдоль пирса. Команда настаивает на том, чтобы звать канаты «линями», хотя каждый диаметром по меньшей мере с голову туриста.

Мне не передать чистейший сюрреалистический масштаб происходящего: высящийся корабль, канаты, шпалы, якорь, причал, просторный ляпис-лазурный купол неба. Карибское море, как обычно, без запаха. Пол Палубы 12 – подогнанные доски из того же пробкового и ароматного дерева, какое можно встретить в сауне.

Впрочем, глядеть вниз с большой высоты на соотечественников, гусиным шагом убредающих в дорогих сандалиях в охваченные нищетой порты, – не самый славный момент люксового круиза 7НК. Американский турист в групповом движении являет что-то неизбежно коровье. Есть в нем какая-то жадная безмятежность. Точнее, в нас. В порту мы автоматически становимся Peregrinator americanus, Die Lumpenamerikaner[234]. Теми, Что Отвратительны. Для меня бовискофобия[235] даже еще больший мотив оставаться в порту на корабле, чем полуагорафобия. В порту я сильнее всего чувствую себя виноватым в предположительной причастности. Раньше я почти не покидал США, а уж в составе состоятельного стада – и вовсе ни разу; и в порту – даже здесь, находясь надо всем на Палубе 12, только наблюдая, – я по-новому и по-неприятному осознаю, что я американец – точно так же, как вблизи с большим количеством небелых внезапно осознаю, что я белый. Не могу не представлять, как они нас видят, эти бесстрастные ямайцы или мексиканцы[236], прежде всего неарийская претеритная команда «Надира». Всю неделю я ловлю себя на том, что пытаюсь как-то дистанцироваться в глазах команды от прочего коровьего стада, как-то рассопричастить себя: я отказался от камер, солнечных очков и пастельной карибской одежды, в кафетерии я подчеркнуто ношу поднос сам и рассыпаюсь в благодарностях за малейшую услугу. И тогда как многие мои спутники кричат, я особенно горжусь тем, что экстратихо говорю с матросами с особенно плохим английским.

В 10:35 на небе, таком синем, что глазам больно, всего одно-два облачка. Пока что каждый рассвет в порту был пасмурным. Затем поднимающееся солнце набирается сил и как-то разгоняет облака, и на час-другой небо кажется рваным. Затем к 8:00 распахивается, как глаз, бесконечная синева и держится все утро – всегда с одним-двумя облачками в отдалении, словно для масштаба.

Теперь внизу, по мере медленного приближения справа к пирсу другого ярко-белого мегакорабля, среди работников пирса разворачиваются массовые копошащиеся маневры с канатами и уоки-токи.

А затем, в конце утра, отдельные облака начинают двигаться друг к другу, так что в полдень они сцепляются, как детали мозаики, и к вечеру мозаика сложена, а небо – цвета старых монет[237].

Но, конечно, все это мнимое несопричастное поведение с моей стороны само по себе мотивировано тем самым самоосознанным и несколько снисходительным переживанием из-за того, каким я кажусь другим, а оно (это переживание) на все сто присуще обеспеченному американцу. Часть общего отчаяния на этом люксовом круизе состоит в том, что что бы я ни делал, мне не сбежать от своей сущностной и по-новому неприятной американистости. Отчаяние достигает пика в порту, у релинга, когда я гляжу сверху вниз на то, чем не могу не являться. Хоть внизу, хоть наверху – я американский турист, а потому ex officio[238] большой, мясистый, красный, громкий, неотесанный, снисходительный, эгоистичный, испорченный, заботящийся о внешнем виде, пристыженный, отчаявшийся и жадный: единственный известный в природе вид плотоядных коровьих.

Здесь, как и в других портах, все утро вокруг «Надира» жужжат водные лыжи. В этот раз их с полдесятка. Водные лыжи – комары карибских портов, раздражающие, неуместные, но всегда в наличии. Их шум – нечто среднее между полосканием рта и бензопилой. Я уже устал от водных лыж и сам никогда на них не катался. Я где-то когда-то читал, что водные лыжи невероятно опасные и высокоаварийные, и это меня злорадно утешает, когда я смотрю, как вокруг выделывают иероглифы из пены блондины с плоскими животами и солнечными очками на флуоресцентных шнурках.

Вместо ненастоящих пиратских кораблей на Косумеле есть катера со стеклянным дном, которые бороздят воды вокруг коралловых теней. Они двигаются вяло, потому что ужасно перегружены отдыхающими на организованной береговой экскурсии. Что забавно в этом зрелище – на катерах все, по добрых 100+ человек на катер, смотрят вниз: отчего-то это кажется богомольной позой и выделяет водителя катера – местного, который скучно глядит вперед, в ту же пустоту, куда глядят все водители любого общественного транспорта[239].

На горизонте по левому борту на месте застыл красно-оранжевый парасейл, под которым болтается фигурка человека.

Рядом со своей тележкой стоит очень прямо и без выражения кормовой полотенщик Палубы 12 – дистрофичный чех с такими глубоко посаженными глазами, что они черные в тени лба, – и играет сам с собой во что-то типа камень-ножницы-бумага. Я узнал, что кормовой полотенщик невосприимчив к многословным журналистским расспросам: каждый раз, когда я иду за полотенцем, он одаривает меня взглядом, который можно назвать не иначе как «испепеляющей нейтральностью». Я заново наношу ZnO. Капитан Видео уже не снимает, но смотрит на гавань через квадрат из пальцев. Он из тех людей, по которым даже издали видно, что они разговаривают сами с собой. Второй мегакруизный корабль теперь причаливает прямо рядом с нами – судя по всему, эта процедура требует множества кодированных посланий с помощью иерихонского гудка. Но, наверное, самый лучший утренний вид в гавани – другая большая организованная штука для туристов 7НК: группа надирцев учится снорклингу в лагунных водах у самого берега; слева по носу я вижу добрых полторы сотни солидных граждан, которые неподвижно дрейфуют на животах – в классической позе утопленника, словно жертвы какого-то ужасного массового несчастья; с этой высоты – макабрическое и приковывающее взгляд зрелище. Я оставил надежды увидеть в порту спинные плавники. Оказывается, акулы – видимо, невыдающиеся в эстетическом смысле, – не встречаются в милых карибских портах, хотя у парочки ямайцев были жуткие, хотя и сомнительные байки о барракудах, которые за один хирургический проплыв отрывали конечность. Равно нет в карибских портах ламинарий, солероса, рясочного налета и любого другого сапропеля, которому полагается быть в океане. Возможно, акулам нравятся воды помутнее и погрязнее; здесь потенциальные жертвы видят их за милю.

К слову о плотоядных: на другой стороне гавани стоят на приколе хорошие корабли «Экстаз» и «Тропикале» от «Карнивал крузес инк.». В порту мегакорабли «Карнивал» обычно держатся поодаль от остальных круизных судов, и, как я понял, другие корабли считают, что там им самое место. На релингах кораблей «Карнивал» висят массы людей на вид лет двадцати, которые на этом расстоянии как будто слегка пульсируют, словно вуфер музыкального центра. Имя слухам о 7НК «Карнивал» – легион: один из них о том, что эти круизы как плавучие бары знакомств и что корабли по ночам трясутся со слышным сладострастным скрип-скрип. Рад сообщить, что на борту «Надира» подобному непотребному поведению не место. Я уже стал этаким снобом от 7НК, и когда в моем присутствии упоминают «Карнивал» или «Принсесс», я чувствую, как лицо автоматически принимает выражение высокомерного презрения, как у Труди и Эстер.

Но, короче говоря, есть «Экстаз» и «Тропикале»; а теперь на другой стороне пирса параллельно с «Надиром» наконец причалил и закрепился «MV Навстречу мечте», с цветовой схемой персиковый-на-белом, которая, кажется, означает, что он принадлежит «Норвиджен круз лайн». Выдвигается и почти касается нашего трапа Палубы 3 их трап Палубы 3 – как-то даже непристойно, – и теперь по трапам устремляются пассажиры «Навстречу мечте», идентичные во всех значимых отношениях с пассажирами «Надира», собираются массой и двигаются по пирсу в каком-то мрачном каньоне из высоких корпусов двух наших кораблей. Корпуса обрамляют и направляют их бесконечно растянувшееся почти-дефиле. Многие пассажиры «Навстречу мечте» оборачиваются и задирают головы, чтобы подивиться размерам того, что их изрыгнуло. Капитан Видео, теперь наклонившийся над правым релингом так, что палубы касаются только кончики его сандалий, снимает, как они смотрят на нас, и не один и не два «мечтальщика» внизу задирают собственную камеру, целясь в нашу сторону почти в защитном или мстительном жесте, и на миг они с КВ составляют почти классически постмодернистскую картину.

«Навстречу мечте» встал прямо рядом с нами, едва ли не иллюминатор в иллюминатор, левый релинг Палубы 12 – в упор[240] к правому релингу нашей Палубы 12, так что мы с полуагорафобными сушененавистниками с «Навстречу мечте» стоим у релингов и как бы приглядываемся друг к другу искоса, будто в двух маслкарах на светофоре. Можем как бы померяться друг с другом. Я вижу, как зеваки с «Навстречу мечте» оглядывают «Надир» сверху донизу. Их лица блестят от крема с высоким солнцезащитным фактором. «Навстречу мечте» ослепительно-белый – белый до такой степени, что кажется даже агрессивным, а белый цвет «Надира» в сравнении выглядит скорее светло-коричневым или сливочным. Нос «Навстречу мечте» более заостренный и аэродинамический, чем наш, и отделка какого-то флуоресцентно-персикового цвета, и пляжные зонтики у бассейнов на Палубе 11[241] тоже персиковые – наши пляжные зонтики светло-оранжевые, что всегда мне казалось странным, учитывая бело-голубой мотив «Надира», а теперь и вовсе кажется непродуманным и халтурным. На Палубе 11 «Навстречу мечте» больше бассейнов, чем у нас, плюс вроде бы целый дополнительный бассейн за стеклом на Палубе 6; и синева их бассейнов характерного хлорно-синего оттенка; в двух маленьких бассейнах «Надира» – неприглядная морская вода, хотя в брошюре «Селебрити» бассейны коварно окрашены в электрик старой доброй хлорки.

На всех палубах сверху донизу у кают «Навстречу мечте» есть маленькие балконы для приватного наблюдения за морем под открытым небом. На Палубе 12 – целое баскетбольное поле с сетками фирменных расцветок и белыми, как облатки, щитами. Я отмечаю, что каждая из мириад тележек с полотенцами на Палубе 12 обслуживается личным полотенщиком и что их полотенщики румяные и недистрофичные северяне, в выражении которых нет ничего и отдаленно напоминающего испепеляющую нейтральность.

Суть в том, что, стоя здесь рядом с Капитаном Видео, я начинаю чувствовать алчную и почти похотливую зависть к «Навстречу мечте». Я воображаю, что интерьер там чище, чем у нас, огромнее, роскошнее обставлен. Я воображаю, что еда на «Навстречу мечте» еще разнообразней и подается пунктуальней, корабельные сувенирки не такие дорогие, казино не такое депрессивное, сценические развлечения не такие нелепые, а шоколадки на подушке намного больше. Приватные балкончики у кают «Навстречу мечте», в частности, кажутся лучше, чем иллюминатор из банковского стекла, и внезапно приватные балкончики кажутся критически важными для всего мегаопыта 7НК, который меня подрядили передать.

Я несколько минут фантазирую о том, как выглядят ванные на старом добром «Навстречу мечте». Я воображаю, что там жилой отсек открыт для любого, и можно спуститься, потусить и потрепаться за жизнь, и команда «Навстречу мечте» более открытая и неподдельно дружелюбная, с магистерскими дипломами по английскому языку и целыми кожаными дневниками, полными морских баек и остроумных увлекательных наблюдений за 7НК, записанных убористым почерком. Я воображаю, что управляющий отеля на «Навстречу мечте» – добродушный норвежец в потертом свитере и с успокаивающим ароматом «Боркум Риф», мужик без солнечных очков или надменности, который распахивает герметические двери на мостик, в камбуз и Вакуумную Канализационную Систему и лично проводит для меня экскурсию, снабжая содержательными и цитабельными ответами еще до того, как я задам вопросы. Я переживаю внезапную обиду на журнал «Харперс», заказавший мне круиз на «MV Надир», а не на «Навстречу мечте». Я на глаз рассчитываю пространство, которое мне предстоит перепрыгнуть или продюльфировать, чтобы попасть на «Навстречу мечте», и мысленно набрасываю абзацы с подробностями о таком отважном и уильям-т. – воллманновском журналистском безрассудстве, как буквально перескочить с одного мегакорабля 7НК на другой.

Под эти угрюмые думы начинают сгущаться тучи над головой, и небо, как обычно вечером, тряпично провисает. Я впал в иллюзию – причем сам знаю, что это иллюзия – зависть к другому кораблю, но она все равно болезненна. А еще репрезентативна для психологического синдрома, все больше усугубляющегося, как я заметил, по мере приближения круиза к концу, – мысленного списка разочарований и обид, которые в начале казались пустячными, но быстро доросли до без пяти минут отчаяния. Я знаю, что причина синдрома – не просто презрение, порожденное недельным знакомством с бедным старым «Надиром», и что источник всех разочарований вовсе не сам «Надир», а простой старый человеческий я или, если точнее, мой внутренний протоамериканец, который жаждет, который поддается балованию и пассивному удовольствию: внутренний Разочарованный Ребенок, та частичка, что всегда и без разбору ХОЧЕТ. Отсюда этот синдром, из-за которого, например, я – всего четыре дня назад испытывавший такой стыд из-за кажущегося сибаритства после заказа очередной безвозмездной еды через обслуживание каюты, что засорял постель фальшивыми свидетельствами тяжелых трудов и пропущенных трапез, – уже прошлым вечером поймал себя на том, что с реальным раздражением поглядываю на часы через пятнадцать минут и гадаю, куда запропастился этот парень из обслуживания кают с гребаным подносом. А теперь я уже замечаю, что сэндвичи на подносе какие-то маленькие, и что правобортная корочка хлеба всегда промокает из-за дольки маринованного огурца[242], и что чертов коридор левого борта слишком узкий, чтобы выставить пустой поднос обслуживания каюты за дверь 1009-й ночью, когда я доем, так что поднос всю ночь стоит в каюте и на утро разбавляет обонятельную стерильность 1009-й запахом прогорклого хрена, и что на пятый день люксового круиза это глубоко разочаровывает.

Теперь мы, наверное, в той позиции, чтобы оценить ложь в темном сердце брошюры «Селебрити» – даже безотносительно смерти и Конроя. Потому что это – т. е. обещание насытить ту мою часть, которая всегда только ХОЧЕТ, – центральная фантазия, которую продает брошюра. Следует заметить, что настоящая фантазия не в том, что обещание сдержат, но в том, что его вообще возможно сдержать. И вот эта ложь – главная[243]. И, естественно, я хочу в нее верить – на хрен Будду, – я хочу верить, что, может, этот Отпуск Моей Мечты сможет меня набаловать достаточно, что в этот раз роскошь и удовольствие мне преподнесут столь совершенно и безукоризненно, что моя Инфантильная часть наконец насытится[244].

Но Инфантильная частичка ненасытна – более того, весь ее смысл, или дазайн, или как там это назвать, лежит в априорной ненасытности. В любой среде выдающегося удовольствия и балования моя Ненасытная Инфантильная частичка просто повышает планку желаний, пока снова не воссоздает гомеостаз ужасного неудовлетворения. И, естественно, после нескольких дней восторгов и перенастройки на «Надире» разбалованная частичка, которая ХОЧЕТ, уже вернулась, и с новой силой. К среде, приходящейся на мартовские иды, я остро осознаю тот факт, что вентиляция в моей каюте шипит (громко) и что, хотя я могу выключить регги-фон из динамика в каюте, я не могу выключить еще более громкий потолочный динамик в коридоре левого борта 10. К этому времени я уже замечаю, что, когда высокий уборщик Столика 64 смахивает в совочек крошки со скатерти между переменами блюд, несколько крошек все равно остается. К этому времени кошмарное дребезжание разболтанного ящика в вандерклозете уже похоже на отбойный молоток. Может, моя Петра и душа всех семи морей, но, когда она заправляет кровать, не все больничные уголки сложены одинаково. На моем письменном/туалетном столике – маленькая, но необыкновенно лабиальная тонкая трещина на фаске сверху справа, которую я уже возненавидел, потому что вижу ее первым делом, когда открываю глаза с утра. Почти все живые выступления на ежевечерних шоу «Селебрити» в салоне «Селебрити-шоу» – это так плохо, что даже стыдно, а на кормовой стене 1009-й висит отвратительная марина в типичном отельном стиле, которая прикручена, так что ее нельзя снять или развернуть, а шампунь-кондиционер «Касвелл-мэсси», оказывается, труднее смыть до конца, чем большинство других шампуней, а ледяные скульптуры на Полуночном шведском столе иногда как будто вырезаны наспех, а овощи на закуске раз за разом переварены, а в ванной 1009-й невозможно добиться по-настоящему зуболомно холодной воды.

Я стою на Палубе 12, гляжу на «Навстречу мечте» – где от холодной воды небось синеют пальцы, – и, словно по Фрэнку Конрою, в глубине осознаю, что я уже неделю не мыл посуду и не притоптывал ногой в очереди за кем-нибудь с пачкой купонов у кассы супермаркета; и все же вместо свежести и обновления я предчувствую, какой тотально стрессовой, требовательной и неприятной теперь будет обычная сухопутная взрослая жизнь, если даже преждевременная уборка полотенца тем загробным матросом кажется покушением на мои неотъемлемые права, и плюс теперь возмутительна неторопливость кормового лифта, а отсутствие десятикилограммовых гирь на стойке гирь в Клубе олимпийского здоровья – уже личное оскорбление. А сейчас, собираясь спуститься на обед, мысленно я набрасываю реально убийственную сноску о моей главной мозоли: газировка не бесплатная, даже на ужине: «Мистер Пибб» надо заказывать у владеющей раздражающе ограниченным английским официантки 5⋆РК, будто это сраный «Скользкий сосок», а потом расписываться за него за столом, а потом с тебя возьмут деньги – и у них даже нет «Мистера Пибба»: суют тебе «Доктор Пеппер», раздражающе беспардонно пожимая плечами, хотя каждый дебил знает, что «Доктор Пеппер» – не замена «Мистеру Пиббу», и это просто хренов балаган, ну или по крайней мере уж точно чрезвычайно разочаровывает[245].

13

Каждую ночь стюардесса левого борта Палубы 10 Петра, заправляя кровать, оставляет на подушке – вместе с последней на сегодня конфетой и открыткой «Селебрити», желающей приятных снов на шести языках, – «Надир дейли» на следующий день: фатическую четырехстраничную эрзац-газетку, напечатанную на белом веллюме океански-синим шрифтом. В «НД» есть исторические факты о следующих портах, анонсы организованных береговых экскурсий и скидок в сувенирке, а также строгая информация в рамочках с малапропическими заголовками вроде «КАРАНТИН НА ПРОВОЗ ЕДЫ» и «ЗЛОУПОТРЕБЛЕНИЕ ЗАКОНОВ О НАРКОТИКАХ 1972 ГОДА»[246].

Прямо сейчас четверг, 16 марта, 7:10, и я один на Раннем завтраке 5⋆РК, с витающими поблизости официантом и высоким уборщиком Столика 64[247]. «Надир» описал финальный поворот и теперь на обратной траектории к Ки-Уэсту, и сегодня один из двух «морских» дней недели, когда корабельные активности чаще и организованней всего; и в этот день, покинув каюту 1009 на сильно превышающий полчаса период, я решил воспользоваться в качестве бедекера газетой «Надир дейли», окунуться с головой в досуговую суету и точно и подробно зафиксировать в дневнике несколько реально репрезентативных опытов – так давайте же все вместе отправимся на Поиски Управляемого Веселья. Итак, все нижеследующее – из т./п. эмпирического дневника этого дня.

6:45. Тройной звон из динамиков в каюте и коридорах, затем женский голос с прохладцей говорит «Доброе утро», сообщает дату, погоду и т. д. Она произносит все на английском с мягким акцентом, повторяет на французском с каким-то эльзасским звучанием, потом на немецком. Даже немецкий у нее получается обволакивающим и посткоитальным. Ее голос – совсем не голос громкого оповещения на пирсе 21, но слушать его по-прежнему все равно что нюхать дорогой парфюм.

6:50-7:05. Душ, поиграться перед зеркалом в ванной с феном «Алиско сирокко», вытяжкой и волосами, почитать «Ежедневные медитации для страдающих полуфобиями», пройтись по «Надир дейли» с желтым маркером.

7:08-7:30. Р. завтрак за Столиком 64 в 5⋆РК. Прошлой ночью все объявили о намерении проспать завтрак и позже перехватить что-нибудь вроде сконов в кафе «Виндсёрф». Так что я один за Столиком 64 – большим, круглым и прямо у окна правого борта.

Официанта Столика 64, как указано выше, зовут Тибор. Мысленно я зову его Тибстер, но вслух – никогда. Тибор расчленял мне артишоки и омаров и научил, что экстра-велл-дан – не единственный вид удобоваримого мяса. Мне кажется, у нас с ним особая связь. Ему тридцать пять, рост 160 см, он пухлый, и его движения по-птичьи экономичны, как у маленьких пухлых грациозных людей. В плане меню Тибор советует и рекомендует, но без той надменности, из-за которой я всегда ненавидел официантов-гастропедантов в дорогих ресторанах. Тибор вездесущий, но не церемонный или гнетущий; он добрый, теплый и прикольный. Я его практически люблю. Родом он из Будапешта, и у него кандидатская степень в ресторанном менеджменте из венгерского вуза с непроизносимым названием. Дома его жена ждет их первого ребенка. Он старший официант Столиков 64–67 на всех трех приемах пищи. Он умеет без опаски носить три подноса одновременно и никогда не выглядит взмыленным или задерганным, как большинство многостаночных официантов. Кажется, что ему не все равно. Его лицо одновременно круглое и острое – и румяное. Смокинг никогда не мятый. Руки мягкие и розовые, и кожа на суставе большого пальца без морщин, как у маленького ребенка.

Женщины Столика 64 сравнивали умилительность Тибора с умилительностью котенка. Но я научился видеть дальше умилительности. Тибор – профи. Его преданность задаче иллюстрировать в своем лице фанатичную преданность «Надира» совершенству – единственное, насчет чего он не демонстрирует чувства юмора. Если задеть его в этой области, ему будет больно и он даже не станет этого скрывать. См., например, второй вечер, воскресенье, ужин: Тибор кружил у столика и спрашивал у каждого, как нам антре, и мы все приняли этот вопрос за дежурный официантский вопрос, все дежурно улыбнулись, прочистили горло и сказали: «Хорошо, хорошо», – и Тибор наконец остановился, посмотрел на нас с болезненным видом и слегка сменил тембр, чтобы было ясно, что он обращается ко всему столу: «Пожалуйста. Я спрашиваю всех: блестяще? Пожалуйста. Если блестяще, говорите, и я счастлив. Если не блестяще, пожалуйста: не говорите блестяще. Я исправлю. Пожалуйста». В его обращении не было ни надменности, ни педантичности. Он просто сказал, что думал. Его выражение было по-детски голым, и мы услышали его, и с тех пор дежурности больше не было.

Старый добрый Войцех – высоченный поляк в очках, двадцать два года и по меньшей мере 205 см, уборщик Столика 64, отвечающий за воду, пополнение запасов хлеба, сметание крошек и не мельничку, а целую здоровенную молотилку, из которой перчит практически все, что не закроешь своим торсом, – старый добрый Войцех работает исключительно в паре с Тибором, и у этих двоих свой сложный менуэт обслуживания, где хореография продумана до последнего па, и они тихо переговариваются на славянизированном немецком пиджине – и видно, что он явно выработан в несметных тихих профессиональных диалогах, и видно, что Войцех почитает Тибора не меньше нас.

Этим утром Тибстер в красной бабочке и слабо пахнет сандалом. Ранний завтрак – лучшее время для общения с ним, потому что он не очень занят и может вовлекаться в болтовню без болезненного вида из-за пренебрежения своими обязанностями. Он не знает, что я на «Надире» в качестве псевдожурналиста. Сам не знаю, почему я ему не сказал – отчего-то мне кажется, что ему из-за этого будет труднее. Во время болтовни за РЗ я ни разу не спрашиваю о «Селебрити крузес» или о «Надире»[248] – не из почтительности к сварливым предписаниям мистера Дерматита, а потому что я просто умру, если у Тибора будут из-за меня проблемы.

Мечта Тибора – однажды навсегда вернуться в Будапешт[249] и на сбережения с «Надира» открыть летнее кафе газетно-беретного типа, специализирующееся на чем-то под названием «вишневый суп». Держа это в уме, через два дня с этого момента, в Форт-Лодердейле, я дам Тибстеру намного, намного больше чаевых, чем рекомендуемые три доллара США/день[250], компенсируя свои суммарные расходы тем, что радикально недодал и безгубому злодейскому метрдотелю, и нашему сомелье – церемонно жуткому цейлонцу, которого весь наш столик окрестил Бархатным Стервятником.

8:15. Католическая Месса Проводится с Отцом Десандре, Место: Радужный Зал, Палуба 8[251]

На «Надире» нет часовни per se. Святой отец ставит что-то вроде складного жертвенника в Радужном зале – самом кормовом салоне на Палубе Фантазия, выполненном в лососевом и увядше-желтом цветах с панелями из полированной бронзы. Коленопреклонение в море оказывается довольно каверзным делом. Здесь где-то десяток человек. Святой отец подсвечен сзади большим левобортным окном, а его наставление, к счастью, обходится без морских каламбуров или слов о том, что жизнь – это путешествие. Напиток для причастия – выбор между вином и виноградным соком без сахара валлийского бренда. Даже облатки на ежедневной мессе «Надира» необычно вкусные – бисквитнее обычного хлеба и со сладким привкусом в мякише, которым она становится на зубах[252]. На циничные наблюдения об уместности проведения ежедневного богослужения люксового рейса 7НК в разукрашенном баре слишком легко потратить полстатьи. Как именно епархиальный священник получил в качестве прихода мегалайнер 7НК – то ли церковь, например, сотрудничает с «Селебрити», как, скажем, с армией, и священники ротируются на разных кораблях, то ли РКЦ платят так же, как любому другому подрядчику, предоставляющему услуги и персонал для развлечений, и т. д., – боюсь, навсегда останется тайной, покрытой мраком: отец Десандре объясняет, что после песнопения у него нет времени на профессиональные вопросы, потому что сейчас будет

9:00. Обновление Свадебных Клятв с Отцом Десандре. То же место, тот же портативный алтарь. Впрочем, женатые пары для обновления свадебных клятв не появляются. В креслах лососевого цвета сидим только я, Капитан Видео и с десяток надирцев, и официантка с напитками делает пару кругов со своими козырьком и блокнотом, и отец Д. терпеливо стоит в рясе и белом покрове до 9:20, но пожилые пары так и не приходят или не выступают вперед. Несколько человек в PЗ сидят в такой близости и с таким настроением, что видно, что они пары, но они с каким-то извиняющимся тоном говорят святому отцу, что даже не женаты; на удивление спокойное и расслабленное приглашение отца Д. воспользоваться случаем, свечами и священником с сакраментальной «Книгой обрядов», открытой как раз на нужной странице, вызывает у пар застенчивые смешки, но желающих нет. Не знаю, как относиться к неявке на ОСК в свете проблем смерти/отчаяния/балования/ненасытности.

9:30. Библиотека открыта для настольных и картежных игр и книг, Место: Библиотека[253], Палуба 7.

Библиотека «Надира» – маленький застекленный клуб наискосок от салона «Рандеву» Палубы 7. Библиотека – сплошь хорошая древесина, кожа и трехсторонние абажуры, очень приятное место, но открытое исключительно в странные и неудобные часы. Причем здесь только одна стена с полками, и большинство книг такие, которые видишь на журнальных столиках у пожилых людей, живущих в кондоминиуме рядом с несложными гольф-кортами: формата фолио, с иллюстрациями и названиями вроде «Великие виллы Италии», «Знаменитые чайные сервизы современности» и т. д. Но это отличное место, чтобы просто посидеть и зависнуть, эта Библиотека. Плюс там шахматные наборы. На этой неделе здесь также есть невероятно большая и сложная мозаика, которая лежит недоделанной на дубовом столе в углу и над которой посменно трудятся разные пожилые люди. В Салоне для игры в карты сразу по соседству как будто бесконечно идет один кон в контрактный бридж, и, когда я зависаю и играюсь с шахматными наборами, сквозь матовое стекло между Библиотекой и СИК всегда видны неподвижные силуэты игроков.

Шахматные наборы в Библиотеке «Надира» – ширпотребные «Паркер бразерс» с полыми пластмассовыми фигурками, которые должны любить все действительно хорошие игроки[254]. Я и близко не так хорош в шахматах, как в пинг-понге, но вообще хорош. Большую часть времени на «Надире» я играю в шахматы сам с собой (не так скучно, как может показаться), потому что решил, что – без обид – люди, которые отправляются на мегакруизы 7НК, как правило, не самые хорошие игроки.

Однако сегодня тот день, когда мне поставит мат в двадцать три хода девятилетняя девочка. Не будем углубляться. Девочку зовут Дейрдре. Она из очень редких детей на борту, которых не сдали подальше от глаз в Детский Грот на Палубе 4[255]. Мама Дейрдре никогда не оставляет ее в Гроте, но никогда и не оставляет без присмотра, и еще у нее лицо без губ и жесткий взгляд родителя, чей ребенок в чем-то сверхъестественно хорош.

Наверное, следовало заметить этот и некоторые другие признаки надвигающегося унижения, когда девочка сама подошла ко мне, пока я пытался разыграть сценарий, где обе стороны применяют новоиндийскую защиту, дернула за рукав и спросила, не хочу ли я – случайно – поиграть. Она буквально дергает за рукав и называет меня мистером, и глаза у нее размером примерно с блюдца для бутербродов. Ретроспективно я вижу, что эта девочка немного великовата для девяти лет и какая-то усталая, сутулящаяся, как обычно выглядят только девочки куда старше, – некая плохая психическая осанка. Как бы она ни была хороша в шахматах, она не счастливая девочка. Не думаю, что эти вещи сопряжены.

Дейрдре пододвигает кресло и говорит, что обычно играет за черных, и сообщает, что во многих культурах черный цвет не имеет танатических или нездоровых коннотаций, а является духовным эквивалентом того, чем является в США белый цвет, и что в этих других культурах со смертью связан как раз белый. Я отвечаю, что все это уже знал. Мы начинаем. Я хожу парой пешек, а Дейрдре развивает слона. Мама Дейрдре наблюдает за игрой из положения стоя за креслом девочки[256] – неподвижная, не считая глаз. В первые же секунды я понимаю, что презираю эту маму. Она как какая-то звездная мамаша от шахмат. А вот Дейрдре вроде ничего – я уже играл со скороспелыми детьми, и Дейрдре хотя бы не ухает и не усмехается. Если на то пошло, похоже, ей немного грустно, что я не оказался соперником посерьезней.

Первый намек на беду появляется на четвертом ходу, когда я фианкеттирую, а Дейрдре знает, что я фианкеттирую, и правильно использует термин, снова называя меня мистером. Второй зловещий знак – как ее маленькая ручка после хода тянется в сторону от доски: она явно привыкла к игровым часам. Она бросает вперед своего развитого ферзевого слона и ставит гарде уже на двенадцатом ходу, и дальше это уже вопрос времени. Ну и подумаешь. Я даже не пробовал играть в шахматы до тридцати. На семнадцатом ходу к нам от стола с мозаикой семенят три отчаянно древних человека родственной внешности и смотрят, как я зевнул пешку и какая начинается по-настоящему кровавая баня. Ну и подумаешь. Когда все кончено, ни Дейрдре, ни ее отвратительная мама не улыбаются; я улыбаюсь за себя и за того парня. Никто ничего не говорит о том, чтобы, может, сыграть еще раз завтра.

9:45–10:00. Ненадолго вернувшись для психической перезарядки в старую добрую внешнюю каюту 1009 по левому борту, я съедаю четыре дольки какого-то фрукта, напоминающего приторный танжерин, и в пятый раз за неделю смотрю, как велоцирапторы гоняют скороспелых детишек по поблескивающей кухне в «Парке юрского периода», отмечая в этот раз за собой беспрецедентную симпатию к велоцирапторам.

10:00–11:00. Одновременно три точки Управляемого Развлечения, все – на корме Палубы 9: Турнир по Дартсу, прицелься и попади в бычий глаз!; Шаффл на Шаффлборде, присоединяйтесь к другим гостям для утренней игры; Турнир по Пинг-Понгу, столкнитесь с Персоналом Круиза за столом, Призы Победителям!

Организованный шаффлборд всегда наполнял меня ужасом. Все в нем говорит о дряхлой немощи и смерти: как будто в игру играют на тонкой пленке над бездной, а шорох скользящей шайбы – звук, с которым эта пленка мало-помалу протирается. Еще я по совершенно уважительным причинам боюсь дартса смертным страхом, происходящим от детской травмы – слишком запутанная и леденящая кровь история, чтобы приводить ее здесь, – и во взрослом возрасте я избегаю дартс как холеру.

Я здесь ради пинг-понга. Я исключительно хорошо играю в пинг-понг. Впрочем, название «турнир» в «НД» – эвфемизм, потому что нигде не видно списка участников или трофеев и никто из надирцев никогда не играет. Плохая явка на пинг-понг может объясняться постоянным сильным ветром на корме 9. Сегодня вынесены три столика (подальше от Турнира по Дартсу, что, учитывая уровень тамошних игроков, кажется вполне здравым), и у центрального столика горделиво стоит родной профи пинг-понга «MV Надир» (или, как он себя называет, Три П), развлекаясь тем, что чеканит мячик между ног то спереди, то за спиной. Он оборачивается на мой хруст костяшек. На этой неделе я уже приходил на пинг-понг трижды, и здесь никого не бывает, кроме старого доброго 3П, которого на самом деле зовут Уинстон. Мы с ним сейчас в тех отношениях, когда можем поприветствовать друг друга коротким кивком старых и взаимоуважающих врагов.

Под центральным столом стоит огромная коробка с запасными мячиками для пинг-понга, и, судя по всему, еще больше таких коробок в шкафу за сеткой для гольфа, что опять же кажется здравым, учитывая, сколько мячиков каждый гейм запускают или уносит ветром в море[257]. Также на переборке находится большая доска, ощетинившаяся стерженьками, где висит десяток разных ракеток – как простых-с-деревянной-ручкой-и-головой-с-тонкой-накладкой-из-дешевой-пупырчатой-резины, так и дорогих-с-намоткой-на-ручке-и-головой-с-толстой-вязкой-накладкой-из-непупырчатой-резины – все в стильной белой/голубой раскраске «Селебрити»[258].

Я – как, уверен, уже заявлял выше – выдающийся игрок в пинг-понг[259], и оказывается, что еще более выдающийся при игре на улице на каверзных тропических ветрах; и, хотя Уинстон правда неплохо играет, чтобы считаться 3П на корабле, где интерес к пинг-понгу, скажем так, менее чем обостренный, мой счет против него на данный момент – восемь побед и только одно поражение, причем поражение не только очень близкое к победе, но и обусловленное серией внезапных порывов ветра и сеткой, высота и натяжение которой, как позже признал сам Уинстон, вряд ли соответствуют стандартам ITTF[260]. У Уинстона откуда-то любопытное (и ложное) впечатление, что мы играем с негласной ставкой, т. е. если 3П выиграет у меня три гейма из пяти, то он получит мою цветную кепку с Человеком-Пауком, которую жаждет и без которой я даже не помечтаю играть в серьезный пинг-понг.

В качестве 3П Уинстон только подрабатывает. Его прямая обязанность на «Надире» – официальный диджей круиза на дискотеке «Скорпион» на Палубе 8, где каждую ночь он в солнечных очках в роговой оправе встает за невероятное количество аппаратуры и неистово работает с CD-проигрывателем и стробирующим светом хорошо за 2:00, что может объяснить его неповоротливую и слегка контуженную манеру игры наутро. Ему двадцать шесть лет, и он, как и многие из круизного персонала и Обслуживания гостей «Надира», красив в том же смысле, в каком смутно нереально красивы актеры мыльных опер и модели в каталогах «Сирс». У него большие карие жалобные глаза и черный фейд в виде кузнечной наковальни девятнадцатого века, и он играет в пинг-понг, опустив голову своей толстой ракетки, как палочки для еды, – в стиле тех, кто учился профессионально.

Снаружи, со стороны кормы, громко и со странной кособокостью гудят двигатели «Надира». 3П-Уинстон и я уже дошли до того дзенского мастерства пинг-понга, когда как бы игра играет в нас: броски, пируэты, удары и спасения – автоматические внешние проявления некой интуитивной гармонии между рукой, глазом и первобытным Инстинктом Убивать, когда передний мозг чист и способен на праздную болтовню по ходу дела:

– Четкая кепка. Хочу. Нормас кепка.

– Не получишь.

– Четкая кепка, мазафака. Человек-Паук зашибись[261].

– Сентиментальная ценность. У кепки долгая история.

Несмотря на бессодержательность бесед, на этом люксовом круизе 7НК я, наверное, говорил с 3П-Уинстоном больше, чем с кем-либо еще[262]. Как и со старым добрым Тибором, я не задаю Уинстону серьезные журналистские вопросы, хотя в этом случае не столько из страха, что у 3П будут проблемы, сколько потому, что он (не имею ничего против старого доброго Уинстона лично) не самая яркая лампочка в интеллектуальной люстре корабля, если вы меня понимаете. Например, любимая острота Уинстона при диджействе на дискотеке «Скорпион» – оговориться или переставить слоги в каком-нибудь простом выражении, а потом рассмеяться, шлепнуть себя по лбу и добавить: «Мне легко говорить!» Еще, по словам Моны и Алисы, он непопулярен у молодежи на дискотеке, потому что всегда порывается играть однообразный рэп из топ-40 вместо реального винтажного диско[263].

Еще Уинстона вообще необязательно о чем-то спрашивать, потому что когда он проигрывает, то сам просто не затыкается. Он учится в Университете Южной Флориды довольно загадочных семь лет и взял год академа для «Надира», «чтобы хоть раз для разнообразия заработать». Он заявляет, что видел в этих водах всевозможных акул, но его описания не вселяют реального доверия или страха. Мы на середине второго гейма и на пятом мячике. Уинстон говорит, что за последние несколько месяцев серьезно насмотрелся на океан и вглубь себя и решил вернуться в универ осенью девяносто пятого и более-менее начать учиться заново, только в этот раз не по специальности «бизнес-администрирование», а по некоему, как он заявляет, «мультимедийному производству».

– Там есть такой факультет?

– Это междисциплинарная тема. Это будет просто жир, хоуми. Ну знаешь, там, CD-ROM и вся херня. Смарт-чипы. Цифровое кино и вся херня.

Счет 18:12 в мою пользу.

– Спорт будущего.

Уинстон соглашается.

– Вот куда все идет. Хайвей[264]. Интерактивный телик и вся херня. Виртуальная реальность. Интерактивная виртуальная реальность.

– Так и вижу, – говорю я. Гейм почти закончен. – Круиз будущего. Домашний круиз. Карибский люксовый круиз, ради которого не надо выходить из дома. Нацепи старые добрые очки с электродами – и вперед.

– По-любому вообще.

– Без паспортов. Без морской болезни. Без ветра, обгорания на солнце или бессодержательного персонала[265]. Тотальная виртуальная неподвижная симуляция балования Не-Выходя-Из-Дома.

– По-любому.

11:05. Лекция по Навигации – Присоединяйтесь к Капитану Нико и узнайте о Машинном Зале, Мостике и всех «мелочах» управления кораблем!

«MV Надир» вмещает четыреста шестьдесят тысяч галлонов[266] судового дизельного топлива. Каждый день в зависимости от скорости сгорает от сорока до семидесяти тонн этого топлива. У корабля по два турбинных двигателя с каждой стороны, один большой – «папа» и один (сравнительно) маленький – «сын»[267]. У каждого двигателя есть пропеллер пяти метров в диаметре, сдвигающийся для латеральной ротации на 23,5° для максимального крутящего момента. От стандартной скорости в восемнадцать узлов до полной остановки «Надир» проходит 0,9 морских мили. Иногда на неспокойном море корабль может двигаться слегка быстрее, чем на спокойном – по техническим причинам, которые не умещаются на салфетку, где я записываю. У корабля есть киль, а у киля – два сложных «клапана» из сплава, которые каким-то образом взаимоконфигурируются для поворота на 90°. В плане знания английского капитан Нико[268] ленточек за красноречие не выиграет, но зато он настоящий фонтан точных данных. Он примерно моего возраста и роста, но до нелепого красив[269] – словно очень накачанный и загорелый Пол Остер. Место проведения – бар «Флот» на Палубе 11[270], сине-белом, отделанном нержавейкой и таком окончатом, что демонстрационные слайды капитана Нико в солнечном свете кажутся призрачными и расплывчатыми. У капитана Нико «рэйбаны», но без флуоресцентного шнура. Четверг, 16 марта, – тот день, когда моя паранойя из-за заговора мистера Дерматита выкрасть меня из каюты 1009 «Надира» посредством вакуумного туалета вошла в эмоциональный зенит, и я заранее решил на этом мероприятии залечь на журналистское дно. Я задал в общей сложности только один невинный вопрос, в самом начале, и капитан Нико ответил остротой: «Как мы заводим двигатели? Уж точно не ключом зажигания!», – которая заслужила громкий и довольно недобрый смех публики.

Оказывается, что давно мучавшее меня MV в «MV Надир» означает «motorized vessel» – «теплоход». Постройка «MV Надир» стоила 250 310 000 долларов США. Его спустили на воду в октябре 1992-го в Папенбурге, ФРГ, разбив о борт бутылку узо вместо шампанского. Три бортовых генератора «Надира» дают 9,9 мегаватт энергии. Мостик корабля, как оказалось, находится за очень интригующей надстройкой с тремя замками на двери, рядом с кормовой тележкой полотенец на Палубе 11. Мостик – «это там, где оборудование: радары, показатели погоды и все такое».

Желающим пойти в офицеры потребуются два года усердного послеуниверситетского образования, только чтобы вникнуть в навигационную математику: «еще надо много учить про компьютеры».

Общее число женщин среди сорока или около того надирцев на лекции: 0. Капитан Видео, естественно, на месте – Ловит Момент с операторских корточек на стальной барной стойке «Флота»; на нем нейлоновый спортивный костюм во флуоресцентных бордовых и фиолетовых оттенках, в котором он похож на гигантского ару, а его колени похрустывают каждый раз, когда он сменяет позу и переприсаживается. К этому времени Капитан Видео уже реально действует мне на нервы.

Сильно обгоревший мужчина рядом со мной ведет ручкой «Монблан» конспект в блокноте с кожаным переплетом, где на обложке вытеснено «ЭНГЛЕР»[271]. Всего одна дальновидная догадка по пути от пинг-понга в бар «Флот» избавила бы меня от необходимости записывать большим маркером на бумажные салфетки. Оказывается, у офицеров «Надира» на Палубе 3 есть собственный отсек, столовая и личный бар. «Еще на мостике у нас свой компас, чтобы видеть, куда мы идем». Четыре корабельные патро-филиальные турбины, оказывается, в принципе нельзя выключить, кроме как в сухом доке. Чтобы деактивировать двигатель, там просто отсоединяют пропеллер. Оказывается, что параллельная парковка фуры под ЛСД даже близко не похожа на то, что испытывает капитан Г. Панагиотакис, когда причаливает на «MV Надир». Человек из «Энглера» по соседству со мной пьет «Скользкий сосок» за пять с половиной долларов, который подают не с одним, а с целыми двумя зонтиками. Отсек остальной команды «Надира» – на Палубе 2, где также располагаются прачечная корабля и «зоны обработки мусора и отходов». Как и всем мегалайнерам, в порту «Надиру» не нужен буксир: это потому, что у него есть «кормовые и носовые подруливающие устройства».

Аудитория лекции состоит из лысых солидных мужчин старше пятидесяти, с толстыми запястьями, поголовно похожих на такого мужика, который становится СЕО компании после повышения из инженерного отдела, а не благодаря какой-нибудь дорогой программе МБА[272]. Многие из них явно ветераны флота, яхтсмены или еще кто. Они составляют очень знающую публику и задают сложные вопросы о диаметре цилиндра и длине хода поршня, управлении разнорадиусным крутящим моментом, точных различиях капитанов класса B и класса С. Мои трудоемкие технические записи расплываются на бумажных салфетках, пока желтые буквы не становятся раздутыми и комичными, как граффити в метро. Отдыхающие 7НК хотят знать про гидродинамику стабилизаторов в средней части корабля. Это такие люди, которые как будто курят сигары, даже когда не курят сигары. Цвет кожи у всех пестрый от солнца, соленых брызг и избытка «Скользких сосков». Максимально возможная крейсерская скорость мегакорабля 7НК – 21,4 узла. В такой аудитории я ни за что не подниму руку и не спрошу, что такое узел.

Несколько невоспроизводимых вопросов затрагивают систему спутниковой навигации корабля. Капитан Нико объясняет, что «Надир» пользуется чем-то под названием GPS: «Эта система глобального позиционирования всегда знает позицию с помощью спутников в космосе и передает информацию в компьютер». Выясняется, что, когда мы не входим в порты, корабль пилотируется неким компьютеризированным автокапитаном[273]. Я так понял, что как таковых «румпеля» или «рулевых» больше нет; уж точно нет деревянного капитанского штурвала с торчащими спицами вроде тех, что висят на стенах лихого бара «Флот» и у которых в уключинах растет маленький пышный папоротник.

11:50. На люксовом круизе невозможно ощутить физический голод, но, когда привыкаешь насыщаться семь-восемь раз в день, некоторая пенистая пустота в животе всегда напоминает, когда пора насытиться снова.

Из всех надирцев только радикально пожилые люди и формалофилы ходят на обед в 5⋆РК, куда не пускают в плавках или широкополой шляпе. Место действия настоящего обеда – шведский стол в кафе «Виндсёрф» у бассейнов и пластмассового грота на Палубе 11. Сразу за двумя автоматическими дверями «Виндсёрфа», у подножия ледяных скульптур мадонны и кита, в двух больших корзинах в виде кокосового ореха вас встречает настоящий рог изобилия свежих фруктов[274]. Человекопоток мастерски разбивается по нескольким векторам, так что задержки минимальны и процесс ожидания еды в кафе «Виндсёрф» не такой коровий, как многие другие процессы на 7НК.

Когда ешь в «Виндсёрфе», где еда лежит на виду, а не вносится из-за таинственных распашных дверей, становится еще понятнее, что все съедобное на «Надире» – абсолютно первосортное: чай не «Липтон», а «Сэр Томас Липтон» в солидном индивидуальном вакуумном пакетике из фольги светло-коричневого цвета; мясная нарезка реально без жира и хрящей – гоям ради такой обычно приходится наведываться в кошерные лавки; горчица, бренд которой я постоянно забываю записать, умудряется быть на вкус еще дороже, чем «Грей Пупон». А кофе в кафе «Виндсёрф», бодро журчащее из краников больших диспенсеров из матовой стали, – кофе, проще говоря, такое, что на его создателе можно жениться. Обычно у меня твердый и неврологически обязательный лимит в одну чашку, но виндсёрфский кофе так хорош[275], а труд по расшифровке больших желтых роршаховских клякс с лекции по навигации так утомителен, что в этот день я превосхожу свой лимит, и даже намного, что, наверное, объясняет, почему следующие несколько часов дневника какие-то калейдоскопические и рассеянные.

12:40. Кажется, я на корме Палубы 9, выбиваю гольф-мячи с квадрата искусственного газона «Астротёрф» в частую нейлоновую сетку, которая впечатляюще выгибается в море с каждым ударом мячика. На правом борте продолжается танатический шаффлборд; не осталось ни следа ни 3П, ни каких-либо игроков в пинг-понг, ни ракеток; зловещие дырочки в палубе, переборке, релинге и даже квадратике «Астротёрфа» свидетельствуют о мудрости моего решения держаться подальше от утреннего Турнира по Дартсу.

13:14. Теперь я опять сижу в Радужном зале на Палубе 8 и смотрю, как Эрнст – таинственный и вездесущий аукционист «Надира»[276] – руководит воодушевленными торгами за репродукцию Лероя Нимана с автографом. Позвольте повторить. Торги воодушевленные и быстро приближаются к четырехзначной сумме – за репродукцию Лероя Нимана с автографом: не картину Лероя Нимана с автографом, а репродукцию Лероя Нимана с автографом.

13:30. Потеха у Бассейна! Присоединяйтесь у бассейна к Директору Круиза Скотту Питерсону и Персоналу для сумасшедших забав и Конкурса Самых Лучших Мужских Ног с жюри в лице всех дам!

Чувствуя первые неприятные симптомы передозировки кофеина, подоткнув волосы по предложению персонала в бесплатную шапочку «Селебрити крузес», я принимаю полное и активное участие в вышеупомянутых Потехах, состоящих в основном из состязания в турнирном стиле, где сперва женщины в Женской категории, а потом мужчины в Мужской категории выскальзывают на пластмассовый телефонный столб в вазелиновой смазке[277], сталкиваются с противоборствующими мужчиной/женщиной и пытаются спихнуть друг друга со столба в перламутровый рассол бассейна, охаживая друг друга наволочками, набитыми воздушными шариками. Я прохожу два раунда, а потом меня вышибает здоровый молодожен из Милуоки с волосатыми плечами, который реально бьет меня кулаком – это бывает, когда люди теряют равновесие и компенсируют его тем, что наклоняются далеко вперед[278], – почти начисто сбивает с меня шапочку и кренит далеко на правый борт, после чего я опрокидываюсь в бассейн, который отличается не только реально высоким содержанием натрия, но и покрыт теперь блестящей и переливающейся всеми цветами спектра пленкой вазелина, и я выныриваю такой липкий, чумазый и окосевший от правого хука, что теряю вполне высокие шансы на титул в конкурсе Самых Лучших Мужских Ног, где оказываюсь третьим, но потом мне говорят, что я бы легко выиграл, если бы не унылый вид, распухший и косящий левый глаз и перекошенная шапочка, вкупе образовавшие откровенно смехотворный контекстуальный фон, не позволивший стройности моих красоток в полную силу покорить сердца судей.

14:10. Теперь я, кажется, на ежедневном семинаре ремесленников в какой-то задней комнате кафе «Виндсёрф», и, не считая понимания, что я здесь вроде бы единственный мужчина младше семидесяти и что стройматериалы для проекта в процессе созидания на столе передо мной – это палочки от мороженого, креп и какой-то слишком жидкий и моментальный клей, чтобы тянуть к нему мои трясущиеся перекофеиненные руки, я ни хрена не въезжаю, что происходит. 14:15. Я в общественном туалете у лифтов на носу Палубы 11, где четыре писсуара и три унитаза, все с Вакуумным Всасыванием, и если их активировать по очереди в быстрой последовательности, то кумулятивный звук в точности похож на кульминационный мелизм ре-бемоль – соль-диез в конце исторической записи 1983 года средневеково замогильной «Tenebrae Factae Sunt» в исполнении Венского хора мальчиков. 14:20. А теперь я в Клубе олимпийского здоровья Палубы 12, в задней зоне, которая принадлежит Steiner of London[279] и где теперь отдыхают те же француженки со сливочными лицами, что обрабатывали людей 11 марта на пирсе 21, и прошу разрешить посмотреть «Комбинированную Процедуру Фитомера/Ионитермии с Процедурой Потери Объема Талии и Детоксификации»[280], от чего без ума некоторые дородные туристки, и мне говорят, что это мероприятие не для зрителей, что оно не обходится без наготы и что если я хочу посмотреть КПФИ-ППОТД, то мне придется стать ее субъектом; и где-то между приведением цены процедуры и нахлынувшим воспоминанием о запахе собственных опаленных волос в носу в кабинете химии № 205 в 1983 году я предпочитаю лишиться этого управляемого балования. Если отказаться от чего-то крупного, то сливочные дамы попытаются продать вам маску – которой, по их словам, на этой неделе себя уже побаловало «очень большое количество» мужчин-надирцев, – но я отказываюсь и от маски, решив, что на данный момент недели для меня все процедуры будут состоять в основном из обдирания загоревшей кожи. 14:25. Теперь я в маленьком общественном туалете Клуба олимпийского здоровья: одноместник, примечательный только потому, что из потолочного динамика звучит как будто на зацикленной петле «Let's Get Physical» О. Ньютон-Джон. Признаюсь, что на этой неделе я пару раз заглядывал между ультрафиолетовыми прожарками в Клуб олимпийского здоровья «Надира» и тягал чуток железа. Хотя в КОЗ тягать приходится скорее ультраоблагороженный титановый сплав: все гантели – из полированной нержавейки, а сам клуб – такой, где из-за зеркал на всех четырех стенах тебя принуждают к публичному самоизучению, столь же мучительному, сколь непреодолимому, – и еще там большие тренажеры насекомого вида, имитирующие аэробическую нагрузку лестниц, весельных лодок, гоночных велосипедов, неправильно смазанных лыж для пересеченной местности и т. д., в комплекте с кардиоэлектродами и радионаушниками, и на этих тренажерах люди в спандексе, которых реально хочется отвести в сторонку и тактично и любовно попросить никогда не носить спандекс.

14:30. Мы снова в старом добром Радужном зале, ведь мы За Кулисами – Познакомьтесь с Директором Круиза Скоттом Питерсоном и узнайте, каково работать на Круизном Лайнере!

Скотт Питерсон – 39-летний мужчина с глубоким загаром, стоячими жесткими волосами, постоянной высоковаттной улыбкой, усами-улитками и блестящими «ролексами» – по сути, человек, который выглядит в своей стихии, когда он в белых лоферах без носков и в мятно-зеленой трикотажной рубашке от «Лакост». Еще он один из моих самых нелюбимых работников «Селебрити крузес», хотя в случае Скотта Питерсона речь о слегка приятном раздражении, а не о презрительном страхе, который я испытываю к мистеру Дерматиту.

Самый лучший способ описать поведение Скотта Питерсона – он как будто постоянно позирует, хотя его никто не фотографирует[281]. Он поднимается на низкий латунный помост в Радужном зале, поворачивает стул, садится как певичка кабаре и начинает ораторствовать. Присутствуют, наверно, человек пятьдесят, и, должен признать, кое-кому вроде бы очень нравится Скотт Питерсон и особенно его речь – речь, которая, неудивительно, больше о том, каково быть Скоттом Питерсоном, а не каково работать на старом добром «Надире». Среди охваченных тем: где и при каких обстоятельствах рос Скотт Питерсон, как Скотт Питерсон заинтересовался круизными лайнерами, как Скотт Питерсон и его сосед по колледжу вместе нашли свою первую работу на круизном лайнере, забавные проколы в первые месяцы работы Скотта Питерсона, все знаменитости, которым Скотт Питерсон лично жал руку, как Скотт Питерсон любит людей, с которыми встретился благодаря работе на круизном лайнере, как Скотт Питерсон любит просто работать на круизном корабле в общем, как Скотт Питерсон встретил во время работы на круизном лайнере будущую миссис Скотт Питерсон, которая теперь работает на другом круизном лайнере, и как тяжело поддерживать такие теплые и во всех отношениях чудесные близкие отношения, как у мистера и миссис Скотт Питерсон, если вы (т. е. мистер и миссис Скотт Питерсон) работаете на разных круизных лайнерах и видите друг друга только где-то каждую шестую неделю, но и как зато сейчас Скотту Питерсону отрадно объявить, что миссис Скотт Питерсон как раз находится в заслуженном отпуске и в качестве редкого удовольствия путешествует на «MV Надир» с ним, Скоттом Питерсоном, и более того, она прямо здесь, в зале, с нами, сегодня, и не будет ли миссис С. П. так любезна встать и поклониться.

Клянусь, что не преувеличиваю: все это мероприятие, потрясающее своей безвкусностью, – повод для двуручного хватания за голову. Но теперь – как раз когда мне пора уходить, чтобы не опоздать на предвкушаемую стрельбу по тарелочкам в 15:00, – Скотт Питерсон начинает повествовать личный анекдот, охватывающий мои различные бортовые страхи и увлечения в такой степени, что я остаюсь и пытаюсь его записать. Скотт Питерсон рассказывает, как его жена, миссис Скотт Питерсон, однажды вечером была в душе люкса мистера и миссис Скотт Питерсон на Палубе 3 «Надира», когда (одна его рука поднимается в жесте человека, который ищет подходящее деликатное слово) – когда услышала зов природы. Итак, оказывается, что миссис Скотт Питерсон выходит из душа, все еще мокрая, и садится на унитаз в ванной апартамента Скотта Питерсона. Скотт Питерсон – в повествовательном отступлении – говорит, что мы, наверное, уже все заметили, что унитазы на «MV Надир» соединены с инновационной Вакуумной Канализационной Системой, которая при смыве всасывает не то чтобы слабо или небрежно. Должно быть, туалета боятся и другие надирцы кроме меня, потому что эта шутка вызывает громкий нервный смех, звенящий от напряжения. Миссис Скотт Питерсон[282] сползает в кресле лососевого цвета все ниже и ниже. Скотт Питерсон говорит, что но, в общем, миссис Скотт Питерсон сидит на унитазе, все еще голая и мокрая после душа, и отвечает на призывы природы, а когда заканчивает, нажимает на механизм смыва, и Скотт Питерсон говорит, что в ее влажном состоянии невероятное всасывание передовой ВКС «Надира» начинает реально втягивать миссис Скотт Питерсон в центральное отверстие сидушки[283], но миссис Скотт Питерсон оказывается великовата в траверзе, чтобы засосаться целиком и умчаться в какую-то абстрактную экскрементную бездну, и просто застревает, намертво, проваливается наполовину в чашу и не может выбраться, и при этом, конечно, в чем мать родила, и начинает визжать и звать на помощь (сейчас живая миссис Скотт Питерсон, похоже, чрезвычайно заинтересована чем-то под столом, так что с места, где я сижу, видно только ее левое плечо – продубленно-коричневое и крапленное веснушками); и Скотт Питерсон рассказывает нам, что он, Скотт Питерсон, слышит ее и врывается в ванную из парадной каюты, где репетировал Профессиональную Улыбку перед огромным зеркалом на прикроватном столике[284], врывается и видит, что случилось с миссис Скотт Питерсон, и пытается вытащить ее – ее ноги беспомощно брыкаются, а ягодицы и подколенные мышцы синеют от неослабевающего давления сидушки, – но вытащить не может, она слишком плотно застряла из-за ужасающего всасывания ВКС, и тогда благодаря смекалке Скотт Питерсон хватается за телефон и вызывает одного из штатных сантехников «Надира», и штатный сантехник говорит: «Да, сэр, мистер Скотт Питерсон, сэр, я уже в пути», – и Скотт Питерсон бежит обратно в ванную и сообщает миссис Скотт Питерсон, что профессиональная помощь в пути, вследствие чего только тогда миссис Скотт Питерсон приходит в голову, что она сидит голышом и что на полном еврофлуоресцентном обозрении не только ее эктоморфные груди, но и над кромкой вцепившейся в нее мертвой хваткой окклюзивной сидушки явственно видна часть ее же лобка[285], и она по-британски визжит Скотту Питерсону, чтобы он ради чертова Господа как-нибудь прикрыл ее благоверные интимные части тела от синеворотничкового взгляда грядущего смуглого сантехника, и тогда Скотт Питерсон находит любимую шляпу миссис Скотт Питерсон – большое сомбреро, причем то самое большое сомбреро, в котором возлюбленная жена Скотта Питерсона сидит прямо… эм-м, сидела пару секунд назад прямо здесь, в этом самом Радужном зале, – и но, в общем, благодаря сноровистой смекалке Скотта Питерсона сомбреро приносится из парадной каюты в ванную и помещается над вогнутым впалым обнаженным торсом миссис Скотт Питерсон, дабы прикрыть причинное место. И стучится и входит весь такой широкоплечий и пропахший машинным маслом штатный сантехник «Надира», звеня ремнем с инструментами и пыхтя от одышки, – и действительно еще какой смуглый, – и входит в ванную, и оценивает ситуацию, и снимает некоторые сложные мерки, и производит некоторые расчеты, и наконец говорит мистеру Скотту Питерсону, что, кажется, он (штатный сантехник) правда сможет достать миссис Скотт Питерсон из туалета, но что извлечь оттудова еще и мексиканца даже не просите.

13:05. Я всего на секунду заскочил в салон «Селебрити-шоу» на Палубе 7, чтобы глянуть на репетиции к кульминационному Шоу пассажирских талантов завтрашнего вечера. Два стриженных ежиком обгорелых парня из Университета Техаса исполняют танцевальный номер с минимальной хореографией под запись «Shake Your Groove Thing». Помощник директора круиза Ведущий Бинго Дэйв координирует самодеятельность со складного режиссерского кресла слева на сцене. Восьмидесятилетний старик из вирджинского Галифакса рассказывает четыре этнических анекдота и поет «One Day at a Time (Sweet Jesus)». Риелтор из «Сенчери 21» из Айдахо на пенсии исполняет длинное барабанное соло под «Caravan». Кульминационное Шоу пассажирских талантов, судя по всему, традиция 7НК, как и Особая костюмная вечеринка во вторник вечером[286]. Некоторые надирцы серьезно увлеклись и принесли собственные костюмы, музыку, реквизит. Гибкая канадская парочка танцует настоящее танго, вплоть до острых черных туфель и интердентальной розы. Затем – финал ШПТ, который, судя по всему, будет четырьмя подряд стендап-выступлениями от очень старых мужчин. Они выбредают один за другим. У одного трехногая тросточка, у другого – галстук, необычайно похожий на денверский омлет, третий мучительно заикается. Далее следуют четыре последовательных взаимозаменяемых номера, со своей подачей и юмором – словно эксгумированные капсулы времени из 1950-х: анекдоты про то, как невозможно понять женщин, как мужчины очень хотят играть в гольф, а жены в гольф им играть не дают, и т. д. От этих номеров идет такой же душок эпатажной немодности, из-за которого мои собственные бабушки с дедушками вызывают у меня разом жалость, благоговение и стыд. Один из престарелого квартета именует свое завтрашнее вступление «концертом». Тот, что с трезубой тросточкой, вдруг прерывается на середине длинного анекдота о том, как сбежал с похорон жены поиграть в гольф, и, ткнув наконечниками трости в Ведущего Бинго Дэйва, требует немедленного и точного прогноза явки на завтрашнем Шоу пассажирских талантов. Ведущий Бинго Дэйв как бы пожимает плечами, смотрит на свою пилку для ногтей и говорит, что трудно сказать, что от недели к неделе как бы по-разному, и тогда старик как бы потрясает тростью и предупреждает, что уж лучше бы явке быть существенной, а то он чертовски не любит выступать перед пустым залом.

13:20. «НД» не упоминает, что стендовая стрельба – состязательная организованная активность. Цена – один доллар за выстрел, но патроны приходится брать по десять штук, и там висит большая табличка, очертаниями отдаленно напоминающая ружье, с лучшим соотношением выстрелов X/10. Я опаздываю на корму Палубы 8; надирец уже стреляет, а несколько других стоят в очереди. Далеко внизу под кормовым релингом – большая пенистая «V» кильватера «Надира». Командуют мероприятием два угрюмых грека младшего чина, и наши переговоры по поводу моего позднего прибытия и направления оплаты за стрельбу на счет «Харперса» – из-за их английского, берушей и фоновой пальбы плюс того факта, что я никогда не брал в руки никакого оружия и даже смутно представляю, каким концом стрелять, – затянутые и запутанные.

Я в очереди седьмой и последний. Остальные конкурсанты в очереди зовут тарелочки «трапами» или «голубями», но на самом деле те похожи на маленькие диски, покрашенные в оранжевую краску типа «Дей-Гло», как дорогостоящая форма охотника. Оранжевый, предполагаю я, – для легкости прицеливания, и он явно помогает, потому что стреляющий сейчас мужчина с аккуратной бородкой и в авиаторах учиняет в небе над кораблем натуральный тарелкоцид.

Думаю, вам уже известны базовые правила стендовой стрельбы из кино и телевидения: обслуга у странного маленького катапультирующего устройства, вскидка, прицеливание и приказ подавать, комбинация «стук» и «бдзынь» от катапульты, краткий треск оружия и разрушение невезучей тарелки в воздухе. В очереди со мной одни мужчины – хотя среди зрителей, наблюдающих с балкона Палубы 9 позади и над нами, замечено немало женщин.

При наблюдении из очереди поражают три вещи: (а) то, что по телевизору кажется кратким треском, здесь – оглушительный рев, с которым, оказывается, в реальности стреляет дробовик; (б) стрельба кажется сравнительно простой, потому что теперь коренастый мужик постарше, сменивший у релинга парня с аккуратной бородкой, тоже отстреливает флуоресцентные тарелки одну за другой, так что позади «Надира» идет непрерывный дождь из оранжевого мусора; (в) летящая тарелка[287] после попадания претерпевает пугающе знакомые полетные перипетии: распадающиеся обломки, смена вектора и характерный штопор в море жутко вызывают в памяти съемки катастрофы «Челленджера» в 1986-м.

Поразительная вещь (б) оказывается иллюзией сродни моей иллюзии о сравнительной легкости гольфа после просмотра гольфа по телевизору, которая держалась, пока я на самом деле не попробовал играть в гольф. Все предшествующие стрелки как будто палят с небрежной усмешкой и все выбивают 8/10 или выше. Но оказывается, что из шести мужиков у троих военное прошлое, двое – невыносимые братья-ретрояппи с Восточного побережья, которые каждый год неделями охотятся со своим «папа́» на разных быстролетящих птиц в южной Канаде, а последний не только пришел в собственных берушах плюс с собственным дробовиком в личном футляре с шелковым ложементом, но и устроил во дворе своего дома[288] в Северной Каролине личное стрельбище. Когда наконец подходит моя очередь, мне дают беруши в чужой ушной сере, которые не лезут в ухо. Само ружье шокирующе тяжелое и воняет, как мне сказали, кордитом, который маленькими лобковыми спиралями все еще выходит из ствола после ветерана Кореи, стрелявшего до меня и сравнявшегося в счете с первым стрелком – 10/10. Два брата-яппи – единственные участники почти моего возраста, у обоих счет 9/10 и оба прохладно окидывают меня взглядом, стоя в одинаковых позах – по-школьному сутуло привалившись к правобортному релингу. Греческие офицеры, кажется, смертельно скучают. Мне вручают тяжелое ружье и говорят «упереться бедром» в кормовой релинг, а потом приложить приклад орудия, нет, не к плечу держащей руки, а к плечу руки, спускающей крючок, – моя первоначальная ошибка в этом отношении приводит к очень сбитому прицелу, при виде которого грек у катапульты выполняет неплохой перекат.

Ладно, не будем тратить на этот инцидент много времени. Просто скажу, что да, мой счет на стрельбе был заметно ниже счета других участников, а потом просто добавлю несколько равнодушных наблюдений во благо будущих новичков, подумывающих пострелять тарелочки с кормы мегакорабля 7НК в качку, и поедем дальше. (1) Определенный уровень продемонстрированного неумения обращаться с оружием приводит к тому, что все в округе, кто хоть что-то знает об оружии, одновременно собираются рядом с предостережениями, рекомендациями и полезными советами от папа́. (2) Многие советы из (1) сводятся к призывам «вести» запущенную тарелку, но никто не объясняет, значит ли это двигать стволом ружья по небу вслед за тарелкой или держать ствол в этакой статичной засаде чуть дальше по прогнозируемой траектории тарелки. (3) Стрельба в телевизоре не совсем нереалистична в том плане, что правда надо говорить «подавай» и странная маленькая катапультная штуковина правда производит бдзынькающий стук. (4) Не знаю, что такое «легкий спуск», но у дробовика его нет. (5) Если вы никогда раньше не стреляли из оружия, то позыв закрыть глаза в точный момент залпа фактически непреодолим. (6) Известная «отдача» от выстрела из дробовика – преуменьшение: в плечо не отдает, а бьет, причем больно, и отбрасывает на несколько шагов, так что бешено машешь руками в поисках равновесия, – и это, когда в них ружье, приводит к массовым крикам, падениям, а на следующий выстрел – к заметному убавлению толпы на галерее Палубы 9.

Наконец, (7): знайте, что движение неподстреленной тарелочки на фоне просторного ляпис-лазурного купола неба над открытым океаном – солнцеподобное, т. е. оранжевое, параболическое и совершается справа налево и что исчезновение тарелочки в море происходит ребром, без всплеска и печально.

16:00–17:00. Лакуна.

17:00–18:15. Душ, личная гигиена, третий просмотр надрывного последнего акта «Андре», попытка реабилитации шерстяных брюк и похоронного пиджака паром от душа для сегодняшнего ужина в 5⋆РК, чей дресс-код обозначен в «НД» как «формальный»[289].

18:15. О составе и общей атмосфере С64 в 5⋆РК мы уже говорили. Сегодняшний ужин исключителен только своим напряжением. Помните, что отвратительная Мона решила преподнести сегодняшний день Тибору и метрдотелю как свой день рождения, в результате чего вечером нас ждали флажки, высокий торт и привязанный к креслу воздушный шарик – плюс Войцех возглавил отряд славянских уборщиков в церемониальной праздничной мазурке вокруг Столика 64, – а также общая хвастливая аура удовлетворения Моны (она, когда Тибстер поставил перед ней торт, хлопнула один раз перед лицом в ладоши, словно испорченный ребенок) и выражение безэмоциональной терпимости у бабушки с дедушкой Моны, которое невозможно прочесть или понять.

Вдобавок дочь Труди Алиса, чей день рождения, помните, действительно сегодня, в молчаливом протесте против лжи Моны всю неделю ничего не говорила об этом Тибору – т. е. о собственном дне рождения – и теперь сидит напротив Моны с тем лицом, какое ожидаешь увидеть у одного привилегированного ребенка, на глазах которого другой привилегированный ребенок получает все натальные радости и внимание, по праву ему не принадлежащие.

В результате всего этого Алиса с каменным лицом и я[290] установили сегодня за столом проникновенную и заряженную связь, объединившись в полном неодобрении и ненависти к Моне, и устроили, к увеселению друг друга, подлинный балет зашифрованных пантомим ножевых ранений, удушений и пощечин Моне – от нас с Алисой, – что, надо сказать, для меня после всех тягот дня стало веселой и терапевтической отдушиной для гнева.

Но самый напряженный поворот ужина – это когда мать Алисы, моя новая подруга Труди, чей салат с портулаком и эндивием, рисовый пилав и Тушеные Нежные Медальоны из Телятины сегодня просто слишком идеальны, чтобы приковать все ее критическое внимание, и которая, надо заметить, всю неделю не делала секрета из того, что не в особом восторге от Серьезного Парня Алисы Патрика или его Серьезных Отношений с Алисой[291], – когда Труди замечает и превратно истолковывает мою с Алисой шифрованную жестикуляцию и подавленные смешки как признаки какой-то назревающей романтической связи и снова начинает извлекать из сумочки и раскладывать фотографии Алисы, пересказывать историйки из детства Алисы, чтобы выставить ту чудесной и замять тему Патрика, в общем, надо сказать, ведет себя как сваха… и одно это уже плохо в плане напряжения (особенно когда в дело вступает Эстер), но теперь бедняжка Алиса – которая, даже глубоко озабоченная лишением дня рождения и ненавистью к Моне, все равно остается бдительной и смекалистой, – быстро понимает, что задумала Труди, и, похоже, в ужасе от мысли, что я, возможно, разделяю ошибку ее матери, будто наша связь может стать чем-то большим, чем антимонским альянсом, адресует мне какой-то безумный монолог в стиле Офелии с бессвязными упоминаниями Патрика и анекдотами о Патрике, из-за чего Труди корчит свою странную дентально-асимметричную гримасу и одновременно врезается в Тушеные Нежные Медальоны Телятины с такой силой, что от звука ее ножа по костяному фарфору 5⋆РК у всех за столом сводит зубы; и от нарастающего напряжения в подмышках моего похоронного пиджака начинают появляться свежие пятна пота и разрастаться почти до периметра поблекших соленых остатков оригинальных пятен с пирса 21; и когда Тибор делает у столика традиционный послезакусочный круг и спрашивает, Как Нам Все, я впервые с самого поучительного второго вечера не могу сказать ничего, кроме «хорошо».

20:45.

ШОУ СЕЛЕБРИТИ

«Селебрити крузес» С Гордостью Представляет

ГИПНОТИЗЕР

НАЙДЖЕЛ ЭЛЛЕРИ

Ведущий – ваш Директор Круиза Скотт Питерсон

ОБРАТИТЕ ВНИМАНИЕ: Запись видео и аудио на любом шоу строго запрещена.

Дети, пожалуйста, во время шоу оставайтесь с родителями.

В первый ряд с детьми нельзя.

САЛОН «СЕЛЕБРИТИ-ШОУ»

Среди других хедлайнерских развлечений от «Селебрити» на этой неделе – вьетнамский комик, который жонглирует бензопилами, дуэт из мужа и жены, специализирующийся на романтических бродвейских попурри, но прежде всего поющий пародист по имени Пол Таннер, который произвел просто неизгладимое впечатление на Труди и Эстер со Столика 64 и пародии которого на Энгельберта Хампердинка, Тома Джонса и в особенности Перри Комо, судя по всему, так потрясали, что по просьбам зрителей вслед за кульминационным Шоу пассажирских талантов завтра ночью спешно запланировано его второе представление[292].

Сценический гипнотизер Найджел Эллери – британец[293] и поразительно похож на злодея из би-муви пятидесятых Кевина Маккарти. Представляя его, директор круиза Скотт Питерсон сообщает, что Найджел Эллери «имел честь загипнотизировать королеву Елизавету II и далай-ламу»[294]. Номер Найджела Эллери сочетает гипнотизерские приемчики с довольно стандартной болтовней и оскорблениями зрителей в духе Борщового пояса. И заодно оказывается настолько до нелепости уместным символическим микрокосмом всего люксового круиза 7НК, что его как будто устроили почти нарочно – из какого-то странного желания побаловать журналиста.

Во-первых, мы узнаем, что не на всех действует серьезный гипноз: Найджел Эллери подвергает весь зал ССШ в 300+ зрителей простым тестам «не-вставая-с-кресла»[295], чтобы определить, кто в ССШ достаточно «внушенчески одарен», чтобы присоединиться к скорому «веселью».

Во-вторых, когда на сцену поднимаются шесть самых подходящих субъектов, все еще сложно скрученных после тестов в креслах, Найджел Эллери долго заверяет их и нас, что не случится абсолютно ничего, чего бы они не хотели сами и на что не пошли бы добровольно. Затем он убеждает девушку из Акрона, что из левой чашечки ее лифчика слышится громкий латиноамериканский голос. Другую даму вынуждают почувствовать ужасный запах от мужчины в кресле по соседству – мужчины, который, в свою очередь, верит, что сиденье его кресла периодически нагревается до 100 °C. Другие три субъекта соответственно исполняют фламенко, верят, что они не просто голые, но и прискорбно обделены внешне, а также кричат «мама, я хочу пи-пи!» всякий раз, когда Найджел Эллери произносит определенное слово. Публика очень громко смеется во все нужные моменты. И действительно, есть что-то смешное (не говоря уже – символически микрокосмическое) в том, как хорошо одетые взрослые отдыхающие странно себя ведут, не сознавая причин. Как будто гипноз позволяет им строить фантазии столь яркие, что субъекты даже не знают, что это фантазии. Словно им уже не принадлежат собственные головы. А это, конечно же, смешно.

Но, пожалуй, самый поразительно всеохватный символ 7НК – сам Найджел Эллери. Скука и враждебность гипнотизера не только не маскируются – они довольно хитроумно внедрены в само развлечение: скука придает Эллери ту же ауру усталого профессионализма, из-за которой мы доверяем врачам и полицейским, а наиболее громкого и ревущего смеха от публики в салоне добивается как раз его враждебность – наверно, благодаря тому же феномену, который сделал Дона Риклза большой звездой в Лас-Вегасе. Сценический образ этого парня чрезвычайно враждебный и злой. Он издевательски пародирует американские акценты гостей. Он высмеивает вопросы как от субъектов, так и от публики. Его глаза по-распутински горят, и он говорит, что человек описается в кровати ровно в 3:00 или наложит кучу в офисе ровно через две недели. Зрители – на взгляд, в основном среднего возраста – раскачиваются от восторга, шлепают по колену и промокают глаза платком. Каждый момент своей обнаженной зловредности Эллери сопровождает сильными околоротовыми сокращениями и заверением с поднятыми руками, что он только шутит, что он нас любит и что мы просто замечательные люди, которые явно отлично проводят время.

Мне после целого дня Управляемого Веселья номер Найджела Эллери не кажется особенно изумительным, уморительным или развлекательным, – но и не кажется депрессивным, оскорбительным или вызывающим отчаяние. И это странно. Это то же странное чувство, с каким слово вертится на языке, но не вспоминается. Здесь налицо какой-то критически важный факт о люксовых круизах: тебя развлекает человек, которому ты откровенно не нравишься, и ты обижаешься, но в то же время чувствуешь, что заслуживаешь его неприязнь. Теперь все шесть субъектов выстроились станцевать синхронный канкан в стиле «Роккетс», и шоу приближается к кульминации. Найджел Эллери у микрофона готовится к чему-то, где, судя по всему, присутствует яростное размахивание руками и изумительная месмерическая иллюзия полета. Поскольку из-за собственной опасной внушаемости мне важно не следовать слишком старательно гипнотическим указаниям Эллери и не увлекаться, я в своем комфортном голубом кресле обнаруживаю, что ухожу все дальше и дальше в собственные мысли – как бы творчески визуализирую свой собственный конроевский момент прозрения, мысленно отстраняюсь и окидываю взглядом гипнотизера, субъектов, публику, салон «Селебрити-шоу», палубу и весь теплоход с точки зрения человека вне борта, визуализирую «MV Надир» в ночи, прямо в этот момент, пыхтящий на север на 21,4 узла, пока сильный теплый западный ветер волочит луну через моток облаков, слышу приглушенный смех, музыку, гул «пап» и шипение улегающейся воды, вижу, зависнув над этим ночным морем, старый добрый «Надир» – сложно светящийся, ангельски-белый, озаренный изнутри, праздничный, царственный, дворцовый… да, вот – как дворец: он бы казался плавучим дворцом, величественным и ужасным, любому несчастному в ночном океане, одинокому в своей шлюпке – или даже не в шлюпке, а просто и ужасно барахтающемуся человеку за бортом, плывущему вдали от суши. Этот глубокий и творчески визуальный транс – истинный и случайный подарок Н. Эллери – продержался все следующие день и ночь, которые я целиком провел в каюте 1009, в постели, в основном глядя в чистейший иллюминатор, в окружении подносов и разнообразных шкурок, чувствуя себя, может, немного отрешенно, но в основном хорошо – хорошо, что я на «Надире», и хорошо, что скоро сойду, хорошо, что я выжил (в каком-то смысле) после того, как меня избаловали насмерть (в каком-то смысле), – в общем, я оставался в постели. И хоть из-за статического транса я пропустил на следующий вечер кульминационное ШПТ и Прощальный полуночный шведский стол, а потом субботнее причаливание и шанс сделать снимок «После» с капитаном Г. Панагиотакисом, зато возвращение ко взрослым требованиям сухопутной реальной жизни оказалось и вполовину не таким ужасным, как я уже было поверил после недели Абсолютно Ничего.

1995, первая публикация – в 1996 году в журнале Harper's под названием «Shipping Out» – «Отбытие»

Из сборника Consider the Lobster and Other Essays

Что-то мне кажется, это действительно конец

О романе Джона Апдайка «По направлению к концу времени»

Лишь о себе… я пою, ибо нет у меня другой песни.

Джон Апдайк, «Мидпойнт», Песнь 1, 1969

Мейлер, Апдайк и Рот – Великие Мужчины-Нарциссы[296], в свое время они доминировали в послевоенной американской литературе, сегодня же они состарились, и вполне закономерно, что перспектива их смерти служит своеобразной подсветкой приближающегося тысячелетия и всех этих онлайн-предсказаний о смерти романа в том виде, в котором мы его знаем. В конце концов, когда солипсист умирает, его мир уходит вслед за ним. А ни один американский романист не очертил внутренний ландшафт солипсиста лучше, чем Джон Апдайк; его восхождение в 1960-1970-е закрепило за ним славу одновременно и летописца, и главного голоса, вероятно, самого эгоцентричного поколения в истории со времен Людовика XIV. Как и Фрейда, Апдайка больше всего заботили смерть и секс (необязательно в этом порядке), и тот факт, что настроение его книг в последние годы стало еще более безрадостным, вполне понятен – Апдайк всегда писал в основном о самом себе, и с тех пор, как вышел неожиданно трогательный «Кролик успокоился», он стал исследовать все более и более открыто апокалиптическую перспективу собственной смерти.

«По направлению к концу времени» – это история о чрезвычайно эрудированном, успешном, нарциссистском и помешанном на сексе пенсионере, который в течение года ведет дневник, где исследует апокалиптическую перспективу собственной смерти. И еще это самый худший роман Апдайка (в сравнении с теми двумя дюжинами других его книг, которые я прочел), роман настолько неуклюжий и погрязший в самопотакании, что даже не верится, как автор мог позволить себе напечатать его в таком виде.

Боюсь, что предыдущее предложение можно считать заключением моей рецензии, и большая часть того, что я скажу дальше, будет просто направлена на доказательство/оправдание настолько неуважительной оценки. Во-первых, если позволите критику самому влезть в рецензию, ваш покорный слуга вовсе не озлобленный, брызжущий слюной ненавистник Апдайка из числа обычно встречающихся среди читателей младше сорока. На самом деле меня, наверно, можно классифицировать как одного из очень немногих фанатов Апдайка младше сорока. Я не настолько ярый фанат, как, скажем, Николсон Бейкер[297], но я все же верю, что «Ярмарка в богадельне», «Ферма» и «Кентавр» – великие книги, может, даже классика. И даже с тех пор как в 1981-м вышел «Кролик разбогател» и персонажи Апдайка начали становиться все более и более отталкивающими, причем, судя по всему, автор не замечал, что они отталкивающие, – я продолжал читать его романы и восхищаться блеском его описательной прозы.

Большая часть моих знакомых любителей литературы – это люди под сорок, многие из них женщины, и никого из них нельзя назвать большим поклонником послевоенных ВМН. Но особенно ненавидят, кажется, именно Джона Апдайка. И почему-то не только его книги: назовите имя этого бедняги – и вам придется несладко:

– Просто член с тезаурусом.

– У этого сукиного сына вообще есть хоть одна неопубликованная мысль?

– Он делает женоненавистничество литературой так же, как Раш[298] делает фашизм смешным.

И поверьте: это реальные цитаты, я слышал даже похуже, причем обычно они сопровождаются таким выражением лица, что сразу становится ясно – любые попытки переубедить собеседника, апеллируя к интенциональному заблуждению или рассуждая о чисто эстетическом удовольствии от чтения прозы Апдайка, не увенчаются успехом. Ни один из знаменитых фаллократов поколения Апдайка – ни Мейлер, ни Эксли, ни Рот, ни даже Буковски – не вызывает у читателей настолько сильной неприязни.

Разумеется, есть несколько очевидных объяснений подобной ненависти: зависть, иконоборчество, побочные эффекты политкорректности и еще тот факт, что наши родители почитают Апдайка, а это ведь очень легко – попирать то, что почитают твои родители. Но я думаю, глубинная причина, почему так много людей моего поколения не любят Апдайка и остальных ВМН, кроется в радикальной эгоцентричности этих писателей, а также в их неспособности относиться критически ни к себе, ни к своим персонажам.

Джон Апдайк, например, десятилетиями создавал протагонистов, которые, по сути, были одним и тем же человеком (ср. Кролика Ангстрома, Дика Мейпла, Пайта Хейнему, Генри Бека, преподобного Тома Маршфилда, «дядечку» из «Россказней Роджера») и все – отражениями самого Апдайка. Они всегда жили либо в Пенсильвании, либо в Новой Англии, были либо несчастливо женаты, либо разведены, и все – примерно возраста Апдайка. И всегда либо рассказчик, либо фокальный персонаж обладает присущим автору поразительным даром восприятия, они думают и говорят так же непринужденно пышно, так же синестетически, как и сам Апдайк. Они всегда неисправимо нарциссичны, похотливы, наполнены презрением и в то же время жалостью к себе… и глубоко одиноки – так, как может быть одинок только эмоциональный солипсист. Они, кажется, никогда не принадлежат ни к какому сообществу, не принимают чью-либо сторону. Хотя обычно все они семейные люди, они никогда никого по-настоящему не любят – и, хотя они всегда гетеросексуальны до сатириазиса, особенно они не любят женщин[299]. Весь мир вокруг, как бы роскошно они ни описывали его, существует для них лишь до тех пор, пока вызывает впечатления, ассоциации, эмоции и желания в глубине их огромного эго.

Полагаю, что молодым образованным людям в 1960-1970-е годы, которые самым ужасным грехом на свете считали лицемерный конформизм и подавленность поколения их родителей, эвекция либидоцентричного «я» у Апдайка казалась свежей и даже героической. Но у молодых людей девяностых – многие из которых, разумеется, были детьми пылкой неверности и разводов, великолепно описанных Апдайком, и которые наблюдали, как весь этот дивный новый индивидуализм и сексуальная свобода деградировали до состояния безрадостного и аномического самопотакания «Поколения Я», – другие страхи, среди которых наряду с аномией, солипсизмом и типично американским одиночеством особняком стоит перспектива умереть, не полюбив за всю жизнь ничего и никого, кроме самого себя. Бену Тернбуллу, рассказчику из последнего романа Апдайка, шестьдесят шесть лет, и он ждет как раз такой смерти, и в то же время он до усрачки напуган. Хотя, подобно большинству протагонистов Апдайка, Тернбулл боится совсем не того, чего стоило бы бояться.

Издатели рекламируют «По направлению к концу времени» как амбициозную попытку Апдайка попробовать что-то новое, как вторжение в футуристическо-антиутопические традиции Хаксли и Балларда и в мир мягкой научной фантастики. На дворе 2020 год, и, как говорится, настали нелегкие времена. Китайско-Американская ядерная война унесла миллионы жизней, и централизованное правительство перестало существовать в том виде, в каком мы знаем его сегодня. Доллара больше нет; в Массачусетсе используют валюту, названную в честь Билла Уэлда[300]. Налоги отменили; местные бандиты крышуют зажиточных граждан и защищают их от других местных бандитов. Найдено лекарство от СПИДа, Средний Запад обезлюдел, многие районы Бостона разрушены бомбежкой и (предположительно?) облучены радиацией. В ночном небе, словно младший брат Луны, висит заброшенная низкоорбитальная космическая станция. Здесь обитают маленькие, но хищные «металлобиоформы», которые каким-то образом мутировали из-за токсичных отходов и теперь шатаются всюду, поедая электричество и иногда людей. Мексика захватила юго-запад США и угрожает полноценным вторжением, в то время как тысячи молодых американцев бегут на юг, за Рио-Гранде, в поисках лучшей жизни. Короче говоря, Америка умирает.

Футуристические элементы романа местами очень крутые и поистине могли бы служить достойным материалом для амбициозной попытки Апдайка попробовать что-то новое, если бы не были столь отрывочны и фрагментарны; в тексте они появляются в основном в качестве придаточных предложений к бесконечным описаниям каждого дерева, растения, цветка и кустарника вокруг дома рассказчика.

Девяносто пять процентов романа – это рассказы Бена Тернбулла о жизни вышеназванных растений (снова и снова, с каждой сменой времени года), о его хрупкой и подавляющей его мужское начало жене Глории, а также воспоминания о бывшей жене, которая развелась с ним из-за его измены, а еще мечты о молодой проститутке, которую он приводит в дом, стоит его жене, Глории, уехать. Также очень много места в романе занимают размышления Тернбулла о старении, неизбежности смерти и трагедии человеческого существования, и еще больше страниц посвящено его болтовне о сексе и о властности полового влечения, детальным описаниям того, как он желает самых разных проституток, секретарш, соседок, партнерш по бриджу, невесток, а также девочку из банды хулиганов, которым он платит за защиту, – тринадцатилетнюю девочку, чьи груди – «мелкие тугие конусы с сосками как ягоды жимолости» – Тернбуллу наконец удается потискать в лесу за домом, пока его жена не видит.

На случай если вам кажется, что мой отзыв звучит слишком сурово, вот немного статистических данных, иллюстрирующих соотношение попытки Апдайка «попробовать что-то новое» и его типичных романных приемов:

количество страниц о Китайско-Американской войне – причины, продолжительность, жертвы: 0,75

количество страниц о мутировавших смертоносных металлобиоформах: 1,5

количество страниц с описанием флоры, произрастающей вокруг дома Тернбулла в Новой Англии плюс описания фауны, погоды, а также размышления о том, как вид на океан меняется в зависимости от времени года: 86

количество страниц о мексиканском захвате юго-запада США: 0,1

количество страниц, посвященных члену Бена Тернбулла и связанным с ним мыслям и чувствам: 10,5

количество страниц с описанием жизни в Бостоне без коммунально-бытовых служб и полиции плюс размышления о последствиях ядерной войны в виде радиоактивных осадков или лучевой болезни: 0,0

количество страниц с описаниями тела проститутки, с особым вниманием к сексуальным частям этого тела: 8,5

количество страниц, посвященных гольфу: 15

количество страниц, на которых Бен Тернбулл говорит что-то вроде «Я хочу, чтобы женщина была развратной» и «Она была отличным куском мяса, и я надеялся, что она предложит себя за справедливую цену» и все процитированное ближе к концу этой рецензии, а также фразы вроде: «половые органы – это тираны, жертвующие всем ради прикосновения» и «беспощадное женское нытье – это цена, которую мы, мужчины, платим за наши не раз оплаканные привилегии, за силу, за непостоянство и за пенис»: 36,5.

Самые лучшие части романа – это полдюжины коротких вставок, в которых Тернбулл воображает себя разными историческими личностями: расхитителем гробниц в Древнем Египте, святым Марком, охранником в нацистском лагере смерти и т. д. Они как драгоценные камни, и читателю хотелось бы, чтобы их было больше. Проблема в том, что они не имеют никакого функционального значения, кроме разве что напоминания о том, что под настроение Апдайк умеет создавать действительно прекрасные художественные зарисовки. Сюжетно они оправданы лишь тем фактом, что рассказчик здесь – любитель науки (в романе есть мини-лекции по астрофизике и квантовой механике, написаны они красиво, но их доказательная база – на уровне понимания читателей журнала «Ньюсуик»). Тернбулл особенно увлечен субатомной физикой и тем, что сам он называет «теорией множества миров» – реально, кстати, существующей теорией, разработанной в 1950-е в качестве решения для некоторых квантовых парадоксов, вызванных наличием принципов неопределенности и комплементарности; теория эта на самом деле очень сложная и комплексная, но то, что описывает Тернбулл, выглядит скорее как «теория переселения душ», через которую и объясняется наличие в тексте всех этих вставных зарисовок, где Тернбулл проживает чужие жизни. Вообще, весь этот квантовый зачин выглядит ужасно неловко в том смысле, в каком неловкой кажется любая претенциозность, да еще и ошибочная.

Лучше и более убедительно-футуристически звучат монологи рассказчика о смещении спектра от синего к красному и неизбежной имплозии известной Вселенной ближе к концу романа, и эти монологи были бы самой ценной частью романа, если бы не тот факт, что Бен Тернбулл рассматривает космический апокалипсис лишь как огромную метафору своей собственной смерти. Так же, как и все его хаусмановские[301] описания Прекрасных-Но-Болезненно-Мимолетных-Цветов в саду, и оптиметрически важный 2020 год, и финал книги – тяжеловесные описания «маленьких, бледных мотыльков, которые по ошибке вылупились» поздней осенью и теперь «мечутся и трепещут в метре-двух над асфальтом, словно нанизанные на узкий наконечник пространства-времени под уничтожающей неизбежностью зимы».

Создается ощущение, что неуклюжий бафос этого романа поразил даже саму стилистику – величайшую силу Апдайка на протяжении почти сорока лет. И все же в романе встречаются проблески прекрасного письма: олень, описанный как «нежное лицом жвачное», листья, «поеденные японскими жуками до состояния кружев», крутой поворот автомобиля назван «невнятным», а его отъезд – «пренебрежительное ускорение вдаль по дороге». Но в процентном соотношении большая часть текста выглядит примерно так: «И действительно, почему женщины плачут? Они плачут, как видится моему неспокойному уму, по миру как таковому, по его красоте и разрухе, по смешавшимся в нем жестокости и нежности», и «Лето еще даже не началось толком, но уже близится к концу! Его начало знаменует его конец так же, как наше рождение влечет за собой нашу смерть», и «Это событие, впрочем, кажется таким незначительным по сравнению со многими более насущными вопросами выживания на нашей растерзанной, обезлюдевшей планете». Не говоря уже о пачками выдаваемых предложениях с кучей определений – «Беззаботность и невинность нашей независимости мерцали, словно пот на их оголенных и веснушчатых конечностях цвета меда или красного дерева», – и таком же объеме сложноподчиненных предложений – «Пока наш вид, врезав самому себе, пошатывается, приходят другие, уже списанные со счетов», – и вот таких вот тяжеловесных аллитерациях – «глубокое море гудит в глазах таким густым оттенком голубого, который, как мне кажется, невозможно получить без специальной оптики», – все это как будто не Джон Апдайк, а чья-то злая пародия на Джона Апдайка.

От напыщенной прозы не только становится страшно за Апдайка – вдруг он ушибся или заболел, – но и повышается неприязнь к рассказчику (довольно сложно испытывать симпатию к человеку, который так описывает нелюбовь жены ложиться спать раньше него: «Она ненавидела, когда я крался в кровать и нарушал ту хрупкую цепочку шагов, что вела ее сознание ко сну»; к человеку, который описывает своих внуков как «свидетельство того, что мне удалось отгородиться от надвигающегося забвения, мое семя пустило корни»). И эта неприязнь в значительной степени разрушает книгу Апдайка; роман, где кульминационная сцена – это операция на простате, которая оставляет Тернбулла импотентом и вгоняет его в тоску. Вполне очевидно, что автор ожидает от нас сострадания, ждет, что мы даже разделим горе Тернбулла, когда увидим, в какие «жалкие, сморщенные руины» превратились его «любимые гениталии после проведенных процедур». И эта апелляция к нашему состраданию является отражением серьезного кризиса, описанного в первой половине книги в качестве флэшбека, где мы должны сопереживать не только хрестоматийному экзистенциальному ужасу, охватившему Тернбулла в тридцать лет, когда он в подвале собирал кукольный домик для своей дочери – «Я умру, но и маленькая девочка, для которой я собирал сейчас этот домик, тоже умрет… Бога нет, каждая деталь покрытого ржавчиной и гнильем погреба бросалась в глаза, – только Природа, которая поглотит мою жизнь так же небрежно и равнодушно, как компостная куча поглощает труп навозного жука», – но также облегчению, которое испытал Тернбулл, когда нашел противоядие от своего ужаса – «интрижка, первая интрижка. Цветастое сплетение плотского откровения, опьяняющего риска и трусливой вины затмила собою серое, пожирающее ощущение времени».

Наверное, единственное, что читатель в итоге оценит в Бене Тернбулле, – что он размашистая карикатура на всех протагонистов Апдайка, поскольку именно он, Тернбулл, помогает наконец понять, что именно было так неприятно и что именно так разочаровывало нас в предыдущих персонажах этого автора. Дело не в том, что Тернбулл глуп: он может цитировать размышления Паскаля и Кьеркегора об ангсте, он может рассуждать о смерти Шуберта, он может отличить левозакрученную лозу Polygonum[302] от правозакрученной и т. д. Дело в другом: он сохраняет странную подростковую веру в то, что, занимаясь сексом с кем хочешь и когда хочешь, можно излечиться от отчаяния. И автор романа «По направлению к концу времени», насколько я могу судить, тоже верит в это. Апдайк вполне четко дает понять, что импотенция главного героя настолько же катастрофична, насколько может быть катастрофична сама смерть, и он хочет, чтобы мы оплакивали эту импотенцию так же, как ее оплакивает Тернбулл. Я вовсе не шокирован и не оскорблен таким отношением, в основном я просто его не понимаю. Буйное или вялое, но несчастье Бена Тернбулла становится очевидным уже на первой странице романа. И ему ни разу не приходит в голову, что он несчастен только по одной причине – потому что он мудак.

1997, первая публикация – в том же году в журнале The New York Observer под названием «John Updike, Champion Literary Phallocrat, Drops One; Is This Finally the End for Magnificent Narcissists?» – «Джон Апдайк, главный литературный фаллократ, оплошал; неужели великолепным нарциссам все-таки пришел конец?»

Заметки о чувстве юмора Кафки, из которых, пожалуй, стоило бы выкинуть еще пару абзацев

Одна из причин, почему я решился публично выступить, хотя очевидно, что я недостаточно квалифицирован, – это возможность прочесть вам рассказ Франца Кафки, который я исключил из программы своих студентов и теперь скучаю по нему – я люблю читать его вслух. Он называется «Маленькая басня»:

– Ах, – сказала мышь, – мир становится все теснее и теснее с каждым днем. Сначала он был таким широким, что мне делалось страшно, я бежала дальше и была счастлива, что наконец видела вдали справа и слева стены, но эти длинные стены с такой быстротой надвигаются друг на друга, что вот я уже добежала до последней комнаты, а там в углу стоит мышеловка, в которую я могу заскочить.

– Тебе надо только изменить направление бега, – сказала кошка и сожрала мышь[303].

Чтение рассказов Кафки со студентами всегда было для меня большим разочарованием, потому что я так и не смог сделать главного: объяснить им, что Кафка – веселый писатель. И что сила его рассказов тесно связана именно с его веселостью. Потому что, разумеется, у великих рассказов много общего с великими шутками. И те и другие очень зависят от того, что специалисты по теории коммуникации называют «эксформация», т. е. важная информация, удаленная из текста, но сохраняющая с ним связь и, таким образом, вызывающая целый взрыв ассоциаций в мозгу у читателя[304]. Наверно, поэтому и рассказы, и шутки всегда производят такой внезапный и оглушительный эффект, как выход воздуха из забитой трубы. Недаром ведь Кафка говорил, что «литература – это топор, которым мы рубим замерзшие моря внутри нас». И неслучайно также, что главное техническое достижение великих рассказов часто называют «сжатостью» – потому что и давление, и освобождение от него уже находятся внутри читателя. Что Кафка умел делать практически лучше всех, так это регулировать то самое давление таким образом, чтобы оно становилось невыносимым ровно в тот момент, когда высвобождается.

Психология шуток отчасти помогает объяснить, почему Кафку так сложно преподавать. Мы все знаем, что самый легкий способ лишить шутку ее причудливой магии – попытаться ее объяснить: указать, например, на то, что Лу Костелло путает имя «Кто» с вопросительным местоимением «кто» и т. д. И все мы знаем, какую странную антипатию у нас вызывают подобные попытки – нам это даже не скучно, скорее оскорбительно, это что-то сродни богохульству. Нечто подобное чувствует преподаватель, когда пытается протолкнуть рассказы Кафки сквозь механизмы стандартного критического анализа: составить схему сюжета, расшифровать символы, рассмотреть все слои повествования и т. д. Сам Кафка, разумеется, оценил бы иронию, если бы узнал, что его рассказы в будущем будут подвергать воздействию высокоэффективной критической машины – все равно что оторвать у розы лепестки, измельчить их и прогнать эту массу сквозь спектрометр, чтобы выяснить, почему же роза так приятно пахнет. Ведь Франц Кафка прежде всего автор рассказа «Посейдон», в котором бог морей так завален бумажной работой, что уже давно забыл, каково это – плавать, и еще рассказа «В исправительной колонии», где наказание и пытка преподносятся как назидание, а критик выведен в виде оснащенной иглами бороны, которая в конце концов наносит заключенному смертельный удар, протыкая лоб шипом.

Есть и еще одна помеха даже для самых одаренных студентов: эксформативные ассоциации в текстах Кафки – в отличие от, скажем, случаев Джойса или Паунда – не интертекстуальные и даже не исторические. Кафка работает скорее с первобытным детским материалом, откуда происходят и мифы; именно поэтому даже самые странные его истории мы склонны называть скорее кошмарными, чем сюрреалистичными. Эксформативные ассоциации в текстах Кафки довольно просты и одновременно очень богаты – настолько, что чаще всего их просто невозможно описать словами: попробуйте, например, попросить студента расшифровать смысл, кроющийся за этим рядом слов: мышь, мир, бежать, стены, сужающиеся, укрытие, мышеловка, кот и «кот съедает мышь».

Не говоря уже о том, что причудливая веселость Кафки находится за пределами понимания тех моих студентов, чьи нейронные резонансы сформированы в Америке[305]. Юмор Кафки не имеет ничего общего с культурным кодом современной американской индустрии юмора и развлечений. В нем нет рекурсивной игры слов или словесной эквилибристики, нет ни сарказма, ни высмеивания. В юморе Кафки нет физиологических шуток, как нет каламбуров про секс, и уж тем более нет стилизованных попыток восстать против устоявшихся норм. Нет пинчоновского фарса с банановой кожурой и бродячими аденоидами. Нет ротовского приапизма, или бартовской метапародии, или вудиалленовского нытья. Нет балаганных разворотов современных ситкомов, как нет не по годам развитых детей, острых на язык дедушек, циничных коллег-бунтарей на работе. И, наверное, наиболее чуждым для современной культуры выглядит то, что власть имущие в текстах Кафки – никогда не пустоголовые шуты, над которыми легко посмеяться: они всегда абсурдные, страшные и печальные одновременно, как лейтенант из «В исправительной колонии».

Я вовсе не пытаюсь сказать, что для американских студентов Кафка слишком утонченный писатель. На самом деле единственная хоть сколько-нибудь эффективная стратегия в изучении чувства юмора Кафки, которую я придумал, заключается в обратном – в попытке убедить студентов, что Кафка отнюдь не утонченный писатель и даже антиутонченный. Заявить, что веселость Кафки скрывается именно в радикальной буквализации правды, которую мы привыкли воспринимать как метафору. Я высказываю предположение, что некоторые самые глубокие коллективные чувства можно выразить, лишь придав им форму «фигур речи», именно поэтому мы называем их «выражениями». Когда мы со студентами проходим «Превращение», я часто прошу их хорошенько подумать над тем, что на самом деле выражается, когда мы говорим о ком-то, что он «жуткий» или «мерзкий» или что ему пришлось «хлебнуть дерьма» на работе. Или перечитать «В исправительной колонии» в свете таких выражений, как «выговор» или «башку оторвать», или вспомнить пословицу «в среднем возрасте каждый имеет лицо, которое заслуживает». Или открыть «Голодаря», держа в голове такие выражения, как «голодный до внимания» или «изголодался по любви», а также учитывая двойной смысл термина «самоотречение» или даже такой невинный фактик, что «анорексия» происходит от греческого слова, означающего «желание».

Обычно мне удается увлечь студентов этим трюком, и это замечательно, но меня все равно грызет чувство вины, потому что подобная тактика – комедия-как-буквализация-метафоры – все же не раскрывает более глубокой алхимии, благодаря которой комедия Кафки в то же время трагедия, а трагедия всегда заодно огромная и благоговейная радость. Из-за этого дальше, как правило, следует мучительный час, когда я сдаю назад, страхуюсь и предупреждаю студентов, что тексты Кафки все же, какими бы остроумными они ни были, не являются шутками в полном смысле этого слова и что простой и кладбищенский черный юмор, проскальзывающий во многих его личных заметках, – например, во фразе «надежда есть, но не у нас», – нельзя назвать магистральной темой его творчества.

Скорее в рассказах Кафки есть эта гротескная, роскошная и насквозь современная сложность, амбивалентность, которая становится мультивалентной логикой «подсознательного» в стиле «И + Или», – хотя лично я считаю этот термин всего лишь мудреным синонимом слова «душа». Юмор Кафки отнюдь не невротический, как раз наоборот – антиневротический, героически разумный, это, в конце концов, религиозный юмор, но его религиозность – в стиле Кьеркегора, Рильке и библейских псалмов; духовность Кафки настолько сильна, что на его фоне легковесно выглядит даже кровавая благодать от мисс О'Коннор, с полуфабрикатными душами на кону.

И именно поэтому, по-моему, остроумие Кафки непонятно нашим детям, ведь они выросли внутри культуры, в которой шутки – это развлечение, а цель развлечения – утешить или подбодрить зрителя, не наоборот[306]. И дело даже не в том, что до студентов «не доходит» юмор Кафки, а в том, что мы научили их, будто юмор должен доходить – точно так же, как научили, будто «я» – это то, что им просто дано от рождения. Поэтому не удивительно, что они не способны оценить реально главную шутку Кафки: что отчаянная борьба за свое человеческое «я» всегда приводит лишь к осознанию, что твое «я» от этой отчаянной борьбы неотделимо. Что наш бесконечный и невыносимый путь домой – это и есть наш дом. Это сложно описать словами или нарисовать на доске, уж поверьте. Ты можешь сказать студентам, что, наверно, это даже хорошо, что Кафка до них «не доходит». Ты можешь попросить их представить, что его рассказы – это как бы дверь. Вообразить, как мы стучим в эту дверь, все сильнее, стучим и стучим, мы не просто ждем, когда нас впустят, нам нужно, чтобы нас впустили; и мы не знаем, почему, зато чувствуем, чувствуем это отчаянное желание войти, и все стучим, бьемся и выбиваем ногой. И наконец дверь открывается… но открывается наружу – все это время мы были внутри, там, где и хотели быть. Das ist komisch.

1998, первая публикация – в том же году в журнале Harper's под названием «Laughing with Kafka» – «Смеяться с Кафкой»

Вид из окна миссис Томпсон

Место: Блумингтон, Иллинойс

Даты: 11–13 сентября

Тема: очевидна

Синекдоха

Истинные представители Среднего Запада, жители Блумингтона, не то чтобы недружелюбны, скорее довольно сдержанны. Незнакомец вам тепло улыбнется, однако за этой улыбкой обычно вовсе не следует типичная болтовня из тех, что мы слышим в залах ожидания или в очередях. Но теперь, спасибо Кошмару, нам есть о чем поговорить, словно мы все каким-то образом были там и видели эту катастрофу. Пример: из разговора в очереди на заправке «Бёрвелл ойл» (которая как «Нейман Маркус» от мира заправок, ибо расположена в самом центре города напротив двух главных улиц, и еще там самые низкие цены на табак – не заправка, а муниципальное сокровище) между женщиной-кассиром в фартуке с логотипом Osco и мужчиной в джинсовой куртке (которую он превратил в жилет, отрезав рукава): «Мои мальчики думали, что это какой-то фильм типа „Дня независимости“, пока не обнаружили, что этот фильм крутят по всем каналам» (женщина не упомянула возраст детей).

Среда

Флаги всюду. Дома, офисы. Это странно: я не видел, как вешают флаги, но к утру они были везде. Большие, маленькие, обычные, флаги размером с флаг. У многих домовладельцев здесь рядом с входной дверью есть специальные кронштейны для флагов – те, что привинчивают на четыре крестообразных винта. Плюс тысячи маленьких, ручных флажков-на-палочках, которые мы обычно видим на парадах, – в некоторых дворах весь газон утыкан десятками флагов, словно они как-то выросли здесь за ночь. Люди, живущие вдоль сельской дороги, прикрепляют маленькие флаги к своим почтовым ящикам. Флаги прикреплены к радиаторным решеткам и антеннам автомобилей. У некоторых зажиточных людей есть даже флагштоки; их флаги приспущены. Многие жители домов вокруг Франклин-парка и дальше по восточной стороне вывесили огромные, многоэтажные флаги прямо на фасадах своих домов, как хоругви. Где люди покупают флаги таких огромных размеров, или как они крепят их на домах, или когда, – для меня загадка.

У моего собственного соседа – бухгалтера на пенсии и ветерана ВВС с практически феноменальной способностью ухаживать за домом и газоном – во дворе стоит анодированный флагшток обычного размера, установленный в основание из 18-дюймового армированного цемента, и это не очень нравится остальным соседям, потому что им кажется, будто флагшток притягивает молнии. Он говорит, что просто приспустить флаг недостаточно, существует специальный этикет: сначала ты должен поднять его на самую вершину и только потом спустить на середину. В противном случае это будет выглядеть как оскорбление. Его флаг натянут и хлопает на ветру. Он, несомненно, самый большой на нашей улице. Еще слышно, как в кукурузных полях на юге шумит ветер; этот звук отдаленно похож на шум прибоя, когда стоишь в двух дюнах от побережья. В фале флагштока мистера Н. есть металлические элементы, которые звякают о флагшток в ветреную погоду, и это тоже не нравится соседям. Наши подъездные дорожки совсем рядом, и сейчас он стоит на стремянке и полирует флагшток специальной мазью и замшевой тряпочкой – серьезно, я не прикалываюсь – хотя на утреннем воскресном солнце его металлический флагшток действительно сияет как Божий гнев.

– Ваш флаг чертовски хорош, мистер Н., и флагшток тоже.

– Еще бы. За такие-то деньги.

– Сегодня флаги повсюду, видели?

Он смотрит вниз, на меня, и улыбается, немного мрачно.

– Впечатляет, а?

Мистера Н. вряд ли можно назвать дружелюбным соседом. Я знаю его лишь потому, что наши церкви играют в софтбол в одной лиге; и он вносит свой вклад тем, что с великой серьезностью помогает вести командную статистику. Мы не близки. И тем не менее он первый, кого я спрашиваю:

– Скажите, мистер Н., вот, предположим, приедет к нам иностранец или репортер или типа того и спросит, какой смысл вывешивать все эти флаги после того, что случилось вчера, – что бы вы ему ответили?

– Ну, – он смотрит на меня с тем же выражением лица, с каким обычно смотрит на мой газон, – чтобы показать, что мы, американцы, поддерживаем друг друга[307].

Это я все к тому, что в среду у всех возникла внутренняя нарастающая необходимость вывесить флаг. Если поднять флаг – это жест, то, мне кажется, после определенного количества поднятых флагов наступает момент, когда не иметь флага – тоже жест, гораздо более выразительный. Хотя довольно сложно понять, что именно такой жест значил бы. Что, если у кого-то просто нет флага? Где все эти люди взяли флаги, особенно маленькие на почтовых ящиках? Неужели все они остались с 4 июля и люди их хранят, как рождественские украшения? Как они поняли, что сейчас самое время вывесить флаги? В телефонном справочнике нет номера компании, торгующей флагами. В какой-то момент чувствуется реальное напряжение. Никто, конечно, не проходит мимо или не останавливает автомобиль, чтобы спросить: «Эй, а почему у тебя во дворе нет флага?» – и все же мне все легче и легче представляется, как люди думают об этом. Даже как бы полуразрушенный дом в конце улицы, который все считали заброшенным, обзавелся своим маленьким флагом на палочке в сорняках рядом с дорогой. Ни один из магазинов Блумингтона, оказывается, не торгует флагами. В большом сувенирном магазине в центре города есть только барахло для Хэллоуина. Лишь немногие магазинчики открыты, но даже те, что закрыты, помечены флагами. Это выглядит почти сюрреалистично. Есть надежда, что флаг можно раздобыть в здании VFW[308], но они не откроются раньше двенадцати, если вообще откроются (у них есть бар). Кассирша в «Бёрвелл ойл» упоминает некий магазин KWIK-N-EZ[309] на шоссе I-55, где вроде бы видела пластиковые флажки на вешалках с банданами и бейсболками NASCAR, но к моменту, когда я добрался туда, все флаги уже раскупили, просто смели с прилавков неизвестные. В этом городе не осталось ни одного флага – это жестокая реальность. Украсть у кого-нибудь со двора – точно не вариант. Я стою в свете флуоресцентных ламп в KWIK-N-EZ и боюсь возвращаться домой. Сколько людей погибло, а я психую из-за того, что у меня нет флага. Но по-настоящему плохо становится, когда люди начинают подходить ко мне и спрашивать, все ли в порядке, и мне приходится врать, я говорю, что это реакция на «Бенадрил» (а от него правда так бывает).

…И так далее, пока, по еще одной странной причуде Кошмара, судьбы и обстоятельств, хозяин магазина (пакистанец, кстати) не подставляет мне плечо и не протягивает руку помощи: он без слов понимает меня и отводит в подсобку, чтобы там, в тишине, я мог собраться с мыслями, окруженный всеми возможными пустяками и слабостями Америки, и немного позже, угостив меня странно надушенным чаем с большим количеством молока (в пенополистироловом стакане), он предлагает мне набор цветного картона и «Волшебных фломастеров», и теперь у меня тоже есть свой ненаглядный, гордый, самодельный флаг.

Вид с воздуха и вид с земли

Все жители города узнают новости из местной газеты «Пантаграф», которую, впрочем, местные в большинстве своем презирают. Представьте себе, скажем, университетскую газету с хорошим финансированием, которую редактируют Билл О'Рейли и Марта Стюарт. Выпуск газеты в среду выглядит так: после двух страниц барахла от «Ассошиэйтед пресс» вы добираетесь до настоящего «Пантаграфа». Орфография и пунктуация всех следующих далее заголовков сохранена. Главные заголовки в среду:

ОШЕЛОМЛЕННЫЕ ГРАЖДАНЕ НЕ МОГУТ СПРАВИТЬСЯ С ЧУВСТВАМИ.

ЦЕРКОВЬ РАСПРОСТИРАЕТ ОБЪЯТИЯ, ЧТОБЫ ПОМОЧЬ ЛЮДЯМ ПЕРЕЖИТЬ ТРАГЕДИЮ.

ПРОФЕССОР УНИВЕРСИТЕТА АЙОВЫ: «БЛУМИНГТОН ВРЯД ЛИ БУДЕТ ЦЕЛЬЮ ТЕРРОРИСТОВ».

ЦЕНЫ НА БЕНЗИН ВЗЛЕТЕЛИ ДО НЕБЕС.

ИНВАЛИД ДАЕТ ВДОХНОВЛЯЮЩУЮ РЕЧЬ.

А дальше – фото в полстраницы: ученик центральной католической школы Блумингтона читает молитву в память о жертвах Кошмара, а это значит, что фотограф газеты сверкнул вспышкой прямо в лицо травмированному трагедией ребенку прямо во время молитвы. Редакторская колонка за 12 сентября начинается так: «Бойня, которую мы наблюдали через объективы камер жителей Нью-Йорка и Вашингтона, до сих пор кажется всего лишь голливудским фильмом с рейтингом R».

Блумингтон – город с населением в шестьдесят пять тысяч человек в самом центре штата чрезвычайно, решительно плоского, так что окраины города видно издалека. Здесь проходят три крупные магистрали и несколько железнодорожных линий. Город расположен почти ровно посередине между Чикаго и Сент-Луисом и изначально задумывался как железнодорожный узел. Блумингтон – город, где родился Эдлай Стивенсон[310] и вырос вымышленный подполковник Блейк из сериала M*A*S*H. Также у Блумингтона есть маленький город-побратим, Нормал, но он построен вокруг университета и на Блумингтон никак не похож. Суммарное население обоих городов – примерно сто десять тысяч человек.

Среди всех городов Среднего Запада США единственная отличительная черта Блумингтона – его благосостояние. Финансово он очень стабилен. Отчасти благодаря земле, настолько плодородной и дорогой, что обычные люди даже цену узнать не могут. Но еще Блумингтон – национальная штаб-квартира «Стейт фарм» – великого темного бога страховки американского потребителя, который, по сути, владеет всем городом и из-за которого вся восточная сторона Блумингтона теперь застроена небоскребами из матового стекла, дорогими типовыми кварталами и шестиполосной кольцевой дорогой с торговыми центрами и франшизами, добивающими старый центр, плюс вызывает разрыв между двумя классами и культурами города, которые так ярко символизируют внедорожник и пикап соответственно[311].

Зима здесь – безжалостная сука, но в теплые месяцы Блумингтон больше похож на город на берегу океана, только океан здесь – это кукурузные поля; кукуруза растет как на стероидах и простирается до самого горизонта. Летом город насыщенно зеленый: улицы купаются в тени деревьев, раскидистые сады во дворе каждого дома, а также десятки аккуратно выстриженных парков и полей для гольфа, такие зеленые, что, кажется, чтобы смотреть на них, нужна защита для глаз, широкие, удобренные газоны без сорняков выстелены заподлицо с тротуаром с помощью специальных инструментов[312]. Честно говоря, все это выглядит немного жутко, особенно в разгар лета, когда никто не выходит на улицу и вся эта зелень просто выгорает на солнце.

Как и большинство городов Среднего Запада, Блумингтон под завязку напичкан церквями: четыре полные страницы в телефонной книге. Все виды церквей: от Унитарной до фанатичной Пятидесятнической. Есть даже церковь для агностиков. Но кроме церквей – плюс, я думаю, стандартных парадов, фейерверков и парочки фестивалей кукурузы – здесь не так уж много общественных мест и мероприятий. У каждого, кроме семьи и соседей, есть свой маленький узкий круг друзей. Люди довольно замкнуты (легкая беседа здесь называется «визит»). Все в основном играют в софтбол или гольф, жарят гриль во дворе и смотрят, как их дети играют в футбол, и иногда ходят в кино…

…И все они в огромных, невероятных количествах смотрят телевизор. Я имею в виду не только детей. Очевидный момент относительно Блумингтона и Кошмара, который не стоит забывать: жители Блумингтона воспринимают реальность – да и вообще весь внешний мир – по большей части через телевизор. Все местные, например, знают, как выглядит Нью-Йорк, но они знают это только благодаря телевизору. Телевизор здесь гораздо более социальный феномен, чем на Восточном побережье, где, по моему опыту, люди почти все время выходят из дома, чтобы общаться лицом к лицу в общественных местах. Здесь же жители не собираются в компании просто так – обычно они собираются вместе для того, чтобы посмотреть что-нибудь по телику.

В Блумингтоне если у вас нет ТВ – значит, вы, как Крамер[313], будете вечно ходить в гости к соседям, которые никогда не смогут понять, как можно жить без ТВ, и все же будут уважать ваше желание посмотреть ТВ и потому без проблем предоставят вам доступ к своему ТВ, для них это так же естественно, как протянуть руку и помочь подняться упавшему человеку. Это особенно актуально во время кризисных ситуаций вроде выборов 2000 года или Кошмара этой недели. Все, что вам нужно сделать, – это позвонить знакомому и сказать, что у вас нет телевизора: «Ну что ж, друг, тогда давай к нам», – будет ответ.

Вторник

Есть всего дней десять в году, когда Блумингтон прекрасен, и 11 сентября – один из таких дней. Воздух чистый, прогретый и замечательно сухой после нескольких недель такой погоды, когда как будто живешь у кого-то под мышкой. Это время перед серьезной жатвой, когда все цветет и большая часть города ходит под кайфом от «Бенадрила», который, как вы, возможно, знаете, придает утру странное ощущение, словно смотришь на мир из-под воды. Что касается времени, мы на час отстаем от Восточного побережья. К 8:00 каждый, у кого есть работа, приходит на нее, а все остальные сидят дома, пьют кофе, сморкаются и смотрят «Тудэй» или любую другую американскую утреннюю программу из (очевидно) Нью-Йорка. Лично я в 8:00 во вторник был в душе, пытался слушать репортаж о «похоронах» «Чикагских медведей» по спортивному радио Чикаго WSCR.

Церковь, куда я хожу, расположена в южной части Блумингтона, неподалеку от моего дома. Большинство людей из тех, кого я знаю достаточно хорошо, чтобы напроситься в гости и посмотреть их телевизор, прихожане этой церкви. Это не та церковь, в которой люди бросаются именем Иисуса и много говорят о Конце Света, но здесь все очень серьезно, и люди в конгрегации знают друг друга довольно хорошо. Насколько мне известно, все прихожане – коренные жители. Большинство из них – рабочий класс или пенсионеры. Есть несколько мелких предпринимателей. Многие из них ветераны и/или те, чьи дети в армии или – особенно – в резерве, потому что для большинства местных это единственный способ заплатить за колледж.

Дом, в который я пришел с шампунем в волосах, чтобы посмотреть, как разворачивается Кошмар, принадлежит миссис Томпсон, которую я бы описал как самую клевую в мире 74-летнюю старушку и к которой можно прийти в любой экстренной ситуации, даже если ее телефон занят. Она живет примерно в миле от меня, по ту сторону парковки для трейлеров. Улицы не переполнены, но и не такие пустые, какими скоро станут. На Западном побережье крошечный образцовый одноэтажный дом миссис Томпсон назвали бы «бунгало», но на юге Блумингтона мы зовем его просто – «дом». Миссис Томпсон – многолетний член и лидер конгрегации, и ее гостиная – обычное место собраний. Кроме того, она мама одного из моих лучших друзей, Ф., который был рейнджером во Вьетнаме, где его подстрелили в колено, и теперь он работает у подрядчика, который оборудует франшизы в торговых центрах. Он в процессе развода (долгая история) и живет у миссис Томпсон, пока суд решает, кому принадлежит его дом. Ф. один из тех ветеранов, которые не болтают о войне и не состоят в VFW, но иногда на него что-то находит, он становится мрачным и в День памяти куда-то тихо уезжает, и ты понимаешь, что в голове у него творится какая-то очень серьезная херня. Как и большинство людей, работающих в строительстве, он встает очень рано, и сегодня уехал задолго до того, как я пришел в гости к его матери, а это случилось, когда второй самолет врезался в Южную башню, т. е. где-то в районе 8:10.

Оглядываясь назад, я понимаю, что первым признаком возможного шока был тот факт, что я не позвонил и просто вошел, – т. е. сделал то, чего никто из местных никогда не сделал бы. Благодаря связям Ф. у миссис Томпсон стоит 40-дюймовый «Филипс» с плоским экраном, в котором на секунду в рубашке с длинным рукавом и со слегка растрепанными волосами появился Дэн Рэзер. (Люди в Блумингтоне в большинстве своем предпочитают CBS News; сложно сказать почему.) Несколько женщин из церкви тоже здесь, но я не помню, поздоровались ли мы, потому что, когда я вошел, все они неподвижно смотрели на экран, на редкие кадры, которые CBS больше никогда не повторял: общий план, верхние этажи Северной башни, стальная решетка, охваченная пламенем, и точки, отделяющиеся от здания и падающие сквозь дым, – при резком приближении ясно, что это люди в куртках и юбках, с галстуками, и их ботинки/туфли слетают с их ног; некоторые висят на карнизах и балках и затем отпускаются, а двое людей, кажется (точно сказать нельзя), обнимают друг друга, пока летят вниз несколько этажей, и потом все эти люди снова сжимаются до размеров точек, когда камера внезапно отдаляется, – я понятия не имею, как долго длилась эта сцена, – и после нее Дэн Рэзер, кажется, пару секунд просто беззвучно открывает рот прежде, чем появляется звук, и все в комнате выпрямляются и переглядываются с выражением детским и старческим одновременно. Мне кажется, один или два человека издали какие-то звуки. Я не знаю, что еще сказать. Это как-то дико – говорить, что тебя травмировала видеозапись, в то время как люди на этой записи умирают. И туфли, слетающие с их ног, делают этот образ еще ужасней. Женщины старше держались лучше меня. Потом – повтор эпизода: второй самолет влетает в башню, чудовищная красота, синий, серебряный, черный и удивительный оранжевый всполох, и еще больше маленьких падающих точек. Миссис Томпсон сидела в своем кресле-качалке с подушками в цветочек. В комнате еще два кресла и огромная вельветовая софа – чтобы внести ее в дом, нам с Ф. пришлось снять дверь с петель. Все места заняты, а это значит, что в доме сейчас пять или шесть человек, в основном женщины, все старше пятидесяти, и еще голоса на кухне, один из которых (звучащий подавленно) принадлежит миссис Р., женщине с очень нежной психикой, которую я довольно плохо знаю, но, говорят, когда-то она была местной красавицей. Большинство присутствующих – соседи миссис Т., и некоторые из них еще в халатах, периодически люди уходят домой, чтобы позвонить, и возвращаются или не возвращаются (одна женщина помоложе ушла забрать детей из школы), и приходят другие люди. В момент, когда Южная башня начала идеально складываться в себя (я помню, как подумал, что ее падение похоже на то, как падает в обморок элегантная дама, но сын миссис Брацеро, довольно бесполезный и раздражающий тип по имени Дуэйн, сказал, что все это выглядит так, словно кто-то прокручивает назад пленку с запуском ракеты NASA, и теперь после нескольких просмотров я только это и вижу), в доме как минимум двенадцать человек. В комнате темно, потому что летом люди здесь обычно держат шторы закрытыми[314].

Это нормально – когда ты не можешь вспомнить, что было два дня назад, или как минимум порядка событий? Я помню, какое-то время слышал, как сосед стрижет газон, и это звучало совершенно нелепо, но я не помню, чтобы кто-нибудь об этом говорил. Иногда казалось, все молчали, а иногда – что все говорили одновременно. Еще было много телефонных звонков. Ни у кого из этих женщин нет сотовых (у Дуэйна пейджер, хотя зачем он ему – непонятно), и единственный телефон висел на стене на кухне у миссис Т. Не все звонки имели смысл. Одним из побочных эффектов Кошмара было непреодолимое желание позвонить всем, кого любишь. Ранее мы выяснили, что звонить в Нью-Йорк бесполезно – попытка набрать 212 заканчивалась странным гудящим звуком из трубки. Люди спрашивали у миссис Т. разрешения, пока она не сказала, ради всего святого, перестаньте просить, просто идите к телефону. Некоторые женщины звонили своим мужьям, которые, оказывается, в ту секунду собрались вокруг телевизоров и радиоприемников на своих рабочих местах; многие начальники были настолько шокированы новостями, что даже не подумали отпустить людей домой. Миссис Т. заварила кофе, но – очередной признак кризиса – за ним надо встать и пойти на кухню, хотя обычно он как будто материализуется сам по себе. Именно из дверей на кухню, помню, я и увидел падение второй башни и не мог понять, не повтор ли это падения первой. Еще одна особенность осеннего цветения – ты никогда не можешь быть полностью уверен в том, что кто-то действительно плачет, но после двух часов Кошмара с бонусом в виде репортажей о падении самолета на Пентагон, о том, что Буша прятали в бомбоубежище, и о заминированной машине, взорвавшейся в Чикаго (последнее оказалось уткой), практически все в комнате либо плакали, либо были близки к этому, в зависимости от душевного склада. Миссис Томпсон говорит очень мало. Кажется, она не плачет, но и не качается в кресле, как обычно. Смерть ее первого мужа была внезапной и жестокой, и я знаю, что, когда Ф. на войне уходил на боевые вылазки, она неделями не получала от него новостей и даже не знала, жив ли он вообще. Дуэйн Брацеро продолжает повторять, как же все это похоже на кино. Дуэйн, – которому как минимум двадцать пять, но он все еще живет с родителями, пока, предположительно, учится на сварщика, – один из тех людей, которые всегда носят майки цвета хаки и военные сапоги, но никогда даже не мечтают о том, чтобы на самом деле пойти в армию (хотя, если честно, я тоже туда не очень тороплюсь). У него также есть кепка, которая рекламирует нечто под названием SLIPKNOT, и он не снимает эту кепку даже в доме миссис Томпсон. Это, наверно, очень важно – иметь под рукой как минимум одного человека, которого можно ненавидеть.

Как оказалось, причина нервного срыва жилистой миссис Р. на кухне – беспокойство то ли за внучатую племянницу, то ли за двоюродную сестру, которая проходит стажировку в «Тайм», в здании «Тайм-лайф-билдинг», или как его там, о котором миссис Р. – и тот, до кого ей удалось дозвониться, – знает лишь, что это головокружительно высокий небоскреб где-то в Нью-Йорке, и теперь она вне себя от беспокойства, и две другие женщины постоянно рядом с ней, держат ее за руки и решают, вызывать ей доктора или нет (у миссис Р. случались неприятные прецеденты), и единственное доброе дело, на которое я способен, – это объяснить миссис Р., где находится центр Манхэттена. И после становится ясно, что все присутствующие – даже те две дамы, которые в 1991 году вместе с церковным приходом ездили смотреть мюзикл «Кошки», – имеют довольно смутное представление о нью-йоркской топографии и даже не знают, например, как радикально далеко на юге находятся Финансовый район и статуя Свободы; приходится объяснять, показывая на океан на заднем плане городского пейзажа, который они так хорошо знают (из телевизора).

Небольшой урок географии заставляет меня чувствовать себя чужим среди этих добрых людей, и это ощущение нарастает во время эпизода Кошмара, где люди бегут от обломков и пыли. Эти женщины не глупы и не невежественны. Миссис Томпсон знает латынь и испанский, а миссис Войтландер – сертифицированный логопед: однажды она объяснила мне, что этот странный булькающий звук, из-за которого диктора NBC Тома Брокоу так сложно слушать, на самом деле дефект речи, называемый «глоттальный Л». Одна из женщин, поддерживающих миссис Р. на кухне, заметила, что 11 сентября – это годовщина подписания Кэмп-Дэвидских соглашений. И это стало для меня новостью.

Женщины Блумингтона были, или во всяком случае начали казаться мне, невинными. Многие американцы, будь они в этой комнате, поразились бы полному отсутствию цинизма. Никому и в голову не приходило, например, прокомментировать тот странный факт, что все трое телеведущих сегодня одеты в рубашки с длинными рукавами, или обсудить вероятность того, что волосы Дэна Рэзера не случайно так сильно встрепаны, или что ужасные кадры повторяют вовсе не потому, что «кто-то, может быть, только что включил телевизор и еще их не видел». Никто из этих женщин, похоже, не заметил, что бесцветные глаза президента постепенно все ближе и ближе сходились к переносице, пока он читал свою записанную речь, или что некоторые из его фраз по-плагиаторски идентичны словам Брюса Уиллиса (обратите внимание – в роли двинутого правого) в фильме «Осада», вышедшем пару лет назад. И точно так же они не заметили того, как сильно некоторые кадры по телевизору напоминали сюжеты и сцены из боевиков, от «Крепкого орешка 1–3» до «Самолета президента». Никто из них не был достаточно в теме, чтобы озвучить эту тошнотворную и очевидную постмодернистскую жалобу: Мы Уже Всё Это Видели. Нет, они просто сидели, переживали и молились. Ни один человек в доме миссис Томпсон никогда не опустился бы до того, чтобы заставлять всех собраться в круг и молиться вслух, и все же я понимал, что́ они делают.

И, без сомнения, это хорошо. Благодаря этому и думаешь и поступаешь так, как не думал бы и не поступал наедине с собой: например, пока смотришь речь президента и на его глазки, молишься, молча и горячо, что ты ошибаешься насчет него, что ты предвзят, и он на самом деле куда умнее и могущественнее, чем ты думаешь, не просто какой-то бездушный голем в деловом костюме, связанный корпоративными интересами, но выразитель мужества и честности и… и это хорошо, хорошо – молиться так. Только чувствуешь себя при этом одиноким. Как же иногда тяжко бывает с достойными, невинными людьми. Я вовсе не хочу сказать, что все, кого я знаю в Блумингтоне, похожи на миссис Томпсон (например, ее сын Ф. – не такой, хотя он и удивительный человек). Я скорее пытаюсь объяснить, что отчасти кошмарность Кошмара происходила от понимания, в глубине души, что если те люди в самолетах и ненавидели Америку, то это была Америка таких, как я, Ф. и бедный придурок Дуэйн, а вовсе не Америка женщин в доме миссис Томпсон.

2001

Посмотрите на омара[315]

Огромный, сильно пахнущий и очень хорошо разрекламированный Фестиваль омаров в Мэне проводится каждый год в конце июля на среднем побережье – т. е. в западной части Пенобскот-Бэй, в нервном стволе индустрии омаров штата Мэн. Так называемое среднее побережье (midcoast) тянется от городов Оулс-Хед и Томастон на юге до Белфаста на севере (вообще-то оно тянется и дальше, до Бакспорта, но по трассе-1 нам никогда не удавалось доехать дальше Белфаста, ибо пробки там, как вы можете себе вообразить, невообразимые). В регионе два основных населенных пункта: Камден, с его старой, богатой, забитой яхтами гаванью, пятизвездочными ресторанами и феноменальными отелями, и Рокленд – серьезный старинный рыбацкий город, где в Харбор-парке, прямо у воды, каждое лето и проходит фестиваль[316].

Туризм и омары – две главные отрасли среднего побережья, и обе рассчитаны на теплую погоду, и Фестиваль Омаров в Мэне представляет собой не столько пересечение двух отраслей, сколько их намеренное столкновение – радостное, прибыльное и шумное. Цель этой статьи, заказанной журналом «Гурмэ», рассказать о 56-м ежегодном ФОМе, проводившемся 30 июля – 3 августа 2003 года; официальный лозунг фестиваля в этом году: «Маяки, смех и омары». Общее количество посетителей – более ста тысяч, отчасти благодаря июньскому репортажу на канале СNN, в котором старший редактор журнала «Фуд энд вайн» назвала ФОМ одним из лучших тематических гала-фестивалей в мире. Основные события фестиваля 2003 года: выступление Ли Энн Уомэк и группы Orleans, ежегодный конкурс красоты «Владычица морей Мэна», Большой Субботний Парад, воскресный «бег по ящикам» памяти Уильяма Г. Этвуда, ежегодное соревнование поваров-любителей, карнавальные горки и аттракционы, достопримечательности и палатки с едой, а также Главный Шатер, где каждый год потребляют больше двадцати пяти тысяч фунтов свежепойманных омаров, приготовленных в Самой Большой в Мире Омароварке, что рядом с северным входом. Кроме того, в наличии: роллы из омаров, пироги с омаром, соте из омара, салат с омаром, омаровый биск, омаровые равиоли, омаровые пельмени во фритюре. Омаровый термидор можно попробовать в ресторане «Черная жемчужина» в северо-западной верфи Харбор-парка. В большой будке из соснового бруса при финансовой поддержке Общества популяризации Омаров Мэна можно найти бесплатные брошюры с рецептами и советами, как есть омаров, и с «Интересными Фактами об Омарах». Победитель пятничного соревнования поваров-любителей готовит омаров в горшочках с шафраном, рецепт этого блюда доступен для скачивания на сайте www.mainelobsterfestival.com. Тут есть футболки с изображением омара, куклы-омары с трясущимися головами, надувные омары для бассейнов и шляпы-омары с большими красными клешнями на пружинках. Все это ваш корреспондент видел, посетив фестиваль в компании своей девушки и родителей – один из моих родителей вообще-то родился и вырос в штате Мэн, хотя и за тридевять земель от туристического среднего побережья, в северной материковой части, которую называют «страной картошки»[317].

Каждый знает, что такое омар. Хотя, конечно, всегда можно узнать больше – все зависит от широты наших интересов. Таксономически говоря, омар – это морское ракообразное из семейства Homaridae, с пятью характерными парами сочлененных ног – первая пара заканчивается клешнями, похожими на щипцы, для удержания добычи. Как и многие другие виды глубоководных хищников, омары одновременно и охотники, и падальщики. У них стебельчатые глаза, жабры на ногах и антенны. В мире существует около двенадцати видов омаров, из которых релевантный для нас – омар Мэна, Homarus americanus. В английском языке омара называют лобстером – это слово произошло от староанглийского loppestre, которое считается искаженным латинским locust (саранча), объединенным со староанглийским loppe, что значит «паук».

Кроме того, ракообразные – это водные членистоногие из класса Crustacea, который включает в себя крабов, креветок, морских уточек, омаров и пресноводных раков. Все это есть в энциклопедии. А членистоногие относятся к типу Arthropoda, куда входят насекомые, пауки, ракообразные и многоножки: все они имеют одну общую черту (помимо отсутствия позвоночника) – хитиновый экзоскелет, состоящий из сегментов, к которым присоединены пары конечностей.

Т. е. омары – это в общем огромные морские насекомые[318]. Как и большинство членистоногих, они появились во время юрского периода – т. е. биологически настолько старше млекопитающих, что их вполне можно считать гостями с другой планеты. И они – особенно в естественном коричнево-зеленом состоянии, размахивающие своими клешнями, как оружием, и шевелящие толстыми антеннами – не очень приятны внешне. И да, это правда, они «мусорщики» моря, поедатели мертвечины[319], хотя также едят живых моллюсков, раненую рыбу некоторых видов и иногда – друг друга.

Но и сами они – отличная еда. По крайней мере мы так думаем сейчас. Хотя еще в 1800-х омары были пищей низших классов, их ели только бедные и заключенные. Даже в суровой каторжной среде стародавней Америки в некоторых колониях существовали законы, запрещавшие кормить заключенных омарами чаще чем раз в неделю: считалось, что это жестоко и неправильно – как заставлять людей есть крыс. Одна из причин низкого статуса омаров – это их доступность в старой Новой Англии. «Невероятное изобилие» – вот как описывает ситуацию один из источников, повествующий о том, как плимутские пилигримы ловили омаров голыми руками, сколько хотели, а также из записей о том, как после серьезных бурь бостонское побережье бывало усыпано омарами, которых люди воспринимали лишь как вонючее неудобство и толкли их на удобрения. Также немаловажно, что в досовременную эпоху омаров варили мертвыми и консервировали – обычно солили или упаковывали в примитивные герметичные контейнеры. Индустрия омаров в Мэне зародилась в 1840-х вокруг дюжины подобных прибрежных консервных заводов, откуда омаров отправляли на кораблях до самой Калифорнии; они были востребованы только из-за низкой цены и высокого содержания протеина – по сути, съедобное топливо.

Сегодня, конечно, омар – это гламурный деликатес, всего на одну-две ступени ниже икры. Его мясо богаче и сочнее, чем у большинства видов рыб, вкус – более утонченный по сравнению с отдающими морем моллюсками. В американском представлении о поп-еде омар сегодня – морепродуктовый аналог стейка, с которым он часто подается вместе в качестве жаркого «Сёрф-энд-тёрф», одного из самых дорогих наименований в меню любого стейкхауса.

На самом деле очевидная цель ФОМа и его вездесущего спонсора Общества Популяризации Омаров Мэна – это попытка развеять миф, что омары – необычайно люксовые, вредные и дорогие, подходящие разве что для изнеженных гурманов или чтобы разово себя побаловать на диете. В брошюрах и на презентациях фестиваля раз за разом подчеркивают, что в мясе омара меньше калорий, холестерина и насыщенных жиров, чем в курице[320]. И в Главном Шатре можно купить «четверть» (сокращение для 11/4-фунтового омара), чашку с четырьмя унциями растопленного сливочного масла, пачку чипсов и булочку примерно за двенадцать баксов, что ненамного дороже обеда в «Макдональдсе».

Хотя не стоит забывать, что вся фестивальная демократизация омаров поставляется в комплекте со всеми массовыми неудобствами и эстетическими компромиссами реальной демократии. Взгляните, например, на уже упомянутый Главный Шатер, к которому тянется очередь диснейлендовского масштаба и который на самом деле – простая столовка площадью в четверть квадратной мили с рядами длинных дешевых столов, где друзья и незнакомцы сидят бок о бок и с треском разделывают омаров, пуская слюни по подбородку. Здесь жарко, провисшая брезентовая крыша держит внутри пар и запахи – сильные и лишь частично связанные с едой. Еще здесь шумно, и большой процент этого шума мастикаторный. Еда лежит на одноразовых подносах, и безалкогольные напитки теплые и безвкусные, и кофе, купленный где-то по дешевке, тоже подается в пенопласте, и столовые приборы пластиковые (и нет специальных длинных тонких вилок, чтобы доставать мясо из хвоста омара, хотя некоторые смекалистые посетители принесли их с собой). И даже салфеток мало, при том что омара невозможно есть не запачкавшись, особенно когда втиснулся на скамейку между детьми разных возрастов и очень разных уровней владения мелкой моторикой – не говоря уже о людях, которым контрабандой удалось протащить сюда пиво в огромных загромождающих проход кулерах, или о тех, кто внезапно достал собственные пластиковые скатерти и накрыл ими столы, чтобы зарезервировать их (столы) для своей маленькой компании. Ну и так далее. Все эти примеры, конечно, лишь мелкие неудобства, но на поверку ФОМ оказывается буквально заполнен маленькими неприятными мелочами – взять, например, основное шоу на главной сцене, где, как выяснилось, надо заплатить еще двадцать долларов за раскладной стульчик, если хочешь смотреть концерт сидя; или бешеную толкотню возле столов в Северном Шатре, где раздавали образцы блюд – каждый размером с крышечку «Найквила» – от финалистов кулинарного соревнования; или широко расхваленное шествие финалисток конкурса «Владычица моря из Мэна», которое на поверку оказалось мучительно длинным и состояло из благодарственных речей вперемежку с упоминаниями местных спонсоров. Я даже не хочу говорить об ужасных туалетах или о том факте, что здесь негде помыть руки – ни перед едой, ни после. На самом деле Фестиваль Омаров в Мэне – это провинциальная ярмарка средней руки с кулинарной «изюминкой», и в этом отношении он ничем не отличается от фестивалей крабов в Тайдуотере, штат Вирджиния, фестивалей кукурузы на Среднем Западе, техасских фестивалей чили и т. д. и разделяет с этими мероприятиями главный парадокс всех массовых коммерческих скоплений людей: он не для всех[321]. Я не имею ничего против эйфории старшего редактора журнала «Фуд энд вайн», но мне как-то не верится, что она действительно была здесь, в Харбор-парке, в окружении толпы людей, отмахивающихся от комаров размером с панамских, поедающих «Твинки» во фритюре и наблюдающих за концертом Профессора Паддивака на двухметровых ходулях и в дождевике, с торчащими во все стороны омарами на пружинках, приводящими в ужас детей.

Омар, по существу, это летняя еда. Потому что сегодня мы предпочитаем есть омаров свежими, а это значит, что они хороши, только если их поймали недавно, а поймать их по тактическим и экономическим причинам можно только на глубине менее двадцати пяти морских саженей. Омары наиболее голодны и активны (а значит, легко ловятся) летом, при температуре воды сорок пять – пятьдесят градусов[322]. Осенью большинство омаров Мэна уходит на глубину, чтобы согреться или избежать высоких волн, бьющихся о побережье Новой Англии на протяжении всей зимы. Некоторые зарываются в дно. Возможно, впадают в спячку; никто точно не знает. Лето, а конкретно с начала до середины июля, – еще и сезон линьки омаров. У хитиновых артроподов линька сопровождает процесс роста – примерно так же люди покупают одежду большего размера, когда подрастают или набирают лишний вес. Поскольку омары живут больше ста лет, они могут достигать довольно крупных размеров и весить до тридцати фунтов и более – хотя по-настоящему взрослые омары сегодня редкость, потому что воды Новой Англии под завязку набиты ловушками[323]. В общем, отсюда кулинарная разница между омарами с твердым и мягким панцирем – последних иногда называют полинявшими. Если панцирь омара мягкий, значит, он недавно полинял. В ресторанах среднего побережья в летнем меню обычно есть оба вида, и полинявшие немного дешевле, хотя их легче разделать и мясо у них якобы слаще. Цена на полинявшего омара ниже, потому что обычно при линьке омар использует в качестве изоляции слой морской воды для согрева до тех пор, пока не затвердеет его новый панцирь, поэтому такой омар немного менее мясной и очень водянистый – вода может прыснуть из него, как лимонный сок, и попасть вашему соседу в глаз. Если же вы покупаете омара зимой где-то далеко от Новой Англии, можете не сомневаться – у вас на тарелке омар с твердым панцирем, который по очевидным причинам лучше поддается транспортировке.

В качестве основного блюда à la carte омара можно печь, парить, тушить, жарить на огне, гриле, сковороде или готовить в микроволновке. Хотя самый распространенный способ – это сварить его. Если вам нравится готовить омаров дома, то, скорее всего, вы делаете именно так, поскольку это проще всего. Нужна лишь большая кастрюля с крышкой, которую надо наполнить водой наполовину (стандартный совет – два с половиной литра воды на одного омара). Оптимальный вариант – морская вода, или просто добавьте две столовые ложки соли на каждый литр водопроводной воды. Также полезно знать, сколько весит ваш омар. Доведите воду до кипения и опустите в нее омаров, по одному за раз, накройте кастрюлю крышкой и поддерживайте кипение. Потом снизьте температуру и оставьте кастрюлю на медленном огне – на десять минут для первого фунта вашего омара, потом по три минуты для каждого следующего фунта. (Предполагается, конечно, что вы купили омара с твердым панцирем; а именно его вы и купили, если, конечно, не живете между Бостоном и Галифаксом. Полинявших омаров нужно варить на три минуты меньше.) Омары краснеют в кастрюле, потому что кипение подавляет все пигменты в их хитиновом слое, кроме одного. Есть простой способ проверить, готов ли омар: нужно просто потянуть за одну из антенн: если она отрывается при минимальном усилии, блюдо готово.

Есть одна деталь, настолько очевидная, что в большинстве рецептов ее даже не упоминают: когда вы бросаете омара в кастрюлю, он должен быть жив. Это одна из причин привлекательности омаров сегодня; они – наисвежайшая пища. Никакого разложения между поимкой и поеданием. И омары не только не требуют чистки, обработки или ощипывания – поставщикам сравнительно легко хранить их живыми. Они попадают в ловушки, потом – в контейнеры с соленой водой, где остаются живыми (если вода аэрируется, а их клешни связаны или стянуты, чтобы не допустить драки из-за стресса в неволе[324]) до тех пор, пока их не бросят в кипящую воду. Многие из нас бывали в супермаркетах или ресторанах, где на всеобщее обозрение выставлены аквариумы с живыми омарами и где можно выбрать, какого хочешь на ужин, пока он смотрит, как ты выбираешь. И важная часть культурной программы Фестиваля Омаров в Мэне – это возможность наблюдать за тем, как рыбацкие суда швартуются у пристани и выгружают свежепойманный продукт, который потом доставляют, вручную или на тележке, в огромные чистые аквариумы в ста пятидесяти ярдах от побережья, рядом с жаровней, которая, как упоминалось, считается Самой Большой в Мире Омароваркой и способна приготовить больше ста омаров за раз для посетителей в Главном Шатре.

И тут, когда смотришь на Самую Большую в Мире Омароварку, встает вопрос, практически неизбежный, который может возникнуть на любой кухне Америки: разве это правильно – бросать в кипящую воду чувствующее боль существо только ради своего гастрономического удовольствия? Сопутствующий набор вопросов: можно ли считать предыдущий вопрос занудно-политкорректным или сентиментальным? Что вообще значит слово «правильно» в этом контексте? Это что – вопрос личного выбора?

Возможно, вы не знаете, но довольно известное общество под названием «Люди за этичное обращение с животными» (People for the Ethical Treatment of Animals – PETA) и его представители считают, что моральность варки омаров – это не только вопрос личной сознательности. На самом деле первое, что мы услышали о ФОМе… но начнем сначала. Из почти неописуемо странного деревенского аэропорта округа Нокс[325] мы добрались до места очень поздно вечером накануне открытия фестиваля на одном такси с богатым политконсультантом, который каждые полгода проводит на острове Виналхэйвен в заливе (он как раз направлялся на ролендский паром до острова). Я максимально неформальным тоном старался расспросить и консультанта, и таксиста о том, что сами жители среднего побережья думают о ФОМе, является ли фестиваль для них просто способом заработать денег на потоке туристов или же они испытывают искреннюю гражданскую гордость и сами не прочь посетить это мероприятие и т. д. и т. п. Таксист (ему за семьдесят – он, по-видимому, один из целого взвода пенсионеров, которых компания сажает за руль, чтобы справиться с летним наплывом туристов, и носит булавку в виде американского флага, а водит в стиле, который можно назвать только как «очень осмотрительный») убеждает нас, что местные одобряют и любят ФОМ, хотя сам он не был там уже много лет и сейчас вдруг понял, что никто из его знакомых или знакомых его жены тоже там не бывал. Однако полуместный консультант пару раз посещал недавние фестивали (у меня сложилось впечатление, что в угоду жене), и его самое яркое впечатление прозвучало так: «Приходится безбожно долго стоять в очереди, чтобы купить омара, и в это время всякие бывшие дети цветов ходят туда-сюда и суют людям брошюры про то, что омары умирают в жутких страданиях и что есть их нельзя».

И оказывается, эти постхиппи, которых вспомнил консультант, на самом деле активисты PETA. На ФОМе 2003 года людей из PETA не видно[326], хотя они были заметны на предыдущих фестивалях. Начиная где-то с середины девяностых во всех журналах и газетах, от «Камден геральд» до «Нью-Йорк таймс», появлялись призывы PETA бойкотировать Фестиваль Омаров в Мэне с открытым письмом какого-нибудь знаменитого представителя этого движения, например Мэри Тайлер Мур, содержание которых обычно сводится к фразам типа «Омары невероятно чувствительны» и «Для меня съесть омара – это недопустимо». Более конкретными были замечания Дика, нашего румяного и чрезвычайно общительного посредника в фирме аренды автомобилей[327] о том, что PETA так часто здесь околачивалась в последние годы, что между активистами и местными на фестивале теперь существует некий хрупкий толерантный гомеостаз, как то: «Пару лет назад бывали инциденты. Одна женщина сняла почти всю одежду и раскрасилась под омара. Ее чуть не арестовали. Но в основном их не трогают [стремительная серия двусмысленных смешков, что с Диком случается довольно часто]. Они занимаются своим делом, а мы – своим».

Эта беседа происходит 30 июля на трассе-1, пока мы едем четыре мили в течение пятидесяти минут от аэропорта[328] до дилерского центра, чтобы подписать бумаги на аренду автомобиля. Несколько невоспроизводимых логических переходов от анекдотов про PETA спустя Дик – чей зять, оказывается, профессиональный ловец омаров и один из постоянных поставщиков Главного Шатра, – объясняет, что́ он и вся его семья считают решающим фактором в проблеме моральности-бросания-живого-омара-в-кипяток: «В мозгу у людей и животных есть отдел, благодаря которому мы чувствуем боль, в мозгу омара этого отдела нет».

Не считая того что этот тезис можно опровергнуть девятью разными способами, заявление Дика все же весьма интересно, потому что оно более или менее повторяет декларацию фестиваля относительно омаров и боли, входящую также в викторину «Узнай свой омаровый IQ», которая появилась в программе ФОМа в 2003 году: «Нервная система омара очень примитивна и на самом деле больше похожа на нервную систему кузнечика. Она децентрализована, мозг отсутствует. Человек чувствует боль благодаря коре головного мозга, у омара же коры нет». И хотя звучит это весьма заумно, большинство неврологических доводов в последнем заявлении либо лживы, либо неточны. Кора головного мозга у человека отвечает за высшую деятельность: разум, метафизическое самосознание, язык и т. д. Восприятие боли, как известно, это часть гораздо более старой и примитивной системы ноцицепторов и простагландинов, которые находятся под управлением ствола и таламуса головного мозга[329]. С другой стороны, кора мозга действительно имеет отношение к тому, что мы называем страданием, несчастьем или эмоциональным восприятием боли – т. е. она отвечает за разделение болезненной стимуляции на неприятную, очень неприятную, невыносимую и т. д.

Прежде чем двинуться дальше, давайте признаем, что вопросы о том, до какой степени разные виды животных способны испытывать боль и почему это может служить оправданием причиненной этим животным боли с целью употребления их в пищу, – все эти вопросы чрезвычайно сложны и запутанны. И сравнительная нейроанатомия – только часть проблемы. Боль – это целиком субъективный, психический опыт, поэтому мы не способны чувствовать чью-то боль, кроме своей собственной; и даже принципы, позволяющие нам понять, что другие человеческие существа испытывают боль и вполне обоснованно заинтересованы в том, чтобы ее не испытывать, связаны с тяжеловесной философией – метафизикой, эпистемологией, теорией стоимости, этикой. Тот факт, что даже наиболее высокоразвитые млекопитающие не владеют речью, чтобы рассказать нам о своем субъективном психическом опыте, – это только первый слой дополнительных сложностей в попытке распространить наши рассуждения о боли и морали на животных. И чем дальше мы движемся от высших млекопитающих в сторону коров и свиней, собак, кошек, грызунов, птиц, рыб и, наконец, беспозвоночных вроде омаров, тем более абстрактной и запутанной становится проблема боли.

Хотя самая важная деталь здесь в том, что вся эта дискуссия на тему «жестокость-и-поедание-животных» не просто сложна – она еще и некомфортна. Во всяком случае некомфортна для меня, да и для всех моих знакомых, которые любят самую разную еду и все же не хотят считать себя жестокими или бесчувственными существами. Сам я, насколько понимаю, могу примириться с этим конфликтом только одним способом – не думать обо всей этой неприятной ситуации. Должен добавить, мне кажется маловероятным, что многие читатели «Гурмэ» хотели бы об этом думать или чтобы на страницах ежемесячного кулинарного журнала ставили под вопрос моральность их гастрономических привычек. Поскольку все же заданная цель статьи – рассказать о том, каково посетить ФОМ-2003, и, таким образом, провести несколько дней в самом центре толпы американцев, поедающих омаров, и, таким образом, всерьез задуматься об омарах, их покупке и поедании, – выходит, что у меня попросту нет никакой возможности избежать определенных моральных вопросов.

Тому есть несколько причин. Для начала: дело даже не в том, что омаров варят заживо, а в том, что делаем это с ними именно мы – или как минимум это делают для нас, на месте[330]. Как я уже упоминал, Самая Большая в Мире Омароварка, которая считается главной достопримечательностью в программе фестиваля, выставлена прямо там, в северной части ФОМа, на всеобщее обозрение. Попробуйте представить себе, что было бы, если бы во время фестиваля говядины в Небраске[331] крупный рогатый скот выгоняли из грузовиков, вели по трапу и потом убивали на Самой Большой в Мире Бойне, – это просто невозможно.

Интимность процесса достигает максимума, когда мы готовим дома, потому что, разумеется, омаров по большей части готовят и едят именно дома (хотя сразу обратите внимание на полусознательный эвфемизм «готовят», который в случае с омарами означает, что вы на самом деле убиваете их прямо на кухне). Мы приходим домой из магазина и начинаем готовить: наполняем кастрюлю водой, доводим воду до кипения, достаем омаров из пакета или из контейнера… и вот тут начинается дискомфорт. Каким бы вялым ни был омар, пока вы несли его домой, обычно он начинает беспокоиться, когда его погружают в кипящую воду. Когда вы наклоняете контейнер, в котором он сидит, над пышущей паром кастрюлей, омар иногда пытается ухватиться за стенки контейнера или даже зацепиться клешнями за край кастрюли, словно падающий человек – за край крыши. И даже если вы закроете кастрюлю и отвернетесь, вы услышите стук и звон – это омар пытается сдвинуть крышку. Или мечется внутри, клешнями царапая стенки. Иными словами, омар ведет себя так же, как вели бы себя вы или я, если бы нас бросили в кипящую воду (исключая тот очевидный факт, что он не может кричать[332]). Грубо говоря, омар действует так, словно испытывает жуткую боль, и некоторые повара в такие моменты покидают кухню, захватив с собой маленький легкий пластмассовый таймер, и просто ждут в другой комнате, пока все закончится.

Специалисты по этике сходятся во мнении, что существуют два основных критерия определения того, способно ли живое существо страдать, имеет ли оно свои личные интересы и связаны ли эти интересы с нашим моральным долгом – иными словами, должны ли мы их учитывать[333]. Первый критерий: насколько развита неврологическая прошивка животного – ноцицепторы, простагландины, нейронные опиоидные рецепторы и т. д. Второй критерий: демонстрирует ли животное поведение, ассоциируемое с болью. И нужно много интеллектуальной эквилибристики и бихевиористского педантизма, чтобы не увидеть в борьбе омара – его попытках зацепиться за край кастрюли и сдвинуть крышку – поведения, ассоциируемого с болью. По словам морских зоологов, омар гибнет в кипящей воде через тридцать пять – сорок пять секунд (ни один источник не говорит о том, сколько времени нужно омару, чтобы погибнуть в пароварке; надеюсь, что меньше).

Разумеется, существуют и другие способы убить омара на месте, сохранив при этом свежесть мяса. Некоторые повара протыкают панцирь омара ножом в точке, расположенной немного выше его стеблевидных глаз (примерно там, где у человека на лбу находится Третий Глаз). Предполагается, что это либо моментально убьет омара, либо лишит его чувств, и говорят, это хоть чуть-чуть, но снижает градус трусости, из-за которой люди убегают из кухни, бросив омара в кипяток. Насколько я могу судить после разговоров со сторонниками метода «нож-в-голову», они считают, что это более грубо, но в конечном счете более гуманно, плюс готовность сделать это лично и взять на себя ответственность за пробитого ножом омара каким-то образом оказывает омару честь и дает право убийце съесть его (во всех этих аргументах часто прослеживается смутное сходство с духовной-связью-между-охотником-и-дичью, которую проповедовали индейцы). Но проблема с методом «нож-в-голову» – простая биология: нервная система омаров состоит не из одной, а из нескольких ганглиев, они же нервные узлы, которые соединены последовательно и расположены вдоль нижней части тела омара на всем протяжении, от носа до кормы. И отключение фронтальной ганглии обычно не приводит ни к быстрой смерти, ни к потере сознания.

Другая альтернатива – это опустить омара в холодную соленую воду и очень медленно довести воду до кипения. Повара, выступающие в защиту этого метода, обычно приводят аналогию с лягушкой, которая, предположительно, не выпрыгивает из котла, если воду нагревать постепенно. Я не буду забивать текст кучей исследований-обобщений и просто уверю вас в том, что проводить аналогию между лягушками и омарами неправильно – плюс если вода в кастрюле не обогащена солью и кислородом, то погруженный в нее омар будет медленно задыхаться. Хотя он все равно не задохнется настолько, чтобы не греметь и не метаться, когда вода достигнет смертельной температуры. На самом деле омары, которых готовят в постепенно нагреваемой воде, часто демонстрируют целый бонусный диапазон жутких, похожих на конвульсии реакций, которых мы не увидим в случае с обычным кипятком.

В конечном счете все эти добродетели домашней лоботомии и медленного нагревания весьма относительны, потому что есть еще более ужасные/жестокие способы готовки. Некоторые повара, дабы сэкономить время, иногда суют живых омаров в микроволновку (обычно проделав предварительно несколько «вентиляционных» дыр в их панцирях: этой предосторожности большинство любителей готовить моллюсков в микроволновках научились на своем горьком опыте). В Европе же очень распространено расчленение заживо: прежде чем приготовить омара, его разрезают на две половины или отрывают у него клешни и хвост – и только их бросают в кастрюлю.

И существует еще множество невеселых фактов, связанных с первым критерием страданий. У омаров не очень развиты зрение и слух, но они обладают исключительным чувством осязания – их панцирь покрыт сотнями тысяч мельчайших волосков. Вот что написано в классической книге Т. М. Пруддена «Об омаре»: «Таким образом, несмотря на то что омар кажется заключенным в твердую непроницаемую броню, на самом деле он может воспринимать раздражители и впечатления так, как если бы обладал мягкой и нежной кожей». И у омаров есть «ноцицепторы»[334], как есть у них беспозвоночные версии простагландинов и основных нейромедиаторов, с помощью которых боль регистрируют и наши мозги.

С другой стороны, омары, похоже, не имеют способности производить или поглощать естественные опиоиды вроде эндорфинов и энкефалинов, с помощью которых более высокоразвитые нервные системы подавляют сильную боль. Хотя отсюда можно заключить и то, что омары, вероятно, даже более чувствительны к боли, потому как не обладают встроенным анальгетиком, характерным для нервной системы млекопитающего, и то, наоборот, что отсутствие натуральных опиоидов предполагает отсутствие реально сильных болевых ощущений, поскольку опиоиды были созданы как раз для смягчения боли. Лично я чувствую облегчение, когда думаю о второй вероятности. Вдруг отсутствие у омаров эндорфиновых/энкефалиновых желез означает, что их субъективное восприятие боли так сильно отличается от восприятия млекопитающих, что, может быть, даже не заслуживает права именоваться словом «боль». Возможно, омары больше похожи на пациентов после фронтальной лоботомии, про которых пишут, что они рассказывают, будто испытывают боль совсем не так, как мы с вами. Говоря неврологически, они, очевидно, чувствуют физическую боль, но она им не неприятна – хотя и приятности в ней они тоже не находят; они скорее чувствуют ее, но не чувствуют ничего по отношению к ней – боль не огорчает их и у них не появляется желания избавиться от нее. Возможно, омары, у которых также отсутствуют лобные доли, не способны к неврологической-фиксации-травмы-или-опасности, которую мы называем болью. В конце концов, существует разница между (1) болью как чисто неврологическим понятием и (2) фактическим страданием, в котором важную роль играет эмоциональная составляющая, осознание боли как чего-то неприятного, того, чего следует бояться/избегать.

И все же после всех этих абстрактных размышлений факты остаются фактами: отчаянно звенящая крышка, жалкие попытки зацепиться за край кастрюли. Когда стоишь возле плиты, очень сложно отрицать сколько-нибудь убедительно, что живое существо перед тобой испытывает боль и всеми силами пытается избежать ее / спастись от нее. На мой непрофессиональный взгляд, поведение омара в кастрюле есть не что иное, как выражение предпочтения; и вполне может быть, что способность формировать предпочтения – это убедительный критерий настоящих страданий[335]. Логику этого соотношения (предпочтение [стрелочка вправо] страдание) проще всего увидеть в примере «от противного». Если разрезать червя определенного вида на две половины, они будут продолжать ползать и заниматься своими червячьими делами так, словно ничего не произошло. Когда мы утверждаем, основываясь на его «послеоперационном» поведении, что этот червь не страдает, на самом деле мы имеем в виду, что он не подает признаков понимания того, что с ним случилось что-то плохое, или что он бы предпочел не быть разрезанным на две половины.

Омары же, как известно, обладают предпочтениями. Эксперименты показали, что они способны чувствовать изменения температуры воды даже на один-два градуса; их сложные миграционные циклы (в течение которых они могут пройти больше ста миль за год) – это, в частности, попытка найти воду самой приятной температуры[336]. И, как я уже упоминал, они обитатели дна и не любят яркий свет: если в аквариум попадают лучи солнца или магазинных флуоресцентных ламп, омары всегда собираются в самой темной его части. В океане они ведут одиночный образ жизни, и им абсолютно точно не нравится теснота аквариума, потому что (и об этом я уже упоминал) одна из причин, по которой им перевязывают клешни, – чтобы они не дрались из-за стресса в замкнутом пространстве.

На ФОМе рядом с бурлящими аквариумами, неподалеку от Самой Большой в Мире Омароварки, глядя на то, как свежепойманные омары кучкуются, лезут один на другого, бессильно машут связанными клешнями, ютятся в дальних углах или отчаянно отскакивают от стекла, когда вы подходите, очень сложно не почувствовать, что они несчастны или напуганы, даже если речь идет о некой рудиментарной версии этих чувств… И, опять же, какая разница, рудиментарные чувства или нет? Почему примитивные, невыраженные страдания кажутся менее важными и некомфортными для человека, который содействует причинению этих страданий, оплачивая свою еду? Я вовсе не пытаюсь прочитать вам тут нудную проповедь в стиле PETA – во всяком случае мне так не кажется. Я пытаюсь скорее разработать и сформулировать некоторые проблемные вопросы, возникающие на фоне смеха, плясок и всеобщей гордости Фестиваля Омаров в Мэне. Правда проста: если ты, посетитель фестиваля, позволишь себе думать, что омары могут страдать и не хотят этого, то ФОМ в твоих глазах начнет принимать очертания некоего римского цирка или средневекового фестиваля пыток.

Это сравнение кажется вам перебором? Если да, то почему? Или вот еще вопрос: возможно ли, что будущие поколения будут воспринимать нашу агропромышленность и пищевые привычки так же, как мы сейчас воспринимаем развлечения Нерона или эксперименты доктора Менгеле? Сам я считаю, что подобное сравнение истерично и доведено до абсурда – и все же причина, по которой оно выглядит как перебор, думается мне, заключается в том, что я верю, будто животные морально менее важны, чем люди[337]; и когда мне приходится отстаивать подобную веру, даже в собственных мыслях, я вынужден признать, что (а) у меня есть очевидный эгоистичный интерес в поддержании этой веры, поскольку я люблю есть некоторые виды животных и хочу, чтобы у меня была возможность продолжать это делать, и (б) я так и не разработал личной этической системы, в рамках которой эта вера была бы действительно оправдана чем-то, кроме эгоистичной убежденности.

Учитывая заказчика статьи и мою кулинарную неискушенность, мне интересно, отождествит ли читатель себя с этими реакциями, признаниями и с этим дискомфортом. Еще мне не хотелось бы показаться паникующим или поучающим, на самом деле я скорее сбит с толку. Для тех читателей «Гурмэ», которые любят хорошо приготовленную и хорошо поданную еду с участием говядины, телятины, баранины, свинины, курятины, омара и т. д.: думаете ли вы о (возможном) моральном статусе и (вероятных) страданиях животных? Если да, то какие этические убеждения вы разработали, чтобы не только есть, но и смаковать еду и наслаждаться яствами на основе чужой плоти (учитывая, естественно, что главная идея гастрономии – это изысканное наслаждение, а не просто поглощение пищи)? Если, с другой стороны, вы вообще не задаетесь такими вопросами и не думаете о своих убеждениях, а весь предыдущий абзац воспринимаете как бесполезное самокопание, тогда что именно позволяет вам чувствовать себя нормально в глубине души и просто не замечать этой проблемы? Т. е. вы не желаете об этом думать, потому что уже все обдумали, или же вы просто не желаете об этом думать? И если последнее, то почему? Вы когда-нибудь думали, пусть даже вскользь, о возможных причинах вашего нежелания думать об этом? Я вовсе не подкалываю вас и не провоцирую – мне действительно интересно. В конце концов, разве не осведомленность, внимательность и чуткость в отношении всего, что касается еды и всех ее контекстов, отличает настоящего гурмана? Или все внимание гурмана и вся его чувствительность обращены лишь к эстетической стороне вопроса? Действительно ли все это – лишь дело вкуса и подачи?

Эти последние вопросы выглядят прямолинейно, но тем не менее влекут за собой намного более серьезные и абстрактные вопросы о связях (если они есть) между эстетикой и моралью – например, что на самом деле означает прилагательное в выражении вроде «журнал о хорошей жизни», – и эти вопросы ведут нас прямиком в такие глубокие и коварные воды, что, наверное, лучше прекратить публичную дискуссию прямо сейчас. Есть пределы тому, о чем друг у друга могут спрашивать даже очень заинтересованные люди.

2004

Достоевский Джозефа Франка

Пролегоменически взглянем на две цитаты. Первая из Эдуарда Дальберга (если в английской культуре и был ворчун уровня Достоевского, то это он):

Гражданин защищается от гения иконопочитанием. Словно по мановению палочки Цирцеи, божественные смутьяны переводятся в настенную вышивку со свиньями[338].

Второе из тургеневских «Отцов и детей»:

– В теперешнее время полезнее всего отрицание – мы отрицаем.

– Всё?

– Всё.

– Как? Не только искусство, поэзию… но и… страшно вымолвить…

– Всё, – с невыразимым спокойствием повторил Базаров.

Итак, предыстория: в 1957-м некий Джозеф Франк, тогда тридцати восьми лет, профессор сравнительной литературы в Принстоне, готовил лекцию по экзистенциализму и начал изучать «Записки из подполья» Федора Михайловича Достоевского. Как может подтвердить всякий читавший, «Записки» (1864) – мощный, но невероятно странный маленький роман, и обе эти характеристики связаны с тем фактом, что книга одновременно и универсальна, и конкретна. «Болезнь», которую диагностировал сам у себя протагонист, – смесь мегаломании и презрения к себе, ярости и трусости, идеологического пыла и осознанной неспособности действовать по убеждениям (весь его парадоксальный и самоотрицающий характер) – превращает его в универсальную фигуру, в которой мы все находим частички себя: это такой же вечный литературный архетип, как Аякс или Гамлет. Но в то же время «Записки из подполья» и их Человека из Подполья невозможно по-настоящему понять без знаний об интеллектуальном климате России 1860-х, в частности о модном тогда среди радикальной интеллигенции фриссоне из-за утопического социализма и эстетического утилитаризма – идеологии, которую Достоевский презирал со всей той страстью, с какой может презирать только Достоевский.

Так или иначе, профессор Франк, пробираясь через бэкграунд конкретного контекста, чтобы представить студентам адекватную трактовку «Записок», заинтересовался тем, что прозу Достоевского можно использовать как мост между двумя разными способами интерпретировать литературу: чисто формальный эстетический подход vs социально-слэш-идеологическая критика, которую волнует только тематика и связанные с ней философские заключения[339]. Этот интерес плюс сорок лет научного труда вылились в первые четыре тома из планируемых пяти по исследованию жизни, времени и творчества Достоевского. Все книги изданы Princeton U. Press. Все четыре озаглавлены «Достоевский» и имеют подзаголовки: «Семена бунта, 1821–1849» («The Seeds of Revolt», 1976); «Годы испытаний, 1850–1859» («The Years of Ordeal», 1984); «Движение освобождения, 1860–1865» («The Stir of Liberation», 1986) и невероятно дорогое издание этого года в твердой обложке «Удивительные годы, 1865–1871» («The Miraculous Years», 1996)[340]. Профессору Франку сейчас должно быть не меньше семидесяти пяти, и, судя по фото на задней обложке «Удивительных лет», он не то чтобы пышет здоровьем[341], так что, вероятно, все серьезные специалисты по Достоевскому, затаив дыхание, ждут, протянет ли Франк, чтобы довести энциклопедическое исследование до начала 1880-х, когда Достоевский закончил четвертый из своих Великих Романов[342], прочел знаменитую «Пушкинскую речь» и умер. Но даже если пятый том о Достоевском не будет дописан, выход четвертого уже утвердил статус Франка как автора наиболее полной биографии одного из лучших писателей мира.

**Я хороший человек? В глубине души я действительно хочу быть хорошим человеком или только казаться хорошим человеком, чтобы меня одобряли люди (в том числе и я)? И есть ли разница? Как вообще понять, не вру ли я сам себе в моральном смысле?**

В каком-то смысле книги Франка – вообще не литературные биографии, по крайней мере не такие, как книга Эллмана о Джойсе или Бейта о Китсе. Прежде всего Франк столь же биограф, сколь и культурный историк: его цель – создать точный и исчерпывающий контекст для работ ФМД, поместить жизнь и творчество автора во внятное описание интеллектуальной жизни России XIX века. «Джеймс Джойс» Эллмана, уже практически ставший стандартом, по которому меряют большинство литературных биографий, даже не пытается углубляться в детали идеологии, политики или социальной теории так, как Франк. Франк же показывает, что обстоятельное чтение Достоевского невозможно без детального понимания культурных обстоятельств, в которых книги замыслены и развитию которых должны были способствовать. Это потому, утверждает Франк, что зрелые работы Достоевского – идеологические в своей основе и не могут быть по-настоящему поняты, если не вникнуть в питавшие их полемические течения. Другими словами, сплав универсального и частного, характеризующий «Записки из подполья»[343], на самом деле присущ всем лучшим произведениям ФМД – писателя, чье «очевидное желание», как говорит Франк, – «драматизировать свои морально-духовные темы на фоне русской истории».

Еще одна нестандартная черта биографии Франка – критическое внимание, которое он уделяет самим книгам Достоевского. «Жизнь Достоевского достойна упоминания благодаря этим шедеврам, – говорится в предисловии к „Чудесным годам“, – и моя цель, как и в предыдущих томах, постоянно держать их на переднем плане, нежели рассматривать в качестве дополнения к жизни per se». Как минимум треть последнего тома занимают внимательные прочтения вещей, написанных Достоевским за эти поразительные пять лет: «Преступление и наказание», «Игрок», «Идиот», «Вечный муж» и «Бесы»[344]. Эти прочтения стремятся быть скорее экспликативными, чем аргументативными или вырастающими из какой-либо теории; их цель – показать как можно понятней, что́ своими книгами хотел сказать сам Достоевский. Даже несмотря на то, что такой подход предполагает, будто интенционального заблуждения[345] вовсе не существует, на первый взгляд все равно кажется, что он оправдан общей идеей Франка – всегда отслеживать и объяснять корни романов во взаимодействии Достоевского с русской историей и культурой[346].

**Что конкретно значит «вера»? В смысле «религиозная вера», «вера в Бога» и т. д. Разве не попросту безумно верить в то, чему нет доказательства? Есть ли вообще какая-то разница между тем, что мы зовем «верой», и каким-нибудь жертвоприношением девственниц вулканам ради хорошей погоды у примитивных племен? Как можно верить до того, как представлена достаточная причина верить? Или потребность в вере каким-то образом и есть сама по себе достаточная причина верить? Но тогда о какой конкретно потребности мы говорим?**

Чтобы по заслугам оценить достижение профессора Франка – и достижение не только в усвоении и переработке миллионов сохранившихся страниц черновиков, заметок, писем и дневников Достоевского, биографий современников и критических исследований на сотне языков, – важно понимать, как много разных подходов к биографии и критике он пытается сочетать. Стандартные литературные биографии выделяют автора и его личную жизнь (особенно неприглядные или невротические темы) и по большей части игнорируют специфический исторический контекст, в котором он писал. Другие исследования, особенно с теоретической подоплекой, почти исключительно фокусируются на контексте, считая автора и его книги лишь производными предрассудков, динамики власти и метафизических иллюзий эпохи. Некоторые биографии словно исходят из того, что их субъекты давно полностью изучены, и потому тратят все время на отслеживание связи личной жизни с литературными смыслами, которые биограф считает уже установленными и неоспоримыми. С другой стороны, многие «критические исследования» нашей эпохи относятся к книгам герметически, не беря в расчет обстоятельства написания и убеждения автора, которые могут объяснить не только о чем его творчество, но и почему и откуда появилась конкретная личная магия конкретных личных авторских личности, стиля, голоса, видения и т. д.[347]

**Правда ли, что истинная цель моей жизни – просто пережить как можно меньше боли и как можно больше удовольствия? Мое поведение показывает, что верю я именно в это – по крайней мере по большей части. Но разве это не эгоистичный образ жизни? И ладно эгоистичный – разве он не до ужаса одинокий?**

Так что в плане биографий Франк пытается делать нечто амбициозное и стоящее. В то же время первые четыре тома составляют очень подробный и взыскательный труд об очень многослойном и сложном авторе – писателе, чье время и культура нам чужды. И кажется неправильным ждать доверия к моей рекомендации исследований Франка без какого-нибудь доказательства, почему романы Достоевского должны быть важны для нас, читателей в Америке 1996-го. Но доказать я могу только грубо, поскольку я не литературный критик и не эксперт по Достоевскому. Но зато я живой американец, который одновременно пытается писать и любит читать и который благодаря Джозефу Франку почти два последних месяца провел погрузившись в достоевсконалию.

Достоевский – литературный титан, и в каком-то смысле это смертный приговор – ведь так легко относиться к нему как к очередному покрытому сепией Каноническому Автору, обожаемому посмертно. Его произведения и огромная гора критики, которую они породили, – обязательные приобретения для библиотеки любого колледжа… где эти книги, пожелтевшие, пахнущие, как пахнут все реально старые библиотечные книги, стоят в ожидании, когда кто-нибудь придет писать курсовую. По-моему, Дальберг в основном прав. Сделать кого-то иконой значит сделать его абстракцией, а абстракции неспособны на содержательную коммуникацию с живыми людьми[348].

**Но если я решу, что в моей жизни есть другая, не такая эгоистичная, не такая одинокая цель, разве причиной этого решения не будет жажда не быть таким одиноким – т. е. пережить как можно меньше боли в целом? Может ли быть неэгоистичным решение стать не таким эгоистичным?**

И правда, у книг Достоевского есть чуждые нам и отталкивающие черты. Русский язык, как известно, трудно переводить на английский, а если прибавить к этой трудности архаизмы литературного языка XIX века, то неудивительно, что проза/диалоги Достоевского часто кажутся манерными, плеонастическими и дурацкими[349]. Плюс высокопарность культуры, которую населяют персонажи Достоевского. Например, когда люди злятся, они частенько «потрясают кулаками», или зовут друг друга «подлецами», или «налетают» друга на друга[350]. Говорящие пользуются восклицательными знаками в таких количествах, какие теперь увидишь только в комикс-стрипах. Социальный этикет чопорный до абсурдности: люди вечно «навещают» друг друга и их либо «принимают», либо «не принимают», все подчиняются обычаям в стиле рококо, даже в припадке ярости[351]. У всех длинные и труднопроизносимые фамилии и имена плюс отчество, плюс иногда уменьшительно-ласкательное имя, так что приходится чуть ли не схемы персонажей рисовать. В изобилии малопонятные военные звания и бюрократические иерархии плюс жесткие и откровенно безумные классовые различия, проявление которых трудно запомнить и понять – особенно потому, что экономические реалии старого русского общества такие странные (например, даже нуждающийся «бывший студент» вроде Раскольникова или безработный чиновник вроде Человека из Подполья могут почему-то позволить себе слуг).

Суть в том, что тут не одна только смерть-через-канонизацию: на пути нашего понимания Достоевского стоят реальные и отчуждающие моменты, с которыми надо как-то справляться – либо изучить все эти незнакомые штуки, чтобы в них не путаться, либо просто смириться (так же, как мы смиряемся с расистскими/сексистскими элементами в некоторых других произведениях XIX века), кривиться и читать дальше.

Но важнее (и да, возможно, очевиднее) то, что некоторые произведения искусства действительно стоят дополнительных усилий по преодолению всех препятствий на пути к их пониманию; и среди них – книги Достоевского. И не только из-за того, что он один из основателей западного канона, – более того, как раз вопреки этому. Вообще-то канонизация и программное изучение размывают тот факт, что Достоевский не только великий – он еще и интересный. В его романах всегда чертовски хорошие сюжеты – яркие, запутанные и от начала до конца драматические. Там и убийства, и покушения на убийства, и полиция, и ссоры неблагополучных семей, и шпионы, крутые парни, прекрасные падшие женщины, елейные прохвосты, изнуряющие болезни, внезапные наследства, вкрадчивые злодеи, заговоры и шлюхи.

Конечно, то, что Достоевский может рассказать сочную историю, еще не делает его великим. Иначе Джудит Кранц и Джон Гришэм тоже были бы великими писателями, а они по всем – кроме совершенно коммерческих – стандартам даже не особенно-то и хорошие. Главное, что мешает Кранц, Гришэму и многим другим одаренным рассказчикам быть хорошими в художественном смысле, – у них нет таланта (или интереса) к созданию персонажей: их захватывающие сюжеты населены грубоватыми и неубедительными карикатурами. (Справедливости ради, еще есть писатели, которые хорошо умеют создавать сложных и полностью реализованных человеческих персонажей, но как будто бы не могут их вставить в правдоподобный и интересный сюжет. Плюс есть – зачастую среди академического авангарда – такие, которые не умеют / не заинтересованы ни в сюжете, ни в персонажах, и живость и привлекательность их книг полагается целиком на возвышенные метаэстетические замыслы.)

Главное в персонажах Достоевского – они живые. Тут я имею в виду не просто что они полностью реализованы, разработаны или «реалистичны». Лучшие из них навсегда остаются жить в нас, как только мы их повстречаем. Вспомните гордого и жалкого Раскольникова, наивного Девушкина, прекрасную и обреченную Настасью из «Идиота»[352], раболепного Лебедева и Ипполита с его паучьими снами из того же романа, гениального маверика-детектива Порфирия Петровича из «ПиН» (без которого, возможно, не существовало бы коммерческой детективной литературы с эксцентричными гениальными копами), Мармеладова – отвратительного и достойного жалости пьянчугу или тщеславного и благородного приверженца рулетки Алексея Ивановича из «Игрока», проституток с золотым сердцем Соню и Лизу, цинично невинную Аглаю или невероятно отталкивающего Смердякова – живое олицетворение мерзкой мизантропии, в ком лично я вижу те частички себя, которые не желаю видеть, – или идеализированных и слишком-человеческих Мышкина и Алешу – соответственно безнадежное воплощение Христа и торжествующего юного паломника. Эти и многие другие создания ФМД живые (сам Франк зовет это «неизмеримой энергией») не потому, что они просто мастерски нарисованные типы или грани человека, но потому, что, действуя в достоверных и морально увлекательных сюжетах, они драматизируют глубочайшие черты всех людей, черты самые проблемные, самые серьезные – те, с которыми больше всего стоит на кону. Плюс, не прекращая быть 3D-личностями, персонажи Достоевского умудряются олицетворять целые жизненные идеологии и философии: Раскольников – разумный эгоизм интеллигенции 1860-х, Мышкин – мистическую христианскую любовь, Человек из Подполья – влияние европейского позитивизма на русский характер, Ипполит – борьбу личной воли против неизбежности смерти, Алексей – извращенную славянофильскую гордость перед лицом европейского декаданса и т. д. и т. п.

Суть здесь такова: Достоевский писал о том, что действительно важно. Писал о личности, моральной ценности, смерти, воле, сексуальной любви и духовной любви, жадности, свободе, одержимости, разуме, вере, самоубийстве. И при этом не урезал персонажей до носителей идеи, а книги – до трактатов. Главным для него всегда было «что значит быть человеком» – т. е. как быть настоящей личностью, тем, чья жизнь основана на ценностях и принципах, а не просто особенно изворотливым животным с инстинктом самосохранения.

**Возможно ли по-настоящему любить других людей? Если я одинок и мне больно, любой вне меня – потенциальное облегчение, он мне нужен. Но можно ли по-настоящему любить то, что так сильно нужно? Разве важная часть любви – это не заботиться больше о потребностях другого? Как мне подчинять мою собственную подавляющую потребность чужим потребностям, которых я даже не чувствую? И опять же, если у меня не получится, то я обречен на одиночество, чего я точно не хочу… и вновь я пытаюсь преодолеть эгоизм и собственные интересы. Есть ли вообще выход?**

Известный парадокс: Достоевский, чья проза известна состраданием и моральной строгостью, в реальной жизни во многом был засранцем – тщеславным, высокомерным, ехидным, эгоистичным. Заядлый игрок, он обычно оказывался на мели и постоянно ныл о своей нищете и всегда изводил друзей и коллег просьбами об очередном займе, которые редко отдавал, хранил мелкие и давние обиды из-за денег и мог заложить пальто своей хрупкой жены, чтобы было на что играть, и т. д.[353]

Но также известно, что жизнь Достоевского была полна невероятных страданий, драм, трагедий и героизма. Его московское детство, по-видимому, выдалось таким несчастным, что в книгах Достоевский ни разу не помещает действие в Москву и ни разу ее не упоминает[354]. Когда ФМД было семнадцать, его безразличного отца-неврастеника убили собственные крепостные. Семь лет спустя публикация первого романа[355] и одобрение от таких критиков, как Белинский и Герцен, сделали Достоевского литературной звездой в то же самое время, когда он втянулся в кружок Петрашевского – группу интеллектуалов-революционеров, замысливших разжечь крестьянский бунт против царя. В 1849-м Достоевского арестовали как заговорщика, осудили, приговорили к смерти и подвергли знаменитой «инсценированной казни петрашевцев»: заговорщикам надели повязки на глаза, привязали к столбам и довели весь расстрельный процесс до стадии «Целься!», прежде чем якобы в «последнюю минуту» прискакал нарочный с помилованием от государя. Приговор заменили каторгой, и эпилептик Достоевский в итоге провел десять лет в мягком сибирском климате, вернувшись в Санкт-Петербург в 1859-м и обнаружив, что русский литературный мир совершенно его позабыл. Потом умерла его жена, медленно и страшно, потом умер преданный ему брат, потом закрылся их журнал «Время», потом его эпилепсия усугубилась так, что он постоянно боялся, что умрет или сойдет с ума от припадков[356]. Наняв 22-летнюю стенографистку, чтобы вовремя закончить «Игрока» и удовлетворить издателя, с которым он подписал безумный контракт «закончить-к-определенной-дате-или-забыть-про-роялти-за-все-что-успел-написать», через полгода Достоевский женился на этой девушке и сразу за тем бежал с ней от кредиторов «Времени», несчастливо скитался по Европе, чье влияние на Россию он презирал[357], радовался рождению дочери, которая почти тут же умерла от пневмонии, постоянно писал без копейки в кармане, после серьезных эпилептических припадков часто страдал от клинической депрессии, проходил циклы маньячных рулеточных запоев и последующей сокрушительной ненависти к себе. Четвертый том Франка повествует о многих европейских невзгодах Достоевского на основе дневников его новой молодой жены Анны Сниткиной[358], которая благодаря терпению и супружеской добродетели вполне могла бы считаться святой покровительницей современных групп созависимых[359].

**Что такое «американец»? Есть ли у нас, американцев, что-то общее, что-то важное – или только то, что мы все живем в одних и тех границах и потому должны подчиняться одним и тем же законам? Чем конкретно Америка отличается от других стран? Правда ли в ней есть что-то уникальное? Что эта уникальность за собой влечет? Мы часто говорим о наших особых правах и свободах, но есть ли и особые обязанности, если ты американец? И если да, то обязанности перед кем?**

Биография Франка охватывает и личное, в подробностях, и он не пытается замять или обелить неприятные моменты[360]. Но идея Франка требует, чтобы он все время стремился связать личную и психологическую жизнь Достоевского с его книгами и стоящей за ними идеологией. То, что Достоевский в общем и целом идеологический писатель[361], делает его особенно конгениальным субъектом для контекстуального подхода Джозефа Франка к биографии. И четыре существующих тома «Достоевского» ясно показывают, что ключевым, катализирующим событием в жизни ФМД в идеологическом плане была инсценировка казни 22 декабря 1849 года – те пять – десять секунд, когда этот слабый, невротичный, углубленный в себя молодой писатель верил, что сейчас умрет. В результате Достоевский пережил нечто вроде обращения в веру, хотя тут все немного сложнее, потому что христианские убеждения, которые отныне будут наполнять его творчество, не принадлежат какой-либо церкви или традиции, а связаны с неким мистическим русским национализмом и политическим консерватизмом[362], из-за которых в следующем веке Советы подавили или исказили большинство работ Достоевского[363].

**Может ли жизнь этого самого Иисуса Христа чему-то меня научить, даже если я не верю или не могу поверить, что он божественного происхождения? Что я должен извлечь из того, что кто-то, являясь родственником Бога и потому способный одним словом превратить крест в какой-нибудь цветочный горшок, все же добровольно дал прибить себя к нему и умер? Даже если предположить, что он божественного происхождения, – а сам он об этом знал? Он знал, что может уничтожить крест одним словом? Он знал заранее, что смерть будет только временной (потому что тогда и я бы мог туда влезть, если б знал, что после шести часов боли меня ждет вечность праведного блаженства)? Да и важно ли вообще это все? Можно ли верить в Христа, Мухаммеда или Кого Угодно, даже если я не верю, что они реально родственники Бога? Только тогда что это будет значить – «верю»?**

Кажется, самое важное: предсмертный опыт Достоевского превратил типичного тщеславного и модного молодого писателя – разумеется, очень талантливого писателя, но все же основным стремлением которого была литературная слава, – в человека, который горячо верил в моральные/духовные ценности[364], скорее даже в того, кто верил, что жизнь, прожитая без моральных/духовных ценностей, не просто неполная, но и низменная[365].

Почему Достоевский реально так бесценен для американских читателей и писателей: он, кажется, владеет такими уровнями страсти, убеждения и вовлечения в глубокие моральные темы, которые мы себе – здесь и сейчас[366] – не можем или не позволяем иметь. Джозеф Франк проделывает восхитительную работу, отслеживая взаимосвязи факторов, сделавших это возможным: собственные убеждения и таланты ФМД, идеологический и эстетический климат его эпохи и т. д. Но думаю, дочитав книги Франка, любой серьезный американский читатель/писатель всерьез задумается, почему романисты нашего времени и места выглядят такими тематически поверхностными и легковесными, такими морально обнищавшими по сравнению с Гоголем или Достоевским (или даже по сравнению с менее яркими светочами вроде Лермонтова или Тургенева). Биография Франка побуждает спросить себя, почему мы требуем от нашего искусства иронической дистанции от горячих убеждений или отчаянных вопросов, заставляя современных писателей либо превращать их в приколы, либо скрывать под обличьем каких-нибудь формальных фокусов вроде интертекстуальных цитат или неуместных сопоставлений, вставлять реально важные вещи в кавычки как часть каких-нибудь многозначных остраняющих завитушек или тому подобной хренотени.

Отчасти объяснение тематического обнищания нашей литры, очевидно, затрагивает наш век и ситуацию. Старые добрые модернисты среди других своих достижений возвысили эстетику до уровня этики – или, может, даже метафизики, – и Серьезные Романы после Джойса в основном ценятся и изучаются за гениальность формы. Модернистское наследие и в том, что мы априори предполагаем, будто «серьезная» литература должна быть эстетически отдалена от реальной живой жизни. Добавьте к этому требование текстуального самосознания, навязанное постмодернизмом[367] и теорией литературы, – и, наверное, будет справедливо сказать, что Достоевский и Ко были свободны от определенных культурных ожиданий, которые жестко ограничивают способность быть «серьезными» у наших романистов.

Но также справедливо заметить вместе с Франком, что Достоевский работал под собственными культурными ограничениями: репрессивное правительство, государственная цензура и в особенности популярность постпросвещенческой европейской мысли, в основном идущей против дорогих ему убеждений, о которых ему хотелось писать. Для меня действительно самое поразительное и вдохновляющее в Достоевском не просто то, что он был гением; еще он был смелым. Он не бросил переживать о своей литературной популярности, но не бросил и распространять немодные темы, в которые верил сам. И распространял их, не игнорируя (в наши дни a. k. a. «превосходя» или «ниспровергая») недружелюбные культурные обстоятельства, в которых писал, но бросая им вызов, не боясь назвать их конкретно и поименно.

Вообще-то неправда, что наша литературная культура нигилистична – по крайней мере не в радикальном смысле, как у тургеневского Базарова. Ведь все-таки есть определенные тенденции, которые мы считаем плохими, качества, которые мы ненавидим и которых боимся. Среди них сентиментальность, наивность, устарелость, фанатизм. Наверное, лучше звать культуру нашего современного искусства врожденным скептицизмом. Наша интеллигенция[368] не доверяет твердым убеждениям, открытым признаниям. Материальная страсть – это одно, но идеологическая страсть нам уже противна на каком-то глубинном уровне. Мы верим, что идеология теперь находится целиком в сфере полномочий враждующих комитетов политических действий и групп интересов, пытающихся урвать кусок большого зеленого пирога… и, оглядываясь, мы видим, что так оно и есть. Но Достоевский Франка указал бы (или скорее вскочил бы, потряс кулаками, налетел бы и воскликнул), что если так оно и есть, то только потому, что мы сами ее бросили. Что мы сами оставили ее фундаменталистам, чьи безжалостная закостенелость и готовность осуждать демонстрируют, что они сами понятия не имеют о «христианских ценностях», которых требуют от других. Правым народным ополченцам и фанатам теории заговора, чья паранойя предполагает, будто правительство куда более организованно и эффективно, чем оно есть на самом деле. И – в науке и искусстве – все более абсурдному и догматичному движению Политической Корректности, чья одержимость одними лишь формами высказывания и дискурса слишком хорошо демонстрирует, какими изнеженными и эстетизированными стали наши лучшие либеральные инстинкты, как далеки мы от того, что на самом деле важно, – от мотива, чувства, убеждения.

Кульминационно взглянем всего на один отрывок из знаменитого «Необходимого объяснения» Ипполита из «Идиота»: «Кто посягает на единичную „милостыню“, – начал я, – тот посягает на природу человека и презирает его личное достоинство. Но организация „общественной милостыни“ и вопрос о личной свободе – два вопроса различные и взаимно себя не исключающие. Единичное добро останется всегда, потому что оно есть потребность личности, живая потребность прямого влияния одной личности на другую. <..> Почем вы знаете, Бахмутов, какое значение будет иметь это приобщение одной личности к другой в судьбах приобщенной личности?»

Вы можете себе представить, чтобы любой из наших важных современных романистов позволил своему персонажу сказать что-то подобное (и не просто напыщенному лицемеру, чтобы потом какой-нибудь ироничный герой его подколол, а в рамках десятистраничного монолога человека, размышляющего, покончить с собой или нет)? Причина, по которой вы не можете представить, – та же самая, по которой он не позволит себе это сделать: такой романист стал бы в наших глазах претенциозным, вычурным и глупым. Прямая подача подобной речи в Серьезном Романе сегодня спровоцирует не возмущения или обличения, но хуже – вздернутую бровь и весьма холодную улыбку. Ну, может, если романист действительно важный, – сухую насмешку в «Нью-Йоркере». Такого романиста (и вот вам самое истинное представление об аде нашего века) подвергнут публичному осмеянию.

Так что он – мы, писатели, – не посмеет (не сможет) пробовать продвигать идеологию в серьезном искусстве[369]. Это как «Кихот» Менара[370]. Читателям было бы или смешно, или стыдно за нас. Если это правда (а это правда), кого винить за несерьезность нашей серьезной литературы? Культуру, смехачей? Но они бы не стали (не смогли бы) смеяться, если бы морально страстный, страстно моральный текст был также гениальным и лучезарно человеческим. Но как его сделать таким? Как – современному писателю, даже талантливому современному писателю – набраться смелости, чтобы хотя бы попробовать? Ведь никаких формул и гарантий нет. Хотя есть образцы. Один из них книги Франка сделали конкретным, живым и чертовски поучительным.

1996, первая публикация – в том же году в журнале The Village Voice под названием «Feodor's Guide» – «Гид по Федору», с отсылкой к путеводителям «Fodors Guide»

Большой красный сын

Американская академия неотложной медицины подтверждает: каждый год скорая принимает приблизительно десять – двадцать вызовов от взрослых американцев мужского пола, кастрировавших самих себя. Обычно – с помощью кухонных принадлежностей, иногда – с помощью бокорезов. В ответ на очевидный вопрос выжившие пациенты чаще всего сообщают, что сексуальные желания стали для них источником невыносимых конфликтов и тревожности. Жажда идеального облегчения и невозможность достичь его всякий-раз-когда-хочется – все это вместе создавало напряжение, которое они больше не в силах были терпеть.

Именно этим тестостеронно страдающим мужчинам за тридцать, чьи случаи самокастрации были документально зафиксированы за последние два года, – именно им ваши корреспонденты[371] хотели бы посвятить эту статью. А тем измученным душам, которые подумывают о самокастрации в 1998 году, мы хотели бы сказать: «Остановитесь! Придержите свои кухонные принадлежности и/или бокорезы!» Потому что мы верим, что, вероятно, нашли альтернативу.

Каждую весну Академия киноискусств и наук проводит церемонию награждения за самые выдающиеся достижения во всех сферах мейнстримного кинематографа. Церемония называется «Премия киноакадемии». В США мейнстримный кинематограф – серьезная индустрия, как и сама церемония. Печально известные меркантильность и лицемерие всех церемоний награждения вызывают отвращение у многих миллионов и миллионов и миллионов телезрителей, которые включают телевизор в прайм-тайм, чтобы посмотреть эти самые церемонии. Это не совпадение, что церемонии «Оскар» проводятся во время рейтинговой недели. Мы почти поголовно – несмотря на гротескность самой идеи, – смотрим, как индустрия претенциозно поздравляет саму себя, делая вид, что она – все еще форма искусства, слушаем, как люди в костюмах за 5000 долларов изображают по сценарию пышные клишированные удивление и скромность и т. д. – всю эту циничную постмодернистскую чепуху, – но мы продолжаем смотреть. Переживать. Несмотря на то что лицемерие причиняет нам боль, несмотря на то что кассовые сборы и маркетинговые стратегии сегодня важнее самих фильмов, несмотря на то что фестивали в Каннах и в Санденсе превратились в промышленные предприятия, не более. Но правда в том, что теперь это больше не приносит удовольствия. И даже хуже: существует огромный, негласный заговор, в котором мы все участвуем и притворяемся что все еще чувствуем. Что нам весело, когда Боб Доул появляется в рекламе Visa, а Горбачев зазывает нас в Pizza Hut. Что вся популярная культура знаменитостей торопится заработать деньжат и в то же время поздравляет саму себя с тем, что будто бы вовсе не торопится заработать деньжат. Хотя на самом деле мы знаем: все это – полный отстой.

Ваши корреспонденты скромно предлагают альтернативу.

Каждый январь в самом непретенциозном городе Америки проводится ежегодная церемония AVN Awards. AVN означает Adult Video News, это что-то вроде Variety в мире американской порноиндустрии. Этот толстый, красиво сверстанный журнал продается по цене $7,95, примерно на 80 % состоит из рекламы, и очевидно, что его целевая аудитория – это порномагазины. Его тираж – прибл. 40 000.

И хотя подковерные превратности бухгалтерского учета в индустрии развлечений воистину легендарны, все же общеизвестно, что американская индустрия фильмов для взрослых с ежегодной прибылью 3,5–4 миллиарда за счет доходов от продаж, проката, кабельных каналов и будок для мастурбации гораздо более крупная и эффективная машина для производства денег, чем обычный мейнстримный американский кинематограф (ежегодную прибыль которого, как правило, оценивают в районе 2–2,5 миллиарда). Индустрия взрослого кино сосредоточена в долине Сан-Фернандо, в Лос-Анджелесе, прям за горой от Голливуда[372]. Кое-кто из «своих» предпочитает называть порноиндустрию Злым Двойником Голливуда, другие – Большим Красным Сыном мейнстрима.

Неслучайно журнал Adult Video News – глянцевое, дорогое издание, статьи в котором больше похожи на рекламные объявления, – как и его ежегодная премия, появился на свет в 1982 году. Начало восьмидесятых, как-никак, эпоха зарождения культуры VСR-магнитофонов и видеопроката, которые сделали для порноиндустрии примерно то же, что телик сделал для профессионального футбола.

Из пресс-релиза AVN за 11.12.97:

• Сегодня были объявлены номинации 15-й ежегодной церемонии AVN Awards[373].

• В этом году в честь 15-й годовщины AVN главной темой шоу-программы станет «История» [sic].

• Награды будут вручены в рекордных 106 номинациях в течение двух ночей.

• В 1997 году взрослая индустрия выпустила почти 8000 взрослых релизов [sic], включая 4000 «новых» релизов (не компиляций). AVN делал обзоры на каждый новый релиз во всех категроиях [sic] за прошлый год, что в целом составляет более 30 000 сцен секса[374].

• Для сравнения, в прошлом году было приблизительно 375 фильмов, подходящих для Академии, которые этому жюри [sic – видимо, речь о каком-то еще жюри, не о жюри AVN] необходимо был отсмотреть. Чтобы сформулировать все эти номинации, жюри AVN пришлось посмотреть больше чем в 10 раз фильмов [лексика и повторы – sic, хотя число 4000 действительно превосходит 375 больше чем в 10 раз].

Из благодарственной речи мистера Тома Байрона, суббота, 10 января 1998 года, зал торжеств «Сезарc Форум» в отеле и казино «Сезарc Палас», Лас-Вегас, штат Невада, после победы в номинации «Лучший актер года» (не сдерживая эмоции): «Я хотел бы поблагодарить всех красивых женщин, в которых я когда-либо совал свой член». [Смех, радость, овации.]

Из благодарственной речи мисс Дженны Файн, ibid, после победы в номинации «Лучшая актриса второго плана» за роль в фильме Роба Блэка «Злодейки»: «Господи-исусе, это за какую роль? За „Злодеек“? Господи-исусе, еще один фильм из тех, где я прочла сценарий и такая: „Твою ж мать, я за это в ад попаду“. [Смех, аплодисменты.] Но это ничего, потому что там будут все мои друзья». [Бешеная волна смеха, одобрительные возгласы, аплодисменты.]

Цитата из речи ведущего церемонии 1997 года мистера Бобби Слейтона, профессионального комика и конферансье: «Я знаю, что выгляжу хорошо, даже молодо, потому что начал пользоваться специальной греческой формулой – каждый раз, когда нахожу у себя седой волос, я трахаю жену в жопу. [Никакого смеха, отдельные возмущенные стоны.] Ой, идите на хер. Это отличная шутка. Идите на хер».

Бобби Слейтон – уцененный двойник Дайса Клэя[375] со скрипучим голосом, предварявший выход каждой актрисы на сцену словами «женщина, ради которой я отрезал бы себе хер» и поражавший всех присутствующих журналистов одновременно полным отсутствием чувства юмора и тем, как сильно он похож на какого-нибудь торговца кокаином в многоквартирном комплексе Лос-Анджелеса, – к счастью, не будет присутствовать на церемонии-1998. В этом году ведущим будет Роберт Шиммел, ветеран сериала «В ярких красках» («In Living Color») и завсегдатай шоу Говарда Стерна. Шиммел выглядит как безнравственный и переборщивший с загаром Уоллес Шон, такой же хриплый, как и Б. Слейтон, но намного лучше. Он разыгрывает пантомиму, где человек пытается заняться сексом с надувной куклой, которую ему лень было надуть до конца. Он сопоставляет горестную скудость своих эякуляций с ударными оргазмами хорошо известных порноактеров[376], сравнивает их эякуляции с автоматическими разбрызгивателями для газонов и даже как-то жутковато пытается сопроводить имитацию звуком. Журналисты сидят все вместе за Столиком 189, в самом дальнем углу зала. Большинство из них работает в мужских журналах – в тех, что запаяны в полиэтилен и продаются возле касс в круглосуточных магазинах, – и они действительно выглядят матерыми и пресыщенными, но Шиммелу удается довести двух из них – парней с nom de guerre Гарольд Гекуба и Дик Филт[377] – до смеха такого оглушительного, что люди из компании Anabolic Video за соседним столиком начинают раздраженно оглядываться. В какой-то момент во время шутки о преждевременной эякуляции Дик Филт реально давится роллом «Калифорния».

…Но все это – субботний вечер, главное событие. Субботней кульминации предшествует еще много других торжеств.

Индустрия взрослого кино вульгарна. Разве кто-то будет с этим спорить? Одна из номинаций на церемонии AVN называется «Лучший фильм на тему анала», другая – «Лучшая маркетинговая кампания – имидж компании». Фильм «Неотразимая» («Irresistible») – победитель сразу в нескольких категориях в 1983 году – пятнадцать лет подряд назывался в журнале с ошибкой – «Неотравимая». Порноиндустрия не только вульгарна, она предсказуемо вульгарна. Все клише о ней – правда. Типичный порнопродюсер – это действительно страшный коротышка с плохо скрывающим лысину париком и с перстнем на мизинце размером с мятный леденец Rolaids. Типичный порнорежиссер – это действительно мужик, который использует слово «класс» в значении «изысканно». Типичная порностарлетка – это действительно дама в вечернем наряде из лайкры с забитыми татуировками руками, которая одновременно курит сигарету и жует жвачку, пока говорит журналистам о том, как она благодарна студии Wadcutter Productions Ltd. за то, что они оплатили ее операцию по увеличению груди. И говорит всерьез.

Вся церемония AVN Awards представляет собой то, что мистер Дик Филт называет зоной без иронии (Irony-Free Zone).

Но, разумеется, не стоит забывать, что у слова «вульгарный» есть множество словарных определений, и только пара из них имеет отношение к «непристойности» и «плохому вкусу». По сути «вульгарный» означает просто «популярный у масс». Это слово – семантический антипод «претенциозного» и «снобистского». Такая себе скромность с зачесом на лысину. Это рейтинг Нильсена[378], аксиома Барнума[379] и жажда прибыли. Это крупный, очень крупный бизнес.

34-летний порноактер Кэл Джаммер покончил жизнь самоубийством в 1995 году. За последние десять лет покончили с собой порноактрисы Шона Грант, Нэнси Келли, Алекс Джордан и Саванна. Саванна и Джордан получили награды в номинации «Лучшая порноактриса» в 1991 и 1992 годах соответственно. Саванна покончила с собой после ДТП, в котором получила легкую травму лица. Алекс Джордан известна тем, что в предсмертной записке обращалась к своей комнатной птичке. Актер и член съемочной группы Израиль Гонсалес покончил с собой на складе порнокомпании в 1997 году.

У группы помощи PAW (= Protecting Adult Welfare – Защита благополучия порноактеров) есть круглосуточная телефонная линия для людей из порноиндустрии. Сбор средств для PAW был организован в прошлом ноябре в одном из боулинг-центров в Мишен-Хиллз, Калифорния. Это был турнир по голому боулингу. Принять участие согласились десятки старлеток. Две-три сотни фанатов порно пришли и заплатили деньги, чтобы посмотреть, как их кумиры играют в боулинг голышом. Ни одна продюсерская компания и ни один менеджер не участвовали в турнире и не перечислили деньги. В итоге собрали 6000 долларов – это немного меньше одной двухмиллионной от ежегодной прибыли всей порноиндустрии.

Если вы смотрели фильмы «Казино», «Шоугёрлз», «Багси» и т. д., то знаете, что на самом деле существуют три Лас-Вегаса. Казино «Биньон» – то самое, где проходит Мировая серия покера, – олицетворяет собой «старый Вегас», сосредоточенный в районе Фремонт-стрит. Лас-Вегас будущего все еще находится в поздней стадии строительства в самом конце бульвара Стрип, на окраине города (где всегда вырастают американские торговые центры); это похожие на парки аттракционов «семейно-ориентированные» территории из тех, что так заунывно описывал Роберт де Ниро в финале «Казино».

Но тот Вегас, каким мы себе его представляем, Вегас как он есть – это около дюжины отелей, облепивших центральную часть бульвара Стрип. Vegas Populi: цветистые, замысловатые, кричащие, исступленно декадентские отели, священные места для игр, тусовок и живых выступлений, ни одно из которых не обходится без размахивания микрофоном. «Сэндс». «Сахара». «Стардаст». «MGM Гранд», «Максим». Все они в шаговой доступности. Ежегодные расходы на неон исчисляются семизначными числами. «Харра», «Казино Рояль» (с прикрепленным к нему круглосуточным рестораном «Деннис»), «Фламинго Хилтон», «Императорский дворец». «Мираж», с его огромными ступенчатыми и всегда освещенными фонтанами. «Сёркус Сёркус». «Остров Сокровищ», с замысловатым фасадом из палуб, такелажа, бизань-мачт и эрнс-бакштагов. «Люксор», построенный в форме древнего вавилонского зиккурата. «Барбари Коаст», на входе в который висит знак: «ОБНАЛИЧЬ СВОЮ ЗАРПЛАТУ – ВЫИГРАЙ $25 000». Эти отели – тот самый Вегас, который мы знаем. Земля Лолы и Уэйна[380]. Зигфрида и Роя[381], Копперфильда. Шоугерлз с высокими головными уборами. Песочница Синатры. Большая их часть построена в пятидесятые – шестидесятые годы, в эру гангстерского шика и индустрии развлечений. Получасовые очереди за такси. Курение не просто разрешено, оно одобряется. Парики и бейджи для конференций, и женщины в мехах всех возможных оттенков. Музей, в котором есть Самая Большая В Мире Бутылка Колы. Кафе «Харлей-Дэвидсон» с его тимпаном в виде огромного вздыбившегося мотоцикла; казино/отель «Бэлли» с его рядом фаллических колонн, светящихся электричеством и мерцающих с эпилептическим рассинхроном. Город, который не пытается притворяться, гигантская машина обмена: развлечений – на деньги, ощущений – на деньги, денег – на еще большие деньги, удовольствий – на абстрактную стоимость завтрашнего дня.

И не будем забывать синекдоху и бьющееся сердце Вегаса. Наискосок от «Бэлли» – «Сезарc Палас». Праотец. Большой, как двадцать «Уолмартов». Настоящий мрамор и фальшивый мрамор, ковры, на которых можно безболезненно грохаться в обморок, одно только казино – 130 000 квадратных футов. Купольные потолки, клеристории, цилиндрические своды. В «Сезарc Палас» Америка воспринимается как новый Рим – завоеватель своего собственного народа. Империя «Я». Аж дух захватывает. Неон как будто кровоточит под легким зимним дождем. Красота почти невыносимая. Сложно придумать более подходящую площадку для церемонии вручения наград в области современного порно, чем «Сезарc Палас» в Лас-Вегасе: здесь церемония AVN – это еще одно зрелище. Туристы и участники конвента узнают старлеток в лицо гораздо чаще, чем можно ожидать. Радость узнавания по всему отелю. Даже если актер просто стоит или сует монетки в игровой автомат, он/она все равно становится объектом пристального внимания. Лас-Вегас в курсе всех событий.

Ежегодная церемония AVN всегда планируется так, чтобы совпасть с Международной Выставкой Потребительской Электроники (Consumer Electronics Show a. k.a. CES), которая в этом году проводится с 8 по 11 января. CES – очень важное событие. Это как сочетание конференции и шоу талантов на звание лучшего производителя в мире потребительской техники. Здесь можно встретить Стива Форбса и Томсона от мира спутникового ТВ. Компания Sun Microsystems в этом году презентует на CES свой Personal Java 1.0. В субботу утром Билл Гейтс выступает в под завязку забитом зале. Большие игроки с ТВ, кабельного и от мерчендайзинга проводят панельную дискуссию о краткосрочных перспективах формата HDTV. А форум на 1500 мест по проблемам возврата товаров возмущенными клиентами настолько популярен, что люди стоят в проходах. Выставка CES масштабом превышает города, из которых приехали ваши корреспонденты. Она раскинулась на территории четырех отелей и заняла более 10 000 стендов самой разной тематики от «Первого в мире встроенного в наручные часы пейджера» до мировой премьеры домашней спутниковой антенны с подогревом («Решение проблем со снегом и льдом!»).

Но без вариантов самое популярное место на CES при средней годовой посещаемости свыше 100 000 человек – это так называемая выставка Adult Software[382], при том что к «выставке взрослой индустрии» на CES относятся как к умалишенному родственнику в семье и держат его подальше от основных стендов – в помещении, которое раньше было парковкой отеля «Сэндс». Это место – в паре остановок на автобусе от остальных объектов CES, огромное бетонное пространство без окон, которое в часы выставки каким-то образом умудряется вызывать агорафобию и клаустрофобию одновременно. Большой знак на входе предупреждает, что пускают, только если тебе есть двадцать один год. Средний возраст посетителей – сорок пять лет, почти все – мужчины, почти все носят на груди что-то вроде бейджа с именем, как на конференциях. Здесь расположены стенды всех компаний порноиндустрии, от Anabolic до Zane. Стенды по-настоящему больших компаний оснащены огромным количеством экранов и простираются так далеко, что похожи скорее на небольшие торговые центры. Многие топовые порноактрисы подписывают эксклюзивные контракты с конкретными студиями; на церемонии награждения в субботу многие из них будут выглядеть усталыми и недовольными – это как раз потому, что предыдущие семьдесят два часа они практически безвылазно провели на CES-стендах своих студий, весь день на головокружительных каблуках, почти не присев, раздавая автографы, позируя и пожимая руки всем желающим.

Лучший способ описать звуковое сопровождение на CES-98: представьте, что апокалипсис принял форму коктейльной вечеринки. Фанаты мужского пола двигаются сквозь фрактальные лабиринты стендов группами по три человека и более. Выражение их лиц – как у школьников, подглядывающих за девочками сквозь дырку в стене; такое выражение выглядит довольно сюрреалистично на лице с обвисшими щеками и с исчезающей линией волос на лбу. Некоторые из них – представители магазинов видео; но большинство – нет. Большинство – просто хардкорные фанаты, хлеб индустрии. Многие из них не только узнают вживую, но, кажется, даже знают имена и curricula vitae почти всех порноактрис.

Чтобы насквозь пройти Adult CES, нужно в среднем два часа и двенадцать минут – это с учетом в среднем четырех задержек из-за того, что вы заблудитесь после очередной шиканы или какого-нибудь барочного зеркала-псише до потолка, поставленного, чтобы увеличивать пространство стенда «Техасский дилдо-маскарад» от Heatwave Video. Ваших корреспондентов сопровождали Гарольд Гекуба и Дик Филт, великодушно предложившие побыть гидами и лекторами, и вот случайные наброски того, что мы увидели, когда впервые попали в павильон:

Порнозвезда второго эшелона на стенде компании Arrow Video позирует в стрингах для фотографа, оседлав колено ожиревшего торговца сотовыми телефонами из пригорода Филадельфии. Парень с фотоаппаратом, на бейдже у которого написано «Привет» и что его зовут Шерм, называет актрису «деткой» и просит ее чуть-чуть сменить позу, чтобы «было лучше видно мохнатку внизу». Старлетка со стенда студии Elegant Angel с прикрепленными к спине полирезиновыми крыльями ест батончик «Милки Вэй» и расписывается на коробках с видеокассетами. Актер Стивен Сен-Круа стоит рядом со стендом студии Caballero Home Video и, ни к кому конкретно не обращаясь, говорит: «Вытащите меня отсюда, я жду не дождусь, когда смогу свалить»[383]. Во всех магазинах с порнофильмами очень характерно пахнет – смесь запахов дешевой магнитной пленки и дезинфектанта, – и бывший гараж «Сэндс» провонял ими до небес. По проходу грациозными стайками двигаются азиатские бизнесмены, предельно вежливые и бодрые. На стенде студии Sin City молодой парень в цветастой футболке с Франкенштейном баллончиком рисует на груди у актрисы мультяшные языки пламени. Груди у актрисы – она какая-то неизвестная, даже Филт и Гекуба не знают ее имени – нормального размера, и вокруг не так уж много зрителей. Продюсер/режиссер Макс Хардкор привлекает гораздо более внушительную толпу к стенду студии MAXWORLD, где одна из девушек, сидя на корточках на барной стойке, мастурбирует рукоятью стека. На рекламных постерах студии изображен сам Макс, несущий на плече девушку в мини-шортах на фоне очертаний городов на горизонте; надпись внизу постера гласит: «Смотрите, как красивых девушек совращают в самой грязной манере! Смотрите на девушек, забрызганных спермой, они слишком тупые, чтобы заслуживать лучшего!» Если верить Гарольду Гекубе, Макс – тот еще субчик. Филт и порнопродюсер, целиком облаченный в шотландку клана Кэмпбеллов, курят сигары, то и дело поднося их одна к другой и сравнивая, у кого структура пепла чище. Сигары курят многие мужчины и даже некоторые женщины из индустрии. 1998-й – это определенно Год Сигары[384]. Все старлетки одеты или в крайне формальные коктейльные платья, или же в укороченные латексные/виниловые/лайкровые ансамбли. Каблуки у всех поголовно острые и сверхвысокие. На лицах некоторых столько слоев макияжа, что кажется, будто их забальзамировали. Прически, как правило, сложносочиненные с завивкой, которые очень хорошо выглядят с расстояния в шесть метров, но при ближайшем рассмотрении выглядят сухими и мертвыми. Некто – то ли актер Джефф Мартон, то ли режиссер фильмов в стиле Bizarro-Sleaze[385] Грегори Дарк – показывает хитроумные фокусы со своей фирменной федорой[386]. Кто бы он ни был, у него козлиная бородка. У Гарольда Гекубы тоже козлиная бородка, у Дика Филта скорее что-то вроде бородки-островка. Г. Г. и Д. Ф. давно работают журналистами в этой индустрии, они здесь со всеми знакомы, их постоянно останавливают, чтобы поговорить. (Эти задержки, во время которых ваши корреспонденты вроде как просто неловко стоят рядом и озираются, делая вид, что тоже кого-то знают и только ищут их в толпе, чтобы точно так же поймать за руку и поговорить, не входят в средние 132 минуты прохождения через Adult CES.) В этом году добрые семьдесят пять процентов мужчин в порноиндустрии – с различными вариантами козлиных бородок[387].

Рядом со стендом студии Outlaw Video старлетка в платье из золотого ламе с тонкими бретельками жует жвачку и выдувает большие синие пузыри, пока ее снимает на камеру фанат-инвалид, чьи камера и параболический микрофон прикручены к подлокотнику инвалидного кресла; актриса показывает ему татуировки на левой руке и, судя по всему, объясняет происхождение и контекст каждой из них. На многоярусном стенде Vivid Video[388] к мисс Тейлор Хейс выстроилась, возможно, самая длинная очередь за автографами и совместными фото во всем гараже «Сэндс». Тейлор – красотка из высшей лиги, выглядит как чуть потасканная Синди Кроуфорд, и свисающий с потолка над стендом Vivid огромный монитор показывает клип, где она в вызывающем наряде танцует в пара́х сухого льда. На полу возле кассы целая куча коробок с видеокассетами, а по правую руку от Тейлор – пока актриса приветствует каждого фаната так, словно он ее давно потерянный и вновь обретенный родcтвенник, – стоит верзила в козырьке и с ручным считывателем банковских карт. Дик Филт говорит, что Тейлор по-настоящему хороший человек и в то же время непревзойденный профессионал.

Стенд XPlor Media – компании, известной своей серией «Южные красавицы» («Southern Belles») и вебсайтом ORGY FOR WORLD PEACE («Оргия ради мира во всем мире»), – привлекает особенное внимание, потому что все продюсеры там, судя по всему, младше двадцати пяти и атмосфера на стенде напоминает мальчишник, который длится без продыху уже три дня. На столе в позе эмбриона лежит молодой лысый парень, какой-то остряк приклеил к его лысине перья и дряблые пластиковые двухголовые штуковины, похожие на дилдо. Владельцы-авторы студии XPlor – это два брата, дети богатых родителей из коннектикутских пригородов Нью-Йорка. Их зовут Фаррел и Моффитт Тимлейки. Фаррел в высоких «док-мартенсах», брюках-карго и в чем-то, что выглядит как то ли очень легкая парка, то ли очень тяжелая толстовка с капюшоном, который всегда надет, на CES-98 пользуется особенной популярностью, потому что он, судя по всему, дружит с теми двумя парнями, которые придумали «Южный парк», и эти парни, говорят, сейчас в Вегасе и у них есть билеты на субботнее шоу[389]. Все без исключения потеют. Почти на всех стендах связанные контрактом порноактрисы общаются с фанатами с тем же отсутствующим, каменным выражением вежливости на лицах, какое можно встретить у стюардесс или хостес в ресторане. Чтобы понять, как им скучно, достаточно увидеть, как озаряются их лица при виде знакомых. В этом гигантском павильоне сейчас собралось больше половины современных звезд порноиндустрии[390]. Печально известный Ти-Ти Бой тоже здесь, стоит в одиночестве, при нем – фирменный сердитый взгляд; говорят, что на съемки он приходит с полуавтоматическим пистолетом, а в статье «Нью-Йоркера» о нем за 1995 год полно реплик вроде «Съемки порно – это весьма замысловатая экология». Тут и мистер Винс Вуойер [sic], а также Сет Геко, Джейк Стид, Серенити, Мисси и Ник Ист. Здесь и нестареющий Рэнди Уэст, который выглядит так, как выглядел бы серфер, будь он еще и гангстером-головорезом, с этим своим многолетним загаром и прической, похожей на застывшую волну. Мистер Джон Доу – победитель в завидной номинации «Лучший актер/видео» сразу и в 1996, и 1997 годах – ходит между стендами, на его лице привычное выражение, словно он психологически эволюционировал до такого состояния крутизны и обособленности, что вся его жизнь теперь – один сплошной зевок. Здесь и Марк Дэвис, бесспорно самый красивый мужчина-актер во всей индустрии, почти-двойник Грегори Харрисона из телесериала «Охотник Джон» с той разницей, что у Дэвиса ультракороткая стрижка, как у пациента психушки (плюс козлиная бородка).

В этом году на CES также присутствует Джоуи Сильвера, ветеран индустрии с двадцатилетним стажем, хотя теперь уже в качестве автора: Сильвера – режиссер популярной серии «Жопный ряд» («Butt Row») от студии Evil Angel[391]. Следуя по стопам таких первопроходцев, как Джон Лесли и Пол Томас, многие топовые мужчины-актеры сегодня также режиссируют (или, как пишут на коробках в видеосалонах, «представляют») свои собственные линейки: например, серия «Начать и кончить с Томом Байроном» («Tom Byron's Cumback Pussy»), «Грязные истории Джона Доу» («Jon Dough's Dirty Stories») или феерическая серия Рокко Сиффреди «[Название европейского города] под покровом ночи» и т. д. Такие серии в стиле «Имярек представляет», похоже, сейчас в тренде, как и сигары и козлиные бородки.

Сложно описать, что чувствуешь, когда смотришь на живое человеческое существо, которое ты видел в хардкор-порно. Когда пожимаешь руку мужчине, зная размер его члена во время эрекции, угол наклона и васкулатуру. Это странное чувство «мне-кажется-мы-раньше-встречались», которое испытывает каждый человек, когда видит знаменитость во плоти, здесь одновременно усиливается и искажается. Кажется ненормальным видеть правящую королеву индустрии Дженну Джеймсон отдыхающей возле стенда Vivid в джинсах Jordach и латексном бюстье и знать, что у нее тату с разбитым сердцем и подписью HEART BREAKER на правой ягодице и маленькая безволосая родинка слева от ануса. Смотреть, как Питер Норт пытается зажечь сигару, а вспоминать при этом о его артиллерийских эякуляциях[392]. Знать, как выглядят лица этих незнакомцев в момент оргазма, знать это самое неконтролируемое и чисто физиологическое выражение, настолько беззащитное, что в многовековой практике приходилось жениться, чтобы его увидеть[393]. Эта странность может служить объяснением сложных эмоциональных отношений между актерами и фанатами на выставке CES для взрослых. На расстоянии посетители могут пялиться или толкать друг друга локтем, но когда человек двигается в начало очереди и лицом к лицу встречает живую инкарнацию своей фантазии с видеокассеты, большинство превращается в дрожащих школьников, робких, мокрых, с пересохшим ртом и выпученными глазами. То же самое происходит в сотнях стрип-клубов по всей стране, когда порнозвезды появляются там в качестве приглашенных танцовщиц (за гонорар с четырьмя нулями, если верить Филту) и раздают автографы и фотографируются после выступления. «Большинство из этих парней просто дико нервничают, когда я к ним подхожу, – объяснила старлетка Шейн, ветеран индустрии. – Я обнимаю парня – и его начинает трясти. Они делают все, что я им скажу». Вся индустрия сейчас построена на этом странно перевернутом уравнении: потребители стыдятся и стесняются, в то время как актеры самоуверенны, спокойны и профессионалы на все сто.

Сейчас уже не восьмидесятые, и выводы Комиссии Миза[394], из-за которой ужесточили законодательство в отношении порновидео, уже дела давно минувших дней. Ярость федеральных оперативных групп и родительских комитетов теперь направлена на интернет и детское порно. Но и сегодня индустрия взрослого кино гиперчувствительна в отношении того, что ее члены воспринимают как фашистскую атаку на свободы, гарантированные Первой поправкой[395]. Многие дорогостоящие фильмы для взрослых теперь предваряет специальный трейлер, вставленный прямо между дисклеймером о соблюдении или освобождении от параграфа 2257 «О защите детей и контроле непристойности» и рекламой телефонных сервисов в стиле 900-666-FUCK. На фоне развевающихся флагов и мемориала Линкольна голос за кадром произносит что-то вроде: «Цензура противоречит Биллю о правах и основополагающим принципам нашей страны. Это попытка со стороны правительства регулировать мораль и задушить свободу самовыражения[396]. Эта новая, „урегулированная“ мораль опасна для всех американцев. Голосуйте за тех, кто верит в ограничение правительственных полномочий вмешиваться в ваши личные дела. Голосуйте против государственного контроля над вашей жизнью и вашим домом. Голосуйте против цензуры. Только вы, Народ, можете сохранить американские идеалы». В этих трейлерах всегда говорят, что их спонсор либо Adult Video Association, либо нечто под названием «Коалиция свободы слова». Обе организации (степень их независимости друг от друга неясна) – это, по сути, агитационно-пропагандистский комитет порноиндустрии. Иными словами, индустрия порно приняла очень близко к сердцу политические уроки восьмидесятых; сейчас это серьезная политическая сила с собственным лобби, калибра General Motors или RJR Nabisco[397].

Феминистки всех сортов протестуют против индустрии взрослого кино из-за предполагаемого эффекта, который порнография оказывает на женщин. Их доводы хорошо известны и местами весьма убедительны. Но некоторые антипорнографические аргументы сегодня строятся вокруг того, какой эффект взрослое кино может оказывать на потребляющих его мужчин. Некоторые «маскулисты» верят, что у многих мужчин вырабатывается зависимость от порно, которая наносит им тяжелый психический вред. Пример: у эссеиста Дэвида Муры есть небольшая книжка под названием «Мужское горе: заметки о порнографии и зависимости» (David Mura «A Male Grief: Notes on Pornography and Addiction»); она написана немного в стиле нью-эйдж, но кое-где весьма интересна, например:

В основе порнографии лежит изображение плоти, которое используют как наркотик, чтобы притупить психологическую боль. Но этот наркотик действует, лишь пока мужчина смотрит на изображение… В порнографическом восприятии каждый жест, каждое слово, каждое изображение считывается в первую очередь через сексуальность. Любовь и нежность, жалость и сострадание – все эти чувства поглощаются и попадают в подчинение «превосходящего» их божества, более мощной силы… Порнографический наркоман жаждет ослепнуть, жить внутри своей мечты. Люди, порабощенные порнографией, пытаются исключить из своего сознания мир за ее пределами, всё, начиная с семьи, друзей и последней воскресной проповеди и заканчивая политической ситуацией на Ближнем Востоке. В процессе подобного исключения зритель ограничивает себя. Он тупеет.

Подобные заявления, возможно, звучат как преувеличение, но только до тех пор, пока вы не обнаружите жуткое сходство между взглядом мужчины в стрип-клубе или в приватной комнате и взглядами людей, которые уже пятый час скармливают серебряные доллары игровым автоматам в казино «Сэндс», или, например, до тех пор, пока своими глазами не увидите тот странный шок на лицах посетителей CES, которые смотрят на порноактеров «во плоти», со жвачкой во рту, прыщами на подбородке и прочим «человеческим багажом», который ты никогда не увидишь – никогда не хочешь видеть – в порнофильмах.

Добавим-ка еще кое-что о впечатлениях от Adult CES, где куда более компанейская атмосфера, чем будет на стилизованной церемонии награждения… Мистер Гарольд Гекуба с маргинальным порнопродюсером увлеченно обсуждают актера, который оказался не у дел из-за того, что Гекуба назвал «выпадением сфинктера», и ваши корреспонденты не желают знать подробностей. Мы стоим к западу от штатного автора журнала Digital Horizons, который заскочил на огонек, чтобы еще раз, как и в прошлом году, поглазеть на эту легендарную выставку, и он говорит двум другим предположительно штатным авторам техноизданий, что в окружении порноактеров чувствует себя словно астральная проекция на коктейльной салфетке. Примерно в то же время на стенде студии Impressive Media появляется мисс Жасмин Сен-Клер, чтобы сменить за стойкой другую актрису, которая хромает в сторону раздевалки; ее (т. е. хромающую актрису) пришлось (как говорят) смазывать силиконом, чтобы она могла втиснуться в штаны. Толпа возле площадки Impressive Media тут же начинает расти. На Жасмин Сен-Клер красный виниловый ансамбль – пиджак и мини-юбка. Входящая в комнату порнозвезда всегда излучает какую-то особенную энергетику – ты поворачиваешься в ее сторону, даже если не особенно хочешь смотреть. Это как если бы персонаж с картинки на пинбольном автомате или со страницы комикса внезапно сделался трехмерным и выбрался в реальный мир прямо у тебя на глазах. Оказывается, это вполне возможно – почувствовать, как твои глазные яблоки чуть-чуть вылезают из орбит. Все это кажется особенно странным, потому что Жасмин Сен-Клер не очень-то и красива, во всяком случае сегодня. Ее волосы выкрашены в дешевый нереалистичный готский черный цвет, а лицо настолько невообразимо плотно покрыто макияжем, что она выглядит как ворона. (Еще ее колени словно вывернуты вовнутрь, плюс обязательный бюст калибра гаубицы.) К стенду Impressive Media мисс Сен-Клер сопровождают два бугая с такими лицами, словно только что фотографировались для стенда «Их разыскивает полиция». Это еще один важный факт о порнозвездах: они никогда не появляются в одиночку. Их вечно сопровождает как минимум один, а иногда до четырех мужчин с очень суровым взглядом. Отсюда возникает ощущение, будто на трек выводят чистокровку под шелковым покрывалом.

К вашему сведению, культовый статус Жасмин Сен-Клер на CES-1998 зиждется на том, что она побила «мировой рекорд по групповухе»[398], совокупившись с 300 мужчинами подряд в фильме 1996 года «Самая большая групповуха в мире – 2» («World's Biggest Gang Bang 2») от студии Amazing Pictures. Поскольку большинство из тех 300 мужчин были непрофессионалами и просто фанатами порно, которым для участия понадобилось всего лишь заполнить форму и предоставить результаты теста на ВИЧ, она теперь наслаждается почти легендарной популистской славой «народной порнозвезды», и у стенда Impressive выросла гигантская серпантинная очередь фанатов с фотоаппаратами и атрибутикой под автограф, хотя мисс Сен-Клер, судя по всему, не замечает очередь, потому что они с Г. Гекубой, обменявшись поцелуями в обе щеки, погрузились в своеобразный тет-а-тет над обутыми на босу ногу мокасинами отключившегося лысого парня, которого, судя по всему, притащили или привезли со стенда XPlor, расположенного по соседству, неизвестные шутники. Дик Филт – после того, как ваши корреспонденты заметили, как это трогательно, что в порноиндустрии все очень дружны, даже критики и актеры, – рассказывает запутанную сплетню о том, как пару лет назад Жасмин Сен-Клер, по всей видимости, фактически пыталась задушить Гарольда Гекубу на вечеринке для порноактеров, – эту сплетню, если вам интересно, можно прочесть в сноске[399].

В шести метрах от нас, на стенде XPlor, мистер Фаррел Тимлейк тем временем извлек, предположительно, прототип единственной авторизованной фигурки Кенни® из предстоящей линейки мерчендайза к мультфильму «Южный парк» – 35 сантиметров, довольно тяжелая для куклы, в капюшоне с закрытым лицом (в этом смысле она очень похожа на Ф. Тимлейка, который тоже скрывает лицо под капюшоном), и развлекает толпу, разлившуюся вокруг стенда IM, двигая ручками фигурки и делая вид, что она «долбит косячок».

Как и городские банды, полиция, рабочие на ярмарках и прочие культурно маргинализированные гильдии, американская порноиндустрия многопартийна и замкнута в себе настолько, что со стороны выглядит как средняя школа. Здесь свои тусовки, антитусовки, альянсы, предательства, стремительно передающиеся слухи, легендарные противостояния и публичные кровопролития плюс запутанные иерархии популярности и влиятельности. Ты или свой, или нет. Актеры – ядро индустрии – все свои. Студийные боссы и продюсеры, несмотря на финансовую влиятельность, не совсем свои, режиссеры (особенно те, кто не прошел инициацию, т. е. не занимался сексом перед камерой) свои в меньшей степени, чем актеры. Критики и порножурналисты еще дальше от тусовки, чем студийные боссы, а уж обычные журналисты совсем-совсем не свои, почти такая же низшая каста, как и большая часть фанатов порно (в тусовке таких фанатов называют «дрочилы»[400]).

Цель всего вышеизложенного – объяснить, как именно ваши корреспонденты оказались в личных люкс-апартаментах порнотитана Макса Хардкора в «Сахаре», где тусовались в гостиной вместе с самим Максом, кое-кем из его команды, старлетками Алекс Дейн и Карессой Савадж и двумя «бэшками»: т. е. на самом деле потусоваться в люкс-апартаменты в пятницу днем пригласили Гарольда Гекубу и Дика Филта, но ваши корреспонденты вцепились им в спины как малые дети, и здоровый ассистент продюсера из MAXWORLD не успел захлопнуть дверь.

И вот так ваши корреспонденты на пару часов, во всяком случае чисто логистически, стали «своими».

Для обычного гражданина мужского пола тусовка в люкс-апартаментах с порнозвездами – это довольно напряженный и эмоционально запутанный процесс. Во-первых, ты уже видел интимные части тел этих актрис на видео и теперь (странным образом) смущаешься из-за того, что встретил их живьем. Но есть и сложное эротическое напряжение. Поскольку мир в порнофильмах настолько сексуализирован и кажется, будто все круглосуточно балансируют на самом краю коитуса и нужен лишь небольшой толчок или повод – застрявший лифт, незапертая дверь, вскинутая бровь, крепкое рукопожатие, – чтобы все вокруг завертелись внутри перепутанной массы из членов и отверстий, – возникает какое-то причудливое бессознательное ожидание/ужас/надежда, будто это может произойти в номере Макса Хардкора. Ваши корреспонденты не могут даже выразить, какое же это заблуждение. На самом деле, разумеется, в этом бессознательном ожидании/ужасе/надежде не больше смысла, чем если бы вы тусовались с врачами на медицинском конвенте и ждали, что любая малейшая провокация приведет к неистовым эпидуральным анестезиям и магнитно-резонансным томографиям. И тем не менее напряжение чувствуется, несмотря на то что актрисы, очевидно, уставшие и отрешенные после целого дня на CES[401], плюс, оказывается, они сегодня перетрудились: как выяснилось, Макс Хардкор прямо здесь, на ежегодной Международной выставке потребителей электроники, снимает одну из своих порно-гонзо-постановок, используя выставку одновременно как фон и фишку будущего фильма, и девушкам-актрисам приходится разрываться между обязанностями на студийных стендах со всей этой ерундой со стеками и жестко расписанными по часам сьемками с обилием СС. (Макс твердо верит только в один метод съемок – fait accompli[402], поэтому еще даже не договорился с администрацией CES насчет разрешения использовать название самой большой в мире выставки технодостижений в своем фильме «Красивых девочек совращают в самой грязной манере».)

Мистер Макс Хардкор – a. k. a. Макс Стейнер, a. k. a. Пол Стейнер, урожденный Пол Литтл – ростом 168 см и очень подтянутый, вес – 60 кг. На вид ему где-то от сорока до шестидесяти, и больше всего он напоминает мезоморфного Генри Гибсона на грани безумия. На нем черная ковбойская шляпа и явно одна из немногих в мире гавайских рубашек с длинными рукавами. Как только помощник продюсера у входной двери расслабляется и заканчиваются знакомства (Г. Г. умудряется упомянуть свой журнал несколько раз в одном предложении), Макс показывает себя радушным и словоохотливым хозяином и предлагает всем гостям одноразовые стаканчики с водкой, прежде чем обсудить с вашими корреспондентами то, что он, Макс, считает самыми важными и актуальными вопросами предстоящей церемонии AVN Awards, а именно – карьеру, репутацию, личную историю и в целом жизненную философию мистера Макса Хардкора.

Жанр гонзо, первопроходцем которого считается (в зависимости от того, с кем вы говорите) то ли Макс Хардкор, то ли Джон («Баттмэн») Стальяно, стал одним из самых популярных и прибыльных во взрослой индустрии за последнее десятилетие. Гонзо – это более-менее как скрестить документалку от MTV и фреску «Ад» с триптиха «Сад земных наслаждений» Босха. Гонзо-фильмы всегда снимают в какой-нибудь узнаваемой локации или во время яркого события – на Дейтона-Бич во время весенних каникул, на Каннском кинофестивале и т. д. В фильме всегда есть пошлый и смазливый «ведущий», который говорит в ручную камеру: «Что ж, мы здесь, на Каннском кинофестивале, и, похоже, нас ждет множество волнительных моментов, Джон Траволта и Сигурни Уивер уже должны быть в городе, также здесь расположен всемирно известный пляж, и мне сказали, что на этом пляже всегда можно найти реально симпатичных девочек, так что туда мы и отправимся». (Это приблизительная подводка к недавнему гонзо-фильму про Канны – тот тип фирменных подводок, которые Макс, улыбаясь во все свои 56 зубов, называет «всегда милосердно короткими»; и, пожалуйста, отдельно отметьте реплику про «симпатичных девочек на пляже», потому что это еще одна профессиональная фишка Макса – инфантилизация женщин ради драматического контраста с образом самого Макса, который вечно изображает в кадре какого-то дегенеративного дядюшку или отчима.) Затем трясущаяся, но всегда сфокусированная камера движется в сторону океана, супермаркета, CES или чего там еще и находит привлекательных женщин[403], пока ведущий стонет и кусает кулак. Довольно скоро ведущий и камера подкатывают к женщинам, за которыми наблюдали, и вовлекают их в небольшие «интервью», полные вкрадчивых взглядов и двусмысленных замечаний. Среди дающих интервью девушек действительно есть случайные прохожие, но есть и те, которых Макс называет «подсадными утками», имея в виду, что они на самом деле профессиональные порноактрисы. И вот зрителя вовлекают в классическую студенческую фантазию, в которой благодаря паре реплик вроде «Привет, крошка» от наблюдения за привлекательной женщиной издалека все тут же переходит к дикому и анатомически разнообразному сексу, пока один из приятелей снимает все происходящее на пленку[404].

Вопрос, кто изобрел жанр гонзо, чрезвычайно спорный, и тем не менее поспоришь, что режиссер Макс Хардкор известен следующим: (1) он невероятно дисциплинирован в плане бюджета и тактической логистики, вплоть до того что заставляет съемочную группу и актеров носить одинаковые спортивные комбинезоны из красного нейлона, поэтому они выглядят как национальная лыжная команда – съемки Макса (по словам самого Макса) похожи на «почти что военную операцию»; (2) для своих фильмов он не только нанимает «подсадных уток», но иногда даже может уговорить настоящих «девочек» на пляже или в супермаркете отправиться в его особый фургон MAXWORLD и заняться анальным сексом на камеру[405]; (3) он первый представитель «мейнстримного» (то есть нефетишисткого) порно, совершающий над женщинами акты насилия и унижения, которые невозможно было даже вообразить еще несколько лет назад. Касательно пункта (3) Макс, уточнив для ваших корреспондентов склонности и страсти, которые привели его в порноиндустрию (история буквально настолько невероятная, что нет смысла даже пытаться проверить ее и напечатать), сообщает, что всегда был и остается «на переднем крае» индустрии и что другие, менее дерзкие и самобытные режиссеры систематически крадут и используют его, Макса, идеи по унижению женщин в качестве основы для своих неумелых и вторичных фильмов[406]. (Гарольд Гекуба и Дик Филт, кстати, слышали эту историю Макса столько раз, что теперь находятся вне круга нашего дискурса: Д. Ф. уже подозрительно долго в туалете, а Г. Г. на диване с актрисами обсуждает, к каким последствиям может привести закрытие сериала «Сайнфелд» для сетки вещания канала NBC в 1998 году.)

На деревянной полке над мини-баром на самом видном месте одиноко стоит настоящая статуэтка AVN Awards. Она похожа на «Оскар»/«Эмми»/

«Клио» с тем исключением, что руки фигурки вскинуты вверх, ладонями к зрителю (из-за чего она немного напоминает Ричарда Никсона в финале съезда Республиканской партии в 1968 году), а литье слегка мутное, что придает ей кубически-циркониевый вид. Тяжелая она и солидная или, наоборот, полая и несерьезная – неизвестно: никто не предлагает потрогать ее или взвесить в руках. Одна из «бэшек» на диване то ли смеется, то ли рыдает лицом в ладони после какой-то реплики Гарольда Гекубы, ее голые плечи содрогаются. Было бы просто великолепно, если бы на огромном телике сейчас включили повтор той серии «Сайнфелда», где герои пытаются воздержаться от мастурбации, но нет.

Когда один из ваших корреспондентов спрашивает Макса Хардкора, в какой номинации он выиграл эту статуэтку, Макс хлопает себя по коленке: «Я ее, на хрен, спер». Теперь, оглядев статуэтку со среднего расстояния, мы видим, что надпись «МАКС ХАРДКОР» на табличке в основании нацарапана явно непрофессиональным гравировщиком. На самом деле эту надпись, похоже, сделали отверткой. Макс комментирует историю со статуэткой: необъяснимо, но за годы работы он ни разу не был награжден, и на прошлогодней церемонии (а он вручает награды на каждой, и потому уверен, что таким образом организаторы AVN специально сыплют соль на его эмоциональные раны), уходя со сцены, заметил за кулисами картонную коробку, набитую статуэтками без гравировки[407]. Тогда он подумал, как он сам выражается: «Да пошло оно все на хуй, я, блядь, заслужил», – и подрезал одну из них, спрятав в своем огромном стетсоне, и с большим удовольствием отправился на вечеринку после церемонии прямо с украденной статуэткой под шляпой. Команда Макса очень смеется над этой историей, а актрисы – нет.

Теперь Алекс Дейн рассказывает Гарольду Гекубе о бездомной собаке, которую нашла и решила оставить. Она похожа на четырнадцатилетнюю девочку, когда с волнением описывает собаку; ее перевоплощение длится секунду или две и трогает до глубины души. Одна из «бэшек» тем временем объясняет, что ей только что вставили суперсовременные грудные имплантаты и она может регулировать их размер, добавляя или сливая жидкость с помощью маленьких клапанов под мышками, и затем – возможно, ошибочно приняв выражение лиц ваших корреспондентов за недоверие, – поднимает руки, чтобы показать эти самые клапаны. А там и в самом деле клапаны.

Очень многое в сегодняшней «взрослой» индустрии выглядит как неловкая пародия на Голливуд и нацию в самом широком смысле. Все топовые актеры в ней – комиксные пародии на сексуальную привлекательность. Грудные протезы, подтянутые ягодицы и (без шуток) искусственные скулы – не более чем проявления образа мышления, приносящего огромный доход индустриям липосакции и коллагена. Гинекологически-откровенная сексуальность Дженны, Жасмин и проч. выглядит как пародия в журнале «Мэд» на «знойную» сексуальность Шерон Стоун, Мадонны и многих других поп-икон[408]. Не говоря уже о том, что индустрия взрослого кино заимствует многие психологические уродства, которыми славится Голливуд: тщеславие, вульгарность, продажность, – и не только делает их явными и гротескными, но и, похоже, этой гротескностью упивается.

Старый добрый Макс Хардкор, например, абсолютный психопат – это черта его экранного гонзо-персонажа, – но и настоящий Макс / Пол Стейнер тоже. Если бы вы только были в этом номере. В шляпе и остроносых туфлях Макс приковывает к себе все внимание, он выглядит одновременно властным и безмозглым, пока аколиты в красных комбинезонах послушно смеются над его шутками, a недоучившаяся в школе девушка показывает свои клапаны. Более того, в течение первых десяти минут импровизированного интервью в «Сахаре» мы передаем друг другу экземпляр какого-то журнала под названием Icon, который, как сказал нам Макс, делает его профайл: мы должны пролистать журнал и одобрительно отозваться о его содежании и компоновке материалов, пока Макс наблюдает за нами с тем же гиперожиданием, с каким обычно наблюдают родители, ни с того ни с сего подсунувшие вам снимок своего ребенка. Хронология невыдуманная. Затем следует поток из смеси автобиографии и бэкграунда, в удовольствии увидеть который воспроизведенным на этих страницах ваши корреспонденты решили отказать Максу. После потока идет что-то вроде азов личной философии и теории гонзо Макса и история статуэтки. Водка – первоклассная, а стаканчики – пыльные. Затем одна из старлеток решает, что она проголодалась, и Макс настаивает на том, чтобы сопроводить ее вниз, в ресторан «Сахары», и хочет, чтобы все присутствующие присоединились, поэтому в итоге «бэшки», члены съемочной группы и ваши корреспонденты[409] неловко толпятся возле кафедры метрдотеля, пока Макс лично ведет актрису к столику, отодвигает для нее стул, заправляет салфетку в декольте, достает платиновый зажим с деньгами и объявляет голосом достаточно громким, чтобы было слышно всем и в ресторане, и в фойе, что он «хочет заранее возместить все расходы девочки», и сует купюры в нагрудный карман с платком смокинга метрдотеля, а затем оставляет ее там в одиночестве и гонит нас назад, как стадо, к лифту, и нетерпеливо тычет в кнопку с номером своего этажа, чуть не подпрыгивая от ярости из-за задержки лифта; и мы все торопимся назад в номер, потому что Максу вдруг приходит в голову, что он хочет показать вашим корреспондентам кое-что из отснятого материала, что, как ему кажется, обобщит гениальность его подхода к съемкам порно лучше, чем любое объяснение на словах… и затем, когда все снова рассаживаются по местам, он начинает пролистывать блокнот, пытаясь что-то найти.

– Короче, у нас в [печально известном MAXWORLD] фургоне была одна девочка, и после того, как мы напихали ей в рот[410], после годного такого анала и, типа, стандартных унижений мы засунули ей ручку – нет, как-его-там-называют…

Член съемочной группы:

– Фломастер.

Макс:

– …Фломастер – сунули ей в жопу, и она написала вот… это.

Он поднимает блокнот, открытый на нужной странице, и снова заставляет нас передавать его по кругу.

написано там довольно твердой рукой[411], надпись выглядит впечатляюще и вполне разборчиво, учитывая обстоятельства. Дик Филт в шутку интересуется, не планирует ли Макс снять фильм с этой девушкой и печатной машинкой, но Макс не смеется (мы заметили, что Макс никогда не смеется над чужими шутками), и потому больше никто не смеется.

Нет никаких сомнений в том, что большую часть этой беседы «Премьер» вырежет, и все же заметим, что стоило фотографу журнала (пробравшемуся сюда вместе с нами на хвосте у Г. Г. и Д. Ф.) поинтересоваться вслух насчет возможности сделать пару хороших портретных снимков победителей на церемонии со статуэтками в руках, как Макс тут же вклинился и объявил, что у него есть идея для идеального фото на первую страницу для этой самой статьи. На предложенном снимке должен быть сам Макс Хардкор с несколькими статуэтками AVN Awards (которые он обещает или честно выиграть, или заполучить другими способами), сидящий в очень красивом, похожем на императорский трон кресле, а это кресло, в свою очередь, установлено на усаженном пальмами бульваре на знаменитом Лас-Вегас-Стрип (чтобы фотограф уловил побольше смазанного неона и достаточно фаллических зданий на заднем плане), в окружении свиты полуодетых старлеток, которые или в экстазе прильнули к нему, или простираются к его ногам, или и то и другое одновременно. Важно заметить, что в голосе Макса, пока он накидывает описание будущего фото, нет различимых иронических кавычек, как нет иронии, неловкости или сомнений на его лице; серьезность, с которой он нам все это рассказывает, можно сравнить разве что с серьезностью Ирвинга Тальберга[412]. Ваши корреспонденты тут же начинают активно лоббировать идею Макса, рассуждая, что такое фото послужит прекрасной иллюстрацией для истории, в которой Макс предлагает сделать это самое фото, – т. е. оно подчеркнет его манию величия гораздо лучше, чем простой репортаж, – но фотограф «Премьера» никудышный актер и так плохо скрывает свое презрение к эгоистичным фантазиям Макса, что атмосфера в номере становится неестественной и какой-то неоднозначно враждебной, и остаток интервью похож скорее на пшик, и Дик Филт подытожил, что мы не смогли, по его словам, «проникнуть в суть того, что значит быть Максом Хардкором»[413].

Пятнадцатая ежегодная церемония AVN Awards вообще-то разбита на два вечера, и настоящему «Оскару», по мнению Макса Х., стоило бы у них поучиться: «В первый вечер вручают награды за всякое дерьмо – лучшая упаковка, маркетинг, лучший гей и прочая херня. Кому вообще интересно смотреть на подобную херню?»

Пятничная церемония действительно лаконична, ее проводят в другом зале «Сезарc Паласа», поменьше. Среди эфемерных категорий: «Лучшая видеография», «Лучший сценарий», «Лучшая режиссура», «Лучшая музыка». Номинанты в каждой категории перечислены в программке, но со сцены объявляют только победителей, да и тех – по четыре за раз, аплодисменты не поощряются, и ведущий говорит каждому новому квартету победителей: «Если вы побыстрее подниметесь на сцену и поторопитесь, то это очень поможет». Из еды на пятничной церемонии только большие блюда с овощами и соусом для макания рядом с платным баром. Ведущий сегодня – вовсе не хедлайнер Роберт Шиммел, а гипоманьяк по имени Дэйв Тайри, который шутит со скоростью 78 оборотов в минуту, а шутки у него примерно такие: «Если бы бог не хотел, чтобы мы дрочили, он бы сделал нам руки покороче». В зале присутствует от силы тысяча человек, многие из них лишь слегка принарядились, ни о какой рассадке гостей и речи не идет, все ходят туда-сюда, общаются и к происходящему на сцене относятся так же, как к пианисту на коктейльной вечеринке.

Вопрос. $4 000 000 000 и 8000 новых релизов в год – почему взрослое кино так популярно в этой стране?

Ответ. Режиссер и избранный член Зала славы AVN Ф. Дж. Линкольн: «То, что его называют „взрослым“, даже забавно. Потому что на самом деле это способ снова стать ребенком. Поваляться и запачкаться. Это песочница для взрослых».

Ответ. Ветеран индустрии, «дровосек» Джоуи Сильвера: «Чуваки, давайте признаем – Америка хочет дрочить».

Ответ. Отраслевой журналист Гарольд Гекуба: «Это новый Барнум. Невозможно разориться, если делаешь ставку на ярость и мизогинию среднестатистического американского мужчины».

Ответ. Старлетка Жаклин Лик: «Я думаю, что многие фанаты порно – очень одинокие люди».

Вопрос. В хардкорных сценах, похоже, не особо пользуются презервативами.

Ответ. Гарольд Гекуба: «Никогда не пользуются. Презервативы отталкивают зрителя. Суть этого бизнеса – создание фантазий».

Вопрос. Но даже в чисто венерическом плане – все эти анальные выкрутасы и прочее… Насколько в индустрии обеспокоены ВИЧ?

Ответ. Гарольд Гекуба: «СПИД теперь особо никого не беспокоит. Все сдают анализы по расписанию».

Вопрос. Что насчет герпеса?

Ответ. Г. Г.: «Думаю, это сплошь и рядом».

Настоящее имя Винса Вуойера, прошлогоднего победителя в номинации «Лучшая сцена секса», оказывается, Джон Лаформ. Риторический вопрос: зачем человеку, которого зовут Джон Лаформ, может понадобиться псевдоним?

Мистер Том Байрон утверждает, что вызвать эрекцию и эякулировать более или менее по требованию – это что-то вроде упражнения по «контролю, типа как медитация или серфинг. Ты как гимнаст, всегда сохраняющий равновесие. Все решает практика»[414].

Бывший «дровосек», а теперь автор кино Пол Томас был членом труппы на первой бродвейской постановке «Иисус Христос Суперзвезда». Высокий, с безумным видом, неугомонный Майк Хорнер, трижды победитель в номинации «Лучший актер» и почетный член Зала славы AVN[415], на самом деле оперный певец с консерваторским образованием.

Настоящее имя покойной Нэнси Келли – Келли ван Дайк. Она была дочерью телеведущего Джерри ван Дайка и, разумеется, племянницей Дика.

Экзотическая начинающая актриса Мидори, одна из номинанток в категории «Лучшая новая старлетка» на церемонии AVN-98, – сестра поп-звезды из восьмидесятых Джоди Уотли. Мидори публично заявила, что для нее съемки в современном высококлассном порно – это первый шаг к тому, чтобы сделать карьеру в мейнстримном кино, мало чем отличающийся от участия в конкурсе «Мисс Америка» или в паре сезонов SNL. Гарольд Гекуба называет ее карьерную стратегию «ужасающе неразумной».

Вице-президент и главный редактор Adult Video News Джин Росс, вручая Робу Блэку вышеупомянутую награду в номинации «Лучший режиссер / лучшее видео» за фильм «Злодейки», приветствует мистера Блэка словами «парень, который берет анусы, карликов и рыбные палочки и создает из них историю любви»[416].

Из статьи в «Нью-Йоркере» за 1995 год о психологическом состоянии «дровосеков» в порноиндустрии: «Кэлы Джаммеры, ставшие частью этой феминизации, считают, что они штурмовали стены женственности ради утверждения своей мужской власти, а в итоге лишь обнаружили, что заблудились в саду гендерной иронии».

Мистер Джон «Баттмэн» Стальяно – CEO в компании Evil Angel Inc., мужчина, которого журнал US News and World Report назвал «ведущим производителем хардкорного видеоконтента», – не только публично объявил о своем положительном тесте на ВИЧ, но и установил источник заражения – им оказался проститут-транссексуал из Сан-Пауло, с которым у Стальяно был незащищенный анальный контакт в 1995 году. Его беспокоит, что люди могут неправильно его понять: «Меня не особо интересуют парни, но меня интересуют члены. Запрещенные табу приводят ко всякому невротичному поведению, которое и привело к тому, что меня трахнули в жопу без резинки».

Возможны ли подтасовки результатов на церемонии? Макс Хардкор (похититель статуэтки – держите в уме) называет церемонию «тотальным конфликтом интересов». Как ни крути, объясняет он, Adult Video News крайне рекламозависимы[417] и они все время «под давлением больших игроков вроде Vivid и VCA и, типа, знаешь, все время ждут от них одобрения».

Мисс Эллен Томпсон, младший редактор AVN и одна из судей церемонии, которая голосует под псевдонимом Ида Слэптер[418]: «Мы об этом годами слышим. Те же самые претензии предъявляют мейнстриму. Не хочу никого обидеть, но иногда это просто зависть. Что мы можем на это ответить? Vivid и VCA производят хороший продукт. Мы правда честно голосуем справедливо».

Мистер Дик Филт: «Есть сотни подтверждений, что все, абсолютно все здесь куплено и подстроено».

Суббота – большой день. Банкет, представление на сцене, самые важные награды. Людей посмотреть и себя показать. Игроки, гости и «дрочилы» всех цветов и форм собираются на подъезде к казино «Сезарc», чтобы поглазеть на прибывающих старлеток. Тут есть люди с камерами и фотовспышками, но ни одного папарацци per se. Одни артисты приезжают на лимузинах, другие – на сияющих фаллических спорткарах, а есть такие, кто просто как-то мистически внезапно появляется у входа. Старлеток здесь даже больше, чем было на выставке CES, и все они серьезно приоделись. Здесь и светло-вишневые блузки на бретельках, и лайкровые облегающие костюмы цвета груши с балетками из бордовой замши с открытым носом. Здесь и платиновые платья из ламе с прорезями до десятого ребра. Женские попы выглядят так, словно покрыты не тканью, а слоем шеллака, и кажется, что если приглядеться, то можно увидеть линии от трусиков или хотя бы стрингов, но их нет. Здесь и виниловые купальники цвета лайма, и хлопковые брюки-клеш, и бюстье с узором в виде рыбьей чешуи, и мини-юбки, текстурой и длиной напоминающие балетную пачку. Подвязки подчеркивают, а корсеты «веселая вдова» оттеняют содержимое просвечивающих блузок. Некоторые наряды словно бросают вызов базовым принципам современной физики. Прически высокие и сложные. Все старлетки идут под ручку с мужчинами, но эти мужчины – не из порноиндустрии. Средняя высота каблука – десять сантиметров и выше. Один громогласный гражданин в толпе возле стоянки на самом деле произносит «Ва-ва-вум!», которое ваши корреспонденты раньше слышали только в кино с Синатрой. Груди у всех дирижаблеподобные и на разных стадиях побега из лифчиков. На Максе Хардкоре стетсон цвета разбавленного шоколадного молока, и у сопровождающей его «бэшки», облаченной в алый ковбойский костюм, состоящий в основном из бахромы, груди накачаны явно до состояния максимальной вместимости.

Судя по костюмам «дровосеков», черный – это определенно «свой» цвет на 15-й церемонии AVN. Большинство мужчин – в черных смокингах, с черными галстуками и черными рубашками. На одном актере костюм с узором «турецкий огурец», сшитый то ли из сержа, то ли из какого-то материала для обивки. Другой пришел в туфлях на серебряной платформе и в серебряном жилете на голое тело, без рубашки. Парни из студии XPlor – в свитшотах от Klein и военных камуфляжных штанах, за ними движется довольно большая толпа людей, среди которых, возможно, есть и мозговой трест «Южного парка». У кавалера мисс Морган Фэйрлейн на голове огромный острый фиолетовый ирокез, как у британских панков конца семидесятых.

Внутри отеля в просторном мраморном холле у входа в самый большой и якобы самый солидный зал для торжеств в «Сезарc Паласе», который называется «Сезарc Форум», устроили что-то вроде импровизированной коктейльной вечеринки. Там стоят крепкие на вид работники казино, проверяют билеты и пресекают любые попытки прорваться на шоу зайцем. Плотность тел в зале порождает такой градус физического контакта, о котором «дрочилы» с выставки CES не могли бы и мечтать. Повсюду россыпь бликов от софитов, и репортеры с кабельного ТВ берут интервью у актеров и обсуждают «воздух, наполненный острым волнением в воздухе» (sic). От дверей «Форума» по всей длине зала торжеств тянутся таинственные сплетения проводов и исчезают за углом. У одного из ваших корреспондентов было подозрение, которое, как нам казалось, подтвердить невозможно, и все же оно подтвердилось мгновенно, когда он случайно столкнулся со старлеткой и был оттеснен в сторону ее грудями, и оказалось, что это больно. Многие держат в руках пластиковые стаканчики с алкоголем, и непонятно, где они их взяли. Старлетки по очереди дают интервью об атмосферном волнении, в то время как «дровосеки» избегают камер, как мафиози. Под светом телекамер кожа актеров выглядит не самым лучшим образом. В своих полностью черных смокингах некоторые «свои» – включая, например, Джона Лесли и Тони Тедески, – такие бледные и желтушные, что кажутся больными. Мистер Ник Ист полные пять с половиной минут с максимальной концентрацией ковыряет заусеницу на большом пальце левой руки. Немного удивительно, что большая часть «дровосеков» индустрии – низкого роста (167–170 см[419]), и многие их спутницы возвышаются над ними. Дик Филт подтверждает, что благодаря стандарту роста современной индустрии – 167 см – выдающийся мужской половой орган выглядит еще более выдающимся на пленке, ведь, как известно, кино – это медиум, который странно влияет на перспективу.

Стоимость билета на субботнее шоу – $195 авансом. Сложно сказать, выдавали ли «своим» артистам пригласительные, но все журналисты оплачивали полную стоимость билета. На нашем билете номер столика – 189. На шоу было продано две с половиной тысячи билетов, и поскольку маловероятно, что кому-то удалось пройти мимо суровых парней на входе без билета, то посещаемость сегодняшнего мероприятия, стало быть, можно зафиксировать цифрой 2500.

Сам по себе зал торжеств «Сезарc Форум» – это огромное Г-образное помещение со сценой в области, скажем так, колена; поэтому половина аудитории 15-й ежегодной церемонии AVN геометрически невидима для другой половины. Эту проблему решили с помощью шести экранов размером с парус, свисающих с потолка в стратегически важных точках зала. В течение примерно двух часов[420] между моментом, когда сотрудники открыли двери в зал, и собственно началом шоу на экранах показывают короткие клипы из порноклассики[421] (помните, что тема 15-й церемонии AVN – «История взрослого кино»), перемежая их кадрами прямых включений с людьми, появляющихся в зале и улыбающихся камерам, которые операторы таскают по всему залу.

Гарольд Гекуба и Дик Филт пришли вооруженные биноклями (бинокль Г. Г. хранится в очень официальном футляре «Национального Одюбоновского общества»[422]), и это выглядит таинственно, но лишь до тех пор, пока мы не доходим до Столика 189, который расположен в самом-самом углу длинной части Г-образного зала и от которого даже до ближайшего экрана с трансляцией сотни ярдов. «Они всегда сажают людей из печатных СМИ в „дрочиловке“», – объясняет Гекуба. Это неприятный сюрприз № 1. Неприятный сюрприз № 2 – это ужин, включенный в билет за $195, в стиле буфета со шведским столом, и лучший способ описать его – предложить вам представить кафетерий в международной многонациональной больнице[423]. Некоторые актеры из «своих», как мы сейчас заметили, пришли на церемонию с корзинками для пикников.

К соседнему от нас столику с нагруженным едой подносом пробирается мужчина в костюме с леопардовым узором – людям, которых он узнает, он не машет рукой, но тычет в них пальцем. Под ручку с ним идет «бэшка» в нижнем белье, которое выглядит как мелкоячеистая сетка. Две старлетки с контрактами в студии Astral Ocean Cinema пришли в идентичных платьях из бисера цвета меди, у юбок которых сотни вертикальных разрезов сзади, спереди и по бокам, так что когда они идут к столу, их верхняя часть выглядит нормально, а нижняя – так, словно они пробираются сквозь бесконечные бисерные занавески. Разумеется, все вокруг ошеломляет. Среднему американцу очень редко доведется увидеть гетры для аэробики в комплекте с четырехдюймовыми шпильками. Потолок в «Сезарс Форуме» – цвета протухшего безе; с него свисают 24 люстры, которые задумывались в виде раскрытых концентрических вееров, но на самом деле больше похожи на половые губы или на очень организованно растущий грибок. Мистер Джоуи Баттафуоко тоже здесь, в компании[424] Эла Голдштейна из «Скрю»[425], который пришел, чтобы получить почетную награду за «Жизнь, посвященную защите Первой поправки». Черный – настолько отчетливо «свой» цвет в этом году, что даже накрахмаленные льняные салфетки на всех столиках черные. На всех винных бокалах есть матовая гравировка «J. Caesar». Каждый пожарный выход в зале стерегут серьезные мужчины с рациями – похоже, в прошлом году были какие-то проблемы с несанкционированными попытками сотрудников «Сезарc Паласа» пробраться посмотреть шоу. На экранах сейчас показывают кульминационную сцену из фильма «Дебби покоряет Даллас», ту самую, где хилый низкорослый парень, воплощение всех «дрочил» сразу, наконец-то занимается сексом с Бэмби Вудс – и затем на экране появляется надпись «СЛЕДУЮЩИЙ?». Создатели «Южного парка» действительно присутствуют в зале, сидят за Столиком 37 вместе с Фаррелом и избранным кругом XPlor. Ходят слухи, что у автора «Ночей в стиле буги» Пола Томаса Андерсона тоже есть билет на шоу, и он может появиться[426].

Ближайший к нашему столик, за которым сидят хоть какие-то «свои», – номер 182: если верить надписи на черной табличке, он зарезервирован для студии Anabolic Video (не гигант индустрии) и в данный момент занят мрачно жующей жвачку Диной Джюэл с уложенными спиралевидно волосами (которая не отвечает на воздушный поцелуй Гарольда Гекубы) и ее кавалером, молодым парнем, которого легко представить бьющимся с кем-нибудь головой в мошпите. Д. Филт по секрету сообщает, что этот парень за столиком Anabolic – близкий друг «дровосека» Винса Вуойера (опять же sic), которому сейчас не до церемонии, потому что весь прошлый год он провел в суде и/или под арестом за участие в организации сервиса эскорт-услуг, который, по утверждению властей, предоставлял совсем другие услуги.

Как выясняется, Гекуба и Филт скрыли от ваших корреспондентов неприятный сюрприз № 3, самый жмотский сюрприз 15-й церемонии AVN с банкетом и гала за $195 с носа: в стоимость билета не входят напитки. И не только алкоголь – даже дрянная содовая с лаймом[427] стоит $6. Дальше – хуже, оказывается, тут нельзя открыть счет: заказывая дрянную содовую с лаймом, приходится платить официанту наличными и ждать, когда он (теоретически) принесет сдачу вместе с напитком. Таким образом, официанту приходится тщательно запоминать каждый напиток, заказанный каждой из шести – восьми персон за каждым из примерно трехсот семидесяти пяти столиков в аудитории, что дополнительно усложняется в случае, если кто-то из гостей покупает напиток для определенного соседа по столику, но для других соседей по столику не покупает и т. д.[428] Вся ситуация с небесплатными напитками невероятно раздражает не только из-за нелепо дорогих билетов, но еще и потому, что сто процентов официантов в зале – выходцы с Ближнего Востока (достойные и трудолюбивые люди, в этом нет сомнений, которые терпят унижения от «дрочил» с сигарами за соседними столиками из-за всей этой ситуации «напиток-только-после-оплаты», несмотря на то что эти правила придумали не официанты и им самим наверняка уже кажется, что запомнить и принести сдачу каждому из шести – восьми клиентов за каждым столиком – это и есть настоящий геморрой[429]) с рудиментарным знанием английского как иностранного и умудряются путать не только заказы, но и названия валют. Дик Филт подается вперед и выкрикивает: «Теперь врубаешься, почему это индустрия с многомиллиардным оборотом – они жлобятся из-за каждого бакса!»[430]

На протяжении девяноста минут люди попивают кофе с гиперприторным тортом, ликеры за $9 и оглушительно беседуют, затем свет в зале гаснет и начинается ежегодная 15-я церемония AVN. Далее следует калейдоскопический поток из неестественных благодарностей, пошлых шуток, эпилептических стробоскопов и лучей прожекторов, преследующих змеящуюся очередь из победителей, которые дают всем пять, пока идут между рядов к сцене, и всевозможных благодарственных речей – от всякой типичной для церемоний награждения сентиментальщины до моментов почти перикловой велеречивости, как например: «Дорогие члены МЕНСА и ревнители Шекспира!» – нараспев произносит Эл Голдштейн из «Скрю» шестидесяти двух лет, тучный, белобородый, с безумно растрепанными волосами, облаченный в спортивный пиджак с лацканами двух разных цветов, похожий при этом на того самого дядю по соседству, которому мама запрещала продавать бойскаутские шоколадные конфеты, и, упиваясь своей особой наградой за достижения в индустрии, признается, что чувствует, что давно заслужил ее. «Я хочу поблагодарить маму, которая раздвинула ноги и сделала все это возможным». Многие в зале встали: Голдштейн – икона порно. Он публиковал «Скрю» в Нью-Йорке на копире, когда большинство присутствующих в зале еще под стол пешком ходили. Он ниндзя Первой поправки. Он купается в аплодисментах и любит их, и вроде как даже вызывает нечто похожее на симпатию. Он определенно аватар бесстыдности современной порноиндустрии, ее современный персонаж в стиле «да-окей-я-мразь-но-если-отбросить-ваше-лицемерие-то-и-вы-тоже-мрази-зато-у-меня-хотя-бы-кишка-не-тонка-признать-это-и-наслаждаться-жизнью»: «Я салютую женщинам с IQ 11 и мужчинам с одиннадцатидюймовым членом. Настоящие герои – это хуи и пёзды, которые ебутся на экране. Они настоящие герои». Обратно к столику Голдштейна не провожают, а скорее несут.

Следом идет двадцатиминутное введение Роберта Шиммела и «Музыкальное посвящение истории взрослого кино», в котором девушки топлес танцуют попурри из диско, нью-вейва и т. д.[431] Музыкальная группа на сцене выглядит потасканной и усилена неравномерно, на всех рубашки с отложными воротничками и перманентная завивка – это как смотреть последний сезон «Семейки Брэйди» сквозь одолженный бинокль. Сцену освещают автоматические прожекторы, цвета которых меняются без какой-то видимой системы.

15-я церемония награждения AVN длится три с половиной часа и больше всего напоминает непристойную и чрезвычайно щедро профинансированную школьную постановку. Смесь из кричащего самовосхваления[432] и неуклюжей хореографии местами выглядит настолько неадекватно, что даже мило. Для объявления каждой награды на сцену всегда выходит не меньше шести человек, и никто, судя по всему, никогда не знает, чья сейчас очередь объявлять номинанта, и всегда есть пара человек, которые встают слишком далеко от микрофона и их почти не слышно, и другая пара – которые подходят слишком близко и создают такой брак по звуку, что за столиками возле сцены подскакивают люди и коктейли. Фильм «Сатир» от студии Wicked Pictures, номинированный во множестве категорий, постоянно называют «Сортир». Победителям после окончания благодарственной речи следует покидать сцену слева, но даже те, кто уже побеждал раньше и уже несколько раз проходил через этот процесс, постоянно забывают об этом, пытаются спуститься справа и сталкиваются с хостес, которые должны провожать победителей налево. Некоторые презентаторы вставляют в свои речи краткие сообщения о вреде наркотиков, пока рядом с ними нервно подергиваются и шмыгают другие презентаторы – не все, но некоторые, – кто, очевидно, под коксом по самое не балуйся.

Наверно, самый нейтральный и экономный способ описать церемонию – это сказать, что большая часть выступлений здесь ненамеренно смешные. Победившие «дровосеки» со сцены искренне благодарят режиссеров и продюсеров за то, что те «дрючили» их, что на съемочной площадке приходилось «рвать жопу», и, кажется, при этом совершенно не осознают непристойной двусмысленности своих слов. Вместе с нами за столиком для журналистов сидит женщина чуть за сорок в костюме-двойке от «Армани», которая делает репортаж о церемонии для радио ABC; большую часть вечера она сидит, подперев рукой голову, даже не включив диктофон. Всю вторую половину вечера Дик Филт пытается найти глазами официанта, который должен ему сдачу. Джин Росс из AVN особо отмечает победителя в номинации «Лучший актер 1998 года» словами: «Ты не жил, если не видел сморщенные яйца Тома Байрона на семидесятидюймовом экране». «Злодейки» Роба Блэка номинируются в каждой категории, и каждый раз на сцене происходит лихорадочное совещание на тему того, как правильно произносится слово «злодейки»[433], которое заканчивается тем, что кто-то из участников довольно громко спрашивает, что, блядь, это слово вообще означает[434].

Справедливости ради, названия некоторых фильмов действительно сбивают с толку. «Тройное проникновение шлюх-дебютанток – 4» борется за награду в номинации «Самая возмутительная сцена секса» – вместе с «Безумием на улице Задниц» и «Мне 87 – и до сих пор трахаюсь», – но уступает победу сцене, которая в программке записана как «Экспресс „Анальная еда“»[435] из видео под названием «Девушка моей девушки». «Плохие жены» Пола Томаса берут награду за лучший фильм. «Бьюда» студии Evil Angel выигрывает в номинации «Лучший фильм на видео». Статуэтка за «Лучший иностранный релиз» достается чему-то европейскому под названием «Президент днем, шлюха ночью». «Плохие жены» также побеждают в номинациях «Лучшая актриса/фильм» (Дайана Лорен), «Лучшая актриса второго плана/фильм» (Мелисса Хилл) и «Лучшая сцена/фильм с анальным сексом»[436] (Лорен и Стивен Сен-Круа). Награду за «Лучший сборник» получает фильм «Любимые минеты и аналы Вуойера». Из ниоткуда возникает картина Дэвида Кроненберга «Автокатастрофа» и получает что-то в номинации под названием «Лучший альтернативный фильм для взрослых». Мисс Стефани Свифт выигрывает «Лучшую актрису/видео» и говорит зрителям: «Спасибо всем. Групповуха была просто огонь»[437].

К огромному и злорадному удовольствию Столика 189, Макс Хардкор не выиграл ни единой статуэтки.

Актер по имени Джим Бак выигрывает «Лучшего гей-исполнителя года», и можете поверить, ваши корреспонденты внезапно столбенеют на своих местах, когда видят, что вышедший на сцену за наградой розовый и астеничный парень ростом метра полтора с широким итонским воротником выглядит, даже если смотреть в бинокль с кратностью 125×, как двенадцатилетний мальчик. И далее оказывается, что это и есть двенадцатилетний мальчик: это младший брат Джима Бака. «Джим не смог приехать, потому что участвует в шекспировском фестивале в Новом-Орлеане, – говорит маленький мальчик (ваши корреспонденты смотрят на Гекубу и Филта, выпучив глаза: шекспировский фестиваль? отправить своего препубертатного родственника забрать твою награду за выдающиеся достижения в области киносодомии? – но те лишь весело пожимают плечами), – но я хочу поблагодарить вас от его имени и сказать, что это я научил Джима всему, что он знает». [Аудитория заходится в смехе и овациях, дама с радио АВС судорожно ежится.]

Странный и травматичный опыт, который один из ваших корреспондентов даже не будет пытаться описать, – это оказаться в мужском туалете у писсуара между двумя профессиональными «дровосеками» Алексом Сандерсом и Дэйвом Хардманом. Достаточно сказать, что соблазн по (д) смотреть на их пенисы очень силен и мотивы, стоящие за этим соблазном, настолько сложны, что могут вызвать анурию (что, в свою очередь, усугубляет травму). Имейте в виду, что порноактеры возле писсуаров создают вокруг себя точно такой же непрозрачный эмоциональный пузырь приватности, что и любые другие мужчины. Вся зона писсуаров в мужском туалете «Сезарс Форума» – это фестиваль ангста, поверьте нашему опыту. Впрочем, зона раковины, зеркала и диспенсера бумажных полотенец, наоборот, наполнена бесценной болтовней о работе, перемешанной с инсайдерским жаргоном и усиленной мощным резонансом эхолалической плитки и излишками выпитых шестидолларовых напитков. Один переквалифицировавшийся в режиссеры актер рассказывает коллеге о новом волнующем проекте:

– Нашел одну русскую, телочка лет девятнадцати, ни слова по-английски не знает, для этого [= для волнующего проекта] как раз идеально.

– Ты сам будешь участвовать? Ну, может, типа, в одной сцене?

– Не-а. В этом весь смысл. Я режиссер. Это теперь мое бремя.

– Ох, блин, ну тебе правда стоит попробовать ее. Всего одна сцена. Девятнадцать, не знает английского. У нее анус, наверно, вот такой узкий. [Иллюстрирующий жест, который не разглядеть, потому что слушающий до сих пор стоит возле писсуара в очень сложном травматичном состоянии.]

– Что ж, посмотрим. [Взаимный смех наполнен теплотой настоящей дружбы и взаимопонимания; уходят.]

Организаторы церемонии AVN, очевидно, учились у создателей «Оскара». Не только все самые важные номинации оставлены напоследок – хотя и со случайными тизерами вроде «Лучший актер второго плана», вброшенными в первые две трети шоу, чтобы поддерживать интерес аудитории[438], – но и бесконечные списки категорий и номинантов постоянно прерываются небольшими музыкальными антрактами. Например, между номинациями «Самое продаваемое видео» и «Лучший иностранный релиз» появляется Дайана Лорен, чтобы спеть свою авторскую песню «Магнит для психопатов» – хард-рок-балладу о тяжелой жизни порнозвезды, которую постоянно преследуют и домогаются психически больные «дрочилы». Аргументация песни кажется вашим авторам довольно сбивчивой, но мисс Лорен дефилирует по сцене, корчится и бьет воздух апперкотом в нужных местах, как настоящая MTV-дива. Проблема в том, что вокально, даже с хорошим усилителем и цифровым синтезом, Дайана Лорен звучит как ошпаренная кошка, хотя Дик Филт замечает, что Аланис Мориссетт звучит точно так же, и Г. Гекуба вторит ему, перекрикивая песню: «Говори что хочешь о песенных и танцевальных номерах, но они уж точно круче того, что показали Уолберг и Райли в „Ночах в стиле буги“!»

Утверждение Гекубы выглядит неопровержимым до тех пор, пока не начинают объявлять категорию «Лучший концепт обложки» и внезапно на сцену выкатывают рояль специально для напрочь лишенного подбородка мужика средних лет в шляпе с круглой тульей, похожей на те, что носил в сериале «Новобрачные» персонаж Арта Карни. Артист, которого представили как «Доктор Грязный – самый грязный музыкант в истории музыки», начинает выдавать неприличные пародии на популярные шлягеры, которые людям за Столиком 189 напоминают журнал «Мэд», если бы в нем все одновременно сошли с ума. «Откинулся с тюряги / и жопа вся в крови / мой анус кровоточит / селяви» – это единственный фрагмент лирики, застрявший в памяти, хотя названия вроде «Посиди на моем счастливом лице» и «Как же мал этот член», как оказалось, до ужаса тяжело забыть. Никто за нашим столиком и за соседними никогда раньше не слышал о Докторе Грязном, но почти все согласны, что это дно сегодняшнего вечера и достойный соперник прошлогоднему полуголому выступлению Скотти Шварца с песней «Спасибо небу за маленьких девочек» в борьбе за звание самой отвратительной интерлюдии в современной истории AVN. Далее следует кульминация церемонии-98, во время которой на сцену выходят Мидори[439] и две другие старлетки – их объявляют как «Спайси гёрлз» – и исполняют рэп-композицию, ближе к концу которой почти все порноактрисы в зале[440] поднимаются на сцену, непристойно танцуют и шлют камерам воздушные поцелуи. Судя по всему, эта кульминационная женская пляска венчает собой каждую церемонию.

Кое-что еще происходит из года в год. Это никогда не попадает в видеозапись AVN, но эта традиция объясняет, почему бедные официанты в зале готовы провести пять часов, разнося напитки, терпя унижения и бегая кругами в поисках сдачи. Когда церемония подходит к концу и зажигается свет, некоторые старлетки делают похабные фото с официантами «Сезарс Форума». Фотосессия в этом году происходит в основном в дальней части зала, прямо рядом с нашим столиком. Один официант стоит, обняв за плечи Линну Харт, которая, оттягивает правую сторону своей тафты без бретелек и позволяет официанту схватить себя за правую грудь, пока их фотографирует личный официант[441] Столика № 189. Другой официант заходит за спину мисс Энн Амор – очень представительную черную даму с пятидесятидюймовым бюстом и гангстерскими татуировками от кистей до плеч – и наваливается на нее, пока она склоняется вперед и освобождает свои груди из заключения, и официант лапает их, делая вид, будто вошел в нее сзади, пока срабатывает вспышка на камере его друга. Что именно официанты собираются делать с этими фото – понять невозможно, но видно, что они очень взволнованны, а старлетки терпеливы и любезны с ними в той же пустой и отстраненной манере, что и с «дрочилами» на выставке CES.

Пытаться выйти из зала после окончания церемонии – это еще один медленный процесс, потому что широкий холл снаружи снова заполнен людьми из индустрии – они стоят группами с бокалами с гравировкой «Caesar» в руках, которые почему-то забыли оставить на столиках, поздравляют друг друга и строят планы насчет вечеринок для «своих» в будущем. Но самый медленный и страшный этап события – это пересечение длинного стеклянного вестибюля по направлению к боковому выходу из отеля. Здесь масса фанатов, работников «Сезарс Паласа» и разных других гражданских – и толпа едва расступилась, чтобы организовать узкий проход для посетителей церемонии, которым приходится двигаться сквозь этот строй почти гуськом. Уже поздно, и все устали, и эта толпа не сдерживает эмоций, в отличие от зевак у подъезда к отелю перед началом церемонии. Теперь кажется, будто каждый «дрочила» считает своим долгом громко сказать что-нибудь проходящей мимо звезде, и это какая-то странная смесь из поклонения и насмешки:

«Люблю тебя, Бриттани!»

«Как ты натянула это платье, детка?»

«Посмотри сюда!»

«Твоя мама знает, где ты сейчас?»

Румяный тридцатилетний мужик с пластиковым стаканом пива протягивает из толпы руку и очень демонстративно щиплет за грудь одну из «бэшек» прямо перед нами. Она шлепает его по руке, не сбавляя ходу. Мы не видим ее лица, поэтому не знаем, как она отреагировала и отреагировала ли вообще. На этот счет у нас, впрочем, есть обоснованное предположение.

Мистер Дик Филт идет следом за нами, положив ладони на плечи ваших корреспондентов (мы, по сути, его выносим). У всех до сих пор звенит в ушах, и Филт почти кричит: «Вы знаете, в феврале у нас проходит церемония награждения XRCO. Премии критиков фильмов „18+“, сечете? Они не в Вегасе, и там ничего не подстроено. И при этом у них там такой же трындец».

1998, первая публикация – в том же году в журнале Premier с названием «Neither Adult Nor Entertainment» – «Не развлечение и не для взрослых»

Из сброрника Both Flesh and Not: Essays

Федерер во плоти и нет

Почти все, кто любит теннис и следит за мужским туром по телевизору, за последние годы наверняка испытывали то, что можно назвать Моментами Федерера. Это когда во время игры молодого швейцарца у вас отваливается челюсть, глаза лезут на лоб и вырываются звуки, на которые из соседней комнаты прибегает супруг/супруга, чтобы посмотреть, все ли с вами в порядке. Эти моменты переживаются еще интенсивнее, если вы играли в теннис достаточно, чтобы понимать всю невозможность того, что только что было сделано на ваших глазах. У всех нас есть свои примеры. Вот один. Финал Открытого чемпионата Америки 2005 года, Федерер подает Андре Агасси в начале четвертого сета. Средний по продолжительности розыгрыш с ударами с отскока с характерной схемой в виде бабочки сегодняшней силовой игры с задней линии, Федерер и Агасси дергают друг друга из стороны в сторону, каждый готовится к победному удару с задней линии… как вдруг Агасси бьет с бэкхенда мощный кросс, который ведет Федерера далеко налево, и Федерер успевает, но слишком коротко подрезает бэкхендом с вытянутой руки в точку в паре метров за линией подачи, чем, понятно, Агасси и кормится, – и, пока Федерер пытается развернуться и оказаться опять в центре, Агасси входит в корт, чтобы встретить короткий восходящий мяч, и мощно бьет в тот же самый левый угол, в противоход Федереру, и ему удается: Федерер все еще рядом с углом, но бежит к центральной линии, а мяч теперь направляется в точку позади, где он только что был, и времени развернуть тело нет, и Агасси за этим бэкхендом выходит под углом к сетке… а Федерер теперь берет и мгновенно включает заднюю передачу и как бы отскакивает назад на три-четыре шага, невозможно быстро, чтобы ударить форхендом из бэкхендового угла, пока весь его вес движется назад, и этот форхенд – ракета с подкруткой, по линии, мимо Агасси у сетки, который бросается за мячом, но тот пролетает мимо, прямо по боковой линии, и приземляется точно в правом углу на стороне Агасси, победный, – и, когда он приземляется, Федерер еще пританцовывает задом наперед. И воцаряется знакомая секундочка шокированного молчания нью-йоркских зрителей, а потом они взрываются, и Джон Макинрой с цветными наушниками говорит по телевизору (в основном как будто самому себе): «Как можно пробить победный с такой позиции?» И он прав: учитывая позицию Агасси и его скорость мирового класса, Федерер, чтобы обвести его, должен был послать этот мяч в пятисантиметровый коридор, и он смог – задом наперед, без времени на подготовку, не вкладывая вес в удар. Это невозможно. Какая-то «Матрица». Не знаю, какие звуки это спровоцировало, но супруга говорит, что вбежала – по всему дивану попкорн, а я стою на одном колене и глаза у меня как глазные яблоки из магазина приколов.

Короче говоря, это только один пример Момента Федерера, и всего лишь по телевизору, а правда в том, что телевизионный теннис по сравнению с живым теннисом – примерно то же, что порно по сравнению с прочувствованной реальностью человеческой любви.

С журналистской точки зрения, особых новостей о Роджере Федерере у меня для вас нет. Он в свои двадцать пять – лучший из ныне живых теннисистов. Может, лучший в принципе. Биографиям и очеркам несть числа. Только в прошлом году о нем был сюжет в «60 минутах». Все, что вы хотите знать о мистере Роджере Федерере – о его прошлом, родном Базеле, разумной, неэксплуатирующей поддержке со стороны родителей, юниорской карьере, его ранних проблемах с психологической устойчивостью и темпераментом, его любимом юниорском тренере, о том, как гибель этого тренера в 2002 году одновременно потрясла и закалила Федерера и помогла ему стать тем, кем он стал, о тридцати девяти титулах Федерера в мужском одиночном, восьми «Больших шлемах», необычно спокойных и зрелых отношениях с его девушкой, которая путешествует вместе с ним (что в мужском туре редкость) и ведет его дела (что в мужском туре неслыханно), олдскульном стоицизме, крепости духа, спортивном поведении и очевидных достоинстве, вдумчивости и щедрости души в целом, – все это легко найти. Гуглите на здоровье.

Данная статья – больше о зрительском восприятии Федерера и контексте этого восприятия. Конкретный тезис: если вы никогда не видели этого молодого человека в игре вживую, а потом видите во плоти на священной траве Уимблдона, в буквально иссушающем зное, сменяемом дождем и ветром, в течение двух недель 2006-го, то вас, скорее всего, ждет, как выразился один из водителей автобусов прессы, «почти религиозный опыт, на фиг». Сперва соблазнительно представить, что это очередное преувеличенное клише, к которым прибегают люди для описания ощущения Момента Федерера. Но фразочка водителя оказывается правдой – буквально, на миг даже экстатически, – хотя нужны время и серьезная насмотренность, чтобы разглядеть эту правду.

Красота – не цель соревновательного спорта, но спорт высокого уровня – лучшее место для выражения человеческой красоты. Примерно те же отношения между отвагой и войной.

Человеческая красота, о который мы здесь говорим, это красота особого типа, ее можно назвать красотой кинетической. Ее сила и притягательность универсальны. Она никак не связана с сексом или культурными нормами. А связана она, кажется, скорее с примирением людей с тем, что у них есть тело[442].

Конечно, в мужском спорте никто не говорит вслух о красоте, или грации, или теле. Мужчины могут признаваться в «любви» к спорту, но эта любовь всегда сопряжена с символикой войны: поражение или наступление, иерархия рангов и положений, навязчивое анализирование статистики и техники, племенной и/или национальный дух, униформа, шум толпы, стяги, биение в грудь, боевая раскраска и т. д. По не совсем понятным причинам большинству из нас комфортнее с кодами войны, чем любви. Может быть, и вам тоже, и в таком случае обратите внимание на совершенно воинственного мезоморфа Рафаэля Надаля из Испании – настоящий мужик-мужик, с оголенными бицепсами и самоподбадриваниями в стиле кабуки. К тому же Надаль заклятый враг Федерера и главный сюрприз Уимблдона этого года, поскольку он специалист по игре на глине и никто не ожидал, что он пройдет здесь первые круги. Тогда как Федерер в полуфинале обошелся вообще без сюрпризов и соревновательной драмы. Он обыграл каждого оппонента так, что телевидение и печатная пресса переживают, что его матчи скучны и по эффектности не могут тягаться с националистическим пылом Мирового кубка[443].

Но мужской финал 9 июля – мечта всех и вся. Надаль против Федерера – это повтор финала Открытого чемпионата Франции прошлого месяца, где победил Надаль. Федерер пока что проиграл за весь год только четыре матча, но все – Надалю. И все-таки большинство из этих матчей были на медленном корте из глины – лучшей поверхности Надаля. Федерер лучше на траве. С другой стороны, жара первой недели подсушила скользкие корты Уимблдона и сделала их медленнее. Не стоит забывать и то, что Надаль адаптировал свою игру на глине для травы: двигается ближе к задней линии при ударах с отскока, усиливает подачу, преодолевает аллергию к сетке. В третьем раунде он выбил абсолютно всю дурь из Агасси. Телесети в экстазе. Перед матчем на Центральном корте, за стеклянными горизонтальными бойницами над южной оградой корта, пока на корт в новой форме «Ральф Лорен», похожей на детскую форму морячков, выходят линейные судьи, комментаторы едва не подпрыгивают в своих креслах. Финал этого Уимблдона – история мести, динамика царь-против-цареубийцы, яркие контрасты характеров. Страстный мачизм Южной Европы против утонченного клинического мастерства Севера. Дионис и Аполлон. Топор и скальпель. Левша и правша. Номера 2 и 1 в мире. Надаль – человек, который довел до самого предела современную силовую игру на задней линии… против человека, который преобразил эту современную игру, чья точность и разнообразие не менее важны, чем его скорость и быстрые ноги, но который и на удивление уязвим или нервничает из-за того первого. Британский спортивный журналист, восхищаясь с коллегами на трибуне прессы, произносит – дважды: «Это будет война».

Плюс мы в соборе – на Центральном корте. И мужской финал всегда проходит во второе воскресенье двух недель – этот символизм Уимблдон подчеркивает тем, что никогда не устраивает игр в первое воскресенье. И ветер с моросью, все утро опрокидывавший знаки парковки и выворачивавший зонтики, за час до матча вдруг прекращается, и как раз когда с Центрального снимают брезент и устанавливают сетку, появляется солнце.

Под аплодисменты выходят Федерер и Надаль, ритуально кланяются ложе знати. Швейцарец – в спортивном пиджаке цвета сливочного масла, который на него нацепил «найк» для нынешнего Уимблдона. На Федерере – и, возможно, только на нем одном – сочетание пиджака с шортами и кроссовками не выглядит абсурдно. Испанец пренебрегает любой верхней одеждой ради того, чтобы показать свои мускулы. Они со швейцарцем оба в «найке» – вплоть до совершенно одинаковых белых платков с галочкой «Найк», повязанных прямо над третьим глазом. Надаль подтыкает волосы под свой платок, а Федерер нет, и то, как он приглаживает и ерошит упавшие на платок пряди, – главный федереровский тик, который могут видеть телезрители, как и навязчивое возвращение Надаля к полотенцу болбоя между розыгрышами. Но есть и другие тики и привычки – мелкие преимущества просмотра вживую. Та особая забота, с которой Роджер Федерер вешает пиджак на спинку свободного стула у корта, вот так, чтобы не мялся, – здесь он это делал перед каждым матчем, – есть в этом что-то инфантильное и странно умилительное. Или то, как он обязательно меняет ракетку во время второго сета – новая всегда в одном и том же прозрачном целлофановом пакете, заклеенном синим скотчем, который он аккуратно снимает и всегда передает болбою на выброс. Привычка Надаля постоянно вытаскивать длинные шорты из зада, пока стучит мячиком перед подачей, то, как он всегда настороженно поглядывает по сторонам, проходя по задней линии, словно заключенный, который боится заточки. И в подаче швейцарца есть что-то странное, если присмотреться поближе. Когда Федерер держит мячик и ракетку перед собой, он, прежде чем сделать подачу, всегда помещает мяч перед вилкой, чуть ниже головы, ровно в отверстие в форме «V», всего на миг. Если мячик ложится не идеально, он его поправляет. Это происходит очень быстро, но все-таки каждый раз, и на первой подаче, и на второй.

Теперь Надаль и Федерер ровно десять минут разогревают друг друга; судья следит за временем. В этих профессиональных разогревах чувствуются очень строгий порядок и этикет – но телевизионщки решили, что вам это видеть неинтересно. На Центральном корте умещаются тринадцать тысяч человек с мелочью. Другие несколько тысяч поступили так же, как некоторые здесь поступают добровольно каждый год, т. е. заплатили у входа полную цену за билет со свободной рассадкой, а потом собрались – с корзинками для пикника и спреем от комаров – смотреть матч перед огромным телеэкраном снаружи Корта 1. Если кто-то может это объяснить – пожалуйста.

Сразу перед игрой у сетки церемониально подбрасывают монетку, чтобы решить, кто подает первым. Очередной уимблдонский ритуал. Почетный жеребьевщик в этом году – Уильям Кейнс в сопровождении судьи и рефери турнира. Уильям Кейнс – семилетний мальчик из Кента, заболевший в два года раком печени и каким-то образом переживший операцию и ужасную химиотерапию. Здесь он представляет Cancer Research UK[444]. Он розовощекий блондин, по пояс Федереру ростом. При жеребьевке толпа одобрительно ревет. Федерер все время отстраненно улыбается. Надаль на другой стороне сетки пританцовывает на месте, как боксер, мотая руками перед собой, как маятник. Не знаю, показывают американские телесети жеребьевку или нет, входит эта церемония в контракт или они вставляют рекламу. Когда Уильяма Кейнса уводят, слышатся новые крики зрителей, но рассеянные и неорганизованные, большинство не очень понимает, как реагировать. Как будто стоило ритуалу кончиться – и все осознали, почему здесь был этот ребенок. Когда ребенок с раком подбрасывает монетку в этом финале мечты, захватывает ощущение чего-то важного, чего-то одновременно комфортного и нет. У этого ощущения, что бы оно ни значило, то свойство, когда понимание вертится где-то на языке, но остается неуловимым по меньшей мере первые два сета[445].

Красоту топового спортсмена почти невозможно описать прямо. Или воссоздать в ощущениях. Форхенд Федерера – великолепный текучий хлыст, бэкхенд – одноручник, хоть плоский, хоть с верхней подкруткой, хоть резаный – причем у резаного удара такая сила, что мяч в полете меняет форму и скачет по траве где-то на уровне лодыжки. У его подачи скорость мирового класса, а по степени пласировки и разнообразию к нему и близко никто не подходит; движение при подаче гибкое и неэксцентричное, специфическое (по телевизору) только из-за угреподобного щелчка всем телом в момент удара. Его интуиция и чувство корта – потусторонние, а работа ногами – лучшая в игре: в детстве он был еще и одаренным футболистом. Все это правда, и тем не менее ничто из этого по-настоящему не объясняет и не позволяет представить тех ощущений, которые испытываешь, когда видишь игру этого человека вживую. Когда лично лицезреешь ее красоту и гениальность. К эстетике надо вести в большей степени через околичности, опосредованно или – как поступил Аквинский с собственной неописуемой темой – пытаться определить подобные вещи в категориях того, чем они не являются.

И первое здесь: это нетелегенично. По крайней мере, не полностью. У телевизионного тенниса есть свои достоинства, но у этих достоинств есть свои недостатки, и главный – некоторая иллюзия близости. Замедленные повторы, крупные планы и графика – за всеми этими преимуществами зрители даже не понимают, как много теряется при трансляции. И большая часть того, что теряется, – чисто физическое ощущение топового тенниса, чувство скорости, с которой движется мяч и реагируют игроки. Эту потерю легко объяснить. Приоритет телевидения во время розыгрыша – охват всего корта, внятный вид, чтобы зрители видели обоих игроков и общую геометрию игры. Следовательно, телевидение выбирает точку зрения над головой и за одной из задних линий. Вы, зритель, на высоте и смотрите сверху вниз из-за корта. Эта точка зрения, как вам скажет любой студент-художник, ведет к «перспективному сокращению» корта. Реальный же теннис, как ни крути, трехмерный, но изображение на экране телевизора – только 2D. Потерянное (или, скорее, искаженное) на экране измерение – это длина реального корта, двадцать четыре метра между задними линиями; и скорость удара, с которой мяч преодолевает эту длину, на телевидении смазывается, а вживую – страшно наблюдать. Это может звучать абстрактно или преувеличенно – в таком случае извольте посмотреть вживую какой-нибудь профессиональный турнир, особенно на дальних кортах в первых кругах, где можно сидеть в пяти метрах от боковой линии, и прочувствуйте разницу сами. Если вы видели теннис только по телевизору, вы просто не представляете, с какой силой профи бьют по мячу, как быстро он двигается[446], как мало игрокам остается времени на реакцию и как проворно они могут двигаться, вращаться, бить и перегруппировываться. И нет никого быстрее – или, по крайней мере, никого, кто делает это с той же обманчивой легкостью, – чем Роджер Федерер.

Интересно, но то, чего телевидение не может скрыть, так это ум Федерера, ведь зачастую выражением его ума является угол. Федерер способен видеть – или создавать – бреши и углы для победных ударов, которые больше никто не может предвидеть, и телевизионная перспектива идеальна для просмотра и пересмотра этих Моментов Федерера. Труднее по телевизору оценить то, что зрелищные углы и победные удары не берутся из ниоткуда: они обычно готовятся за несколько ударов и зависят столько же от скорости или пласировки coup de grace[447], сколько от манипуляции Федерера позицией оппонента. А для понимания, как и почему Федерер способен управлять другими спортсменами мирового класса, в свою очередь, нужно техническое понимание современной силовой игры с задней линии – обеспечить которое, опять же, телевидение не способно.

Уимблдон странный. Это воистину Мекка игры, собор тенниса; но, находясь там, сохранить соответствующий уровень почитания было бы легче, если бы турнир не стремился навязчиво напоминать, что это собор тенниса. Причем с любопытной смесью тяжеловесного самолюбования и неудержимого самовозвышения и самобрендирования. Почти как в кабинете заслуженного лица, где стены увешаны всеми, какие он только получил в жизни, табличками, дипломами и грамотами, и каждый раз, заходя, приходится смотреть на стену и что-нибудь говорить, выражая свое восхищение. Стены Уимблдона – вдоль почти всех крупных коридоров и проходов – покрыты плакатами и табличками с фотографиями прошлых чемпионов, списками интересных фактов о Уимблдоне, историческими данными и проч. Кое-что из этого интересно, кое-что – попросту странно. Например, в Уимблдонском музее лаун-тенниса есть коллекция всевозможных видов ракеток, которыми здесь пользовались на протяжении десятилетий, и одна из множества табличек в коридоре Миллениум-билдинг[448] снабжает экспонат снимками и дидактическим текстом – чем-то вроде истории ракетки. Вот – sic – кульминационная концовка этого текста: «Современные облегченные рамы из передовых материалов, таких как графит, бор, титан и керамика, с увеличенными головами среднего размера (220–230 квадратных сантиметров) и большого размера (280 квадратных сантиметров) целиком преобразили характер игры. Сегодня доминируют сильно бьющие игроки с мощной верхней подкруткой. Игроки в стиле серв-энд-воллей и те, кто полагается на тонкость и точность, практически исчезли».

Кажется по меньшей мере странным, что такой диагноз продолжает висеть у всех на виду на четвертый год владычества Федерера в Уимблдоне, ведь этот швейцарец привнес в мужской теннис точность и тонкость, невиданные (как минимум) со времен зенита Макинроя. Но эта табличка – просто показатель силы догмы. Почти двадцать лет партийная линия заключалась в том, что определенные усовершенствования в технологии ракеток, в подготовке и силовой тренировке превратили профессиональный теннис из игры, основанной на проворности и элегантности, в игру атлетизма и брутальной силы. И как этиология сегодняшней силовой игры на задней линии эта линия в целом верна. Сегодняшние профи действительно заметно больше, сильнее и лучше подготовлены[449], а ракетки из высокотехнологических композитов правда повысили скорость и вращение. Потому-то вопрос, как в мужском туре доминирует совершенная элегантность Роджера Федерера, вызывает массовое догматическое смятение.

Есть три способа рационально объяснить взлет Федерера. Один затрагивает мистику и метафизику и, по-моему, ближе всех к истине. Остальные больше опираются на технические стороны и подходят для хорошей статьи.

Метафизическое объяснение: Роджер Федерер из тех редких сверхъестественных спортсменов, которые как будто освобождены, хотя бы частично, от действия некоторых законов физики. Среди хороших аналогий здесь Майкл Джордан[450], который не только нечеловечески высоко прыгал, но даже зависал на миг-другой дольше, чем позволяет гравитация, и Мухаммед Али, который реально «парил» над рингом и наносил два-три джеба за время для одного. Со времен 1960-х, наверное, наберется еще полдесятка примеров. И Роджер Федерер – из этого типа, типа людей, которых можно назвать гениями, или мутантами, или аватарами. Он никогда не торопится и не теряет равновесия. У него приближающийся мяч висит на долю секунды дольше, чем положено. Его движения скорее гибкие, чем атлетичные. Как Али, Джордан, Марадона и Гретцки, он кажется одновременно и более, и менее материальным, чем его соперники. Во всем белом (этим требованием к форме Уимблдон до сих пор упивается безнаказанно) он особенно похож на то, чем вполне может (как мне думается) являться: существо из плоти и одновременно каким-то образом из света.

В том, что мяч услужливо зависает при замедлении, словно подчиняясь воле швейцарца, есть реальная метафизическая истина. Как и в следующем случае. После полуфинала 7 июля, где Федерер уничтожил Йонаса Бьоркмана – не просто победил, а уничтожил, – и сразу перед обязательной послематчевой конференцией, где Бьоркман, друг Федерера, говорит, что ему очень приятно «побывать на лучшем месте на корте», чтобы видеть, как швейцарец «играет максимально близко к совершенству», Федерер и Бьоркман болтают и веселятся, и Бьоркман спрашивает, насколько же неестественно большим казался Федереру мячик на корте, и тот подтверждает, что мячик был как «шар для боулинга или баскетбольный мяч». Он просто отшучивается – скромничает, чтобы Бьоркман не расстраивался, делает вид, что сам удивился, как необычно хорошо сегодня сыграл; но еще он частично раскрывает, что такое для него теннис. Представьте, что вы человек со сверхъественно хорошими рефлексами, координацией и скоростью и что вы играете в теннис высокого уровня. В игре вы не почувствуете, что обладаете феноменальными рефлексами и скоростью; скорее вам покажется, что это теннисный мячик какой-то такой большой и медленный и что у вас всегда хватает времени его отбить. Т. е. вы не почувствуете ничего вроде тех (эмпирически реальных) быстроты и навыков, которыми вас наделяет живая аудитория, глядя на мячики, несущиеся так, что шипят и расплываются в глазах[451].

Скорость – это еще не все. Теперь мы переходим к технике. Теннис часто называют игрой дюймов, но это клише по большей части относится к тому, куда падает мяч. В плане же удара по летящему мячу теннис – игра микрометров: исчезающе малые изменения в момент удара сильно повлияют на то, как и куда отправится мяч. Тот же принцип объясняет, почему даже малейшая неточность прицеливания при стрельбе из винтовки приводит к промаху, если цель очень далеко.

В качестве иллюстрации давайте все замедлим. Представьте, что вы, теннисист, стоите сразу за задней линией вашего левого угла. Мяч подают под ваш форхенд – вы поворачиваетесь боком к траектории мяча и начинаете заносить ракетку для ответного форхенда. Визуализируйте до того момента, когда вы входите в удар; мяч теперь прямо перед вашим передним бедром, сантиметрах в пятнадцати от точки соприкосновения. Рассмотрим некоторые действующие переменные. В вертикальной плоскости – смена угла лица ракетки всего на пару градусов вперед или назад определит соответственно резаный удар или удар с подкруткой; перпендикулярная ракетка даст плоский драйв без вращения. В горизонтальной – легчайший сдвиг лица ракетки влево или вправо и столкновение с мячом где-то на миллисекунду раньше или позже определят кросс или удар по линии. Дальнейшие легкие изменения в дуге движения и завершения этого удара с отскока решат, как высоко ваш мяч пройдет над сеткой, – что в совокупности со скоростью замаха (а также некоторыми характеристиками приданного вращения) повлияет на то, как глубоко или мелко приземлится мяч на корте противника, как высоко отскочит и т. д. Естественно, это только самые обобщенные различия – типа сильная подкрутка против слабой, острый кросс против не такого острого и т. д. А ведь есть еще и такие аспекты: как близко подпустишь мяч к телу, каким хватом пользуешься, насколько подогнуты колени и/или движется вперед твой вес, можешь ли ты одновременно следить за мячом и видеть, что делает после подачи оппонент. Все это тоже играет роль. Плюс тот факт, что ты не сдвигаешь статичный объект, а скорее меняешь направление и (в разной степени) вращение приближающегося снаряда – в профессиональном теннисе приближающегося на скорости, на которой сознательное мышление невозможно. Первая подача Марио Анчича, например, часто доходит до 210 км/ч. От задней линии Анчича до вас двадцать четыре метра, а значит, его подача добирается до вас за 0,41 секунды[452]. За это время два раза быстро моргнуть не успеешь.

Вывод: профессиональный теннис играется в слишком короткие для осознанного действия интервалы времени. И тем не менее эффективный ответ на подачу зависит от огромного множества решений и физических подстроек, которые куда сложнее и обдуманнее, чем моргнуть, подскочить от испуга и т. д.

Для успешного ответа на сильную подачу требуется то, что иногда называется «кинестетическим чутьем», т. е. способность контролировать тело и его искусственные продолжения с помощью сложных и очень быстрых систем распределения задач. В английском есть целое облако терминов для различных частей этой способности: чутье, точность, форма, проприоцепция, координация, зрительно-моторная координация, кинестезия, грация, контроль, рефлексы и т. д. Для многообещающих юниоров отточить кинестетическое чутье – главная цель тех жестких ежедневных тренировочных режимов, о которых мы часто слышим[453]. Тренировка здесь идет и на мускульном, и на неврологическом уровне. Бить тысячу ударов, день за днем, развивать способность «чутьем» добиваться того, чего не может обычная сознательная мысль. Постороннему такая однообразная практика часто кажется выматывающей или даже жестокой, но посторонний не чувствует того, что происходит внутри игрока: тонкая подстройка, снова и снова, и ощущение эффекта каждой перемены, которое обостряется все больше и больше, удаляясь от нормального сознания[454].

Время и дисциплина, которых требует серьезная кинестетическая тренировка, – одна из причин, почему топ-профессионалами обычно становятся те, кто посвящает теннису большую часть сознательной жизни начиная (самое позднее) с подросткового возраста. Например, Роджер Федерер оставил футбол и все отождествляемое с детством и отправился в швейцарский национальный центр обучения теннису в Экубленсе в тринадцать. В шестнадцать он бросил школьную учебу и вступил в серьезные международные состязания.

Всего недели спустя после ухода из школы Федерер выиграл на юниорском Уимблдоне. Очевидно, это под силу не каждому юниору, который посвящает себя теннису. Следовательно, не менее очевидно, что нужно что-то больше, чем время и тренировка, – еще есть чистый талант и его разные степени. У ребенка должна быть экстраординарная (и измеряемая) кинестетическая способность, чтобы годы практики и тренировок стоили того… зато дальше, со временем, из общей массы игроков начинают сепарироваться и подниматься сливки. Так что один тип технического объяснения превосходства Федерера: он просто больше одарен кинестетически, чем остальные профи-мужчины. Всего капельку, ведь в топ-100 кинестетически одарены все, но ведь и теннис – игра дюймов.

Ответ правдоподобный, но неполный. Возможно, он был бы полным в 1980-х. Но в 2006-м справедливым вопросом будет, почему такой талант вообще до сих пор имеет значение. Вспомните правду о догме и табличке в Уимблдоне. Каким бы он ни был кинестетическим виртуозом, Роджер Федерер сейчас доминирует среди крупнейших, сильнейших, самых тренированных и натасканных профи-мужчин в истории игры, использующих термоядерные ракетки, с которыми, говорят, тонкая калибровка благодаря кинестетическому чутью уже не релевантна – это как насвистывать Моцарта на концерте «Металлики».

Согласно надежным источникам, история почетного жеребьевщика Уильяма Кейнса такова: в два с половиной года мать однажды нашла у него уплотнение в животе и отвела к врачу, и опухоль диагностировали как злокачественную. Дальнейшее, конечно, представить невозможно… как маленький ребенок проходит химиотерапию – серьезную химиотерапию, как его матери приходится это видеть, нести его домой, ухаживать за ним, потом возвращать для новой химиотерапии. Что она отвечала на вопрос ребенка – главный, очевидный? И кто ответил бы на ее вопрос? Что негротескного вообще может сказать какой-нибудь священник или пастор?

Во втором сете финала Надаль ведет 2:1 и теперь подает. Федерер выиграл первый сет под ноль, но потом слегка расслабился, как с ним иногда бывает, и быстро отстал по брейкам. Сейчас, когда у Надаля «больше», идет розыгрыш на шестнадцать ударов. Надаль подает на 20 км/ч быстрее, чем в Париже, и делает это по центру. Федерер форхендом посылает высоко над сеткой медленный мяч, – это может сойти ему с рук, потому что Надаль никогда не входит в корт за подачей. Испанец бьет форхенд с типично сильной подкруткой глубоко под бэкхенд Федерера; Федерер отвечает бэкхендом с еще более сильной подкруткой – удар почти для глиняного корта. Это неожиданно, и Надаль сдает назад, слегка, и его реакция – низкий сильный короткий мяч, который приземляется сразу за язычком линии подачи на стороне форхенда Федерера. С большинством противников Федерер на таком мяче мог бы просто закончить розыгрыш, но одна из причин, почему ему тяжело с Надалем, – тот быстрее остальных, может то, чего остальные не могут, так что Федерер просто бьет с форхенда плоский кросс со средней силой, стремясь не к победному удару, а к низкому, мелкому мячу, который выведет Надаля вперед и на правую сторону – сторону бэкхенда Федерера. Надаль на бегу сильно бэкхендит по линии под бэкхенд Федерера; Федерер подрезает обратно по той же линии – медленным и парящим от обратного вращения мячом, – чтобы Надаль вернулся на прежнее место. Надаль подрезает мяч обратно – уже три удара по одной и той же линии, – Федерер срезает мяч снова в то же самое место, на этот раз даже еще более медленный и парящий, и Надаль ведется и сильно бьет по той же линии с двух рук – Надаль как будто теперь окопался на правой стороне, он больше не уходит между ударами в центр задней линии, Федерер его малость загипнотизировал. Тут Федерер пробивает очень сильный, глубокий бэкхенд с верхней подкруткой – тот самый, который шипит, – слегка на левую сторону задней линии Надаля, тот успевает и форхэндит кросс, и Федерер отвечает еще более сильным и тяжелым кроссом с бэкхенда, на самую заднюю линию и на такой скорости, что Надалю приходится бить форхенд с задней ноги, а потом торопиться в центр, потому что мяч опять приземляется где-то в метре от Федерера со стороны его бэкхенда. Роджер Федерер выходит этому мячу навстречу и бьет с бэкхенда совершенно другой кросс – в этот раз короче и острее, под таким углом, который никто не ожидал, и такой сильный и размазанный в воздухе от вращения, что тот падает мелко и едва-едва в пределах боковой линии и резко взмывает после отскока, и Надаль не может подойти и остановить его и не может добраться сбоку вдоль задней линии из-за угла удара и верхней подкрутки, – конец розыгрыша. Зрелищный победный удар – Момент Федерера, но вживую видно, что еще это такой победный удар, который Федерер начал готовить за четыре или даже пять ударов. После первого слайса по линии все было задумано швейцарцем так, чтобы маневрировать Надалем, убаюкать его, нарушить ритм и баланс и открыть себе тот последний невообразимый угол – угол, невозможный без мощной верхней подкрутки.

Мощная подкрутка – визитная карточка сегодняшней силовой игры на задней линии. Здесь табличка в Уимблдоне не ошибается[455]. Но почему подкрутка так важна, понимают немногие. Зато многие понимают, что ракетки из высокотехнологичного композита придают мячу куда больше скорости – как алюминиевые бейсбольные биты в противоположность старой доброй древесине. Но эта догма ошибочна. Правда в том, что при одинаковой силе натяжения углеродные композиты легче дерева, а это позволяет современным ракеткам быть легче на пару унций и шире по меньшей мере на пару сантиметров, чем винтажные «Крамер» и «Максплай». Значение имеет ширина лица. Широкое лицо значит большую площадь струнной поверхности, а та значит большое игровое пятно. С композитной ракеткой, чтобы добиться хорошей скорости, необязательно встречать мяч точным геометрическим центром струн. Не нужна и особенная точность, чтобы добиться верхней подкрутки – подкрутки, которая (вспомните) требует наклонного лица и удара снизу вверх, когда скорее причесываешь мяч, а не плоско бьешь по нему: с деревянными ракетками это было довольно сложно из-за маленького лица и скупого игрового пятна. Легкие, широкие головы и более щедрые центры у композитов позволяют игрокам замахиваться быстрее и вкладывать в мяч больше верхней подкрутки… а, в свою очередь, чем больше подкрутки вложишь в мяч, тем сильнее можно бить, потому что выше предел погрешности. Из-за подкрутки мяч проходит высоко над сеткой, описывает острую дугу и быстро падает на корт противника (а не, например, улетает).

Так что базовая формула: композитные ракетки позволяют верхнюю подкрутку, что, в свою очередь, позволяет удары с отскока гораздо быстрее и сильнее, чем двадцать лет назад, – теперь часто видишь, как профи-мужчины из-за силы своих ударов отрываются от земли и парят в воздухе, что в былые деньки можно было заметить только за Джимми Коннорсом.

Но Коннорс, кстати, не отец силовой игры на задней линии. Он могуче колотил с задней линии, это правда, но его удары с отскока были плоскими, без вращения и летели над сеткой очень низко. Не был настоящим силовым бейслайнером и Бьорн Борг. И Борг, и Коннорс придерживались специализированной версии классической игры на задней линии, эволюционировавшей в качестве контрсилы для еще более классической игры серв-энд-воллей, которая сама многие десятилетия была доминантной формой мужского силового тенниса и величайшим современным потомком которой стал Джон Макинрой. Вы наверняка все это знаете, как и то, что Макинрой обыграл Борга, а потом более-менее правил мужской игрой до появления в самой середине 1980-х (а) современных композитных ракеток[456] и (б) Ивана Лендла, который использовал раннюю форму композита и был истинным прародителем силового тенниса на задней линии[457].

Иван Лендл стал первым топовым профи, чьи удары и тактики как будто строились на особых возможностях композитной ракетки. Его целью было зарабатывать очки с задней линии – благодаря либо обводящим, либо сразу победным ударам. Его оружием были удары с отскока, особенно форхенды, которые он бил с ошеломительной скоростью, обеспеченной верхней подкруткой, вложенной в мяч. Сочетание скорости и подкрутки заодно позволило Лендлу заложить основы силовой игры на задней линии. Он достигал радикальных, экстраординарных углов для сильных ударов с отскока – главным образом из-за скорости, благодаря которой при сильной подкрутке мяч ныряет и приземляется без перелета. Оглядываясь назад, мы видим, что это изменило всю физику агрессивного тенниса. Десятилетиями игра с выходом к сетке – серв-энд-воллей – была смертельной благодаря углу. Чем ближе ты к сетке, тем больше открыт корт противника, – классическим преимуществом воллея было то, что можно бить по углам, которые при попытке удара с задней линии или середины корта окажутся слишком широкими. Но верхняя подкрутка на ударе с отскока, заданная действительно мощно, опускает мяч достаточно быстро и мелко, чтобы пользоваться многими из тех же углов. Особенно если ваш удар с отскока коротковат: чем короче мяч, тем больше доступно углов. Скорость, подкрутка, агрессивные углы с задней линии – и вот пред нами силовая игра на задней линии.

Не то чтобы Иван Лендл был бессмертно великим теннисистом. Он просто первый топ-профи, который продемонстрировал, чего могут добиться на задней линии мощная подкрутка и голая сила. А самое главное, его достижение оказалось воспроизводимым, как и композитная ракетка. После определенного порога физического таланта и тренированности главными требованиями становятся атлетизм, агрессия и сила с подготовкой лучше, чем у противника. Результат (опуская различные усложнения и подспециальности[458]) – мужской профессиональный теннис последних двадцати лет: все более крупные, сильные, здоровые игроки показывают беспрецедентную скорость и подкрутку в ударах от земли, добиваясь от соперника короткого или слабого мяча, с которым смогут расправиться.

Иллюстративная статистика: когда Ллейтон Хьюитт победил Давида Налбандяна в мужском финале Уимблдона 2002 года, не было ни единого очка за серв-энд-воллей[459].

Среднестатистическая силовая игра на задней линии не скучна – особенно в сравнении с двухсекундными розыгрышами старомодной игры с выходом к сетке или утомительными зависающими мячами в классической войне на измор при игре на задних линиях. Но она несколько статична и ограничена, она, как многие годы публично опасались знатоки, вовсе не конечная точка эволюции тенниса. Игрок, который это доказал, – Роджер Федерер. И доказал он это в рамках современной игры.

Тут важно это «в рамках» – оно упускается из виду при чисто нейронном взгляде. И именно поэтому нужно правильно понимать смысл сексуальных атрибутов вроде «тонкости» или «точности». Федерер – это не «или/или». У швейцарца есть вся скорость Лендла и Агасси на ударах с отскока, и он тоже отрывается от земли при ударе и с бэккорта может перебить даже Надаля[460]. Что на самом деле странно и неправильно на табличке в Уимблдоне – общий скорбный тон. Точность, тонкость и элегантность в эру силовой игры на задней линии не мертвы. Ибо 2006-й – по-прежнему еще какая эра силовой игры на задней линии: Роджер Федерер – первостатейный и чертовски силовой бейслайнер. Просто на этом он не кончается. У него еще есть ум, оккультное предугадывание, чувство корта, способности читать оппонентов и манипулировать ими, комбинировать вращения и скорости, обманывать с направлением и маскироваться, пользоваться тактическим предвидением, периферийным зрением и кинестетическим диапазоном, а не одной только прямолинейной скоростью – все это показало пределы и возможности мужского тенниса в том виде, как он играется сейчас.

…Что, конечно, звучит очень возвышенно и мило, но, пожалуйста, поймите, что посыл этого парня не возвышенный и не абстрактный. И не милый. В той же выразительной, эмпирической, доминирующей манере, в которой преподал свой урок Лендл, Роджер Федерер демонстрирует, что скорость и сила сегодняшней профессиональной игры – лишь ее скелет, не плоть. Он – буквально и фигурально – перевоплотил мужской теннис, и впервые за многие годы будущее игры кажется неопределенным. Вы бы видели в этом году пестроцветный балет юниорского Уимблдона на внешних кортах. Укороченные с лёта и смешанные подкрутки, нескоростные подачи, гамбиты на три удара вперед – и все это со стандартными здоровяками и убойными мячами. Конечно, пока не узнать, был ли среди тех юниоров какой-нибудь созревающий Федерер. Гений невоспроизводим. Но зато вдохновение – заразно, и многообразно, а даже просто увидеть вблизи, как сила и агрессия становятся уязвимыми перед лицом красоты, значит вдохновиться и (в преходящем, смертном смысле) примириться.

2006, первая публикация – в том же году в журнале The New York Times под названием «Federer as Religious Experience» – «Федерер как религиозный опыт»

Господин Когито

Лучшая книга 1994 года – первый английский перевод «Господина Когито» Збигнева Херберта, стихотворного сборника, вышедшего в Польше в середине 1970-х, задолго до заслуженно знаменитого «Рапорта из осажденного города и других стихов» Херберта. Господин Когито – персонаж, который появляется в большинстве лучших стихов Херберта: это такой поэтический Пнин[461] – интеллигентный, но не особо умный, безнадежно запутавшийся, но отважно искренний в попытках разрешить вечные вопросы человеческого бытия.

Збигнев Херберт – один из двух-трех лучших ныне живущих поэтов мира и безоговорочно лучший из так называемых постмодернистов. Поскольку любое великое стихотворение несет в себе некую эмоциональную важность, которая в иронической оболочке становится поверхностной или банальной, постмодернистским поэтам достался тяжелый крест. Образ Когито позволяет ироническому абсурдизму и искренней эмоции у Херберта не только сосуществовать, но и подпитывать друг друга. В сравнении с «Господином Когито» весь спектр американской поэзии – от ретроградной старомодности неоформалистов и нью-йоркеровских медитативных текстов для тенистого дворика до стерильной абстракции языковых поэтов – выглядит бледно. То, что только писатели из Восточной Европы и Латинской Америки преуспели в объединении духа и человеческого чувства с пародийным отстранением, которого как будто требует постмодернистский опыт, должно нам о чем-то говорить. Может, когда у нас закрутят политические гайки, то и мы, американцы, научимся писать подобные вещи получше.

1994

Обратно в новый огонь

Вы все знаете эту историю любви. Галантный рыцарь обращает очи на прекрасную даму в далеком окне некоего неприступного замка. Их взгляды – с поволокой – встречаются над иссушенной пустошью. Мгновенная химия. И вот добрый Сэр Рыцарь несется сломя голову к замку, потрясая копьем. Может он просто ворваться на всем скаку и унести прекрасную даму прочь? Не совсем. Сперва надо пройти мимо дракона. Правильно же? Замок всегда охраняется каким-нибудь особенно злобным драконом, и рыцарю всегда приходится бросить вызов и сразить его, чтобы кого-то куда-то унести. Ну и, в общем, как любой верный рыцарь на службе страсти, наш рыцарь сталкивается с драконом ради прекрасной дамы. «Прекрасная дама», кстати говоря, это «красивая девственница». И так что не будем наивными и признаем, за что на самом деле борется рыцарь. Уж явно, когда дракон будет сражен, ему будет мало одного только «мой герой», произнесенного с придыханием. Более того, как всегда в таких историях, добрый Сэр Рыцарь рискует головой и бросается на дракона не для того, чтобы «спасти» красивую девственницу, а чтобы «добиться» ее. И вам любой рыцарь из любой эпохи скажет, что значит «добиться».

Некоторые мои собственные друзья с рыцарскими наклонностями видят в призраке гетеросексуального СПИДа не меньше чем сексуальный армагеддон – жестокое окончание будничного разгула последних трех десятилетий. Другие же – мрачные, но более оптимистичные – относятся к ВИЧ как к какому-то испытанию сексуальной выносливости нашего поколения: теперь эти парни превозносят свой будничный секс-спорт как этакую медицинскую бесшабашность, утверждающую непокоримость эротического духа. Цитирую, например, недавнее письмо о СПИДе от друга-оптимиста: «…А теперь природа изобрела очередное препятствие для человеческих отношений – но романтический позыв жив. Он презирает все попытки загасить его – попытки человека, морали и вирусов. И это чудесно. Можно даже вдохновиться человеческой волей трахаться, сохраняющейся вопреки всем препятствиям. Сим победим, так сказать».

Сантименты ловеласа и т. д. Но не могу не думать, что некоторые из сегодняшних рыцарей все еще недооценивают и опасности, и преимущества СПИДа. Они не могут понять, что ВИЧ вполне может стать спасением сексуальности 1990-х. По-моему, они этого не видят потому, что неверно прочитывают вечную историю эротической страсти.

Эротическая воля существует вопреки препятствиям? Вернемся к тому, как наши рыцарь и прекрасная дама обмениваются сладострастными взглядами. И вот рыцарь галопирует к замку со своим исполинским копьем наголо. Только теперь представьте, что опасности нет – никакого дракона, чтобы бояться, бросить вызов, побороться, сразить. Представьте, что рыцарь проходит к даме совершенно беспрепятственно – дракона нет, замок открыт нараспашку, даже подъемный мост опускается автоматически, как дверь в пригородном гараже. И вот внутри прекрасная дама в сорочке от «Виктория Сикрет», манит пальцем. Никто не замечает тут на лице Сэра Рыцаря тени разочарования и того, как слегка печально опадает его копье? Есть в этой истории что-нибудь похожее на страсть и эротику первоначального варианта?

«Человеческая воля трахаться»? Любое животное может трахаться. Но только люди переживают сексуальную страсть – что-то совершенно непохожее на биологический позыв к спариванию. И сексуальная страсть как важная психическая сила в человеческой жизни пережила тысячелетия – не вопреки препятствиям, а благодаря им. Старый добрый коитус становится эротически заряженным и душеспасительным как раз тогда, когда препятствия, конфликты, табу и последствия придают ему обоюдоострый характер: содержательный секс требует победы и падения, преодоления и преступления, он триумфальный и ужасный, экстатичный и печальный. Спариваться могут и черепахи, и комары, но только люди могут бросать вызов, преступать, побеждать, любить: выбирать.

С точки зрения истории и природа, и культура возводили гениальные препятствия, придававшие выбору страсти цену и ценность: религиозные предписания, наказания за адюльтер и развод, рыцарское целомудрие и куртуазная благопристойность, стигма незаконного рождения, институт шаперонов, комплексы мадонна/шлюха, сифилис, подпольные аборты, «моральные» кодексы, опускавшие чувственность на один с дефекацией и вероотступничеством уровень табу… – от викторианского страха перед телом до правила «одна нога всегда на полу»[462] ранней эры телевидения, от автоматической социальной смерти «падших» женщин до борьбы на заднем сиденье, когда девушки отказывали парням, чтобы сохранить самоуважение. Конечно, на взгляд из 1996 года большинство старых сексуальных драконов кажутся дурацкими и жестокими. Но нужно понимать, что в их пользу говорит и кое-что серьезное: пока правили драконы, секс не был будничным – ни разу. Исторически человеческая сексуальность была смертельно серьезной – и чем злее дракон, тем серьезнее становился секс, и чем выше цена, тем выше эротическое напряжение вокруг выбора.

А потом, – как наверняка казалось, совершенно внезапно, – все драконы взяли и склеили лапы. Примерно тогда, когда я родился, во время «революции» в сексуальности, в шестидесятых. НФ-развитие профилактики и противовенерического лечения, феминизм как политическая сила, телевидение как институт, подъем молодежной культуры с ее игрой гормонов в искусстве и музыке, гражданские права, бунт как мода, раскрепощающие наркотики, моральная кастрация церквей и цензоров. Бикини, мини-юбки. «Свободная любовь». Ворота замка не просто распахнули, а снесли с петель. Секс наконец стал необузданным, свободным от упреков, просто очередным аппетитом – будничным. Большую часть революции я провел без зубов и с недержанием, но она наверняка казалось мгновенным раем. Какое-то время.

До большой вечеринки революции я не дорос, но в полной мере прочувствовал дальнейшее похмелье – эротическую немощь семидесятых, когда секс, лишенный основной части своей цены и последствий, достиг в культуре какой-то точки насыщения: свингующие парочки и «мясные» бары, джакузи и ЭСТ-тренинги[463], гинекологические развороты «Хастлера», «Ангелы Чарли», герпес, детское порно, кольца настроения, подростковая беременность, «Plato's Retreat»[464], диско. Я очень хорошо помню «В поисках мистера Гудбара»[465] – этот мрачный рассказ о пустоте и ненависти к себе, которые вызвало десятилетие разнузданного будничного секса. Оглядываясь назад, я понимаю, что достиг сексуального созревания в культуре, которая начала скучать по тем самым драконам, чья смерть вроде бы ее освободила.

Если я хоть в чем-то прав, то будничные рыцари моего собственного унылого поколения вполне могут считать СПИД благословением – даром, может, преподнесенным природой для восстановления какого-то критического равновесия, а может, вызванным подсознательно из-за коллективного эротического отчаяния от постшестидесятнического обжорства. Потому что дракон вернулся облаченным в пламя, на которое нельзя закрыть глаза.

Только без обид. Никто не говорит, будто смертельная эпидемия – это добро. В природе не бывает ни добра, ни зла. Природа просто есть; добро или зло – это только различные выборы человека перед ее лицом. Но наша собственная история показывает, что – по какой бы то ни было причине – эротически заряженное человеческое существование требует для страсти препятствий, для выбора – цену. Что сотни тысяч человек, в мучениях умирающих от СПИДа, кажутся беспощадной и неоправданной ценой за новое эротическое препятствие. Но цена не так уж заметно неоправданней, чем миллионы умерших от сифилиса, непрофессиональных абортов и «преступлений страсти», и не так уж заметно беспощаднее, чем сломанные жизни из-за «падения», «блуда», «греха», «незаконных детей» или бессмысленного религиозного кодекса в браке без любви и уважения. По крайней мере мне – не заметно.

Придется столкнуться с новым драконом. Но столкнуться с драконом не значит наехать на него без оружия и оскорбить его мамку. И эротический заряд опасности секса из-за ВИЧ не значит, что можно продолжать спортивно трахаться во имя «отваги» или романтической «воли». На самом деле дар СПИДа – в громком напоминании, что в сексе нет ничего будничного. Это дар, потому что сила и смысл человеческой сексуальности растут с нашим признанием ее серьезности. Вот что с самого начала «плохо» в будничном сексе: секс не может быть плохим, но не может быть и будничным.

Наше понимание того, чем может быть секс, начинается с добросовестного предохранения в знак любви к нам самим и нашим партнерам. Но начинает закрепляться и более глубокое, более смелое понимание, с каким именно драконом мы теперь столкнулись, и оно повышает эротическое напряжение современной жизни, а не несет армагеддон. Благодаря СПИДу мы расширяем наше воображение в плане того, что может быть «сексуальным». В глубине души мы все знаем, что реальное очарование сексуальности связано со сношениями так же, как привлекательность еды – с метаболическим сгоранием. Как бы затаскано это ни звучало (раньше), реальная сексуальность – это попытка связаться друг с другом, возвести мосты над пропастью между нами. Сексуальность, в конце концов, это воображение. Благодаря тому, что некоторые смелые люди признали, что СПИД – это факт жизни, мы все начинаем осознавать, что высокозаряженный секс может пребывать во всем том, что мы забыли или чем пренебрегали: в негенитальных проникновениях, в соприкосновении по телефону или по почте, в нюансах разговора, в выражении лица, в осанке, в особом давлении при рукопожатии. Секс может быть везде, где есть мы, – всегда. Нужно только реально столкнуться с драконом, не поддаваясь ни истерическому ужасу, ни детскому отрицанию. И взамен дракон поможет нам заново познать, что такое истинная сексуальность. Это не что-то там пустяковое или необязательное. Огонь убивает, но и без него мы не можем. Главное – как обретается огонь. Уважать надо не только других людей.

1996, первая публикация – в том же году в журнале Might под названием «Impediments to Passion» – «Преграды для страсти»

(Так сказать) Историческая важность «Терминатора 2»

Зрители девяностых годов, которые, схватившись за головы, одновременно в восхищении и разочаровании смотрели фильмы вроде «Торнадо», «Вулкана» или «Затерянного мира», могут сказать спасибо «Терминатору 2: Судный день» Джеймса Кэмерона за торжественное открытие того, что в этом десятилетии стало новым жанром крупнобюджетных картин, – спецэффектного порно. «Порно» – потому, что если заменить компьютерную графику на секс, то параллели между двумя жанрами станут до жути очевидны. Как и самые хардкорные «бэшки», фильмы вроде «Терминатора 2» и «Парка юрского периода» – это не совсем «фильмы» в общепринятом смысле. На самом деле это полдесятка или около того отдельных захватывающих дух сцен – двадцати-тридцатиминутного зрелищного, чувственного пиршества, – сшитых вместе плоским, мертвым и иногда уморительно пресным нарративом длиной от шестидесяти до девяноста минут.

«Т2», один из самых кассовых фильмов в истории, вышел в прокат шесть лет назад. Задумайтесь, какие сцены мы еще помним. Потрясающую погоню со взрывом в бетонном канале в Лос-Анджелесе, в конце которой терминатор из жидкого металла[466] Т-1000 выходит прямо из пламени взрыва и плавно принимает материальную форму Мартина-Милнера-одержимого-Ганнибалом-Лектером. То, как Т-1000 жутко поднимается прямо из шахматного пола, то, как Т-1000 просачивается сквозь лобовое стекло вертолета, то, как Т-1000 замерзает в жидком азоте и фрактально рассыпается на осколки. Все это поистине потрясающие образы, и они продемонстрировали нам бесконечные возможности технологий компьютерной графики. Но этих невероятных сцен было от силы восемь, и они составили ядро фильма, его цель; все остальное действие «Терминатора 2» – это пустой, вторичный, чистый миметический полицеллюлоид.

И не скажешь, что «Т2» совершенно бессюжетный или позорный – надо признать, он на голову выше тех порнушных блокбастеров, что вышли в прокат после него. Дело скорее в том, что в плане драматургии он глянцевый, клишированный, просчитанный и в целом вероломно предающий наследие «Терминатора» 1984 года. «Т1», первый полнометражный фильм Джеймса Кэмерона с очень скромным бюджетом, был одним из двух лучших американских боевиков восьмидесятых[467] – мрачная, захватывающе динамичная, почти гениальная история о метафизическом луддизме. Вспомните, что на дворе 2027 год, в 1997-м случилась ядерная катастрофа и теперь миром правят машины, и Скайнет, архонтский diabolus ex machina, создает какую-то технологию для путешествий во времени ограниченного действия и отправляет теперь уже классического киборга А. Шварценеггера обратно в Лос-Анджелес 1984 года, чтобы найти и уничтожить Сару Коннор, будущую мать будущего лидера человеческого Сопротивления, Джона Коннора[468]; и что, судя по всему, бойцы Сопротивления тоже каким-то образом получают доступ к технологии Скайнета и отправляют в то же самое пространство-время своего человека – вечно потеющего, но очень крутого и изобретательного Кайла Риза, чтобы защитить мисс Сару Коннор от профилактической смерти от рук Терминатора[469], и так далее. И да, это правда, что кэмероновский Скайнет – это, по сути, кубриковский HAL и что большая часть временных парадоксов в фильме – переработка весьма стандартных научно-фантастических сюжетов эры Рэя Брэдбери, и тем не менее «Терминатор» до сих пор можно за многое рекомендовать к просмотру. Здесь и гениальный выбор злобного киборга Шварценеггера на роль злобного киборга Терминатора, которая сделала Арнольда суперзвездой и для которой он идеально подходил (например, даже его нелепый медлительный австрийский акцент в шестнадцать слов в минуту придал репликам Терминатора отличный легкий робофашистский оттенок[470]). Здесь и первая из двух великих кэмероновских героинь[471], Сара Коннор, в роли которой Линда Гамильтон с ее ясными глазами и их смертоносным выражением тоже показывает свою лучшую игру в карьере. Здесь и угрожающий, грязный и удивительно машинный вид механизированных спецэффектов[472], здесь и нуарное освещение и декседриновый ритм, которые блестяще компенсируют низкий бюджет фильма и умудряются задать одновременно волнующую и клаустрофобную атмосферу[473]. Плюс «Т1» строится вокруг великолепной притчи «Встреча в Самарре» – как ирония судьбы: в процессе мы обнаруживаем, что Кайл Риз на самом деле отец Джона Коннора[474] и, следовательно, если бы Скайнет не построил свою туманную машину времени и не послал бы в прошлое Терминатора, то Ризу бы тоже не пришлось отправляться следом за ним в 1984-й и Сара К. не зачала бы от него ребенка. Из этого также следует, что в 2027 году Джон Коннор посылает на миссию в прошлое своего собственного отца и Дж. К. знает, что миссия закончится смертью отца и его (т. е. Дж. К.) рождением. Во всем этом ироническом бардаке есть одновременно что-то и фрейдистское, и ветхозаветное – и это просто невероятно круто для низкобюджетного боевика.

Его крупнобюджетный сиквел добавляет к оригиналу всего один иронический парадокс: в «Т2» мы узнаем, что «невероятно продвинутый чип»[475], на основе которого (будет) создан процессор Скайнета, (был) извлечен из оголенного и гидравлически спрессованного черепа Терминатора, убитого в первой части фильма… и это означает, что попытка Скайнета изменить ход истории приводит к рождению не только Джона Коннора, но и к его собственному. Все остальные важные иронические и парадоксальные ходы в «Т2», к сожалению, непреднамеренные, заурядные и не вызывают ничего, кроме грусти.

Обратите внимание, например, на тот факт, что «Терминатор 2: Судный день» (фильм о том, какие катастрофические последствия нас ждут, если мы будем слишком полагаться на компьютерные технологии) сам по себе оказался как никогда зависим от технологий. Компании Джорджа Лукаса Industrial Light and Magic, которую Кэмерон нанял заниматься спецэффектами для «Т2», пришлось в четыре раза увеличить отдел компьютерной графики ради сцен с Т-1000, для создания которых потребовались специалисты со всего мира, тридцать шесть самых современных графических компьютеров и терабайты специально разработанных программ для плавного морфирования, реалистичных движений, электронных «телесных костюмов», фоновой совместимости, освещения, зернистости и т. д. И нет никаких сомнений в том, что работа стоила того: в 1991 году в «Терминаторе 2» были самые потрясающие и реалистичные визуальные эффекты в истории. И также самые дорогостоящие.

«Т2», следовательно, это еще первый и самый яркий пример парадоксального закона, который, похоже, относится ко всему жанру спецэффектового порно. Он называется Закон обратной зависимости между качеством и издержками и формулируется очень просто: чем больше бюджет, тем дерьмовее фильм. Случай «Т2» показывает, что ЗОЗМКиИ обусловлен простой финансовой логикой. Фильм стоимостью в сотни миллионов долларов сможет получить финансирование тогда и только тогда, когда инвесторы будут абсолютно – абсолютно – уверены, что смогут как минимум вернуть свои сотни миллионов долларов[476]. Т. е. фильм с мегабюджетом не должен провалиться («провал» в данном случае означает «не стать хитом бокс-офиса») и, соответственно, должен строго придерживаться конкретных надежных формул, которые позволяли стать хитом бокс-офиса ранее. Одна из самых надежных формул – взять на главную роль «кассовую» суперзвезду (т. е. такую, чей послужной список фильмов демонстрирует высокую ROI). Следовательно, вложит студия деньги или нет, зависит от того, согласится ли вернуться к роли Терминатора мистер Арнольд Шварценеггер. И здесь начинает накапливаться ирония, потому что оказывается, что Шварценеггер (или, возможно, точнее будет сказать «Шварценеггер, Inc.» или «Арнодайн») решил, что роль злобных киборгов может плохо сказаться на его публичном образе и его элитном кассовом послужном списке окупаемости инвестиций. Он снимется в фильме, только если сценарий спроектируют так, что Терминатор окажется Хорошим Парнем. Мало того что это тщеславное, глупое и ужасно неблагодарное требование[477], это также общеизвестный факт, должным образом освещенный и в индустрии, и в средствах массовой информации еще до того, как «Т2» был запущен в производство. Как следствие, в том, как мы смотрим фильм, есть еще и странное постмодернистское напряжение: нам известно о требованиях кассовой звезды фильма, нам также известно, сколько стоит производство высокобюджетного кино и как важно участие в нем кассовых звезд; и один из нюансов, который держит нас в напряжении на протяжении всего фильма, – беспокойство из-за того, удастся ли Джеймсу Кэмерону сплести правдоподобную непошлую историю, которая угождала бы карьерным потребностям Шварца и не предавала предыдущий фильм.

Кэмерону не удалось – или как минимум не удалось избежать пошлости. Вспомним хотя бы предпосылку, которую он выбрал для «Т2»: Скайнет снова пользуется своей машиной времени (похоже, не такого уж и ограниченного действия) и теперь посылает в Лос-Анджелес девяностых гораздо более продвинутого Терминатора из жидкого металла Т-1000 – на этот раз убить десятилетнего Джона Коннора (его сыграл ужасно раздражающий Эдвард Фёрлонг[478], у которого голос пубертатно ломается и который совершенно очевидно старше десяти), но отважное человеческое Сопротивление каким-то образом схватило, подчинило и «перепрограммировало» старую модель Терминатора-Шварценеггера, переключив, судя по всему, его процессор с «Уничтожить» на «Защищать»[479], и каким-то образом получило доступ к машине времени Скайнета[480] и снова отправило Терминатора-Шварценеггера назад в прошлое, чтобы защитить молодого Дж. К. от детоубийственных поползновений Т-1000[481].

Сюжетная предпосылка Кэмерона разумна с финансовой точки зрения и убога – с художественной: она позволяет сюжету «Терминатора 2» пролязгать по рельсам всех формул массового кино. Нет, например, более быстрого и легкого способа вовлечь зрителя в историю, чем показать невинного ребенка в опасности, и, разумеется, защита невинного ребенка – это самый банальный вид Героизма. Сюжет Кэмерона предполагает также, что эмоциональный центр фильма – это история «дружбы» ребенка и Терминатора, которая, в свою очередь, открывает множество возможностей для использования уже знакомых и надежных сюжетных ходов. Так, «Т2» предлагает нам клишированные конфликты между Эмоциями и Логикой (тема, затасканная еще в «Стартреке») и между Человеком и Машиной (ресурс, уже давно отработанный везде, от «Затерянных в космосе» до «Бегущего по лезвию» и «Робокопа») и эксплуатирует старую добрую формулу «инопланетянин или робот учится человеческим обычаям и психологии у саркастичного и/или не по годам развитого, но в основном доброго человека, и между ними возникает дружба» (см. «Мой любимый марсианин», «Инопланетянин», «Человек со звезды», «Брат с другой планеты», «Гарри и Хендерсоны», «Альф» – продолжать можно почти бесконечно). Таким образом, те 85 процентов фильма, в которых нет мозговыносящих спецэффектов, обрекают нас на диалоги в стиле: «Почему ты плачеш?», «Круто! Мой личный терминатор!», «Ты можешь хоть иногда вести себя не как придурок?», «Это жестко!», «Ты еще не понял, что нельзя тут просто так разгуливать и убивать людей?», «Все хорошо, мам, он пришел помочь», «Теперь я знаю, почему ты плачеш, но я никогда не смогу плакать так же»; плюс эта ужасная концовка, где Шварценеггер по-киборговски обнимает Джона и добровольно погружается в расплавленную сталь, чтобы защитить человечество от своего нейросетевого процессора, в стиле Фонзи поднимая над поверхностью большой палец[482], в то время как Конноры обнимаются и оплакивают его, а затем бедной старой Линде Гамильтон (чья роль в «Т2» требует не только выглядеть так, словно она последние несколько лет не вылезала из тренажерного зала, но также рычать, скалиться, произносить реплики вроде «Не выпендривайся, понял?» или «Мужчины вроде вас ни черта не знают о том, что такое „создавать“!» и сходить с ума от боевого стресса, вытаскивая Гамильтон далеко за пределы ее актерских способностей, в результате чего она кажется скорее пародией на Фэй Данауэй в фильме «Дорогая мамочка») приходится произносить в самом конце фильма ванильную закадровую речь: «Я смотрю в будущее с надеждой, потому что если Терминатор способен осознать ценность человеческой жизни, то, возможно, сможем и мы».

Суть в том, что вся эта безвкусица, из-за которой мы хватаемся за голову в кинотеатре, возлагает на спецэффекты в «Т2» еще бо́льшую ответственность: теперь они должны быть потрясающими настолько, чтобы отвлечь нас от этой формульной пустоты в сердце истории, а это, в свою очередь, означает, что именно на них концентрируется большая часть режиссерского внимания и бюджета. Подобный цикл симптоматичен для трехчастного порочного круга, характерного для спецэффектового порно:

1) поразительные цифровые динозавр/торнадо/вулкан/Терминатор, которые почти целиком захватывают творческое внимание режиссера и требуют серьезного финансового участия студии;

2) как следствие, необходимость в гарантированном возврате мегаинвестиций, что означает формульность и давление на эмоции, которые привлекут аудиторию (плюс легко переведутся на другие языки и культуры – для столь важных продаж за рубежом…);

3) режиссер, как правило уже проявивший огромный талант в предыдущих, менее дорогих проектах, теперь настолько увлечен реализацией своих визуальных фантазий и настолько зависим от денег студийных боссов, которые могут оплатить компьютерную графику, что у него нет ни рычагов воздействия, ни сил бороться за более интересные и оригинальные сюжеты/темы/персонажей, – из чего вытекают два наиболее важных следствия Закона обратной зависимости между качеством и издержками —

ЗОЗМКиИ (а): Чем ярче и фантастичнее визуальные эффекты, тем дерьмовее фильм во всех во всех неспецэффектовых отношениях. Для очевидных примеров ЗОЗМКиИ (а) см. первые два предложения данной статьи и/или фильмы «Парк юрского периода», «День независимости», «Форрест Гамп» и т. д.

ЗОЗМКиИ (б): Нет более быстрого и более эффективного способа убить все самое интересное и самобытное в интересном, самобытном, молодом режиссере, чем дать этому режиссеру огромный бюджет и мощные графические ресурсы. Список примеров, подтверждающих ЗОЗМКиИ (б), отрезвляет. Взгляните, скажем, на разницу между «Эль марьячи» Родригеса и его же «От заката до рассвета», между «Скоростью» де Бонта и его же «Торнадо», между «Бразилией» Гиллиама и его же «Двенадцатью обезьянами», между «Почти стемнело» Кэтрин Бигелоу и ее же «Странными днями». Или попробуйте отранжировать фильмы Кэмерона от «Т1» и «Чужих» до «Т2», «Бездны» и, господи боже, «Правдивой лжи». Популярные развлекательные СМИ сообщают, что новый фильм Кэмерона «Титаник», уже находящийся на стадии постпродакшена, (снова) самый дорогой и технически амбициозный фильм всех времен. Нация в предвкушении его выхода уже сейчас подсчитывает стоимость дождевиков и смазочных материалов.

1998, первая публикация – в том же году в журнале Waterstone's Magazine под названием «F/X Porn» – «Спецэффектное порно»

Природа веселья

Лучшую метафору того, что значит быть писателем, на мой взгляд, сформулировал Дон Делилло в романе «Мао II»: недописанную книгу он изображает в виде страшно изуродованного ребенка, который повсюду преследует писателя, вечно ползает за ним (извивается по полу ресторана, в котором автор пытается поесть, появляется в изножье постели утром, стоит автору открыть глаза, и т. д.), страшно обезображенный, гидроцефальный, безносый, с перепонками между пальцев, с недержанием, умственной отсталостью, капающей изо рта спинномозговой жидкостью, он мяучит, бормочет и кричит на писателя, хочет любви, хочет того, что ему уж точно гарантирует его уродство, – полного внимания автора.

Образ изуродованного ребенка подходит идеально, потому что отражает ту смесь отвращения и любви, которую чувствует писатель к тому, над чем работает. Произведение всегда выходит настолько отвратительно изуродованным, настолько ужасным, что выглядит как предательство всех твоих надежд – жестокая и отталкивающая карикатура на совершенство той идеи, из которой она родилась, – да, поймите: гротескна, потому что несовершенна. И в то же время оно твое, ребенок – он твой, это ты, и ты любишь его, и нянчишься с ним, и вытираешь с подбородка спинномозговую жидкость рукавом своей последней чистой рубашки, ведь ты не занимался стиркой последние недели три, потому что наконец-то эта конкретная глава или персонаж закачались на самом краю завершения и наконец сошлись и работают и ты боялся уделять время чему-то, кроме работы, потому что казалось, что если отвернешься хотя бы на секунду, то потеряешь их и твое дитя останется таким же уродливым. И но, в общем, ты любишь свое уродливое дитя, и жалеешь его, и заботишься о нем, но еще и ненавидишь – ненавидишь, потому что оно безобразное, отвратительное, потому что во время родов, при перенесении из головы на страницу, с ним случилось нечто ужасное, ненавидишь, потому что его уродство – это твое уродство (ведь если бы ты был писателем получше, твой ребенок, разумеется, выглядел бы как крошка в каталоге детской одежды – идеальный, розовый, не капающий спинномозговой жидкостью) и каждый его мерзкий спинномозговой вздох – это испепеляющее обвинение в твой адрес, на всех уровнях… и поэтому ты желаешь ему смерти, хоть и носишь его на руках, и любишь, и подтираешь, и балуешь, и иногда даже оказываешь первую помощь, когда кажется, что дыхательные пути заблокировало его собственное уродство и он может умереть.

Все это очень стремно и грустно, но в то же время нежно, трогательно, благородно и клево – в каком-то смысле это реальные отношения, – и даже на пике уродства обезображенное дитя волнует тебя и пробуждает в тебе, как ты сам полагаешь, все самое лучшее: и материнские, и темные чувства. Ты очень сильно любишь свое дитя. И ты хочешь, чтобы другие тоже его полюбили, когда придет время и оно предстанет перед миром.

Так что ты в рискованной позиции: ты любишь свое дитя и хочешь, чтобы другие его тоже любили, но это значит, что ты хочешь, чтобы другие не видели его в правильном свете. В каком-то смысле ты хочешь обмануть людей: ты хочешь, чтобы они считали идеальным то, что ты сам в глубине души считаешь предательством любого идеала.

Или скажем так: ты не хочешь обманывать людей; если ты чего-то и хочешь, так это чтобы они увидели и полюбили твоего любимого, чудесного, идеального и завершенного ребенка и чтобы они были правы в своих чувствах. Ты хочешь, чтобы ужасно ошибался ты сам: ты хочешь, чтобы уродство обезображенного ребенка на самом деле оказалось результатом твоего искаженного восприятия, странной галлюцинацией. Но это значит, что ты сумасшедший: ты видел, боялся и мучился от ужасной обезображенности, которой (как убеждают тебя окружающие) вообще нет. Значит, в твоем «Хэппи Мил» не хватает как минимум пары палочек картошки фри. Но и хуже того: еще это значит, что ты замечаешь и презираешь уродство в том, что сам создаешь (и любишь), в своем потомстве и в некотором роде – в самом себе. И эта последняя, лучшая надежда символизирует что-то похуже, чем просто отсутствие родительских навыков; это какой-то ужасный вид самобичевания, почти самопытки. Но именно этого ты по-прежнему хочешь больше всего: совершенно, безумно, самоубийственно ошибаться.

И все равно это очень весело. Не поймите меня неправильно. Что касается природы этого веселья, я часто вспоминаю странную историю, которую услышал однажды в воскресной школе, когда еще был ростом с пожарный гидрант. Это произошло в Китае, Корее или где-то там. Возле деревни среди холмов жил старый фермер, он работал на своей ферме вместе с единственным сыном и любимой лошадью. Однажды лошадь, не только любимая, но и критически важная в тяжелых фермерских условиях, взломала замок на воротах загона или типа того и убежала в холмы. Друзья фермера приходили к нему и восклицали, как ему не повезло. Фермер лишь пожимал плечами: «Везение, невезение, кто разберет?» Через пару дней любимый конь вернулся с холмов в компании, ни много ни мало, целого табуна диких лошадей, и друзья фермера приходили к нему и поздравляли с тем, каким везением обернулось для него бегство коня. «Везение, невезение, кто разберет?» – только и отвечал фермер, пожимая плечами. Теперь мне этот фермер кажется слишком еврейским для старого китайца, но так уж я запомнил. Ну, в общем, фермер с сыном берутся объезжать диких лошадей, и одна из них с такой силой сбрасывает с себя сына, что тот ломает ногу. И снова приходят друзья, и выражают соболезнования, и сокрушаются из-за невезения, которое принесли на ферму проклятые дикие лошади. А старый фермер только пожимает плечами и говорит: «Везение, невезение, кто разберет?» Спустя несколько дней мимо деревни идет императорская китайско-корейская армия или типа того и призывает на военную службу каждого трудоспособного мужчину в возрасте, скажем, от десяти до шестнадцати, потому что требуется пушечное мясо для какого-то там чудовищно кровавого конфликта, который, видимо, в самом разгаре, но фермерского сына с его сломанной ногой оставляют в покое на основании какой-то там феодальной медицинской справки, и таким образом сын вместо того, чтобы его поджарили, как корейку, на поле боя, остается на ферме отца. Везение? Невезение?

Это своего рода притчевая соломинка, за которую хватаешься, пока борешься с проблемой веселья как писатель. Вначале, когда только пробуешь сочинять, само это предприятие приносит веселье. Ты не ждешь, что твой текст прочтет кто-то кроме тебя. Ты пишешь почти исключительно для того, чтобы оторваться по полной. Чтобы дать выход своим фантазиям и психическим отклонениям и чтобы сбежать или изменить в себе то, что тебе не нравится. И это работает – и это невероятно весело. Затем, если тебе повезет и людям, надо полагать, понравится то, что ты делаешь, и тебе даже за это заплатят, и ты увидишь свою работу профессионально напечатанной и переплетенной, с блербом на обложке и рецензиями в СМИ, и (хотя бы раз) заметишь симпатичную незнакомку, которая будет читать твою книгу утром в метро, – все это сделает твою работу еще более веселой. Ненадолго. Потому что потом становится сложнее и запутаннее, не говоря уже о том, что страшнее. Теперь у тебя такое ощущение, что ты пишешь для других людей – или, во всяком случае, ты на это надеешься. Теперь ты пишешь не для того, чтобы оторваться, что, пожалуй, – если иметь в виду, что любой вид мастурбации ведет к одиночеству и опустошенности, – хорошо. Но что приходит на замену онанистскому мотиву? Ты обнаружил, что тебе приносит радость мысль о том, что людям нравятся твои тексты, и далее понимаешь, что ты очень заинтересован в том, чтобы твои новые тексты также понравились читателям. Мотив чистого личного веселья постепенно подменяется другим мотивом – желанием нравиться, чтобы красивые люди, которых ты не знаешь, любили тебя и восхищались и считали хорошим писателем. Онанизм как мотив уступает желанию соблазнять читателя. Соблазнение – это тяжелая работа, и ужасный страх быть отвергнутым сильно снижает уровень веселья. Теперь в игре участвует твое эго – что бы это «эго» ни значило. Или, возможно, более подходящее слово здесь – «тщеславие». Потому что ты замечаешь, что большая часть твоей прозы теперь – это, по сути, понты, чтобы люди думали, что ты крут. Это можно понять. Теперь в своей прозе ты все больше рискуешь – на кону твое тщеславие. Ты обнаруживаешь, что в писательстве есть одна ловушка: чтобы вообще писать хоть что-нибудь, тебе необходимо хоть чуть-чуть тщеславия, но любое, даже малейшее превышение дозы смертельно. На этой стадии более девяноста процентов того, что ты пишешь, продиктовано и вдохновлено твоим всепоглощающим желанием нравиться. Результат – дерьмовые тексты. А дерьмовые тексты нужно скармливать мусорной корзине – не столько из-за писательского чувства собственного достоинства, сколько из-за того, что за дерьмовые тексты читатели перестанут тебя любить. На этой стадии эволюции писательского веселья именно то, что побуждало тебя писать, заставляет скармливать тексты мусорной корзине. Это парадокс и что-то вроде двойной ловушки, из-за которой ты можешь застрять в самом себе на месяцы, а то и на годы, в течение которых ты причитаешь, скрежещешь зубами, сокрушаешься из-за невезения и с горечью пытаешься ответить на вопрос, куда же подевалось все веселье.

Мне кажется, самый умный совет здесь в том, что единственный способ выбраться из ловушки – это каким-то образом проделать путь обратно к изначальной мотивации: веселью. И если ты сможешь найти этот путь, ты поймешь, что отвратительно неприятная двойная ловушка недавнего тщеславного периода на самом деле сослужила тебе добрую службу. Потому что то самое веселье, к которому ты вернулся, теперь трасформировано неприятными ощущениями тщеславия и страха, которых ты так пытаешься избежать, что заново открытое веселье стало гораздо насыщеннее и полнокровнее. Это как-то связано с идеей Работы как Игры. Или с тем открытием, что дисциплинированное веселье гораздо лучше, чем импульсивное или гедонистическое. Или с осознанием того, что не все парадоксы обязательно парализуют. Управляемое новым видом веселья, писательство становится способом еще сильнее углубиться в себя и осветить именно те грани своей личности, которые ты не хотел бы видеть сам или показывать другим, и эти грани – обычно (парадоксально) как раз что-то общее между читателем и писателем, то, на что читатель реагирует, что чувствует. Писательство становится странным способом заглянуть в себя и говорить правду вместо того, чтобы бежать от себя или выставлять себя в таком свете, в котором ты, как тебе кажется, максимально нравишься людям. Это сложный, запутанный и пугающий процесс, а еще это тяжелая работа, но оказывается, именно это и есть самое большое веселье.

Тот факт, что теперь ты можешь получать удовольствие от писательства исключительно тогда, когда сталкиваешься с теми самыми невеселыми аспектами самого себя, из-за желания избежать или замаскировать которые ты и начал писать, – еще один парадокс, но этот парадокс совсем не ловушка. Это скорее дар, что-то вроде чуда, и в сравнении с ним одобрение незнакомцев все равно что пыль, ничто.

1998

Пропущены пять ужасно недооцененных американских романов 1960 года

«Удача Оменсеттера», Уильям Г. Гэсс («Omensetter's Luck», William H. Gass, 1966)

Первый роман Гэсса, его самый неавангардный и самый лучший. По сути, книга о религии. Очень грустная. С бессмертной строчкой «Тело Спасителя Нашего срало, но Спаситель Наш не срал». Мрачная, но роскошная – как свет сквозь лед.

«Шаги», Ежи Косинский («Steps», Jerzy Kosinski, 1968)

В год выхода книга выиграла какую-то большую награду, но сегодня о ней как будто все забыли. «Шаги» называются романом, но на самом деле это сборник невероятно жутких аллегоричных притч в емком элегантном исполнении, которое не похоже ни на что другое нигде и никогда. Только отдельные фрагменты из Кафки близко подбираются к краям, куда заходит Косинский в этой книге – которая лучше всего, что он делал, вместе взятого.

«Ангелы», Денис Джонсон («Angels», Denis Johnson, 1983)

Это было первым произведением Джонсона после вызывающей мурашки лирической поэзии из «Салона „Инкогнито“» («The Incognito Lounge»). Даже фанаты «Сына Иисуса» («Jesus' Son») часто не слышали об «Ангелах». Это как бы противоположность «Сына Иисуса» – роман-одиссея о лохах, олухах и их брутальном искуплении. Насквозь американская книга, при этом с хорошим стилем – действительно прекрасным, одним из лучших образчиков восьмидесятых: взять, например, фразы вроде «Вокруг в одиночку пили люди, глядя из своих лиц».

«Кровавый меридиан, или Закатный багрянец на западе», Кормак Маккарти («Blood Meridian: Or the Evening Redness in the West», Cormac McCarthy, 1985)

Даже не спрашивайте.

«Любовница Витгенштейна», Дэвид Марксон («Wittgenstein's Mistress», David Markson, 1988)

«ЛВ» – драматическое изображение жизни во вселенной логического атомизма. Монолог, формально очень странный, в основном из ¶ длиной в одно предложение. Ничья с «Удачей Оменсеттера» в номинации на лучший американский роман о человеческом одиночестве. Это были бы не самые хвалебные рекомендации, не будь они при этом правдой: то, что настолько абстрактный, эрудированный и авангардный роман заодно может быть настолько трогательным, и делает «Любовницу Витгенштейна» практически вершиной экспериментальной литературы в этой стране.

1999

Борхес на кушетке

С литературными биографиями связан один печальный парадокс. Большинство читателей, которым будет интересна биография писателя, особенно такая длинная и исчерпывающая, как «Жизнь Борхеса» Эдвина Уильямсона, это поклонники творчества писателя. Которого, они, следовательно, идеализируют, распространяя (сознательно или нет) интенциональное заблуждение. Отчасти привлекательность текстов писателя для таких фанатов заключается в характерном отпечатке авторской личности, его пристрастий, стиля, нервных тиков и навязчивых идей – в ощущении, что эти рассказы написал именно этот автор и никто другой написать их не мог[483]. И все же зачастую кажется, что человек, которого мы встречаем на страницах литературной биографии, просто не мог написать тексты, которые нас так восхищают. И чем более подробна и интимна биография, тем сильнее это чувство. В данном случае Хорхе Луис Борхес, появляющийся в книге Уильямсона, – тщеславный, застенчивый, напыщенный маменькин сынок, большую часть жизни посвятивший своим экзальтированным романтическим привязанностям, – настолько далек от того ясного, остроумного, пансофистского и очень взрослого писателя, которого мы знаем по его рассказам, насколько это вообще возможно. Справедливо или нет, но любой, кто считает Борхеса одним из лучших и самых важных писателей нашего века, будет противиться этому диссонансу и, чтобы объяснить и смягчить его, начнет искать очевидные изъяны в исследовании Уильямсона. И в этом смысле книга его не разочарует.

Эдвин Уильямсон – профессор Оксфорда и признанный испанист, чья «История Латинской Америки» (издательство Penguin), – маленький образец ясности и четкого обращения с данными. Поэтому неудивительно, что начинается его «Жизнь Борхеса» сильно – с впечатляющей зарисовки истории Аргентины и описания места семьи Борхесов в ней. Для Уильямсона великий конфликт аргентинского национального характера – между «мечом» цивилизованного либерализма европейцев и «кинжалом» романтического индивидуализма гаучо, и только через этот конфликт, по мнению автора, и можно адекватно понять жизнь и творчество Борхеса, особенно учитывая роль этого конфликта в его детстве. В XIX веке предки Борхеса из обеих семейных ветвей отличились в важных боях за независимость Южной Америки от Испании и за создание централизованного аргентинского правительства, и мать Борхеса была одержима их славной семейной историей. Судя по всему, отец Борхеса, всю жизнь проживший и так и зачахший в героической тени предков, откалывал странные номера: например, давал сыну кинжал, чтобы тот отбивался им от хулиганов в школе, а однажды отправил его в бордель – лишиться девственности. Молодой Борхес провалил оба эти испытания, шрамы от которых остались с ним навсегда и, как полагает Уильямсон, проявляются в его прозе повсеместно.

И именно в этих утверждениях о том, что в тексты писателя зашиты его личные драмы, скрывается главный изъян книги Уильямсона. Справедливости ради, это просто ярко выраженный случай синдрома, от которого, похоже, часто страдают литературные биографии – настолько часто, что это может указывать на некий конструктивный дефект самой идеи биографии. Самая большая проблема книги «Жизнь Борхеса» в том, что Уильямсон – ужасный читатель Борхеса; его интерпретации сводятся к упрощенному, нечестному виду психологического критицизма. Почему жанр биографии страдает от этой проблемы – вполне объяснимо. Биограф хочет, чтобы его история была не только интересной, но и ценной с точки зрения литературы[484]. Чтобы гарантировать это, биографу необходимо сделать так, чтобы личная жизнь автора и его психические страдания казались критически необходимыми для понимания его текстов. Идея в том, что мы не сможем правильно истолковать произведение словесного искусства, если не знаем о личных и/или психологических обстоятельствах, сопутствовавших созданию этого произведения. То, что подобное допущение во многих биографиях берется за аксиому, – это одна проблема; другая проблема – что этот подход с какими-то писателями работает гораздо лучше, чем с другими. Он хорошо работает с Кафкой – единственным современником, который был равен Борхесу как аллегорист и с которым его часто сравнивают, – потому что проза Кафки экспрессионистская, проективная и личная; она имеет художественный смысл только как проявление психики Кафки. Но рассказы Борхеса иные. Они в основном сконструированы как метафизические задачи[485]; они сложны, замкнуты в себе, со своей внутренней искаженной логикой. Прежде всего, они сделаны так, чтобы быть безличными, выходить за пределы индивидуального сознания – «врасти, – как выражается сам Борхес, – как мифы о Тезее или Агасфере, в общую память рода человеческого и пережить славу того, кто их создал, и язык, на котором были написаны». Одна из причин, почему Борхес так говорит, – он мистик или, по крайней мере, радикальный неоплатоник: человеческое мышление, поведение и история – все это для него продукты одного большого Разума или же элементы колоссальной каббалистической Книги, которая включает в себя свою же собственную расшифровку. Таким образом, с точки зрения биографии мы оказываемся в странной ситуации, где личность Борхеса и обстоятельства его жизни имеют значение лишь потому, что привели его к созданию текстов, в которых подобные факты личной жизни считаются нереальными.

«Жизнь Борхеса», чьи самые сильные места посвящены аргентинской истории и политике[486], не выдерживает никакой критики, когда Уильямсон разбирает конкретные произведения Борхеса в свете его личной жизни. К сожалению, он разбирает практически все, что писал Борхес. Критический метод Уильямсона ясен: «Без ключа к автобиографическому контексту никто не может осознать того огромного значения, которое имели эти тексты для самого автора». И раз за разом прочтения поверхностны, натужны и искажены, – а какими им еще быть, если их главная задача – оправдать задумку биографа? Случайный пример: «Ожидание», потрясающий рассказ из сборника «Алеф» 1949 года, выглядит как многослойный оммаж Хемингуэю, гангстерским фильмам и уголовному миру Буэнос-Айреса. Один аргентинский бандит скрывается от другого, живет под именем своего преследователя и так часто видит во сне, как в его спальне появляются убийцы, что в день, когда они действительно приходят, «он делает им знак подождать и отворачивается к стене, как будто собирается снова уснуть. Вопрос: он хочет пробудить жалость в мужчинах, которые пришли его убить, или ему проще пережить ужас происходящего, чем представлять его, ждать бесконечно, – или (и это, пожалуй, самый вероятный ответ) хочет, чтобы его убийцы стали частью сна, поскольку он уже так много раз видел их там, в этом самом месте, в этот самый час?» Открытая спорная концовка – фирменный знак Борхеса – становится попыткой исследовать природу снов, реальности, вины, предчувствия и страха смерти. Для Уильямсона же настоящий ключ к загадке рассказа лежит в том, что «Борхес не смог завоевать любовь Эстелы Канто… Когда Эстела ушла, он потерял смысл жизни», и концовку рассказа биограф интерпретирует исключительно как депрессивное нытье автора: «Когда убийцы наконец выслеживают его, он лишь смиренно отворачивается к стене и поддается неизбежному».

Дело даже не в том, что Уильямсон каждый рассказ Борхеса читает исключительно как отражение эмоционального состояния автора. А в том, что все внутренние конфликты Борхеса он низводит до личных проблем с женщинами. Теория Уильямсона включает в себя два важных элемента – неспособность Борхеса противостоять своей властной матери[487] и его убеждение, зашифрованное в наивном прочтении Данте: «Одна лишь любовь женщины могла спасти его от адской нереальности, которая роднила его с отцом и вдохновила написать шедевр, который оправдал бы всю его жизнь». Таким образом, каждый рассказ Уильямсон трактует как зашифрованное послание о любовной жизни Борхеса, которая на поверку оказывается печальной, трусливой, незрелой, рассеянной и (как и у большинства людей) невероятно скучной. Формула применяется одинаково как к известным рассказам, например к «Алефу» (1945), «автобиографический подтекст которого намекает на его несостоявшуюся любовь к Норе Ланг», так и к менее известным, например к «Заиру»: «Муки, описанные Борхесом в этом рассказе… разумеется, представляют собой скрытые признания о его тяжелом положении. Эстела [Канто, которая только что порвала с ним] должна была стать „новой Беатриче“, вдохновить его на создание трудов подобных „Розе без цели, платонической, вневременной Розе“, но он вновь оказался один, утонул в нереальности внутренних лабиринтов, без малейшей надежды увидеть эту мистическую Розу любви».

Это довольно слабое толкование, и все же это лучше, чем когда Уильямсон проворачивает обратный прием – использует рассказы и стихотворения Борхеса в качестве «доказательств» того, что автор эмоционально нестабилен. Например, утверждение Уильямсона, что в 1934 году «после того, как Нора Ланг отвергла его, Борхес… оказался на грани самоубийства», основано исключительно на двух крохотных, написанных в одно время рассказах, в которых протагонисты борются с желанием убить себя. Мало того, что это очень экстравагантный способ читать и интерпретировать тексты (если Флобер написал «Госпожу Бовари», значит ли это, что он был склонен к суициду?), – Уильямсон, судя по всему, верит, что подобный подход дает ему право на самые сомнительные и унизительные предположения насчет личной жизни Борхеса: «„Цикличная ночь“, которую он опубликовал в газете „Ла Насьон“ 6 октября, показывает, что автор переживает серьезный личный кризис»; «в фрагментах из этого неоконченного стихотворения… видно, что он хочет покончить с собой из-за литературной неудачи, и это желание в конечном итоге вытекает из его неуверенности в своей сексуальности». Гадость.

Опять же, рассказы Борхеса – это главная причина, почему кто-либо вообще захочет прочитать о его жизни. И хотя Эдвин Уильямсон тратит кучу времени, в подробностях описывая бешеный успех Борхеса в среднем возрасте, после того как он в 1961 году вместе с Сэмюэлем Беккетом был удостоен Международной премии издателей и о его текстах узнали в США и в Европе[488], в книге почти ничего нет о том, почему Хорхе Луис Борхес настолько известный писатель, что даже заслужил настолько микроскопически подробную биографию. Да, кратко упоминается о том, что Борхеса, с оговорками, можно считать великим мостом между модернизмом и постмодернизмом в мировой литературе. Он модернист, потому что в его прозе отчетливо виден этот ясный человеческий разум, очищенный от любых основ религиозной и идеологической уверенности, – разум, полностью обращенный в себя[489]. Его рассказы устремлены внутрь и герметичны, в них есть какой-то неясный ужас, потому что они похожи на игру, в которой правила неизвестны, но на кону при этом стоит все, что у тебя есть.

И разум в этих рассказах – это почти всегда разум, который живет и выживает в книгах. Потому что Борхес – писатель, который, по сути, читатель. Сложная и непонятная аллюзивность его прозы – это не нервный тик и даже не стиль; и неслучайно, что его лучшие рассказы – это чаще всего подделки под эссе или рецензии на вымышленные книги, или построены вокруг чужих текстов, или имеют в протагонистах Гомера, Данте и Аверроэса. С художественной ли целью или по личным причинам, но Борхес сталкивает читателя и писателя, чтобы получить новый эстетический вид агента, который создает истории из историй, для которого чтение, по сути, сознательный акт творчества. И все же это не потому, что Борхес – метаписатель или хитро замаскированный критик. Это потому, что он знает, что, в конце концов, никакой разницы нет: убийца и жертва, детектив и беглец, исполнитель и зрители – все одно. Очевидно, в этом уже есть намек на постмодернизм (отсюда утверждение выше о том, что он мост), но Борхеса от прочих отличает мистическая проницательность, и очень глубокая. Но также пугающая, раз граница между монизмом и солипсизмом тонкая и пористая – скорее относится к духу, чем к разуму как таковому. И как художественная задача подобное столкновение/трансценденция личности также парадоксально, оно требует абсурдной одержимости самим собой в сочетании с тотальным стиранием себя и своей личности. Если оставить в стороне все нервные тики и навязчивые идеи, самое борхесовское в текстах Борхеса – это странное неизбежное ощущение, что никто раньше такого не делал и в то же время делали все. Вот почему, например, так раздражает, когда Уильямсон объясняет «Бессмертного» и «Письмена Бога» – два самых величайших и загадочных мистических рассказа в истории, рядом с которыми даже эпифании Джойса и покаяния О'Коннор кажутся бледными и сырыми, – как продукты «многослойного стресса» Борхеса и его «равнодушия к собственной судьбе», после того как его бросила очередная идеализированная подружка. Подобные толкования упускают суть. Даже если Уильямсон не ошибается, рассказы Борхеса настолько очевидно превосходят мотивы, что факты биографии автора в самом важном и буквальном смысле теряют значение.

2004

Просто спрашиваю

Вопрос: есть ли еще в мире идеи, за которые стоит умереть? Американская идея[490] – одна из них? Кто готов на мысленный эксперимент? Что, если мы будем считать 2973 невинно погибших в терактах 9/11 героями и мучениками – «жертвами на алтаре свободы»[491]? Т. е. что, если мы решим, что некоторая минимальная базовая незащищенность от терактов входит в цену американской идеи? Что наше поколение американцев призвано принести великие жертвы, дабы сохранить наш образ жизни, – и жертвы не только в виде солдат и денег на чужой земле, но и в виде личной безопасности и комфорта? Может, даже еще бо́льших жизней гражданских лиц?

Что, если мы решим смириться с тем фактом, что каждые пару лет, несмотря на все усилия, несколько сотен или тысяч из нас будут умирать из-за какой-нибудь ужасной атаки смертников, от которой демократическая республика не может защититься на все сто, не подрывая самые принципы, которые стоит защищать?

Это чудовищный мысленный эксперимент? А чудовищно напомнить здесь о более 40 000 смертей в ДТП, с которыми мы смиряемся каждый год потому, что мобильность и автономность машины стоят этой цены? Из-за этой ли чудовищности ни один серьезный общественный деятель не говорит об иллюзорности обмена свободы на безопасность, от чего нас предостерегал Бен Франклин больше 200 лет назад? Что такого изменилось между временем Франклина и нашим? Почему теперь нельзя начать серьезный национальный разговор о жертвах, о неизбежности пожертвовать либо а) какой-то безопасностью, либо б) какими-то правами и свободами, благодаря которым так драгоценна американская идея?

Вопрос: в отсутствие подобного разговора доверяем ли мы текущим лидерам оценивать и охранять американскую идею во время их попыток «оберегать родину»? Как влияют на американскую идею Гуантанамо, Абу-Грейб, Патриотические акты I и II[492], слежка без ордера, постановление правительства № 13233[493], частные армии корпоративных подрядчиков, Акт о военных комиссиях[494], Директива 51[495] и т. д. и т. п? Допустим на минуту, что кое-что из этого правда повысило безопасность нашей жизни и собственности, – оно того стоит? Где и когда прошли публичные дебаты о том, что оно того стоит? Или таких дебатов не было потому, что мы не способны их потребовать? А почему? Мы что, стали такими запуганными эгоистами, что даже не хотим думать, что есть кое-что важнее безопасности? Какое будущее нам это предвещает?

2007

Выступление Д. Ф. Уоллеса на выпускной церемонии в Кеньон-колледже в 2005 году

Это вода

Мысли о том, как вести сострадательную жизнь, высказанные по особому случаю

(Единственная публичная речь Уоллеса – прочитана в 2005 году на выпускной церемонии Кеньон-колледжа, куда он был приглашен выступить на любую тему по его выбору; в том же году вышла отдельным изданием под заголовком «This Is Water»)

Плывут две молодые рыбки, а навстречу им рыба постарше, кивает и говорит: «Доброе утро, мальчики. Как вам вода?» Молодые рыбки плывут дальше, и в конце концов одна поворачивается к другой и такая: «Что еще, на фиг, за вода?»

Это стандартное требование ко всем американским напутственным речам – использовать дидактические притчи. Это еще не самая худшая традиция жанра напутственных речей… но если вы думаете, что я собираюсь говорить, как старая мудрая рыба, которая объясняет вам, молодым рыбкам, что такое вода, то не беспокойтесь. Я вовсе не мудрая рыба. Смысл притчи о рыбках всего лишь в том, что самые очевидные и важные истины сложнее всего разглядеть или сформулировать. Выраженная в словах, эта мысль, конечно же, просто ужасная банальность, но штука в том, что в повседневных окопах взрослого существования ужасные банальности касаются вопросов жизни и смерти. Ну или по крайней мере такую вероятность я хочу обсудить с вами в это сухое прекрасное утро.

Конечно, главное требование к речам вроде этой – поговорить о смысле вашего гуманитарного образования и объяснить, почему в дипломах, которые вам сегодня вручат, есть не только материальная, но и настоящая человеческая ценность. Поэтому давайте поговорим о самом распространенном клише в жанре напутственных речей: о том, что гуманитарное образование – это не столько про накопление знаний, сколько про то, чтобы «научиться думать». Если вы похожи на меня, значит, вам никогда не нравилось это слышать и вас немного оскорбляет мысль, что кто-то должен учить вас думать, ведь раз уж вы смогли поступить в такой хороший колледж, это уже как бы означает, что думать вы умеете. Но я хочу выдвинуть теорию о том, что главное клише гуманитарной науки на самом деле совсем не оскорбительно, потому что по-настоящему важные навыки мышления, которые мы, по идее, должны получать в местах вроде этого, на самом деле связаны не столько с нашей способностью думать, сколько с нашим выбором, о чем думать. Если абсолютная свобода выбора в отношении того, о чем думать, кажется вам слишком очевидной, чтобы тратить время на ее обсуждение, я попрошу вспомнить о рыбе и воде и всего на пару минут вынести за скобки скептицизм относительно ценности очевидного.

Вот еще одна дидактическая притча.

Два парня сидят в баре где-то в глухомани на Аляске. Один – верующий, другой – атеист, и они спорят о существовании Бога с той особенной напряженностью, которая обычно возникает после четвертой бутылки пива. И атеист говорит: «Слушай, ты же понимаешь, что у меня есть свои причины не верить в Бога. Я даже пробовал молиться. Буквально в прошлом месяце в страшную метель я оказался далеко от лагеря, совсем один, вокруг ни зги не видать, мороз минус пятьдесят, и я попробовал молиться: упал в снег на колени и закричал: „О Господи, если ты есть, я потерялся и умру, если ты не поможешь“». И верующий парень смотрит на атеиста в недоумении. «Ну, значит, теперь ты должен поверить, – говорит он, – в конце концов, ты здесь, живой». Атеист закатывает глаза. «Не, мужик, там мимо проходила пара эскимосов, они показали мне дорогу до лагеря».

Эту историю легко проанализировать с помощью стандартных гуманитарных приемов: для двух разных людей один и тот же опыт может кардинально отличаться, учитывая разницу между их шаблонами веры и между способами извлечения смысла из опыта. Поскольку мы ценим терпимость и разнообразие убеждений, гуманитарный анализ не позволяет нам утверждать, что интерпретация одного парня правильная, а другого – ошибочная и плохая. И это прекрасно, не считая того, что мы и не пытаемся выяснить, откуда взялись их индивидуальные поведенческие шаблоны и убеждения. Т. е. где именно они зародились. Как будто все самые основные представления человека о мире и о смысле его существования каким-то образом предустановлены в нас, как рост или размер ноги, или автоматически впитаны из культуры, как язык. Как будто наши способы извлекать смысл – не дело личного преднамеренного выбора. Плюс важную роль играет высокомерие. Нерелигиозный парень абсолютно уверен, что проходящие мимо эскимосы никак не связаны с молитвой о помощи. Правда, и многие религиозные люди бывают так же высокомерны и уверены в собственных интерпретациях. Они, наверно, даже более отвратительны, чем атеисты, – во всяком случае для большинства из нас. Но у религиозного догматика абсолютно та же проблема, что и у неверующего из притчи: слепая уверенность, предубежденность, которая запирает мышление со всех сторон, так что заключенный даже не осознает, что заперт.

Это, по-моему, очень важный нюанс, когда мы говорим о том, что значит «научить думать». Быть не таким высокомерным. Относиться критически к себе и к своей уверенности. Потому что огромный процент того, в чем я обычно автоматически уверен, на самом деле оказывается ошибками и заблуждениями. Я усвоил это на горьком опыте – и, предсказываю, вас ждет то же самое.

Вот лишь один пример тотального заблуждения, в котором я обычно автоматически уверен: весь мой личный ежедневный опыт доказывает мое глубокое убеждение, что я – центр Вселенной, наиреальнейший, самый яркий и важный человек из ныне живущих. Мы редко думаем об этом естественном базовом солипсизме, потому что это социально неприемлемо. Но все мы мыслим одинаково. Это функция «по умолчанию», прошивка в наших материнских платах с самого рождения. Сами подумайте: какой бы жизненный опыт вы ни рассматривали, вы всегда в центре происходящего. Мир, как вы его ощущаете, – он перед вами и за вами, и слева и справа от вас, он на экранах ваших телевизора и монитора. И т. д. Мысли и эмоции других людей каким-то образом нужно вам еще как-то передать, но ваши собственные – мгновенны, незамедлительны, реальны.

Пожалуйста, не бойтесь – я не собираюсь читать вам нотацию о сострадании, внимании к другим и прочих так называемых «добродетелях». Речь не о добродетелях. Речь о выборе – выборе провести над собой работу, чтобы как-то изменить или освободиться от природной предустановленной эгоцентричности, от того, чтобы видеть и интерпретировать мир вокруг через линзу своего «Я». Людей, которые могут таким образом приспособить свою природную прошивку, часто называют «хорошо приспособленными», и это, я скажу вам, не случайно.

Раз уж мы сейчас в храме торжествующей науки, то возникает очевидный вопрос – насколько эта работа по приспособлению природной прошивки связана со знанием или интеллектом? Вопрос с подвохом. Возможно, главная опасность академического образования – по крайней мере в моем случае – в том, что оно потворствует моей привычке чрезмерно анализировать происходящее, увлекаться абстрактными спорами с самим собой, вместо того чтобы просто обратить внимание на то, что происходит прямо у меня перед носом, и на то, что творится у меня внутри.

Уверен, вы, ребята, уже знаете, как это невероятно сложно – оставаться бдительным и внимательным и не дать внутреннему монологу в голове загипнотизировать тебя (возможно, это происходит прямо сейчас). Спустя двадцать лет после выпуска я постепенно пришел к пониманию, что клише гуманитарных наук про «научиться думать» – это на самом деле сокращение для более глубокой, более серьезной идеи: «научиться думать» на самом деле значит научиться контролировать то, как и о чем ты думаешь. Это значит быть достаточно сознательным и осознающим себя для того, чтобы выбрать, на что обращать внимание и как извлекать смысл из опыта. Потому что, если вы не научитесь делать выбор во взрослой жизни, вам звездец.

Подумайте о старом клише «разум – прекрасный слуга, но ужасный господин». Это клише, такое глупое и неинтересное на поверхности, как и многие другие, на самом деле отражает огромную и ужасную истину. Неслучайно взрослые, которые решаются на самоубийство с помощью огнестрельного оружия, почти всегда стреляют себе в голову. Они стреляют в ужасного господина. И правда в том, что большинство самоубийц на самом деле мертвы задолго до того, как нажмут на спусковой крючок.

И я утверждаю, что настоящая, нечепуховая ценность вашего гуманитарного образования должна заключаться в том, чтобы оно не дало вам прожить уютную, успешную, респектабельную взрослую жизнь мертвым, бессознательным рабом собственного ума и своей естественной предустановки быть исключительно, совершенно, полностью одиноким изо дня в день. Это может показаться гиперболой или абстрактной болтовней. Давайте добавим конкретики. Простой факт: вы, выпускники, до сих пор не имеете ни малейшего понятия о том, что означает «изо дня в день». Так вышло, что во взрослой американской жизни есть грани, о которых в напутственных речах никто не говорит. Одна из этих граней – скука, рутина и легкое разочарование. Ваши родители, дедушки и бабушки отлично понимают, о чем я.

В качестве примера давайте представим среднестатистический день вашей взрослой жизни: утром вы встаете, идете на свою многообещающую беловоротничковую работу для выпускников, упорно работаете на протяжении восьми – десяти часов, к концу дня накапливается усталость и стресс, и все, чего вам хочется, это поехать домой, хорошо поужинать и, может быть, часок развеяться и лечь спать пораньше, потому что, конечно, завтра вам рано вставать – и все заново. Но тут вы вспоминаете, что в холодильнике шаром покати. На этой неделе из-за многообещающей работы у вас не было времени заехать в магазин, и, в общем, теперь вам надо садиться в машину и ехать в супермаркет. Конец рабочего дня, пробки, как и ожидается, на пике. И путь до магазина занимает гораздо больше времени, чем обычно, и, когда вы наконец добираетесь, там куча народу – потому что, разумеется, это тот самый час, когда все остальные люди с работой также пытаются втиснуть в свое плотное расписание покупку продуктов. В супермаркете чудовищное освещение, играет тоскливая фоновая музычка или корпоративная попса, и, в общем, это последнее место в мире, где вы хотели бы сейчас оказаться, но вы не можете просто войти и быстро выйти, нужно протащиться сквозь огромные, переосвещенные, запутанные ряды с продуктами, и вам приходится маневрировать раздолбаной тележкой между такими же усталыми и торопливыми людьми с такими же тележками (и т. д., и т. д. – чуть сокращаю описание, потому что это долгий ритуал), и в конце концов вы находите все нужные ингредиенты для ужина, только возникает новая проблема – оказывается, не все кассы открыты, даже в послерабочий час пик. Короче, очередь к кассе невероятно длинная, и это так тупо и так бесит. Но вы не можете выместить злость на недоброжелательной кассирше, перегруженной работой, ежедневные рутина и бессмысленность которой находятся за пределами воображения любого в этом престижном колледже.

Но, в общем, вы наконец отстаиваете очередь и расплачиваетесь, и вам говорят «приятного дня» голосом, от которого веет смертью. Затем нужно переложить все эти мерзкие хрупкие пластиковые пакеты с едой в тележку с вихляющим колесиком, из-за которого ее раздражающе заносит налево всю дорогу по многолюдной, неровной, заваленной мусором парковке, и потом на машине добраться домой, толкаясь в медленной, тяжелой пробке с большим количеством внедорожников, и т. д., и т. д.

У всех здесь, конечно, такое бывало. Но это еще не стало частью вашей рутины, день за днем – неделями, месяцами, годами.

Но – станет. Как и много других тоскливых, раздражающих и с виду бессмысленных рутинных дел. Впрочем, суть не в этом. Суть в том, что со всей этой мелкой, раздражающей мути и начинается ваша работа над выбором. Потому что пробки, толчея между стеллажами и длинные очереди дают мне время подумать, и если я не совершу сознательный выбор, как думать и на что обращать внимание, то я буду злиться и расстраиваться всякий раз, как зайду в магазин. Потому что моя природная предустановленная прошивка говорит, что такие ситуации – целиком обо мне. О моем голоде, и моей усталости, и моем желании просто добраться до дома – и кажется, что все остальные стоят у меня на пути. И кто, черт возьми, все эти люди у меня на пути? И поглядите, какие они отвратительные и каким они выглядят коровьим стадом тупых недолюдей с мертвыми глазами или как это грубо и как раздражает, что в очереди они громко разговаривают по телефону. И поглядите, какая это глубокая и личная несправедливость: весь день я упорно работал, и я голоден, и я устал, и я даже не могу поесть и расслабиться – и все из-за этих чертовых тупых людей.

Или, разумеется, если моя прошивка находится в режиме ответственного гуманитария, я могу провести время в послерабочей пробке в состоянии гадливого отвращения к этим огромным, дурацким, занимающим кучу места внедорожникам, «хаммерам» и двенадцатицилиндровым пикапам, сжигающим свои прожорливые, эгоистичные, 150-литровые бензобаки, – и могу задержаться на том факте, что патриотические или религиозные наклейки, похоже, всегда оказываются на бамперах самых больших, максимально гадких и эгоистичных авто, за рулем которых сидят самые уродливые, невнимательные и агрессивные водители. И могу подумать о том, как дети наших детей будут презирать нас за то, как мы потратили весь бензин будущего и наверняка запороли климат, и какие мы испорченные, тупые, эгоистичные и отвратительные, и что современное общество потребления – просто отстой, и т. д. и т. п.

Ну вы поняли.

Если я выберу так думать в магазине или в дороге – это нормально. Многие из нас так думают. Вот только этот образ мышления такой простой и автоматический, что не требует выбора. Это моя природная настройка по умолчанию. Автоматическая реакция на скучные, раздражающие и многолюдные грани моей взрослой жизни, когда я руководствуюсь автоматической подсознательной убежденностью в том, что я центр Вселенной и что мои насущные потребности и чувства должны определять приоритеты всего остального мира.

И штука, разумеется, в том, что есть совершенно разные способы думать о такого рода ситуациях. Вполне возможно, что в этой пробке с кучей автомобилей у меня на пути кто-то из людей во внедорожниках в прошлом пережил страшную автокатастрофу и теперь вождение так его пугает, что психотерапевт практически приказал купить огромный тяжелый внедорожник, чтобы чувствовать себя в безопасности на дороге. Или что за рулем «хаммера», который только что меня подрезал, сидит отец, везущий раненого или больного сына в больницу, и у него гораздо больше прав спешить, чем у меня: и вообще-то это я мешаю ему, а не наоборот.

Точно так же я могу сделать выбор и заставить себя рассмотреть вероятность того, что каждый человек в очереди в супермаркете испытывает такую же скуку и злость, а у кого-то из них жизнь сложнее, утомительнее и мучительнее, чем у меня. И т. д.

Опять же, прошу вас, не думайте, что я тут занимаюсь морализаторством или указываю, будто вы «должны» так думать или будто все вокруг ждут, что вы будете думать так автоматически. Потому что это сложно. Это требует воли и стараний, и если вы похожи на меня, то иногда у вас просто не будет сил так думать, а иногда – желания.

Но в основном, если вам хватает сознательности сделать выбор, вы можете сделать этот выбор и посмотреть под другим углом на толстую женщину в очереди с мертвыми глазами и явным перебором косметики на лице, которая только что наорала на своего ребенка. Может быть, она не всегда такая. Может быть, она не спала три ночи, потому что держала за руку мужа, умирающего от рака костей. Или, может быть, эта самая дама – низкооплачиваемый клерк в транспортной инспекции и буквально вчера она помогла вашей супруге решить ужасную, раздражающую бюрократическую проблему, проявив обычную человеческую доброту. Разумеется, все эти варианты маловероятны, но и не невозможны. Смотря как вы решите взглянуть. Если вы автоматически уверены, что знаете, что такое реальность, и руководствуетесь своими настройками по умолчанию, тогда вы, как и я, вероятно, не станете рассматривать возможности, в которых нет раздражения и несчастья. Но если вы действительно научитесь обращать внимание, то узнаете, что есть и другие варианты. В ваших силах будет пережить многолюдную, накаленную, медленную ситуацию в стиле «потребительского ада» как нечто осмысленное и даже больше – сакральное, пылающее той же силой, которая создает звезды: любовь, братство, мистическое внутреннее единство всего на свете.

Не то чтобы этот мистический момент – обязательно правда. Единственная настоящая Правда с большой буквы «П» – вы сами решаете, как будете смотреть на мир.

Я утверждаю, что именно это и есть свобода настоящего образования, умения хорошо приспособиться. Вы сознательно решаете, в чем есть смысл, а в чем его нет. Вы решаете, чему поклоняться.

Потому что вот вам еще то, что странно, но правда: в окопах повседневной взрослой жизни не бывает атеизма. Как не бывает возможности не поклоняться. Все чему-то поклоняются. Единственный выбор – это чему поклоняться. И убедительный довод выбрать для поклонения бога или какую-нибудь духовную сущность – будь то Христос или Аллах, Яхве или викканская Богиня-Мать, или Четыре благородные истины, или какой-нибудь нерушимый набор этических принципов, – заключается в том, что почти все остальные варианты поклонения сожрут тебя заживо. Если ты поклоняешься деньгам и вещам, если в них ты закладываешь истинный смысл жизни, их всегда будет мало – тебе всегда будет мало. Это правда. Станешь поклоняться своему телу, красоте и сексуальной привлекательности – и всю жизнь будешь чувствовать себя уродом. А когда проявятся время и возраст, ты умрешь миллион раз перед тем, как тебя наконец оплачут.

В каком-то смысле мы все это уже знаем. Эти истины зашифрованы в мифах, пословицах, клише, эпиграммах и притчах; это скелет любой великой истории. Вся штука в том, чтобы помнить об истине ежедневно.

Станешь поклоняться власти – закончишь наедине со слабостью и страхом, и чтобы притупить страх, тебе нужно будет все больше власти над людьми. Станешь поклоняться интеллекту, захочешь выглядеть умным – закончишь с ощущением, что ты дурак и мошенник, вечно балансирующий на грани разоблачения.

Но коварство всех этих видов поклонения вовсе не в том, что они злы и порочны, а в том, что они бессознательны. Это настройки по умолчанию. Это виды поклонения, в которые постепенно скатываешься день за днем и становишься избирательнее в том, что видишь, и в том, как измеряешь ценность, при этом даже не осознавая, что делаешь.

И так называемый «реальный мир» не будет отговаривать вас от жизни с опорой на настройки по умолчанию, потому что так называемый реальный мир людей, денег и власти весело барахтается в страхе, злобе, разочаровании и поклонении себе. Наша современная культура обуздала эти силы, получив невероятное изобилие, комфорт и личную свободу. Свободу для каждого из нас быть богом в своем маленьком королевстве размером с черепную коробку, в одиночестве, в самом центре творения. У этого типа свободы много плюсов. Но, разумеется, есть разные виды свободы, и самый ценный – тот, о котором нечасто слышишь в этом большом внешнем мире желаний, достижений и самопрезентаций. По-настоящему важный вид свободы требует внимания, осознанности и дисциплины, способности заботиться о других людях и жертвовать чем-то ради них снова и снова, каждый день, миллионом мелких и несексуальных способов.

Это и есть настоящая свобода. Быть образованным и понимать, что такое «думать». Альтернатива – бессознательность, настройки по умолчанию, «крысиные бега» и постоянное гложущее ощущение бесконечной утраты и обмана.

Я понимаю, все это, наверно, звучит не очень весело и свежо, не особо вдохновляет и совсем не похоже на привычную напутственную речь. Но это, насколько я могу судить, Правда с большой буквы «П», без всяких риторических приятностей. Вы, разумеется, можете думать об этом как угодно. Но прошу вас не отметать все это как какую-нибудь назидательную проповедь д-ра Лоры[496]. Все это на самом деле не о морали, не о религии, не о догмах и не о больших важных вопросах жизни после смерти.

Правда с большой буквы «П» – это о жизни перед смертью. Это о том, как дожить до тридцати, или, может быть, даже до пятидесяти и не хотеть застрелиться. Это о настоящей ценности настоящего образования, которое не имеет почти ничего общего со знанием и очень много общего с простым пониманием; пониманием чего-то настолько настоящего и важного, спрятанного прямо у нас под носом, все время, что нам приходится раз за разом напоминать самим себе:

«Это – вода».

«Это – вода».

«Возможно, эскимосы оказались там не просто так».

Это невообразимо сложно – день за днем оставаться сознательным и живым во взрослом мире. А это значит, что еще одно великое клише оказывается правдой: век живи – век учись. И ваше обучение начинается прямо сейчас.

Я желаю вам больше, чем просто удачи.

Послесловие переводчика

«Я не журналист и не претендую», – не раз и не два говорил Дэвид Фостер Уоллес – значительный американский автор девяностых и нулевых, мастер неожиданных форм, трудночитаемых словесных заворотов и нагромождения сносок[497]. Но то, что он себя журналистом не считал, не помешало ему оставить после себя большой корпус публицистики и повлиять на множество писателей. Впрочем, особой загадки в этом нет.

Тексты Уоллеса можно поделить на три категории[498]: романы, рассказы и публицистика. На русском языке уже можно ознакомиться, например, как с легендарным кирпичом «Бесконечная шутка», принесшим Уоллесу литературную славу, так и с «Короткими интервью с подонками», которые эту славу зацементировали. А эта книга впервые представляет русскоязычной аудитории некоторые его лучшие статьи в порядке выхода оригинальных сборников.

Среди этих статей есть репортажи, рецензии и культурный анализ; видно, как меняется со временем их стиль. Но объединяет их все одно – яркая личность автора, через которую преломляется любая тема.

Взять хоть самый известный репортаж Уоллеса «Может, это и интересно, но повторять не хочется» из его первого же одноименного сборника – огромный текст о путешествии на круизном лайнере, в свое время прогремевший так, что с отсылкой нему даже сделали серию «Симпсонов», где на заднем плане мелькает в качестве камео и сам писатель. Домосед-интроверт Уоллес, оказавшийся в круизе, вскрывает каждый аспект собственного опыта в частности и туризма в целом, погружаясь от такой поверхностной темы в прямо-таки океанические глубины – как фигурально, рассуждая о внутренней пустоте и искусственности развлечений на борту, так и вполне буквально, рассказывая о своем страхе перед акулами. Все это, конечно, с фирменным юмором, многословными запутанными фразами, изобильными сносками и прочим – не статья, а целый микрокосм творчества Уоллеса.

«E unibus pluram» – уже куда серьезней, это практически манифест писателя на другую важную для него тему: губительные свойства иронии и влияние телевидения на культуру США. Рассуждения о важности банального и о зоне, свободной от иронии, занимают большое место в той же «Бесконечной шутке», а в этом сборнике мощно продолжаются, например, в статье «Достоевский Джозефа Франка», где Уоллес вроде бы пишет рецензию на биографию, а на самом деле задумывается, что значит быть хорошим писателем в век иронии и постмодернизма – да и вообще что значит быть хорошим человеком: «Я хороший человек? В глубине души я действительно хочу быть хорошим человеком или только казаться хорошим человеком, чтобы меня одобряли люди (в том числе и я)? И есть ли разница? Как вообще понять, не вру ли я сам себе в моральном смысле?»

Один из лучших примеров такого метода Уоллеса дает другая его легендарная статья – «Посмотрите на омара». Фестиваль омаров в Мэне вдруг становится поводом задуматься о страданиях животных, которых мы употребляем в пищу[499]: «…думаете ли вы о (возможном) моральном статусе и (вероятных) страданиях животных? Если да, то какие этические убеждения вы разработали?.. Если, с другой стороны, вы вообще не задаетесь такими вопросами… а весь предыдущий абзац воспринимаете как бесполезное самокопание, тогда что именно позволяет вам чувствовать себя нормально в глубине души и просто не замечать этой проблемы?»

То есть практически каждая тема, даже нелепая на первый взгляд, была для Уоллеса поводом задать какой-нибудь совершенно банальный (читай – вечный) вопрос и попробовать разобраться в нем хотя бы для себя – а мы за этим можем наблюдать на бумаге, практически в прямом эфире. Будь то заметка «Просто спрашиваю» на такие серьезные темы, как 11 сентября и допустимая цена свободы и демократии, или статья «Большой красный сын», где поход на церемонию условного порно-«Оскара» выливается в рассуждения о том, чем нас вообще привлекает порно и не может ли быть так, что самое ценное в нем можно увидеть в глазах актеров, – везде Уоллес подчеркнуто отбрасывает иронию (но не юмор) и копается в себе, подавая пример и нам. Да что там – он когда-то и в предисловии к сборнику, для которого отбирал лучшие эссе года, умудрился удариться в размышления о том, как человек в наше время вообще может что-то знать, решать и выбирать.

Правда, при всей многосложности и изощренности его текстов надо сказать и об отрицательных их сторонах – в частности, собственно о многосложности и изощренности. Все-таки у публицистики свои требования, и легко можно представить, как сходили с ума редакторы Уоллеса. Например, Колин Харрисон из «Харперс», работавший со статьей о круизе, жаловался, как было трудно впихнуть в журнальный формат весь массив сносок, как за каждую приходилось торговаться с Уоллесом, – в итоге получилась самая длинная публикация в «Харперс» за все годы его работы в журнале.

Особенно интересный в плане критики момент отметил друг Уоллеса, не менее значительный писатель Джонатан Франзен, – а именно довольно свойские отношения с истиной (опять же, «не журналист»). Скажем, не было на самом деле никакой одаренной девочки-шахматистки из статьи о круизе, как не было и двух рассказчиков – «ваших корреспондентов» – из статьи о порно[500], а читатели еще одной знаменитой статьи, о Роджере Федерере (казалось бы, на любимую Уоллесом теннисную тему), отправляясь на YouTube пересматривать тот самый матч из текста, обнаруживали, что он как-то вроде бы вообще не похож на свое описание[501]. Хотя Уоллес очень серьезно собирал матчасть, делал он это совершенно бессистемно, копаясь в том, в чем вдруг восхотелось, а не в чем стоило бы копаться репортеру или литературному критику. Впрочем, он и сам это признавал: «Если заказываете писателю нон-фикшен, ждите украшательств».

Разумеется, далеко не Уоллес придумал литературную журналистику с личным подходом. «Новая журналистика» появилась еще в шестидесятых, гонзо Хантера Томпсона пошло с семидесятых. В таком случае что же выделяет его эссе, кроме сносок, эрудиции или антииронических посылов, почему вообще говорят о нем как явлении?

Лучше всего это объяснит венчающая сборник речь для выпускников Кеньон-колледжа, которая еще до своей отдельной публикации развирусилась в интернете. Уоллес дает выпускникам простейший совет – по жизни ставить себя на чужое место, – но делает это так, как умел только он. Чтобы совсем уже не фанбойствовать, уступлю здесь место авторитету – например, критику А. О. Скотту, так описавшему авторский голос Уоллеса: «Многословный, жалобный, самоуничижительный, легкомысленный, тяжелый, навязчивый, ироничный, почти патологически самосознающий (и практически не дробящийся на цитаты меньше тысячи слов) – его, даже услышав впервые, узнаешь с ходу. Это же голос в твоей голове. По крайней мере в моей».

«Он помог меня освободить – как и многих современников», – сказала журналистка Мария Бустильос, имея в виду раскрепощение стиля. Но это, конечно, не узкоспециализированный эффект, его легко можем почувствовать и мы: это же наш представитель, это голос в нашей голове[502] читает Кафку и Апдайка, комментирует «Терминатора» и фильмы Линча, подстебывает, когда приходишь на официальный ужин в футболке с принтом «пиджак», рассуждает с умным видом, говорит глупости, стыдится по мелочам, пытается понять, как мы так спокойно едим других живых существ или как быть хорошим человеком.

А еще, помимо прочего, хвалит Кормака Маккарти. Ну, тут уж окончательно становится понятно, что Уоллес – интеллектуал с отменным вкусом: Маккарти надо читать, даже не спрашивайте.

Библиография

Been, Eric. David Foster Wallace: Genius, Fabulist, Would-Be Murderer: A conversation with Wallace biographer D. T. Max // The Atlantic. 06.09.2012 (https://www.theatlantic.com/entertainment/archive/2012/09/david-foster-wallace-genius-fabulist-would-be-murderer/261997).

Dean, Michelle. A Supposedly True Thing Jonathan Franzen Said About David Foster Wallace // The Awl. 11.10.2011 (https://www.theawl.com/2011/10/a-supposedly-true-thing-jonathan-franzen-said-about-david-foster-wallace).

Roberts, Daniel B. Consider David Foster Wallace, journalist // Salon. 20.02.2012 (https://www.salon.com/2012/02/20/consider_david_foster_wallace_journalist).

Roiland, Josh. David Foster Wallace and the Nature of Fact // Literary Journalism Studies. 2013. Vol. 5. No. 2. Reprinted: Longreads. 15.02.2014 (https://longreads.com/2014/02/15/david-foster-wallace-and-the-nature-of-fact).

Roiland, Josh. Derivative Sport: The Journalistic Legacy of David Foster Wallace // Longreads. 07.12.2017 (https://longreads.com/2017/12/07/derivative-sport).

Scott A. O. The Best Mind of His Generation // New York Times. 20.09.2008 (https://www.nytimes.com/2008/09/21/weekinreview/21scott.html).

Сергей Карпов

Примечания

1

Сам я пока не смог найти эти видео, но как разыгрывается воображение при сочетании «Д. Линч» и «радикальная мастэктомия»…

2

«MoL», из которой в саундтреке «СБ» доступны только отрывки, заработала в андеграунде репутацию лучшей песни всех времен для поцелуев – стоит проверить.

3

вообще, похоже, 1992-й был для Линча годом маниакальной творческой активности

4

Стоматология, кстати, кажется новой страстью Линча: фотография на титульной странице сценария «Шоссе в никуда», где изображен парень с одной нормальной половиной лица и другой невероятно вспученной, вздутой и отвратной, оказывается, подрезана из учебника по сложным стоматологическим случаям. В Asymmetrical Productions эту фотографию обожают и ищут легальные возможности ее использования в рекламе и постерах «Шоссе в никуда», за что я на месте парня с фотографии запросил бы поистине астрономическую сумму.

5

Линч появился на обложке «Тайм» за 1 октября 1990 года; внутри номера ему посвящалась статья «Царь эксцентрики» («Czar of Bizzare»).

6

Аргумент, основанный на личности, а не на теме дискуссии.

7

И «Дюна» действительно визуально шикарная, особенно гигантские монстры-черви на пустынной планете, которые своими трехсоставными фаллическими рылами странным образом напоминают таинственного червя, которого Генри Спенсер держит в таинственно гудящем ящике в «Голове-ластике».

8

Всем, кому интересно увидеть, как Процесс и его соблазны уничтожают все крутое и живое в режиссере, предлагается рассмотреть недавнюю траекторию Ричарда Родригеса [Ошибка автора – Роберт Родригес.]: от финансированной собственной плазмой живости «Эль Марьячи» (1993) – к кровавой претенциозности «Десперадо» (1995) и пустому и стыдному «От заката до рассвета» (1995). Очень грустно.

9

на этот раз он идеально использовал Маклахлена – ведь роль Джеффри как раз и требует унылости с лицом-картошкой, – плюс Джека Нэнса из «Головы-ластика», Дина Стокуэлла из «Дюны» и Брэда Дурифа, еще никогда не бывших настолько жуткими, плюс дал Присцилле Портер из «Далласа» и Хоуп Лэнг из отовсюду роли жутких мамаш…

10

Факт: как Линч и его оператор сняли для «СБ» адские «покатушки» в машине Фрэнка Бута в сцене, где Фрэнк, Джек Нэнс и Брэд Дуриф похищают Джеффри Бомонта и угрожают ему, пока несутся чуть ли не на 100+ по угрюмой проселочной дороге: Впечатление, что машина несется так быстро, создается за счет того, что быстро проносятся огни снаружи машины. На самом деле машина даже не двигалась. Здоровый техник безумно скакал на заднем бампере, чтобы машина тряслась, а остальная бригада с лампами в руках носилась у машины взад-вперед, чтобы казалось, будто та пролетает мимо фонарей. В сцене есть особая атмосфера клаустрофобии-в-движении, чего бы ни за что не удалось добиться, если бы машина действительно ехала (страховка не позволяла снимать на высокой скорости), и все целиком сняли где-то за 8,95 доллара.

11

«Драгнет» – криминальный сериал 1950-х.

12

Постельные сцены отчасти жуткие потому, что именно так зритель себе и представляет секс с Патриcией Аркетт

13

Рассказ Амброза Бирса (1890) о приговоренном к повешению плантаторе времен Гражданской войны в Америке, экранизировался, в частности, для цикла «Альфред Хичкок представляет».

14

Знаю, что ужасно часто повторяю имя Бальтазара Гетти, но, по-моему, это самое прекрасное и абсурдное имя реального человека, что я слышал, и я обнаружил, что записываю на площадке о Бальтазаре Гетти все, даже не очень нужное или полезное (потому как сам Гетти оказался неинтересным, пустым и нарциссичным, как типичный нефтяной наследник, ставший звездой, не успев преодолеть пубертатный период), из одного удовольствия повторять его имя как можно чаще.

15

Дуэсса – имя Лжи из произведения Уолтера Рейли «Королева фей».

16

Неестественное, трансовое ощущение, из-за которого постельные сцены одновременно сексуально «знойны» и эстетически «холодны», – примерно тот метаэротический эффект, который пытался эмулировать Гас Ван Сент, показав постельные сцены в «Моем личном штате Айдахо» в виде серии кадров со сложными позами, которые не давали жуткого линчевского транса, а напоминали больше иллюстрации к «Камасутре».

17

Стюарт Поттер – судья, который при попытке юридически определить термин «порнография» заявил: «Я ее узна́ю, когда увижу, и фильм, рассматриваемый в этом деле [„Любовники“, 1958], – не такой».

18

И в качестве отступления – но отступления важного – добавлю, что лично у меня с 1986-го есть правило отн. свиданий: любое свидание, в котором я еду к дому девушки, чтобы ее забрать, и там участвую в разговоре с родителями или соседями, который хотя бы отдаленно можно назвать линчевским, – для меня автоматически последнее свидание с этой девушкой вне зависимости от ее достоинств в других сферах. И что это правило, рожденное после просмотра «Синего бархата», служило мне верой и правдой и спасало от разнообразных пугающих переплетов и засад, и что друзья, которым я его пропагандировал, но которые его намеренно проигнорировали и продолжали встречаться с девушками, имеющими очевидные элементы линчизма в характере или круге общения, потом об этом пожалели.

19

Кстати, влияние Линча распространяется и на мейнстримные голливудские фильмы. Избыток мрачных, непонятных механизмов, внезапные струи пара из труб, эмбиентные индустриальные звуки и т. д. из ранних вещей Линча явно повлияли на Джеймса Кэмерона и Терри Гиллиама, и Гиллиам же довел до предела увлечение Линча вульгарными фрейдистскими фантазиями («Бразилия») и трактовками древних мифов и современных психозов («Король-рыбак»). И далее по спектру: в мире арт-фильмов в стиле «бисер перед свиньями» достаточно взглянуть на заумные, мрачноватые, медленные пиршества ангста Атома Эгояна или Гая Мэддина, или на «Часового» («La sentinelle», 1992) француза Арно Деплешена (который сам режиссер называет «меланхоличным интуитивным исследованием разделенного сознания» и который на деле об отношениях ненормального студента-медика с отрубленной головой), или в принципе практически на все недавнее, что снял любой француз младше тридцати пяти, чтобы тоже увидеть менталитет Линча, оттиснутый, словно экзерг, на пылких революционерах кинематографа.

20

Не считая «Дюны», которая, казалось, и хотела бы его иметь, но, к зрительскому смущению, не имела.

21

Знаю, что непонятно объясняю; похоже, слишком сложно объяснять понятно. Тут связь с таким явлением, когда для юных зрителей некоторые фильмы оказываются очень страшными или яркими: ребенок, у которого еще не выработалась психическая защита, может ужасно испугаться из-за хоррора, который мы с вами посчитали бы нелепым и тупым.

22

То, что в «Шоссе в никуда» идея проникновения в голову буквализируется, не случайность.

23

Журнал «Премьер», кстати, заселяет авторов в безумно шикарные отели. Сильно сомневаюсь, что в ЛА все отели такие.

24

Воздушный шарик (букв.).

25

Серия любовных романов издательства Harlequin, чьи обложки в 1980-1990-х годах украшал собой нарочито романтизированный и маскулинный итальянец Фабио Ланцони.

26

Знаю, это все звучит как дешевый прикол, но богом клянусь, я серьезно. Именно неуместный реализм дешевых приколов и превращает город в линчевский.

27

Мэри Суини – одна из трех продюсеров «Шоссе в никуда». Ее основные обязанности, судя по всему, текущие съемочные материалы, черновая версия и их хранение и организация. Она была монтажером Линча на «Огонь, иди со мной».

28

Кое-кто из команды «Шоссе в никуда» назвал Скотта Кэмерона «Моцартом стресса», что бы это ни значило.

29

по неким твердо установленным причинам не «третий помощник»

30

= Роберт Лоджа

31

= Бальтазар Гетти, о котором, наверное, чем меньше сказано, тем лучше, – разве что он выглядит как Том Хэнкс, Джон Кьюсак и Чарли Шин вместе взятые, но лишенные какой-то жизненно важной энергии. Он не особенно высокий, но в материале «Шоссе в никуда» выглядит высоким, потому что у него очень плохая осанка, а Дэвид Линч зачем-то велел ему преувеличить эту плохую осанку. Как Красивый Молодой Актер Бальтазар Гетти по сравнению с Леонардо ДиКаприо – примерно как «Форд-Эскорт» по сравнению с «лексусом». Его звездная роль – Ральф в недавнем «Повелителе мух», где он был безвкусный и бесхребетный, но не ужасный. Он оказался мискастом при плохой режиссуре в роли бездомного ребенка в «Дне в Городе ангелов» («Where the Day Takes You») (ну откуда бездомный ребенок каждый день находит гель для волос?) и действительно неплох в угрюмом образе в «Опусе мистера Холланда».

Если честно, я не могу отделить прогноз, насколько хорош будет Бальтазар Гетти в «Шоссе в никуда», от своих личных впечатлений с площадки о нем как человеке, которые были настолько повсеместно негативные, что лучше много не распространяться. Один пример: он чертовски раздражал всех и каждого, когда бегал между дублями по площадке и выпрашивал сотовый для «важного дела». Сознаюсь, что подслушал пару его важных разговоров по сотовому, и в одном из них он спросил кого-то «Но обо мне-то она что сказала?» три раза подряд. Еще пример: он заядлый курильщик, но при себе сигарет никогда не носил и всегда стрелял их у съемочной группы, которая, очевидно, зарабатывала на фильме примерно 1 % от того, что зарабатывал он. Признаю, все это не тяжкие преступления, но зато их было много. Еще не в пользу Гетти сравнение с его дублером, который, как выяснилось, его друг и всегда был рядом с ним в идентичном костюме автомеханика с вышитым на груди курсивом именем «Пит» и идентичным отвратительным эрзацем нароста на лбу и который казался простым в общении, клевым и очень веселым: скажем, когда я выразил удивление, что столько времени на съемках тратится на ничегонеделание, именно дублер Бальтазара Гетти ответил: «Да, вообще-то мы работаем бесплатно, а платят нам как раз за ожидание», – наверно, это просто самим надо было слышать, но в контексте мозгодробильной скуки ничегонеделания на площадке целый день сказанное было невероятно смешно.

Ладно, на фиг: самым раздражающим в Бальтазаре Гетти было то, что, когда бы рядом ни появлялся Дэвид Линч, Гетти становился елейным, сверхуважительным и жополизным, но когда Линча рядом не было, Гетти прикалывался над ним и зло пародировал его характерный голос (про это см. далее), причем пародия была не очень, но задумывалась очевидно неуважительной и обидной.

32

На самом деле одиннадцать трейлеров по большей части из проката студийного оборудования Foothill Studio из Глендейла и Transcord Mobile Studios из Бербанка. Все трейлеры отсоединены, стоят на блоках. «Ханивагон» – четвертый в шеренге. Есть трейлеры для освещения, реквизита, спецэффектов, гардероба, вещей рабочих и для пары самых больших актеров, хотя на их трейлерах нет имен или золотой звезды на двери, ничего такого. Над трейлером спецэффектов реет «Веселый Роджер». Из трейлера освещения доносится тяжелый гранж, а снаружи пары других трейлеров на походных складных стульях сидят члены съемочной бригады суровой внешности и читают Car Action и Guns and Ammo. Некоторая часть бригады почти все время в базовом лагере проводит за всякими делами в трейлерах, хотя трудно понять, чем они заняты, потому что вокруг них стоит какая-то особая аура странствующих циркачей, которые едва ли не живут в трейлерах, считают их своей особой территорией и не настроены разрешать туда влезать и смотреть, чем они заняты (это длинный способ сказать, что я боялся спросить). Но в любом случае это очень технические занятия. Например, в трейлерах освещения и/или операторов, куда достает солнечный свет, видны штативы, осветительные мачты и приспособления всех длин и размеров, выстроенные ровно, словно оружие в стойках. На стеллажах рядом со штативами есть полки с подписями типа «2 × MIGHTY», «2 × 8 JUNIOR», «2 × MICKEY MOLES», «2 × BABY BJs» и т. д. и т. п. На коробках с объективами подписи типа:

ДЛИННОФОКУСНЫЕ

50 мм «E» T2 4

75 мм «E» T2 4'

100 мм «E» T2 4'

A ФИЛЬТРЫ / 4 × 5/ ДИОП

SPC 200-108A

Б ФИЛЬТРЫ 4 × 5

ШИРОКОУГОЛЬНЫЕ

30 мм «C» T3 4'

40 мм «E» T2 3.5'

33

По всей площадке кишат инспекторы пожарного департамента Лос-Анджелеса, пронзающие тебя взглядом, если закуриваешь сигарету, и никотиновые условия выдались тяжелые, потому что Скотт Кэмерон постановил, что курить можно только рядом с урной с песком, каковых оказалось приблизительно типа одна, и Дэвид Линч, преданный поклонник сигарет American Spirit All-Natural, обычно реквизирует урну, а тем, кто хочет курить и кто не Линч, приходится грызть кулаки и ждать, пока он отвернется, чтобы ее стащить.

34

Магазины, где продаются приспособления для курения конопли и сопутствующие товары.

35

Усвоив столько стереотипов из медиа, я лично при посещении Лос-Анджелеса испытал любопытное облегчение от того, что город действительно подтверждает все предубеждения, а не опровергает, вынуждая тебя презирать собственное невежество и восприимчивость к стереотипам: а именно вещи вроде сотовых, поголовной миловидности, странной фоновой смеси сентиментальности нью-эйджа и типичной для правых финансовой хватки. (Например, один из двух вышеупомянутых Балунов, парень в шлепках Birkenstock и с видом, будто он живет целиком на целлюлозе, разработал сложную формулу для описания статистической связи между маржин-коллами на определенные товарные фьючерсы и рыночной ценностью определенных типов недвижимости и с чего-то взял себе в голову, что я и/или журнал «Премьер» должны быть заинтересованы в приведении этой формулы в этой статье ради того, чтобы Балун создал стартап по дорогим информационным рассылкам, после чего люди будут зачем-то платить огромные суммы ради доступа к этой формуле, и добрую часть дня он оставался абсолютно непоколебим, а его бестолковость казалась просто дзенской – совершенно линчевский псих на автобусной остановке с ученой степенью из Лондонской школы экономики, – и единственным способом отвязаться от него было клятвенно заверить, что я найду способ ввернуть его и его формулу в статью, – клятва, которую я только что исполнил, хотя если в «Премьере» достанут старое доброе редакторское мачете, то тут я уже бессилен.

(Кстати, на тот случай, если вы думаете, что я вру или преувеличиваю насчет того, что встретил за один визит двух незнакомых между собой людей по имени Балун: другой Балун состоял в на редкость несыгранном уличном дуэте банджо и маракасов на средней полосе прямо перед роскошным пустым моллом напротив великолепного балкона, слишком узкого и опасно огороженного, чтобы на него выходить, и причина, почему я познакомился с этим Балуном, – мне хотелось узнать, не от шальных ли четвертаков и полтинников, которые в него швыряли с проносящихся машин, заработал он свои жуткие рубцы на лице и шее, и оказалось, что нет.)

36

выглядят как черные полотна или опавший парус, помогают концентрировать свет там, где нужно

37

Неясно, что это: имя, фамилия, прозвище или что. У Чесни стандартная гранжевая фланелевая рубашка и грязные кроссовки, метра два с половиной волос цвета солнца, уложенных в высокую прическу, закрепленную (сомнительно) темными очками, и она может разобраться с анаморфным объективом как нефиг делать.

38

В команде есть один молодой парень, все обязанности которого, похоже, сводятся к тому, чтобы ходить со стеклоочистителем Windex и бумажными полотенцами и протирать каждую стеклянную поверхность до ослепительной чистоты.

39

Актеры на площадке проводят огромное количество времени в трейлерах, и при этом совершенно непонятно, что они там делают, и мне кажется, «Премьер» мог бы сделать отличный материал уже об одной этой тайне.

40

= Computer-Generated Images – изображения, сгенерированные компьютером, как в «Джуманджи»

41

«City of Quartz» (1990) – книга Майка Дэвиса о культурной истории Лос-Анджелеса.

42

Электронный пресс-кит – интервью, полное готовых цитат, которое публицисты «Шоссе в никуда» потом отошлют в «Энтертейнмент тунайт», на местные телестанции, где попросят цитат Пуллмана и т. д. Если фильм – большой хит, ЭПК можно вплести в документалки типа «За кадром» и «Создание того-то и сего-то», которые, похоже, так любит HBO[HBO (Home Box Office) – американская кабельная и спутниковая сеть, подразделение WarnerMedia.]. Оказывается, все именитые звезды обязаны делать ЭПК для каждого своего фильма; вроде это даже прописано в контракте. Я видел ЭПК у всех, кроме Бальтазара Гетти.

43

Превращение Пуллмана в нервного мошенника в «Последнем соблазнении» было довольно зубастым, но Пуллман так хорошо сыграл, что даже мало кто понял, что это был он.

44

Несмотря на все реноме журнала «Премьер», порно с участием обеих ее героинь мне посмотреть не разрешили, так что не могу оценить хардкорность ее игры в «Шоссе в никуда». Интересно будет увидеть, что из порно переживет окончательный монтаж и рецензию не имеющей чувства юмора МРАА[МРАА (Motion Picture Association of America) – Американская киноассоциация.]. Если многое из того, что, по слухам, содержится в видео, появится в финальной версии «Шоссе в никуда», Аркетт может завоевать совершенно новую аудиторию.

45

Р. Блейк, урожденный (1933, Натли, Нью-Джерси) Майкл Джеймс Губитози, был одним из детей-актеров в «Нашей банде» («Our Gang») и незабываем в роли одного из убийц в «Хладнокровном убийстве» и т. д.

46

Последняя мощная роль Денниса Хоппера до «Синего бархата» была в «Апокалипсисе сегодня» 1977-го, а потом он стал каким-то голливудским посмешищем. Дефо обрел амплуа Христа после «Взвода» и «Последнего искушения», хотя надо заметить, что его чувствительные губы излучали угрозу даже на кресте.

47

Главный герой одноименного сериала (1975–1978) в жанре полицейской драмы.

48

Патриция Херст, внучка газетного магната Уильяма Херста, в возрасте 19 лет была похищена террористической организацией Симбионистская армия освобождения, где провела полтора года и вынужденно участвовала в нескольких преступных актах, в том числе в ограблении банка. Впоследствии снималась у Уотерса в пяти фильмах.

49

Да и Ричард Прайор в фильме – как Ричард-Прайор-знаменитость-с-неврологической-болезнью, а не как черный.

50

Технически, наверное, был геем Бен Дина Стокуэлла в «Синем бархате», но в Бене релевантна только его жуткая женственность, которую Фрэнк называл манерностью. Единственное гомоэротическое подводное течение в «Синем бархате» – между Джеффри и Фрэнком, но ни того ни другого не назовешь геем.

51

Если задуматься, в «Синем бархате» еще были два черных работника магазина техники – оба по имени Эд, но, опять же, их чернота случайна по сравнению с комически-символической слепотой одного Эда и зависимостью второго от идеальной памяти слепого Эда на ценники. Я же здесь говорю о персонажах, которые были бы, типа, центрально меньшинствующими в фильмах Линча.

52

Совершенно произвольные примеры:) Вспомните, как шарили по нашему сознанию, словно первокурсник под лифчиком одногруппницы, «Миссисипи в огне» Паркера, или грубый, самодовольный переворот уравнения старых вестернов «Белый = Хороший & Индеец = Плохой» в «Танцующем с волками». Или вспомните фильмы вроде «Рокового влечения», «Незаконного вторжения», «Крепких орешков 1–3», «Имитатора» и т. д., где так напористо поощряют кровавую кару злодея в кульминации, что впору облачиться в тогу. (Формульная неумолимость поражения злодея придает кульминации странно смягчающее, ритуальное качество и в каком-то смысле делает злодеев мучениками – жертвами нашей жажды черно-белой морали и комфортного судейства… По-моему, именно во время первого «Крепкого орешка» я впервые сознательно болел за злодея.

53

Солипсизм не то чтобы самый пышущий теплом очаг среди психофилософских направлений.

54

Имеются в виду телерейтинги Нильсена – система количественного измерения аудитории, позволяющая вычислять наиболее популярные шоу.

55

Американский юморист и иллюстратор с характерным стилем.

56

Для людей, занимающихся якобы сверхсекретными съемками, Линч и Asymmetrical ужасно толерантны к стажерам без обязанностей и странным молчаливым молодым людям, что слоняются по всей площадке «Шоссе в никуда». Тут есть кузен Изабеллы Росселлини «Алессандро», парень лет двадцати пяти, якобы фотографирующий производство для итальянского журнала, но на деле в основном просто гуляющий со своей девушкой в кожаной мини-юбке (это девушка в мини-юбке), причесывающий ежик и курящий максимально далеко от урны. А еще есть «Роланде» (произносится ямбом: «РолАнде»; моя единственная беседа с Роланде состояла в основном в том, что он подчеркивал этот момент). Роланде – невероятно жуткий французский паренек со лбом метра два высотой, который сумел как-то очаровать Линча и уговорил взять его в стажеры, постоянно рыщет по площадке и ничего не делает, только торчит с маленьким блокнотом на спиралях и что-то записывает плотным, неразборчивым, психотически аккуратным почерком. Практически вся команда подтверждает, что Роланде жуткий и неприятный и что бог знает, что там у него в крошечных стройных заметках, но Линчу, видимо, паренек нравится, и при встрече он всегда отечески похлопывает его по плечу, на что паренек очень широко улыбается, а затем уходит, поглаживая плечо и что-то мрачно бормоча.

57

Самую известную картину Линча под названием «Ой, боже, мама, собака, она меня укусила» он сам описывал в статье «Тайм» так: «В нижнем углу комок пластырей. Темный задний план. Набросок фигуры, вместо головы у нее – пятно крови. Потом очень маленькая собака из клейстера. Дом – маленький темный бугорок. Картина довольно грубая, довольно примитивная и минималистская. Мне нравится». Сама картина, странным образом отсутствующая в книге «Images», но публиковавшаяся в виде открытки, выглядит как диагностический рисунок типа «Дом-Дерево-Человек», после которого пациента немедленно отправляют в лечебницу.

58

Произведение [искусства] (фр.).

59

Assistant director, personal assistant – помощник режиссера и личный ассистент.

60

Rotha P. The German film // The film till now: a survey of world cinema.Spring Books, 1967.

61

Даже сходящие с ума по Линчу французские знатоки, у которых в «Кайе дю синема» вышло больше двух десятков эссе на тему его творчества, – французы, видимо, почитают Линча как Бога, хотя тот факт, что они еще почитают за Бога Джерри Льюиса, добавляет здесь ложку дегтя…

62

См. «кардиоизнасилование» бароном Харконеном мальчика-слуги в первом акте «Дюны».

63

И это одна из причин, откуда у линчевских персонажей такая странная непрозрачность, наркотическая сверхсерьезность, напоминающая о детях с отравлением свинцом из трейлерных парков Среднего Запада. Правда в том, что Линчу персонажи нужны флегматичными до умственной отсталости; иначе они только и будут что иронически вздергивать брови и изображать пальцами кавычки из-за откровенного символизма происходящего – а это, естественно, последнее, чего он от них хочет.

64

Линч сделал в эту западню полуторное сальто в «Диких сердцем» – это одна из причин, почему фильм кажется таким постмодернистки лукавым, а другая – ироническое интертекстуальное самосознание (здесь – «Волшебник страны Оз», «Из породы беглецов»), которого лучшие экспрессионистские фильмы Линча по большей части избегали.

65

= магистры изящных искусств – это обычно два года обучения для выпускников вузов, которые хотят писать прозу или поэзию профессионально.

66

Теперь, оглядываясь назад, я надеюсь, что ее сделала не бывшая жена Линча…

67

Например: Кэтлин Мерфи, Том Карсон, Стив Эриксон, Лоран Вашо [Kathleen Murphy, Tom Carson, Steve Erickson, Laurent Vachaud].

68

Этот критический тустеп – смесь «новой критики» и поп-психологии – можно назвать Неинтенциональным Заблуждением.

69

Т. е. они in-spired = «ведомые, возбужденные божественным влиянием», от латинского inspirare, «вдохнуть».

70

С этим можно декодировать фетиш Линча на парящие/летающие сущности: ведьмы на метлах, духи, феи и Добрые Колдуньи, ангелы над головой. То же самое с его применением малиновок = Света в «Синем бархате» и сов = Тьмы в «Твин Пиксе»: главное в этих животных то, что они подвижны.

71

За исключением «Дюны», где плохие и хорошие практически носят шляпы соответствующих цветов, – но «Дюна» в любом случае не очень линчевский фильм.

72

Эта трактовка обусловила большинство положительных отзывов на «Синий бархат» и «Твин Пикс».

73

А большинство доброжелательных критиков так и делают – это цитата из статьи о Линче в журнале «Нью-Йорк таймс».

74

Не говоря уже об игнорировании того, что Френсис Бэй в роли тети Джеффри, Барбары, стоит у окна прямо рядом с Джеффри и Сэнди, корчит гримасу при виде малиновки и говорит: «Как можно есть жука?», а затем – насколько я понял, а я видел фильм раз восемь, – КЛАДЕТ ЖУКА СЕБЕ В РОТ. А если это все же не жук, то достаточно жукообразный предмет, чтобы вы поняли, что Линч что-то имел в виду, когда придумал вставить это сразу после критики диеты малиновки. (Друзья, которых я опросил, разделились во мнении, ест ли тетя Барбара жука в этой сцене или нет, так что посмотрите сами.)

75

Как и – будем честны – что-то в нас, зрителях. Возбуждается, в смысле. И Линч очевидно сделал сцену изнасилования одновременно и ужасающей, и возбуждающей. Вот почему краски такие насыщенные и мизансцена такая детальная и чувственная, вот почему камера упивается изнасилованием, фетишизирует его: не потому, что Линч возбужден сценой извращенно или наивно, но потому, что он – как и мы – возбужден ею по-человечески, сложно. Подглядывание камеры одновременно объединяет и Фрэнка, и Джеффри, и режиссера, и зрителей.

76

Преждевременно!

77

По-моему, неслучайно, что из друзей-студентов, с которыми я впервые увидел «Синий бархат» в 1986-м, те двое, кого фильм задел сильнее всего, – те, кто сказал, что или фильм реально извращенный, или они реальные извращенцы, или сразу и они, и фильм, те двое, кто признал художественную мощь кино, но объявил, что, Господь им свидетель, они больше никогда не сядут за это празднество извращения, – оба мужчины, как неслучайно и то, что они оба выделили медленную улыбку Фрэнка, когда он щиплет сосок Дороти, смотрит сквозь Стену № 4 и говорит «ты такой же, как я», как, возможно, самый жуткий и самый неприятный момент в их истории знакомства с кино.

78

Даже хуже того. Как и большинство рассказчиков, у которых тайна – прием структурный, а не тематический, Линч куда лучше углубляет и усложняет тайны, чем сводит концы с концами. И второй сезон сериала показал, что он это отлично понимал и очень нервничал. К тридцатой серии сериал выродился в шутки-прибаутки, маньеризм и болтологию, и отчасти это объясняется тем, что Линч пытался отвлечь наше внимание от факта, что на самом деле понятия не имеет, как свести концы с концами в центральном расследовании. Одна из причин, почему я вообще-то предпочитаю второй сезон первому, – завораживающий спектакль, с которым нарративная структура распадается, а автор повествования парализуется и пытается дергаться, когда сюжет достигает той точки, где должна раскрыться его слабость как автора (только представьте ужас: этот распад происходил на национальном телевидении).

79

Это бесспорно, это аксиома. Более того, в большинстве детективных, криминальных, хоррорных и саспенсных фильмов США поражает больше не возрастающее насилие, а их бескрайняя и фанатичная преданность моральным устоям прямиком из сказок: серийный убийца не зарежет добродетельную героиню-девственницу; честный коп, который не знает, что его напарник продался, пока тот не решит убрать героя, тем не менее умудрится взять реванш и убить напарника в тяжелом противостоянии; хищник, что преследовал героя / семью героя, несмотря на все свои рациональные и гениальные тактики в течение фильма в конце превратится в бешеного психа и ринется в самоубийственное лобовое нападение; и т. д., и т. д., и т. д. Правда в том, что главный компонент ощутимого саспенса в современных американских фильмах – то, как режиссер будет манипулировать элементами сюжета и персонажами, чтобы изобрести очередной способ обязательно лелеять наши моральные убеждения. Вот почему дискомфорт во время «саспенса» в кино воспринимается как приятный дискомфорт. И вот почему, когда режиссер в своем продукте не может свести с концы с концами подтверждающим устои способом, мы испытываем не смущение и даже не обиду, но гнев и чувство, что нас предали, – мы ощущаем, что нарушен негласный, но очень важный договор.

80

Не говоря уже (по разным рецензиям) о «переигрывании», «невнятности» и «чрезмерности».

81

«Poetry, Language, Thought» – сборник нескольких ключевых трудов Хайдеггера («Бытие и время», «Исток художественного творения», «К чему поэты?» и др.), вышедший в издательстве HarperCollins в 1971 году. «Margins of Philosophy» – сборник эссе Ж. Деррида, издательство University of Chicago Press, 1982 год (оригинальное издание на французском – 1972-й).

82

Цит. в пер. Светланы Табачниковой.

83

Plumeocide – из латинских корней plume (перо) и cide (убийство), т. е. «убийство пера».

84

Уильям Чайлдз Уэстморленд – один из главных военных деятелей США периода Вьетнамской войны, разработчик стратегии «найти и уничтожить», выдавливающей гражданское население из областей, сочувствующих Национальному фронту освобождения.

85

Из одного – многие (лат.).

86

Эта фраза и, следовательно, часть названия данного эссе – чудесная цитата из другого эссе: Sorkin M. Faking It // Watching Television / ed. T. Gitlin. Random House; Pantheon, 1987).

87

Фрэнк Бернс – персонаж сериала «M*A*S*H» (1972–1983; в российском прокате «МЭШ» или «Чертова служба в госпитале МЭШ») об американском передвижном хирургическом госпитале во время Корейской войны, глуповатый человек и посредственный врач.

88

Клифф Хакстейбл – персонаж сериала «Шоу Косби».

89

Цит. по: Cavell S. Pursuits of Happiness. Harvard U. Press, 1981; последующие цитаты из Эмерсона – там же.

90

Nossiter B. The F. C.C.'s Big Giveaway Show // Nation. 26.10.85. P. 402.

91

Ньютон Миноу – один из председателей Федеральной комиссии по связи, назвавший телевидение в своей знаменитой речи 1961 года «пустыней». Речь считается водоразделом, обозначавшим конец «золотого века» телевидения.

92

Maslin J. It's Tough for Movies to Get Real // New York Times. Arts & Leisure Section. 05.08.90. P. 9.

93

Holden S. Strike the Pose: When Music Is Skin-Deep // New York Times. Arts & Leisure Section. 05.08.90. P. 1.

94

Sorkin M. Op. cit. P. 163.

95

Евангелие от Матфея 26:28.

96

Hallin D. We Keep America On Top of the World // Watching Television… P. 16.

97

Речь о Уотергейтском скандале, после которого президент Ричард Никсон был вынужден уйти в отставку.

98

В 1974 году Уоллесу было как раз 12 лет.

99

Tuchman B. The Decline of Quality // New York Times Magazine. 02.11.80.

100

Отсылка к логической ошибке «Post hoc ergo propter hoc» (лат.) – «После этого, значит, вследствие этого».

101

Tocqueville A. de. Democracy in America. Vintage, 1945. P. 57, 73.

102

Это определение я не почерпнул в каком-нибудь авторитетном источнике, но оно кажется довольно непритязательным и разумным.

103

Бад Банди – персонаж сериала «Женаты… с детьми», Джейн Поли – телеведущая новостных передач.

104

Микки Руни – американский актер (известный, в частности, ролью Пака в фильме 1935 года «Сон в летнюю ночь»), включенный Т. Пинчоном в роман «Радуга тяготения» наряду со знаменитыми пастилками фармацевтического бренда Thayers, существующего с 1847 года.

105

Роман Джея Макинерни, повествование в котором ведется во втором лице.

106

«Белый шум», здесь и далее цит. в пер. Виктора Когана.

107

Paz O. Children of the Mire. Harvard U. Press, 1974. P. 103–118.

108

Прозвище эмансипированных девушек «ревущих двадцатых».

109

Чтоб вы понимали: этот профессор из тех людей, что используют слово «каковой» вместо более подходящего и менее выпендрежного «который».

110

Если хотите увидеть типичный залп в этой войне поколений, откройте «A Failing Grade for the Present Tense» Уильяма Гэсса в New York Times Book Review за 11 ноября 1987 года.

111

Knott B. Love Poems to Myself. Book One. Barn Dream Press, 1974.

112

«Bandstand» – телевизионное шоу, ближайшим аналогом которого в России можно назвать шоу «Голос» или «Танцы».

113

Dobyns S. Heat Death. McLelland and Stewart, 1980.

114

Knott B. Becos. Vintage, 1983.

115

Джон Диллинджер – знаменитый в США грабитель банков в 1930-е годы.

116

Martone M. Fort Wayne Is Seventh on Hitler's List. Indiana U. Press, 1990. P. ix.

117

Leyner M. My Cousin, My Gastroenterologist. Harmony; Crown, 1990. P. 82.

118

Текс-мекс (сокращение от «техасско-мексиканская [кухня]») – соединение техасских и мексиканских кулинарных традиций.

119

Слоган обыгрывает строчку из песни культовой американской группы 1960-х The 5th Dimension «The Age of Aquarius»: «This is the dawning of the age of Aquarius» («Это начало эры Водолея»), заменяя последнее слово на название минивэна.

120

Песня Марвина Гэя, в названии которой использовано идиоматическое выражение «услышать что-то по сарафанному радио, узнать о чем-то по слухам» – буквально «через виноградную лозу».

121

Miller M. C. Deride and Conquer // Watching Television… P. 193.

122

Суперстанция – независимый от сетей телецентр c вещанием в общенациональном масштабе при помощи как спутниковой связи, так и кабельных сетей.

123

Цит. по: Miller M. C. Deride and Conquer // Watching Television…, – т. е. сказано это было в середине восьмидесятых – парнем из Foote, Cone and Belding(Или FCB – одна из крупнейших глобальных сетей рекламных агентств.).

124

Похожую мысль о «Полиции Майами» озвучивает Тодд Гитлин: Gitlin T. We Build Excitement // Watching Television…

125

Miller M. C. Op. cit. P. 194.

126

Miller M. C. Op. cit. P. 187.

127

У Миллера (Op. cit.) есть похожий анализ ситкомов, но Миллер заканчивает тем, что суть ситкомов заключена в каком-то странном фрейдо-патриархальном взгляде ТВ-комедии на фигуру Отца.

128

Hyde L. Alcohol and Poetry: John Berryman and the Booze Talking // American Poetry Review.

129

«Тефлоновым президентом» называли Рональда Рейгана, поскольку, несмотря на скандалы, возникающие вокруг его администрации, его репутация никак не страдала.

130

Возникший в конце 1980-х танцевальный стиль, суть которого подражании подиумным моделям.

131

Отсылка к песне и клипу Мадонны «Vogue».

132

Jameson F. Postmodernism, or the Cultural Logic of Late Capitalism // New Left Review. 1984. Vol. 146. P. 60.

133

Auferhode P. The Look of the Sound // Watching Television… P. 113.

134

Miller M. C. Op. cit. P. 199.

135

Marcus G. Mystery Train. Dutton, 1976.

136

Hyde L. Op. cit.

137

Образ человека (лат.).

138

Термин, который Гитлин использует в «We Build Excitement».

139

«Источник» («Fountainhead», 1943) – роман Айн Рэнд.

140

Stuckey's – популярная сеть придорожных магазинов.

141

Массовый танец вроде кадрили, ставший популярным в 1970-х.

142

Conga Line – афро-кубинский массовый танец, который танцующие исполняют «паровозиком».

143

Формулировка шуточного принципа Питера (выдвинутого и обоснованного в одноименной книге Лоуренса Питера): «В иерархической системе каждый индивидуум имеет тенденцию подняться до уровня своей некомпетентности».

144

Ламе́ – парчовая ткань, создаваемая переплетением искусственных волокон и металлизироанных нитей.

145

Популярный на Карибах коктейль. Упомянутые в предыдущем предложении «сосок» и «пупок» – тоже коктейли.

146

У него откуда-то создалось впечатление, что я журналист, который занимается расследованиями, и он не пускал меня на камбуз, мостик, палубы команды – куда угодно, запрещал брать интервью у команды или персонала как под запись, так и без, носил солнечные очки в помещении и эполеты и долго говорил по телефону на греческом, когда я находился у него в кабинете, пропуская полуфинал караоке в салоне «Рандеву» ради особой встречи с ним; желаю ему всяческого зла.

147

Ни один остроумец не удержался бы от того, чтобы мысленно переименовать корабль в «Зенит» в тот же миг, когда увидел в брошюре компании «Селебрити» дурацкое название «Надир», так что простите мне эту вольность, – хотя переименование не означает ничего против самого корабля с моей стороны.

148

Также есть Windstar и Silversea, Tall Ship Adventures и Windjammer Barefoot Cruises, но эти карибские круизы маленькие и для высшего класса. У 20+ круизных линий, о которых говорю я, по морю ходят «мегакорабли» – плавучие свадебные торты с четырехзначной человеческой вместимостью и лопастями двигателей размером с филиалы банков. Среди мегалиний в южной Флориде есть Commodore, Costa, Majesty, Regal, Dolphin, Princess, Royal Caribbean, старый добрый «Селебрити». Еще Renaissance, Royal Cruise Line, Holland, Holland America, Cunard, Cunard Crown, Cunard Royal Viking. Есть Norwegian Cruise Line, есть Crystal, есть Regency Cruises. Есть «Уол-Март» от круизной отрасли – Carnival, который другие линии иногда называют Carnivore(«Плотоядный».). Не помню, какой линии должна была принадлежать «Тихоокеанская принцесса» из сериала «The Love Boat» (наверное, они скорее с маршрута Калифорния – Гавайи, хотя вроде где они только не плавали), но теперь название купили Princess Cruises и пользуются в своей телерекламе бедным старым Гэвином Маклаудом в полных регалиях.

Мегакорабль 7НК – это тип корабля, отдельный жанр, как эсминец. У всех мегалиний больше одного судна. Индустрия происходит от традиции патрицианских трансатлантических предприятий, где роскошь сочеталась с тем, чтобы реально куда-нибудь доплыть: «Титаник», «Нормандия» и т. д. Нынешние ниши рынка карибских круизов – «холостяки», «пожилые», «тематические рейсы», «особый интерес», «корпоративные», «праздничные», «семейные», «массовый рынок», «люкс», «абсурдный люкс», «гротескный люкс» – уже определены, застолблены и служат предметом дикой конкуренции (не под запись я слышал такие вещи о Carnival vs Princess, что вам опалит брови). Мегакорабли обычно проектируются в Америке, строятся в Германии, регистрируются в Либерии или Монровии и возглавляются и укомплектовываются по большей части скандинавами и греками, что довольно интересно, ведь это те же народы, что доминировали в морских путешествиях практически вечно. Сами Celebrity Cruises принадлежат Chandris Group; «Х» на трех трубах их кораблей, оказывается, вовсе не «Х», а греческое «хи» – т. е. «Хандрис» – настолько древняя и могущественная греческая семья мореходов, что реально считает Онассиса мелкой шпаной.

149

«Баловать» в оригинале – «pamper», от которого произошло название торговой марки Procter & Gamble «Pampers», впоследствии ставшее нарицательным словом «памперсы».

150

Все это по памяти. Мне сверяться не нужно. До сих пор могу назвать каждую задокументированную смерть матроса «Индианаполиса», в том числе некоторые номера с жетонов и родные города. (Сотни пропали без вести, восемьдесят погибли из-за акул 7-10 августа 1945-го; «Индианаполис» как раз доставил на остров Тиниан «Малыша» для доставки на Хиросиму – иронистам на заметку. Роберт Шоу в роли Квинта приводит этот инцидент в «Челюстях» 1975-го – которые, как можете представить, для меня тринадцатилетнего были не меньше чем фетиш-порно.)

151

Stephen Crane «The open boat» (1897).

152

Ничто (исп.).

153

И признаюсь, что в первую же ночь своего 7НК на «Надире» спросил официанта пятизвездочного ресторана «Каравелла», можно ли мне оставить лишнее ведерко остатков au jus(В собственном соку (фр.).) с ужина, чтобы приманить акул с заднего релинга верхней палубы, и что эта просьба показалась всем, вплоть до самого метрдотеля, тревожной и, может, даже ненормальной и стала серьезным журналистским просчетом, поскольку я почти уверен, что метрдотель передал такой тревожный факт мистеру Дерматиту и это явилось главной причиной, почему мне запретили доступ в такие места, как корабельный камбуз, чем обеднили чувственный охват этой статьи. (Плюс обнаружилось, как слабо я представлял размер «Надира»: при двенадцати палубах в 50 метров высотой все остатки au jus ко времени, когда достигнут воды, распылятся в неразличимый красный одеколон с недостаточной концентрацией крови, чтобы привлечь или возбудить серьезную акулу, чей плавник с такой высоты все равно, наверное, был бы похож на булавку.).

154

(оказывается, вид морской лебедки – вроде шкива на стероидах).

155

На «Надире» на каждой палубе, в каждом лифте и на каждом повороте – буквально сотни карт корабля в разрезе, все с красной точкой и надписью «ВЫ НАХОДИТЕСЬ ЗДЕСЬ», и быстро понимаешь, что это не столько для ориентации, сколько для странного уверения.

156

В тексте брошюры постоянные ссылки на друзей; отчасти обещание побега от страха смерти состоит в том, что ни один отдыхающий не остается в одиночестве.

157

Вот видите?

158

В этой брошюре – вечно парочки, и даже на групповых снимках всегда группы парочек. Я так и не нашел брошюру настоящего круиза для одиночек, но воображение тут разыгрывается. На «Надире» в первый субботний вечер прошел «Междусобойчик одиночек» (sic), в дискотеке «Скорпион» на Палубе 8, куда я заставил себя сходить после часового самогипноза и дыхательных упражнений, но даже «Междусобойчик» на 75 % состоял из устоявшихся парочек, а немногие одиночки младше семидесяти выглядели угрюмыми и самозагипнотизированными, и через полчаса я протрубил отход, потому что тем вечером в программе передач был «Парк юрского периода», а я еще не прочитал всю программу и не увидел, что за следующую неделю «Парк юрского периода» покажут несколько десятков раз.

159

От 2500 до 4000 долларов на масс-маркетовых кораблях типа «Надира», если только не хотите президентский люкс с окном в потолке, мини-кухней, автоматическими опахалами и т. д., – в таком случае удвойте сумму.

160

В ответ на упорные журналистские расспросы пресс-секретарь пиар-компании «Селебрити» (очаровательная миссис Виссен с голосом Дебры Уингер) предоставила следующее объяснение радостного сервиса: «Люди на борту – персонал – на самом деле одна большая семья: наверняка вы это сами заметили, когда были на корабле. Они действительно любят свое дело и любят обслуживать людей и обращают внимание на любые желания и потребности».

Сам я наблюдал совсем не это. Сам я наблюдал, что «Надир» – корабль с железной дисциплиной и с элитным офицерским и руководящим составом из очень жестких греков, и что претеритный(Термин из лингвистики, но в более редком значении – из пуританских учений, обозначающий «несовершенных, обреченных людей, которых не спасет Господь» – в отличие от «избранных».) персонал живет в смертном страхе перед греческими начальниками, которые все время следят за ним с невероятной пристальностью, и что команда вкалывала почти по-диккенсовски тяжело – слишком тяжело, чтобы еще чему-то радоваться. У меня было такое ощущение, что «Радость» указана вместе с «Проворностью» и «Раболепием» в их оценочных листах, постоянно заполнявшихся греческими начальниками: многие работники, когда не знали, что гости видят, ходили с выражением той гнетущей усталости, которая ассоциируется с низкооплачиваемой работой в сфере услуг в целом, и вдобавок страха. У меня было такое ощущение, что сотрудника могут уволить за малейшую оплошность и что увольнение в случае этих греческих офицеров вполне может означать пендель безупречно начищенным ботинком и затем реально долгий заплыв.

Сам я наблюдал, что претеритные работники действительно испытывали к пассажирам приязнь, но эта приязнь была сравнительной: даже пассажир с самыми абсурдными требованиями казался добрым и понимающим в сравнении с греческой дедовщиной, и команда казалась за это неподдельно благодарной – примерно так, как нас самих трогает простейшая человечность, когда мы сталкиваемся с ней в Нью-Йорке или Бостоне.

161

«ВАШЕ УДОВОЛЬСТВИЕ, – гласят слоганы мегалиний, – ЭТО НАШЕ ДЕЛО». То, что в обычной рекламе было бы каламбуром с двойным значением, здесь имеет тройное значение, где третичная коннотация – а именно «СЛУШАЙТЕ СЮДА: НЕ ЛЕЗЬТЕ НЕ В СВОЕ ДЕЛО И НЕ МЕШАЙТЕ ПРОФЕССИОНАЛАМ ЗАБОТИТЬСЯ О ВАШЕМ УДОВОЛЬСТВИИ» – далеко не случайна.

162

Это хаб Celebrity, Cunard, Princess и Holland America. Carnival и Dolphin расположились в Майами, остальные – в Порт-Канаверале, Пуэрто-Рико, на Багамах, далее везде.

163

За все свои бесчисленные попытки я так и не смог узнать, что делает, выпускает и вообще что есть такое «Энглер корпорейшен», но, видимо, она отправила кворум своих руководителей на этот 7НК для какого-то непонятного рабочего отпуска, внутрикорпорационного конвента или чего-то в этом роде.

164

Причина задержки станет понятна только в следующую субботу, когда до 10:00 народ с «Надира» будет высажен и направлен в предназначенный транспорт, а с 10:00 до 14:00 несколько комбинезонных батальонов уборщиков из третьего мира присоединятся к стюардам в уничтожении всех наших следов пребывания перед посадкой следующих 1374 пассажиров.

165

Checkpoint C (в фонетическом алфавите НАТО букве C соответствует кодовое слово Charlie) – пограничный контрольно-пропускной пункт на улице Фридрихштрассе в Берлине, созданный после разделения города Берлинской стеной.

166

Для меня общественные места на Восточном побережье США полны таких мелких гадких моментов расистских наблюдений и внутренней политкорректной отдачи.

167

Панк-группа начала 1990-х; букв. «Глаз Сэнди Дункан» – в честь актрисы, слепой на левый глаз.

168

Аббревиатура от термина White Anglo-Saxon Protestant («белые англосаксонские протестанты»), обозначающего привилегированное происхождение.

169

Этот термин выдает ветеран восьми круизов – мужик лет пятидесяти со светлыми кудрями, большой рыжей бородой и чем-то торчащим из наплечной сумки и, как ни странно, похожим на рейсшину; он же первый человек, который озвучивает мне непрошенную повесть о том, почему у него, по сути, сейчас нет другого эмоционального выбора, кроме как отправиться в люксовый круиз 7НК.

170

Как выясняется, Steiner of London будут присутствовать на «Надире» и заниматься травяными обертываниями, противолипидными массажами с акцентом на целлюлит, масками и разнообразным эстетическим балованием – у них целое маленькое крыло в Клубе олимпийского здоровья на верхней палубе, и, кажется, они же практически владеют Салоном красоты на Палубе 5.

171

В этом отношении отправляться на люксовый круиз 7НК – как отправляться в больницу или колледж: кажется стандартной практикой, чтобы до самого отбытия за тобой следовала масса родственников и провожающих, а потом наконец отпускала с обязательными объятьями и слезами.

172

Долгая история, не стоит того.

173

Еще одна странная демографическая истина: любой человек, неврологически предрасположенный сплавать на люксовом круизе 7НК, также неврологически предрасположен не потеть, за исключением единственного места на борту «Надира» – казино «Мэйфер».

174

Почти уверен, что знаю этот синдром и то, как он связан с соблазнительным обещанием сибаритства из брошюры. По-моему, здесь в деле тонкий универсальный стыд, сопровождающий сибаритство, – потребность объяснить практически любому, почему это сибаритство на самом деле не сибаритство. Например: я никогда не иду на массаж ради самого массажа – я иду потому, что меня замучила и более-менее вынуждает пойти на массаж старая спортивная травма спины; или, например: я не просто «хочу» курить, мне всегда нужно курить.

175

Как и на всех мегакораблях, название каждой палубы на «Надире» как-то связано с 7НК, и на круизе это запутывает, потому что палубы никогда не называют по номерам, а запомнить, какая, например, Палуба Фантазия – седьмая или восьмая, – просто невозможно. Палуба 12 называется Солнечная, 11 – Морская, 10 – забыл, 9 – Багамская, 8 – Фантазия, 7 – Галактика (или наоборот), 6 – я так и не понял, 5 – Европа, и она является как бы корпоративным нервным центром «Надира» и представляет собой одно большое лобби с высокими потолками, как в банке, где всё лимонного и лососевого цветов, с латунными панелями вокруг стойки информации для гостей, стойки старшего стюарда и стойки директора отеля, с растениями и с массивными колоннами, по которым сбегает вода с таким звуком, что тут же хочется в ближайший туалет. 4 – целиком каюты и называется, кажется, Флорида. Все ниже четвертой – рабочее, безымянное и недоступное за исключением клочка 3, где находится трап. Впредь я буду называть Палубы по номерам, потому что это нужно было знать в первую очередь, чтобы ездить на лифте. На Палубах 7 и 8 – все серьезные едальни, казино, дискотеки и развлечения, на 11-й – бассейны и кафе; 12-я – на самом верху и зарезервирована для серьезной гелиофилии.

176

(просто-таки чрезвычайно дурацкая и поверхностная работа, эта фотокопия от 7НК)

177

Spume (пена) – самое лучшее новое слово в моем лексиконе за эту неделю (на втором месте – sheisse(Говно (нем.).), которым немецкий пенсионер назвал другого немецкого пенсионера после очередного поражения в дартс).

178

(это выражение как пожатие плечами, только лицом, – типа, судьба такая)

179

(Хотя не могу не заметить, что в брошюре 7НК «Селебрити» погода существенно лучше.)

180

У меня глубинная и непроизвольная реакция на «Драмамин», из-за которой после его приема я просто падаю ничком и слабо подергиваюсь, так что на «Надире» я оказываюсь без подстраховки.

181

Это серьезная столовая на Палубе 7, и ее никогда не называют просто ресторан «Каравелла» (и никогда – просто «ресторан») – всегда «пятизвездочный ресторан „Каравелла“» (5⋆РК).

182

Со мной за старым добрым Столиком 64 было еще семь человек, все из южной Флориды – Майами, Тамарак, сам Форт-Лодердейл. Четверо были знакомы по жизни на суше и сами попросились за один столик. Оставшиеся трое – пожилая пара и их внучка по имени Мона.

За Столиком 64 я был единственным новичком на люксовом круизе и единственным, кто называл ужин supper(Supper – более старомодное слово, чем dinner. Изначально в английском языке dinner обозначало обед, supper – ужин, затем эти понятия сдвинулись по времени, и теперь lunch обозначает обед, dinner – ужин в 6–7 часов, supper – легкий ужин перед сном.) – детская привычка, от которой я так и не отучился.

За ярким исключением в виде Моны, мне очень нравились мои сотрапезники, и я хочу быстро разобраться с ужином в сноске, чтобы потом не говорить о них много из страха задеть их чувства, подметив какую-нибудь странность или черту, которая может показаться потенциально обидной. Хотя в собрании за Столиком 64 хватало странностей. Например, у всех был сильный и безошибочный нью-йоркский акцент – но все же они божились, что родились и выросли в южной Флориде (впрочем, оказалось, что родители всех взрослых за Столиком 64 родом из Нью-Йорка, а это, если задуматься, исчерпывающее свидетельство жизнестойкости хорошего сильного нью-йоркского акцента). Рядом со мной было пять женщин и двое мужчин, и оба мужчины сохраняли полное молчание, не считая тем гольфа, бизнеса, трансдермальной профилактики укачивания и легальности провоза некоторых вещей через таможню. Разговорным парадом Столика 64 командовали женщины. Одна из причин, почему все эти женщины мне так понравились (кроме Моны), – потому что они очень громко смеялись над моими шутками, даже дурацкими или совсем непонятными; хотя у всех была любопытная манера смеха: сперва они как бы кричали, а потом смеялись – в смысле реально и опознаваемо кричали, так что на одну мучительную секунду невозможно было понять, то ли они готовятся засмеяться, то ли увидели у тебя за плечом в другом конце 5⋆РК что-то отвратительное и достойное крика, и всю неделю это сбивало с толку. Еще, как и многие другие пассажиры люксового круиза 7НК, которых я видел, они как будто были мастерицами баек, историй и анекдотов с продолжительным сетапом, применяли жестикуляцию и мимику для максимального драматического эффекта, знали, когда остановиться, а когда шпарить, как, откладывая реакцию, взглянуть, отвернуться и тут же снова удивленно взглянуть или как подыгрывать друг другу в роли «простака».

Моя любимая сотрапезница – Труди, чей муж остался дома в Тамараке улаживать какой-то внезапный кризис в семейном сотовом бизнесе и отдал свой билет Алисе – их дородной и очень хорошо одетой дочери, учившейся в Университете Майами и по какой-то причине горевшей желанием донести до меня, что у нее Серьезные Отношения с парнем по имени Патрик. Роль Алисы в большинстве наших бесед состояла из замечаний типа «Не любите фенхель? Какое совпадение: мой парень Патрик просто ненавидит фенхель», «Вы из Иллинойса? Какое совпадение: у моего парня Патрика есть тетя, чей первый муж был из Индианы, а это совсем рядом с Иллинойсом», «У вас четыре конечности? Какое совпадение…» и т. д. Такое постоянное подтверждение статуса отношений со стороны Алисы могло выступать защитной тактикой против Труди, которая то и дело доставала из сумочки профессионально ретушированные глянцевые фотографии 4 × 5 [дюймов] своей Алисы и показывала мне их прямо в присутствии Алисы и у которой на лице каждый раз, когда Алиса упоминала о Патрике, начинался какой-то странный лицевой тик или гримаса, когда с одной стороны клык обнажался, а с другой – нет. Труди было пятьдесят шесть, как и моей собственной дорогой маме, и выглядела она, т. е. Труди, как – и это я говорю в самом лучшем смысле, – как Джеки Глисон в женском платье, и отличалась особенно громким предсмеховым криком – настоящей аритмической встряской, – и именно она втянула меня в конгу в среду вечером, подсадила на «Бинго» с лавинным джекпотом и еще оказалась невероятным непризнанным экспертом по люксовым круизам 7НК – этот стал ее шестым за десять лет: ей с подругой Эстер (тонколицей и какой-то измученной прекрасной половиной пары из Майами) было что порассказать о Carnival, Princess, Crystal и Cunard, хотя и слишком чреватое исками за диффамацию, чтобы приводить здесь, например длинный отзыв на, видимо, самую худшую круизную линию в истории 7НК (некую American Family Crusies, сдувшуюся всего за шестнадцать месяцев) – такое безобразие, в которое буквально невозможно поверить в пересказе любого менее знающего и разборчивого дуэта, чем Труди и Эстер.

Плюс я начал замечать, что никогда еще не присутствовал при таком детальном и строгом анализе обслуживания и еды в момент ее поглощения мной. От внимания Т. и Э. не ускользало ничто: симметрия стеблей петрушки на вареной молодой моркови, консистенция хлеба, вкус и степень жевательности различных отрезов мяса, проворность и техника фламбирования в исполнении разных кондитеров в высоких белых колпаках, которые появлялись у стола, когда блюдо нужно было поджечь (поджигать нужно было подавляющий процент десертов в 5⋆РК), и тому подобное. Официант и уборщик кружили у стола, повторяя «Вы закончили? Вы закончили?», пока Эстер и Труди обменивались следующими репликами:

– Дорогая, ты какая-то недовольная из-за моллюска, в чем же дело?

– Я в порядке. Он в порядке. Все в порядке.

– Не ври. Дорогая, с таким лицом невозможно врать. Правильно, Фрэнк? Человек с таким лицом не способен врать. Что, картошка или моллюск? Моллюск?

– Ничего не случилось, Эстер, милая, правда.

– Ты не в восторге от моллюска.

– Ну ладно. У меня есть претензии к ракушке.

– А я что говорю? Фрэнк, а я что говорю?

[Фрэнк молча ковыряет в ухе мизинцем].

– Я же угадала? Я по одному твоему лицу вижу, что ты недовольна.

– Но картошка вкусная. Только моллюск.

– Я же тебе говорила про сезонную рыбу на кораблях? Что я тебе говорила?

– Картошка-то хорошая.

Моне восемнадцать. Бабушка с дедушкой берут ее на люксовый круиз каждую весну с пяти лет. Мона всегда просыпает и завтрак, и обед, а все вечера проводит на дискотеке «Скорпион» и в казино «Мэйфер» за игровыми автоматами. В ней под сто девяносто сантиметров роста, если я в этом хоть что-нибудь понимаю. Следующей осенью она поступит в Университет Пенсильвании, потому что ей пообещали подарить внедорожник, если она будет учиться там, где есть снег. Этот критерий выбора вуза она поведала без стеснения. Она была невероятно требовательным пассажиром и едоком, но ее жалобам о поверхностных эстетических и вкусовых изъянах не хватало разборчивости и справедливости Труди и Эстер, так что они казались просто брюзжанием. Еще Мона как-то странно выглядит: тело Бриджит Нильсен или какой-то стероидной модели с разворота, а над ним, в обрамлении роскошных и невьющихся светлых волос, деликатное несчастное личико порочной куколки. Ее бабушка с дедушкой, которые уходили спать сразу после ужина, по окончании десерта всегда церемониально вручали Моне сто долларов, чтобы она «развлеклась». Эта стодолларовая банкнота всегда лежала в церемониальном банковском конверте (где лицо Б. Франклина выглядывает из окошка, как из иллюминатора), всегда подписанном красным фломастером: «Мы тебя любим, милая». Мона ни разу не сказала за деньги «спасибо». Еще она закатывала глаза из-за всего, что говорили ее бабушка с дедушкой, – эта привычка быстро меня выбесила.

183

(И, опять же, на таком мегакорабле она незаметна – даже в самом худшем случае от волнения никогда не звенят люстры и ничего не падает с поверхности, хотя слегка разболтанный ящик в сложном шкафу вандерклозет каюты 1009 бешено дребезжал на направляющих даже после вставки нескольких «клинексов» в стратегических точках.)

184

«Приключения „Посейдона“» («The Poseidon Adventure», 1972) – фильм-катастрофа по одноименному роману Пола Гэллико.

185

Эта изощренность момента-на-краю – как пара секунд между тем, когда знаешь, что чихнешь, и самим чихом: какой-то чудесный растянутый миг передачи контроля великим автоматическим силам. (Аналогия с чихом может показаться внезапной, но это правда, и Труди сказала, что меня поддерживает.)

186

Конрой плыл на том же люксовом круизе, что и я: Западные Карибы, семь ночей на старом добром «Надире» в мае 1994-го. Он с семьей путешествовал бесплатно. Я знаю такие подробности, потому что Конрой разговаривал со мной по телефону и отвечал на придирчивые вопросы и был честен, вежлив и в целом очень достойно отнесся к моему звонку.

187

Например, каждый раз, когда на борту я смотрел на небо, после прочтения эссе Конроя я видел не небо, а «просторный ляпис-лазурный купол неба».

188

Пирс 21 закалил меня в восприятии объяснительных/оправдательных нарративов, и я смог провести по телефону серьезное журналистское расследование о том, как появилось на свет рекламное эссе профессора Конроя, получив два различных нарратива:

(1) От пиар-представителя «Селебрити крузес» мисс Виссен (после двухдневного молчания, которое я понял как пиар-эквивалент прикрывания рукой микрофона, чтобы наклониться и ответить чистосердечно): «„Селебрити“ прочитали статью, которую он опубликовал в журнале „Трэвел энд Лейджер“, и их впечатлило его умение создавать подобные мысленные открытки, так что его попросили написать об опыте в круизе для тех, кто никогда не был в круизе, и заплатили за статью, и при этом действительно рискнули, потому что он сам еще никогда не был на круизах, а платить пришлось бы в любом случае, понравится ему или нет и понравится им или нет, но… [сухой смешок] очевидно, статья им понравилась, и он хорошо поработал, так что это текст мистера Конроя с его точкой зрения на путешествие».

(2) От Фрэнка Конроя (с тихим вздохом, обычно предшествующим некой усталой искренности): «Я продался».

189

Вот почему даже великолепная, гениальная и мощная реклама (а ее немало) никогда не станет настоящим искусством: у рекламы нет статуса подарка, т. е. она никогда не предназначена для человека, на которого направлена.

190

(боюсь, при активном попустительстве профессора Конроя).

191

Это связано с феноменом Профессиональной Улыбки – национальной пандемии в сфере услуг; и нигде за всю свою жизнь я не был под прицелом такого количества Профессиональных Улыбок, как на «Надире»: метрдотель, старшие стюарды, миньоны управляющих отеля, директор круиза – их ПУ при моем приближении загорались, как от выключателя. Но это относится и к суше с ее банками, ресторанами, билетными стойками авиалиний и т. д. Вы знаете эту улыбку: напряженное сокращение околоротовых фасций с неполным участием зигоматики, улыбка, не доходящая до глаз улыбающегося и потому означающая не более чем просчитанную попытку действовать к выгоде улыбающегося, который лишь притворяется, что ему нравится улыбкополучатель. Почему работодатели и начальники заставляют профессионалов в сфере услуг транслировать Профессиональную Улыбку? Я что, единственный потребитель, у которого высокая доза такой улыбки вызывает отчаяние? Я что, единственный человек, который уверен, что растущее число случаев, когда совершенно среднестатистические люди внезапно открывают огонь из автоматического оружия в торговых центрах, страховых конторах, медицинских комплексах и «Макдональдсах», имеет какую-то причинно-следственную связь с тем фактом, что все эти места – общеизвестные центры распространения Профессиональных Улыбок?

Кого они своей Профессиональной Улыбкой обманывают?

И все же отсутствие Профессиональной Улыбки теперь тоже пробуждает отчаяние. Любой, кто покупал жвачку в манхэттенском табачном магазине, или просил на чикагской почте проставить на посылке «Хрупкий груз», или пытался добыть стакан воды у официантки в южном Бостоне, отлично знает сокрушительный эффект хмурости работника услуг – т. е. унижение и обиду из-за лишения Профессиональной Улыбки. И Профессиональная Улыбка к этому времени поразила даже мою обиду к ужасающей Профессиональной Хмурости: я ухожу от манхэттенского табачника, обижаясь не на характер или отсутствие доброжелательности кассира, но на отсутствие профессионализма при лишении меня Улыбки. Охренеть, как все запутано.

192

(Насчет которого, кстати, поверьте мне на слово – я на полставки работал спасателем – на хрен этот бред про солнцезащитные фильтры: со старым добрым ZnO ваш нос будет как у младенца.)

193

Оглядываясь назад, думаю, единственное, в чем я действительно убедил греческого офицера, – что я очень странный и, возможно, нестабильный пассажир, и этим впечатлением наверняка не преминули поделиться с мистером Дерматитом, что вкупе с просьбой об au jus в качестве приманки для акул в первую же ночь подорвало всякий мой кредит доверия у Дерматита еще до того, как я его увидел вживую.

194

Один из слоганов «Селебрити крузес» заявляет: «Стремимся Превзойти Ваши Ожидания» – они это говорят часто и совершенно искренне, хотя либо скрывают, либо не ведают о психических последствиях этого Превосхождения.

195

(либо к бассейнам Палубы 11, либо в «Храм Ра» Палубы 12).

196

Официанта Столика 64 зовут Тибор, он венгр и поистине исключительный человек, о котором, буде такова редакторская воля, вы еще много узнаете где-то ниже.

197

Только в омаровый вечер вторника в 5⋆РК я со всей ясностью прочувствовал римский феномен вомиториума.

198

(без навязчивости, бесцеремонности или снисходительности).

199

И снова – после еды в «Виндсёрфе» не надо относить поднос, потому что официанты аж подскачут, чтобы его забрать, – и снова их прыть может стать проблемой, потому что если встаешь только за чем-нибудь вроде еще одного персика, оставив напоследок чашку кофе и вкусные корочки от сэндвичей, то чаще всего по возвращении ни кофе, ни корочек уже нет, и лично я начал причислять эту чрезмерную услужливость эллинскому террору среди официантов.

200

Многое на «Надире», сделанное под дерево, но не из настоящего дерева, такая чудесная и скрупулезная имитация, что часто казалось, будто проще и дешевле было бы взять все-таки настоящее дерево.

201

Две широкие лестницы – кормовая и носовая, у обеих на каждой площадке зигзагово меняется направление, а на самих площадках – зеркальные стены, и это офигительно, потому что посредством зеркал можно заценить женские попы в коктейльных платьях, поднимающиеся на пролет выше тебя, и при этом не показаться мерзким типом, который заценивает женские попы на лестнице.

202

В первые два дня волнения, когда людей часто тошнило (особенно после ужина и, кажется, экстраособенно – в лифтах и на лестницах), лужицы рвоты сподвигали этот элитный спецназ от уборщиков на подлинную бурю из моющих пылесосов, пятновыводителей и химикатов для удаления даже следов запаха.

203

Кстати, этнический характер команды «Надира» – плавильный котел с винегретом в духе рекламных роликов «Бенеттона», и прослеживать расогеографический характер различных иерархий работников – постоянное испытание. Все важные офицеры – греки, но это же греческий корабль, чего вы хотите. В остальном сперва кажется, что в деле какая-то простейшая европоцентрическая кастовая система: официанты, уборщики посуды, официантки с напитками, сомелье, крупье, аниматоры и стюарды в основном вроде арийцы, тогда как носильщики, слесари и мальчики на побегушках, как правило, смуглого типа: арабы и филиппинцы, кубинцы, черные из Западной Индии. Но все оказывается сложнее, потому что старшие стюарды, старшие сомелье и метрдотели, которые так пристально следят за арийскими слугами, сами смуглые неарийцы: например, наш метрдотель в 5⋆РК – португалец с бычьей шеей, тяжелыми веками и ухмылкой представителя «Тимстерс»(Профсоюз дальнобойщиков.)и производит такое впечатление, будто ему достаточно всего лишь заранее условленного малозаметного сигнала, чтобы доставить вам в каюту проститутку за десять тысяч долларов в час или невообразимые вещества; и весь наш С64 от души его ненавидит без каких-либо внятных причин, и мы заранее договорились по-королевски прокинуть его с чаевыми в конце недели.

204

Это считая Полуночный шведский стол – как правило, безумно роскошная штука с тематическим маскарадом и тематической едой – восточной, карибской, техасско-мексиканской, – которую я планирую в эссе в основном пропустить, кроме того факта, что техасско-мексиканская ночь у бассейнов выделяется чем-то вроде двухметровой ледяной скульптуры Панчо Вильи, всю вечеринку медленно капающей на исполинское сомбреро Тибора – возлюбленного и чрезвычайно крутого венгерского официанта Столика 64, обязанного по контракту носить на техасско-мексиканскую ночь серапе и соломенное сомбреро 43-сантиметрового радиуса (Он разрешил мне померить, пока не видел скользкий метрдотель.) и раздавать чили огнеопасной степени с мармита прямо под ледяной скульптурой, причем его розовое и птичье лицо в этих случаях выражало такую комбинацию стыда и достоинства, которая как будто подытоживала всю катастрофу послевоенной Восточной Европы.

205

(Знаю-знаю – будто ему вообще не наплевать.).

206

В первую очередь из-за полуагорафобии – мне приходится себя заводить, чтобы покинуть каюту в поисках нового опыта, а потом, среди человеческих масс, у меня очень быстро ломается воля, и я нахожу какое-нибудь оправдание сбежать обратно в 1009. Это происходило несколько раз на дню.

207

(Вот эта сноска пишется почти спустя неделю после окончания круиза, а я все еще живу на эти накопленные шоколадки с мятной начинкой.)

208

In flagrante delicto (лат.) – с поличным.

209

Почему я не спрошу саму Петру, как она это делает, – английский у Петры строго ограничен и примитивен, и, боюсь, как ни печально, все мое глубокое чувство увлечения и родства со Славянской Стюардессой Петрой воздвигнуто на зыбкой почве всего двух английских предложений, которые она вроде бы знает и которые попеременно употребляет в ответ на любое утверждение, вопрос, шутку или заверение в беззаветной преданности: «Не проблема» и «Вы смешной человек».

210

(В море это агорацветочки, но в порту, когда распахиваются двери и опускается трап, это действительная возможность и посему несет агорафобскую ценность.).

211

«1009» означает, что каюта на Палубе 10, «левый борт» относится к стороне корабля, а «внешняя» говорит о том, что у меня есть окно. Понятно, есть и «внутренние» каюты по противоположной стороне коридора, но здесь я рекомендую любому будущему пассажиру 7НК с клаустрофобскими тенденциями при бронировании каюты уточнить насчет пункта «внешняя».

212

Неамериканскому агорафобу будет отрадно знать, что в колоду входят «BITTE NICHT STÖREN», «PRIÈRE DE NE PAS DÉRANGER», «SI PREGA NON DISTURBARE» и (мое любимое) «FAVOR DE NO MOLESTAR».

213

Если вы маленький ребенок или дистрофик, то, наверно, сможете сидеть на этой полке для мечтательного созерцательного любования морем, но для полноразмерного взрослого это непрактично из-за приподнятого и недружелюбного к ягодицам края внешней стороны полки.

214

Еще бесконечно показывают десяток фильмов с помощью, как я сделал вывод, видеомагнитофона где-то на борту, потому что артефакты в трекинге отдельных фильмов повторяются раз за разом. Они идут 24/7, и некоторые я в итоге смотрел так часто, что могу воспроизвести диалоги дословно. Среди этих фильмов: «Счастливый случай» (как «Эта замечательная жизнь», но про лотерею), «Парк юрского периода» (которому повторы не идут на пользу: бессюжетность не всплывает до третьего пересмотра, но уже после этого полуагорофоб смотрит его как порно, ковыряя в носу до моментов с тираннозавром и велоцирапторами – которым повторы на пользу), «Волк» (тупняк), «Маленькие негодяи» (тошнотворно), «Андре» (как «Старый Брехун», но про морского котика), «Клиент» (с очередным невероятно хорошим актером-ребенком – и где они находят этих детей уровня Оливье?) и «Человек эпохи Возрождения» (с Дэнни Де Вито – фильм, который дергает вас за струны души, как собака за рукав, хотя сложно не полюбить любой фильм, где главный герой – академик).

215

В общем, это освещение для обеспеченных и заботящихся о своей внешности взрослых, которые хотят четко видеть картину вероятных эстетических проблем на отдельно взятый день, но заодно убедиться, что общая эстетическая ситуация чертовски хороша.

216

Попытки посмотреть на туалет в люксовой каюте неизменно превратно истолковывались обеспеченными надирцами пентхаусного типа и пресекались – есть свои недостатки в люксовом круизе в качестве штатского журналиста без опознаваемого удостоверения.

217

В ванной 1009-го всегда пахнет странным, но не неприятным норвежским дезинфектантом, напоминающим результат лабораторного труда человека, который знает точный органохимический состав лимона, но сам никогда не нюхал лимон, но все-таки пытался синтезировать аромат лимона. Примерно такое же отношение с настоящим лимоном, как у детского аспирина от «Байер» – с настоящим апельсином.

Сама же каюта, напротив, после уборки запаха не имеет. Никакого. Ни от ковра, ни от постельного белья, ни внутри ящиков столов, ни от дерева дверец вандерклозета – нигде. Одно из очень редких абсолютно непахнущих мест, где я бывал. От этого тоже в итоге бегали мурашки.

218

Возможно, на этот случай пол душа и находится под десятиградусным уклоном к центральному стоку – размером с обеденную тарелку и со слышимо агрессивным всасыванием.

219

Эта снимаемая и оглушающая головка, судя по всему, вроде как может использоваться для негигиенических или даже половых целей. Я подслушал парней из маленького контингента студентов Техасского университета на весенних каникулах (единственной группы студенческого возраста на всем «Надире»), которые откровенничали между собой об остроумных применениях головки душа. Один парень особенно зафиксировался на идее, что душевую технологию можно как-то переоборудовать для осуществления феляции, если только ему попадутся «метрические трещоточные ключи» – здесь я понял не больше вашего.

220

Цвет всего «Надира» – голубая отделка на белом поле, и у всех мегалиний есть собственные фирменные цветовые решения: лаймовый на белом, бирюзовый на белом, бледно-голубой на белом, амбарно-красный на белом (где белый, видимо, константа).

221

Оказывается, можно заказать «услуги дворецкого», химчистки и чистки обуви – по не самым заоблачным ценам, как мне сказали, – но для этого надо заполнить и вывесить на двери дико сложные бланки, и мне было страшно приводить в действие потенциально ошеломительный механизм сервиса.

222

Здесь пропущено словечко «sic» – а то выглядит так, будто экскременты выбрасываются, – но ошибки почему-то даже греют душу, очеловечивают, а этому туалету не помешает любое очеловечивание.

223

Трудно не увидеть связь между всасыванием вытяжки и туалета – т. е. уничтожением на уровне почти «окончательного решения» животных отходов и запаха (тех отходов и запахов, что есть всего лишь естественное следствие трапез в духе Генриха VIII и неограниченного бесплатного обслуживания каюты с его фруктовыми корзинами) – и фантазией об отрицании/превосхождении смерти, которую пытается укрепить люксовый мегакруиз 7НК.

224

ВАКУУМНАЯ КАНАЛИЗАЦИОННАЯ СИСТЕМА «Надира» через какое-то время становится для меня таким ненормальным увлечением, что я понуро отправляюсь к управляющему мистеру Дерматиту, чтобы опять просить доступ к интимным зонам корабля, и опять даю с мистером Дерматитом промашку: я невинно говорю о своем особом увлечении ВАКУУМНОЙ КАНАЛИЗАЦИОННОЙ СИСТЕМОЙ корабля – а эта промашка связана с другой, предыдущей промашкой, потому что в предпосадочных изысканиях я не узнал, что всего за несколько месяцев до этого разразился огромный скандал, когда обнаружилось, что мегакорабль (кажется, «КЕ2»(«Королева Елизавета II».)) во время путешествия сбрасывал отходы за борт в нарушение ряда национальных и морских кодексов и был заснят в процессе парой пассажиров, которые впоследствии, оказывается, продали запись какой-то новостной телесети, так что вся индустрия мегакруизов находилась в состоянии почти никсоновской паранойи из-за невникающих журналистов, пытавшихся раздуть скандал из-за обращения с отходами на мегакораблях. Даже несмотря на его солнечные очки, я вижу, что мистер Дерматит чрезвычайно расстроен моими расспросами о канализации, и он отклоняет мое ходатайство лицезреть ВКС с таким сложным защитным поведением, какое я не могу и надеяться здесь описать. Только позже тем вечером (среда, 15 марта), во время ужина за старым добрым Столиком 64 в 5⋆РК, сведущие в круизах сотрапезники посвящают меня в скандал с отходами на «КЕ2» и кричат(буквально) от радости из-за порочной наивности, с которой я отправился к Дерматиту по поводу на самом деле невинного и даже ребяческого увлечения герметическим опорожнением отходов; и к этому времени мои стыд и ненависть к мистеру Дерматиту уже таковы, что мне начинает казаться, что если управляющий реально думает, будто я веду какое-то журналистское расследование с пристрастием к опасностям из-за акул и канализационным скандалам, то он может решить, что стоит рискнуть и причинить мне какой-либо вред; а после невротичного ассоциативного ряда, который я даже не собираюсь оправдывать, я в течение полутора дней опасаюсь, что весь греческий епископат «Надира» сговорится воспользоваться для убийства самим невероятно сильнодействующим и мощным туалетом каюты 1009 – не знаю, как-нибудь там смажут унитаз и повысят всасывание, чтобы всосало не только мои отходы, но и меня самого, умчав в какой-то абстрактный отстойник.

225

Не «красиво», а «мило». Тут есть разница.

226

Семь раз вокруг Палубы 12 – миля, и я один из очень немногих надирцев младше где-то так семидесяти, кто в хорошую погоду не бегает здесь как черт. Ранние утренние часы на Палубе 12 – кольцевой час пик для бегунов. Я уже видел парочку сочных столкновений в стиле «Кистоунских копов»(Кистоунские копы – герои серии черно-белых британских комедий («Keystone Kops», 1912–1917).).

227

«Codependent No More» (1986) – книга Мелоди Битти, чьи труды лежат в основе философии групп созависимости.

228

Среди других эксцентриков на этом 7НК: тринадцатилетний пацан в парике, который всю неделю ходит в большом оранжевом спасательном жилете и сидит на деревянном полу верхних палуб, читая Филипа Хосе Фармера в мягкой обложке, всегда с тремя коробками «клинексов» под рукой; распухший парень с мертвыми глазами в казино «Мэйфер», занимающий один и тот же стул за одним и тем же столиком с игрой в «двадцать одно» каждый день с 12:00 до 3:00, попивая «Лонг-Айленд Айс Ти» и играя в «двадцать одно» с транквилизированной подводной скоростью. Есть Мужик, Который Спит у Бассейна, – он делает ровно то, что предполагает имя, только все время, даже под дождем, – мужик с волосатым животом лет, наверно, пятидесяти, с раскрытым журналом «Мегатрендс» на груди, без солнечных очков или крема от загара, без движения, часы напролет, под полномощным и высоковаттным солнцем, и при мне ни разу не обгорает и не просыпается (подозреваю, что в каюту по ночам его спускают на носилках). Еще есть две невероятно старые парочки с затуманенным взглядом, которые располагаются квартетом на шезлонгах с прямой спинкой лицом к прозрачной пластмассовой стенке, отгораживающей зону Палубы 11 с бассейнами и кафе «Против ветра», – т. е. смотрят на океан и порт через пластмассовый забор, как по телевизору, и ни разу зримо не двигаются.

Стоит заметить, что большинство эксцентриков «Надира» – эксцентрики в стазисе: их выделяет то, что они делают одно и то же часы и дни напролет, не шевелясь. (Капитан Видео – активное исключение. Люди на удивление терпимо относятся к Капитану Видео до самого Полуночного карибского загула у бассейнов в предпоследнюю ночь, когда он без конца врывается в конгу и пытается сменить ее направление так, чтоб записать с более выгодного ракурса; затем следует бескровный, но неприятный бунт против Капитана Видео, и на остаток круиза он залегает на дно – возможно, организуя и монтируя свои записи.)

229

(немаловажно, что знак на английском).

230

Куонсетский ангар – полуцилиндрическое сборное сооружение.

231

В понедельник в Очо-Риосе главной приманкой для туристов был, судя по всему, какой-то водопад, за который могла зайти целая группа надирцев с гидом и зонтиками для своих камер. Вчера на Большом Каймане самым вожделенным были ром из дьюти-фри и нечто под названием «украшения из черных кораллов Бернарда Пассмана». Здесь, на Косумеле, это, предположительно, серебряная бижутерия, за которую надо отчаянно торговаться с коробейниками, и очередная выпивка из дьюти-фри, и легендарный бар в Сан-Мигеле под названием «У Карлоса и Чарли», где якобы наливают шоты по большей части из жидкости для розжига.

232

Оказывается, уже не в моде задвигать оправу наверх, к самому темечку, что я раньше часто замечал за обеспеченными носителями солнечных очков; теперь эта привычка отправилась вслед за модой завязывать рукава теннисного свитера от «Лакост» на груди и носить как плащ.

233

Этот якорь гигантский и весит, наверно, тонн сто, и – восторг – он реально в форме якоря, т. е. такой же формы, как якоря на татуировках.

234

Американский пелегрин, плебейский американец.

235

(= смертельный страх показаться коровой).

236

И в мыслях все возвращаюсь и возвращаюсь к вопросу, страдают ли от подобного резкого отвращения к себе мои собратья-надирцы. С высоты, наблюдая за ними, я обычно представляю, что остальные пассажиры слепы к бесстрастно презрительному взгляду местных торговцев, обслуги, поставщиков возможности сфотографироваться с игуанами и т. д. Я обычно представляю, что мои собратья-туристы по-коровьи зациклены на себе, чтобы замечать, как на нас смотрят. Но в другие моменты мне кажется, что остальные американцы на борту, вполне возможно, чувствуют, как и я, неопределенный дискомфорт из-за своей коровье-американской роли в порту, но отказываются поддаваться бовискофобии: они заплатили хорошие деньги, чтобы развлечься, побаловать себя и записать на пленку заграничный опыт, и будь они прокляты, если позволят какому-то эгоистичному уколу невротичной проекции того, как воспринимают их американистость бедные местные, испортить люксовый круиз 7НК, ради которого они работали, на который копили и который заслужили.

237

Облачность рассвета и заката всегда следовала этой схеме. В целом три дня из недели можно было назвать значительно облачными, и часто лило, в том числе всю пятницу в порту Ки-Уэста. Опять же, не могу винить за это стечение обстоятельств «Надир» или «Селебрити крузес инк.».

238

По статусу (лат.).

239

Очередной удар по самооценке – то, какой скучающий вид у всех местных, когда они общаются с американскими туристами. Мы им скучны. Показаться скучным почему-то намного хуже, чем показаться оскорбительным или отвратительным.

240

(в масштабе таких кораблей это значит что-то около 100 м).

241

На всех мегакораблях 7НК Палуба 12 образует что-то вроде мезонинного эллипса над Палубой 11, которая (т. е. 11) всегда где-то наполовину под открытым небом и на которой всегда есть бассейны в окружении пластмассовых/плексигласовых стен.

242

(ненавижу маринованные огурцы, а ОК неучтиво отказывается заменять их на корнишоны или масло).

243

Может быть, если подумать, даже Главная.

244

Как раз из-за фантазии, которую они продают, все субъекты на фотографиях в брошюре и смотрят с выражением одновременно оргазмическим и до странности вялым: это выражение – лицевой эквивалент сытого «А-а-а-а-х-х», и это звук не только восторга Инфантильной частички, наконец достигшей тотального балования, которого она всегда хотела, но и облегчения всех остальных частичек от того, что Инфантильная наконец-то заткнулась.

245

Конкретно здесь – не убийственная сноска, обещанная выше, однако проблема газировки прямо связана с одной из истинных загадок этого круиза для меня, а именно: как «Селебрити» зарабатывает на люксовом 7НК. Если принять, что суточное пребывание на «Надире» по «Мировым круизам Филдинга 1995 года» – около 275 долларов, потом учесть, что постройка самого «Надира» в 1992-м стоила «Селебрити крузес» 250 млн. долларов и что на нем 600 работников, из которых как минимум верхние эшелоны должны зарабатывать серьезные деньги (у всего греческого контингента безошибочный изгиб губ, идущий в комплекте с шестизначной зарплатой), плюс просто адские цены на топливо, плюс портовые налоги, страховка, аварийно-спасательная экипировка, передовое навигационное и коммуникационное оборудование, компьютеризированный штурвал и инновационная морская канализация, а потом вспомнить люксовую тему – перворазрядный декор и латунную потолочную плитку, люстры, добрых три десятка человек на борту в качестве не более чем сценических шоуменов дважды в неделю, плюс потом профессиональный старший шеф-повар, и омары, и этрусские трюфели, и рог изобилия свежих фруктов, и импортные подушечные конфеты… – тогда, даже по самым скромным подсчетам, что-то не складывается. Не может быть, чтобы «Селебрити» что-то финансово выигрывали. И все же одно только количество мегалиний, предлагающих 7НК, являет собой надежное свидетельство, что люксовые круизы явно очень прибыльны. Опять же, пиарщица «Селебрити» мисс Виссен, несмотря на то что слышать ее телефонный голос сплошное удовольствие, не принесла особой пользы в разрешении этой загадки: «Ответ на вопрос о их доступности, – о том, как им удается предлагать такой замечательный продукт, – на самом деле надо искать в менеджменте. Они действительно держат руку на пульсе всего, что важно для публики, и обращают на это внимание».

Оказывается, отчасти настоящий ответ – прибыль с напитков. Это немного похоже на микроэкономику кинотеатров. Когда слышишь, какой процент от билетов они отстегивают дистрибьюторам, сложно представить, как они не вылетят из бизнеса. Но, конечно, нельзя смотреть на одни прибыли с билетов, потому что реальные деньги кинотеатры делают на киосках.

«Надир» продает выпивку литрами. Официантки напитков на полной ставке, в шортах цвета хаки и козырьках «Селебрити», ненавязчиво стоят повсюду – у бассейна, на Палубе 12, на каждой подаче еды, на развлечениях, на бинго. Газировка – два доллара за очень тощий стаканчик (не надо расплачиваться наличкой на месте – за покупку расписываешься, а в последнюю ночь тебе предъявляют распечатанный общий счет), а экзотические коктейли вроде «Уолбэнгеров» и «Волосатых пупков» стоят до пяти с половиной долларов. «Надир» не опускается до таких трюков, как пересаливать суп или расставлять везде миски с крендельками, но искусственная атмосфера самопотворства и бесконечной вечеринки на люксовом круизе 7НК – «вперед, вы это заслужили» – более чем способствует разливанию вина рекой. (Не будем забывать про стоимость хорошего вина на ужине, про вездесущих сомелье.) Из всех пассажиров, кого я опросил, больше половины оценивают затраты своей группы на напитки больше чем в пятьсот долларов. И если хоть что-то понимаешь в наценках на напитки в любом ресторанном/барном предприятии, то знаешь, что большая часть из этих пятисот осядет прибылью. Другие пути к прибыльности: доход большей части обслуги корабля не включен в цену круизного билета, в конце недели они ждут чаевые, иначе останутся ни с чем (очередная мозоль – в брошюре «Селебрити» об этом ни слова). И оказывается, что многие оплаченные шоу на «Надире» ставят внешние подрядчики: «Селебрити крузес» подписывает контракт с агентством на команды вроде Matrix Dancers для всех сценических шоу, уроков электрик-слайда и т. д.

Еще один контрактный подрядчик – казино «Мэйфер» на Палубе 8, чей корпоративный собственник платит «Надиру» фиксированную недельную ставку плюс неопределенный процент за привилегию напускать своих очаровательных дилеров с четырехколодными деками на пассажиров, узнавших правила «двадцати одного» и карибского стад-покера из «учебного видео», которое постоянно крутится по одному из каналов «Морского телевидения». Я провел не так много времени в казино «Мэйфер» – не очень весело подолгу наблюдать глаза 74-летних кливлендских бабушек, сующих четвертаки в щели верещащих машин, – но провел достаточно, чтобы видеть, что если «Надир» получает хотя бы десятипроцентный интерес с еженедельной выручки «Мэйфер», то «Селебрити» гребет деньги лопатой.

246

Выдержка из последнего текста: «Все граждане, входящие на каждый остров [?], извещаются, что импортировать или иметь при себе наркотики и другие препараты строгого учета, включая марихуану, – ПРЕСТУПЛЕНИЕ. Нарушители наказываются по всей строгости закона». Половина Лекции о порте перед высадкой в Ямайке состоит из советов обходить за версту коварных уличных дилеров, которые продают четверть унции паршивой травки, а потом спешат к констеблю и забирают награду за то, что сдали вас. Условия в местных тюрьмах описаны достаточно красочно, чтобы задействовать самые мрачные области воображения.

Бортовая политика «Селебрити крузес» в отношении наркотиков остается туманной. Хотя в порту у трапа всегда плечисто торчат полдесятка охранников без чувства юмора, при возвращении на борт никого не обыскивают. Я ни разу не видел и не чуял признаков употребления наркотиков на «Надире» – как и в случае со сладострастием, кажется, у нас просто не та аудитория. Но в прошлом «Надира» наверняка имеются колоритные инциденты, потому что в пятницу, когда мы возвращаемся в Форт-Лодердейл, круизный персонал доходит почти до оперного уровня в своих предостережениях – хотя каждому предупреждению и предшествует подтверждение, что призыв смыть/выкинуть что-нибудь строгого учета ну никак не касается присутствующих на данном круизе. Оказывается, таможенники Форт-Лодердейла относятся к возвращающимся пассажирам 7НК примерно так же, как копы в маленьких городках относятся к заезжим лихачам на «сааб тюрбо». В последний день в очереди на таможне старый ветеран множества ЛК7НК передо мной сказал одному из ребят из Техасского универа: «Пацан, если собака остановится у твоей сумки, молись, чтобы она только подняла ногу».

247

Когда эти официанты спят – настоящая загадка. Они каждую ночь обслуживают Полуночный шведский стол, а потом помогают убираться после него, а потом, на следующий день в 6:30, опять появляются в 5⋆РК в чистых смокингах, всегда такие свежие и бдительные, будто им надавали пощечин.

248

(кроме просьбы точно описать любые виденные спинные плавники).

249

(он произносит не «-пест», а «-пешт»).

250

В последний вечер «НД» сообщает новости о чаевых и дает тактичные «предложения» по действующим ставкам.

251

Всё жирным шрифтом – verbatim и sic из сегодняшней «Надир дейли».

252

Если бы «Пепперидж фарм» выпускала облатки, они были бы именно такими.

253

Прикиньте.

254

Тяжелые дорогие резные фигуры – для задротов.

255

Мистер Дерматит и его не разрешил посмотреть, но, по сообщениям, уход за детьми на этих мегакораблях феноменальный, с отрядами заботливых и гиперактивных воспитательниц, маниакально стимулирующих детей по все десять часов с помощью бесконечного арсенала невероятно продуманных активностей, так что можно сдать детей, чтобы они молча рухнули в постель в 20:00 и не мешали родителям свободно окунуться в корабельную ночную жизнь и Пробовать Все.

256

Все кресла в Библиотеке кожаные, с подлокотниками и низкими сиденьями, так что от Дейрдре, сидящей напротив меня, над столом видны только глаза и нос, что придает унижению килроевски(«Здесь был Килрой» – популярное на Западе в военные и послевоенные годы граффити с головой человечка, выглядывающего над стеной.) сюрреалистическое ощущение.

257

Могу представить, что будет довольно интересно, проследив за мегакораблем в круизе 7НК, просто каталогизировать все, что плавает в его кильватере.

258

Только страх перед экспромтным обыском на таможне Форт-Лодердейла останавливает меня от кражи одной из этих ракеток. Сознаюсь, что в итоге я украл из ванной 1009-й замшевую тряпочку для очков, хотя, может, их и предполагается забирать домой – я не понял, попадают они в категорию «клинексов» или полотенец.

259

Уж точно не проигрывал в сраный пинг-понг неполовозрелым женщинам, ага.

260

International Table Tennis Federation – Международная федерация настольного тенниса.

261

Еще Уинстон иногда как будто страдал вербальным заблуждением, что он городской черный; понятия не имею, в чем там дело или какие выводы можно из этого извлечь.

262

Не считая разговоров с Петрой, которые, хотя и продолжительные и словообильные, все же были, понятно, односторонними, не считая «Ты смешной человек, смешной».

263

Что больше всего озадачивает в молодых и модных отдыхающих на «Надире» – они как будто поистине любят то самое нелепое диско, которое мы, молодые и модные в конце семидесятых, презирали и стебали, бойкотируя выпускной, когда на нем официальной темой избиралась «MacArthur Park» от Донны Саммер и т. д.

264

Информационный хайвей – популярный в 1990-е термин, обозначающий развитие информационных сетей.

265

Общение с Уинстоном иногда удручало тем, что порыв поиздеваться всегда был непреодолим, а Уинстон никогда не показывал обиды или даже того, что замечал, что над ним издеваются, так что потом ты чувствовал себя так, будто украл мелочь из чашки слепого.

266

Ок. 175 000 тонн.

267

С выбором в 24 варианта они могут двигаться на всех четырех, или одном «папе» и одном «сыне», или двух «сыночках» и т. д. Я так понял, что плыть на «сыночках», а не на «папах» – это как переключаться с варп-двигателя на импульсный.

268

На «Надире» есть капитан, старпом и четыре старших офицера. Капитан Нико на самом деле один из этих старших офицеров; не знаю, с чего его называют «капитан Нико».

269

За время этого люксового круиза я узнал также, что мужчина не может выглядеть лучше, чем при полной белой форме морского офицера. Женщины всех возрастов и уровней эстрогена млеют, воздыхают, пошатываются, трепещут ресницами, постанывают и присвистывают, когда мимо проходит форменно великолепный греческий офицер – не представляю, чтобы этот феномен шел на пользу скромности тех греков.

270

В баре «Флот» позже в тот же день проходит Элегантное Чаепитие, где сидят в длинных белых стриптизерских перчатках престарелые пассажирки и держат чашки с мизинцем на отлете и где в число моих нарушений этикета Элегантного Чаепития, видимо, вошли: (а) помыслить, что всем будет смешно, если я приду в футболке с рисунком смокинга, потому что я не отнесся всерьез к инструкциям брошюры «Селебрити» взять на круиз настоящий смокинг, (б) помыслить, что престарелых дам за моим столиком очаруют мои роршаховские шутки на грани приличия о довольно-таки непристойных фигурах, в которые были соригамлены льняные салфетки у каждого места, (в) помыслить, что тем же дамам будет интересно знать, что приходится делать с гусем в течение всей его жизни ради печени, годной для производства паштета, (г) положить 80-граммовую массу чего-то вроде глянцевой черной мелкой дроби на большой белый крекер и съесть этот крекер целиком, (д) принять на следующую секунду, как мне сообщили, даже в самой благосклонной интерпретации неэлегантное выражение лица, (е) пытаться ответить с набитым ртом, когда престарелая дама напротив в пенсне, светло-коричневых перчатках и с помадой на правом резце заметила мне, что это белужья икра, что привело к (е1) извержению нескольких крошек и появлению чего-то напоминающего большой черный пузырь на губах и (е2) к искаженному произношению слова, которое, как мне сообщили, всему столу показалось генитальным ругательством, (ж) пытаться сплюнуть всю неописуемую жижу в хлипкую бумажную салфетку, а не в многочисленные и прочные льняные салфетки, при описании результата чего предпочту ограничиться словом «прискорбный», и (з) сойтись во мнении с маленьким ребенком по соседству (в бабочке и [без шуток] шортах смокинга), что вышеуказанная белужья икра «бяка», спонтанно и необдуманно присовокупив выражение, которое действительно и безошибочно было генитальным ругательством.

Опустим завесу милосердия над остатком конкретно этого Управляемого Развлечения. Так или иначе, это объясняет лакуну 16:00–17:00 в сегодняшнем т./п. дневнике.

271

Энглеровцы всю неделю сами по себе представляли увлекательную тему для субкультурных исследований: передвигались только стадом, ходили на свои собственные организованные береговые экскурсии и постоянно резервировали большие помещения для вечеринок, с вельветовыми веревками и проверяющими документы мускулистыми мужиками со скрещенными руками на входе, – но в этом эссе не осталось места на серьезную энглерологию.

272

Другими словами, тип старших американцев с позвякивающими яйцами, которые сами всего добились и ни к кому не набивались, – тот, кого меньше всего хочешь увидеть в качестве отца, когда приезжаешь к девушке домой, чтобы отвезти ее в какое-нибудь кино с шебуршащимися на задворках разума всякими недостойными намерениями, – протоавторитетная фигура.

273

Это объясняет, почему капитан Г. Панагиотакис обычно кажется настолько феноменально незанятым, а его настоящей работой кажется стояние в разных частях «Надира» со смутно президентским видом, что ему удается (президентский вид), не считая солнечных очков в помещении(Оказывается, все корабельные офицеры носят солнечные очки в помещении и всегда стоят в стороне от всего, заложив руки за спину, обычно в группах по трое, жречески совещаясь на техническом греческом языке.), отчего он больше похож на царька из третьего мира.

274

Господь свидетель, больше ни единого фрукта в жизни.

275

И это просто кофе как кофе – не низкокофеиновый «Блю Маунтин» с фундуком, не суданский ванильный с особыми цикориевыми энзимами и не прочая бурда. У «Надира» взвешенный подход к кофе, которому я салютую.

276

Один из очень редких одновременно светловолосых и мышелицых людей на моей памяти, Эрнст сегодня в белых лоферах, зеленых брюках и пиджаке с отложными лацканами, розовый цвет которого, я вам клянусь, можно назвать только менструальным.

277

(это столб в смазке).

278

Так и вышло – я наклонился вперед и напоролся на его кулак, стискивавший края наволочки, почему я и не закричал «фол», хотя даже на суше неделю спустя правый глаз по-прежнему то и дело теряет фокус.

279

(также известны в «НД» как «Морские салоны и спа „Стейнер“»).

280

Чтобы вы понимали, почему ни единое существо с нервной системой не захочет пропустить такую штуку, вот вам точная информация из стейнеровской брошюры: «ИОНИТЕРМИЯ – КАК ЭТО РАБОТАЕТ? Сперва вас измерят в выбранных областях. Кожу разметят, ваши данные внесут в программу. Применят различные крема, гели и ампулы. Они содержат экстракты, эффективно расщепляющие и эмульсирующие жир. Накладываются электроды для фарадизма и гальванизма, всю область покрывает теплая голубая глина. Теперь мы готовы к процедуре. Гальванизм ускоряет усвоение продуктов вашей кожей, а фарадизм упражняет мускулы(И как человек, как-то раз задевший включенную индукционную катушку в химической лаборатории колледжа, вслед за чем его пришлось отрывать деревянной шваброй, я могу лично поручиться за эффективность конвульсивных упражнений фарадического тока.). Целлюлит, или „бугристый жир“, как его называют женщины, в результате процедуры эмульсируется, после чего становится проще очистить тело от токсинов и придать вашей коже гладкость».

281

Еще он немного похож на политиков и начальников полиции в мелких городках, которые любой бесстыдной ценой хотят попасть в местную газету. Имя Скотта Питерсона появляется в каждом «Надир дейли» больше десятка раз: «Турнир по Триктраку с вашим Директором Круиза Скоттом Питерсоном»; «„Как устроен мир“ с Джейн Макдональд, Майклом Маллейном, Matrix Dancers и вашим ведущим – Директором Круиза Скоттом Питерсоном»; «Разговор о Высадке в Форт-Лодердейле – Ваш Директор Круиза Скотт Питерсон объяснит все, что нужно знать о переходе с корабля в Форт-Лодердейл» и т. д., ad naus(Ad nauseаm – до тошноты (лат.).).

282

Миссис С. П. – эктоморфная британка с какой-то продубленной кожей в сомбреро с широкими полями, которое теперь она снимает и прячет под стол, медленно теряя высоту в кресле.

283

На этот момент анекдота я весь слух из-за интереса и сопереживательного ужаса, что объясняет, почему я так расстраиваюсь, когда весь анекдот оказывается не более чем дурацкой шуткой в кэтскилловском стиле(Курортный горный район Кэтскилл штата Нью-Йорк, в так называемом «Борщовом поясе», когда-то прославился комиками еврейского происхождения.)[, которую Скотт Питерсон явно рассказывает раз в неделю уже на протяжении эпох (впрочем, может, не в присутствии в зале настоящей бедной миссис Скотт Питерсон, и я ловлю себя на том, как с надеждой представляю разнообразную брачную месть, что обрушится на голову Скотту Питерсону за то, что он опозорил миссис Скотт Питерсон), зануда.

284

[авторский постулат].

285

[Снова авторский постулат – но только так можно понять спасительное средство, к которому она сейчас прибегнет (на тот момент я все еще не знаю, что это просто сальная шутка, – я весь слух и выпученные глаза от сопереживательного ужаса за интра– и экстранарративную миссис С. П.).]

286

Из-за таких штук в совокупности с микроменеджментом активностей «Надир» странно напоминает летний лагерь, куда я в раннем детстве ездил три июля подряд, – еще одно место, где вкусно кормили, все обгорали, а я проводил как можно больше времени в домике, избегая активностей с микроменеджментом.

287

(предполагаю, что сделаны эти тарелки из какой-то экстрахрупкой глины для максимальной фрагментации).

288

Слушайте, не буду тратить на это ваше время или свою эмоциональную энергию, но если вы мужчина и когда-нибудь решите предпринять люксовый круиз 7НК, то будьте умнее и последуйте совету, которому не последовал я: возьмите формальную одежду. И я не просто про пиджак с галстуком. Пиджак с галстуком подходят для двух ужинов 7НК, обозначенных «неформальными» (этот термин, по всей видимости, занимает какую-то категорию вроде чистилища между «кэжуал» и «формальными»), но для формального ужина полагается надевать либо смокинг, либо нечто под названием dinner jacket – это, насколько я понял, по сути то же самое, что и смокинг. Я же, такой балбес, заранее решил, что идея формальной одежды в тропическом отпуске абсурдна, и непреклонно отказывался покупать или брать напрокат костюм и мучиться гаданием, как его вообще упаковывать. Я был и прав, и не прав: да, формальная одежда – абсурд, но раз все надирцы, кроме меня, одевались в формальное для формальных вечеров, именно я – естественно, по иронии отвергший смокинг ровно по причине абсурдности, – оказался тем, кто выглядел на формальных ужинах 5⋆РК абсурдно – до боли абсурдно в футболке с изображением смокинга в первый формальный вечер и затем еще болезненней абсурдно в четверг, в похоронном пиджаке и брюках, которые уже пропотел и помял на самолете и пирсе 21. Никто за Столиком 64 и слова не сказал об абсурдной неформальности моего формального одеяния, но это было то отсутствие комментариев с глубоким напряжением, которое сопутствует только самым ужасным и самым абсурдным нарушениям социальных конвенций и которое чуть не довело меня после провала на Элегантном чаепитии до прыжка с корабля.

Прошу, пусть моя балбесность и унижение послужат хоть какой-то цели: если поедете, последуйте совету и возьмите формальную одежду, как бы это ни казалось абсурдно.

289

(тот я, который, помните, отходит после тройного облома – сперва баллистического унижения, затем позора на Элегантном чаепитии, а теперь чести оказаться единственным человеком в пропотевшем шерстяном пиджаке вместо глянцевого смокинга, – и который вынужден заказать и выхлебать три «Доктора Пеппера» подряд, чтобы прочистить рот от неуступчивого послевкусия белужьей икры).

290

каковые СО, судя по всему, включают совместное проживание на $ Алисы и «долевое владение» Алисиным «саабом» 1992-го).

291

Наверно, как минимум гарантирующее полный зал старому комику-надирцу с тросточкой.

292

Акцент выдает в нем выходца из лондонского Ист-Энда.

293

(Остается надеяться, не одновременно.).

294

Вот один: переплетите пальцы, поднимите перед глазами, а потом расплетите только указательные, чтобы они как бы смотрели друг на друга, и представьте, что их сводит какая-то непреодолимая магнетическая сила, и смотрите, правда ли пальцы, как по волшебству, будут медленно и неумолимо сходиться, пока не соприкоснутся спиралька к спиральке. По реально страшному и горькому опыту времен седьмого класса(а именно когда местный психолог на школьном собрании ввел нас в, предположительно, легкое состояние гипноза для какой-то «творческой визуализации», и десять минут спустя все в аудитории вышли из гипноза, кроме, к сожалению, вашего покорного слуги, и я в итоге провел в необратимом пучеглазом трансе четыре часа в кабинете школьной медсестры, пока впадающий в панику психолог выдумывал все более и более отчаянные меры, чтобы меня вытащить, и родители едва не засудили школу из-за этого эпизода, а я спокойно и прозаично решил впредь далеко обходить любой гипноз) я уже знаю, что чрезвычайно внушаем, и пропускаю все эти тесты, потому что ни за какие коврижки не выйду на сцену гипнотизера перед тремя сотнями голодных до развлечений незнакомцев.

295

(хотя так и не разобрался, что же такое узел).

296

Далее ВМН.

297

Американский писатель, автор книги «U and I: A True Story» (1991), в которой на основе романов Джона Апдайка исследовал взаимодействие читателя и писателя.

298

Раш Лимбо (1951–2021) – американский консервативный общественный деятель, ведущий разговорного радиошоу.

299

Если только, конечно, не считать за любовь долгие дифирамбы женским «священным вратам о многих губах» или вещи типа «это правда – вид ее пухлых губ, покорно растянувшихся вокруг моего распухшего члена, ее кротко опущенные веки наполняют меня религиозным покоем».

1997, первая публикация – в том же году в журнале The New York Observer под названием «John Updike, Champion Literary Phallocrat, Drops One; Is This Finally the End for Magnificent Narcissists?» – «Джон Апдайк, главный литературный фаллократ, оплошал; неужели великолепным нарциссам все-таки пришел конец?»

300

Уильям Уэлд – губернатор Массачусетса в 1991–1997 годах.

301

Альфред Эдвард Хаусман (1859–1936) – английский поэт, автор сборника стихов «Шропширский парень», посвященного темам смерти и предопределенности судьбы и наполненного меланхолией и мрачной иронией.

302

Полигонум, горец – растение семейства гречишных.

303

Пер. А. Тарасова.

304

Сравните, например, в этом отношении диалог на первых страницах рассказа Хемингуэя «Там, где чисто, светло»: «Что довело старика до отчаяния?» – «Ничего» – с офисными приколами вроде «Чем отличается секретарша в Белом доме от кадиллака?» – «Не все бывали в кадиллаке». Или сравните фразу «До свидания!» в конце рассказа Воннегута «Эффект Барнхауза» с функцией слова «Рыба!» в качестве ответа на вопрос «Сколько сюрреалистов нужно, чтобы вкрутить лампочку?»

305

Я вовсе не имею в виду смыслы, потерянные при переводе. Учитывая повод, по которому мы все здесь собрались ([= мероприятие Американского ПЕН-центра в честь нового перевода «Замка» от кого-то, кажется, из Принстона. На случай, если вы не поняли, весь вышеприведенный текст – это текст очень короткой речи]), я должен признаться, что очень плохо владею немецким, и Кафку я знаю и преподаю в переводе миссис и мистера Мьюир, и, хотя только Бог знает, сколько я теряю при чтении перевода, когда я говорю о веселости Кафки, подразумеваю именно веселость английской версии текста в старом добром переводе Мьюиров.

306

Полагаю, есть целые книги от Johns Hopkins U. Press об убаюкивающей функции юмора для нашей современной американской психики. Грубо говоря, наша культура, исторически и в плане развития, подростковая. И поскольку подростковый возраст считается самым напряженным и пугающим этапом человеческой жизни – этапом, когда взрослая жизнь, к которой мы якобы стремимся, начинает проявляться как самая настоящая сужающая человека система ответственностей и ограничений (налоги, смерть) и когда мы внутренне жаждем вернуться к детскому забвению, которое раньше притворялись, что презираем(Думаете, это совпадение, что многие американцы всерьез трахаются, бухают и вообще по-дионисийски пируют как раз в колледже? Не совпадение. Студенты – подростки, и они в ужасе, и справляются с ужасом в типично американском стиле. Те голые пацаны, которые свешиваются из окон общаги в пятницу вечером, на самом деле просто пытаются выиграть пару часов побега от угрюмой взрослой жизни, о которой в любой приличной школе заставляют думать всю неделю.), – несложно понять, почему мы, как культура, настолько восприимчивы к искусству и развлечениям, главная функция которых – побег, т. е. фантазия, адреналин, зрелище, романтика и т. д. Шутки – это вид искусства, а раз большинство американцев обращаются к искусству, в основном чтобы сбежать от себя, притвориться на время, что мы – не мышь, что стены параллельны, а от кота можно спастись, – вполне понятно, почему большинство из нас не найдут в «Маленькой басне» ничего смешного, а то и решат, что это отвратительный пример унылой реальности в стиле «налоги-и-смерть», от которой «настоящий» юмор как раз и помогает передохнуть.

307

Плюс: выборочные ответы на тот же вопрос в течение дня во время моей «охоты на флаги», когда обстоятельства позволяли спросить, без риска выглядеть при этом умником или деревенским дурачком:

– Чтобы показать, что мы – американцы и мы не склонимся ни перед кем.

– «Это классический псевдоархетип, рефлексивный семион, предназначенный для того, чтобы упредить и свести на нет критическое мышление» (слова аспиранта).

– Из гордости.

– Они символизируют наше единство и показывают, что мы все горой стоим за жертв этой войны и что эти уебки связались не с теми людьми, амиго.

308

Veterans of Foreign Wars – Организация ветеранов иностранных войн.

309

Сеть дешевых придорожных магазинов в США.

310

Вероятно, автор имеет в виду Эдлая Стивенсона II (1900–1965), губернатора Иллинойса, но на самом деле в Блумингтоне тот только провел детские годы (в честь чего в городе открыт его дом-музей), а родился в Лос-Анджелесе.

311

Хотя у некоторых может сложиться ощущение, что местные говорят с южным акцентом, на самом это просто деревенский говор. У корпоративных городских трансплантатов, с другой стороны, вообще нет акцента – или, как говорит миссис Брацеро, люди из «Стейт фарм» говорят «как народ из телика».

312

Люди очень-очень внимательно ухаживают за газонами; мои соседи стригут газон так же часто, как бреются.

313

Космо Крамер – персонаж сериала «Сайнфелд».

314

Гостиная миссис Томпсон тоже выглядит как типичная гостиная представителя блумингтонского рабочего класса: окна с двойными стеклопакетами, белые шторы «Сирс» с подзором, настенные часы из каталога с кряквами на фоне, подставка для журналов цвета «под дерево» с номерами «CSM» и «Ридерс дайджест», встроенные в стену книжные полки с расставленными на них коллекционными фигурками и фотографиями в рамках с родственниками и членами семьи. Два вязаных одеяла с вышитыми на них «Desiderata» и молитвой святого Франциска, антимакассары на каждом кресле и ковер от стены до стены, настолько толстый, что ступней не видно (обувь гости оставляют у двери – это обычная базовая вежливость).

315

Отсылка к Лк. 12:24.

316

На эту тему существует одна местная исчерпывающая апофегма: «Камден узнаешь по морю, Рокленд – по запаху» («Camden by the sea, Rockland by the smell»).

317

NB. Все лично связанные с фестивалем стороны с самого начала дали мне понять, что не хотят, чтобы их имена были упомянуты в статье.

318

Сами жители среднего побережья называют омаров «жуками», например, могут сказать: «Заходи в воскресенье, жуков приготовим».

319

Фактоид: в качестве приманки для омаров обычно используют мертвую сельдь.

320

Разумеется, тот факт, что мясо омара обычно макают в растопленное масло, подрывает смысл всех этих позитивных заявлений; но об этом никто из промоутеров не упоминает, точно так же как пиарщики картофельной индустрии ничего не говорят о сметане и кусочках бекона.

321

Если честно, то можно очень долго говорить о разнице между Роклендом, городом рабочего класса с тяжелым популистским привкусом его фестиваля, и комфортабельным и элитарным Камденом с его дорогостоящими видами и магазинами, в которых свитера стоят от двухсот долларов и выше, и рядами домов в викторианском стиле, переделанных в высококлассные гостиницы. И о том, что эти различия – две стороны великой медали американского туризма. Об этих сторонах я буду впредь говорить только для того, чтобы усилить упомянутый выше парадокс и обозначить предпочтения вашего корреспондента. Честно говоря, я никогда не мог понять, почему для многих людей идея веселых выходных – это нацепить шлепки, солнцезащитные очки и сквозь безумные пробки тащиться в шумное, раскаленное, забитое туристами место только для того, чтобы почувствовать «местный колорит», который по определению испорчен присутствием туристов. Возможно (как утверждают мои товарищи), все это зависит от характера и личного вкуса: тот факт, что я не люблю сборища туристов, означает, что я никогда не пойму их привлекательности, а значит, не мне судить (эту самую предположительную привлекательность). Но раз уж моя сноска все равно почти наверняка не переживет встречу с редактором, то скажу:

С моей точки зрения, побыть туристом, даже изредка, наверняка правда полезно для души. Полезно для души не в освежающем и оживляющем смысле, но скорее в мрачном, решительном, честном перед собой смысле. По личному опыту могу сказать, что путешествия по стране не расширяют кругозор и не расслабляют, радикальные перемены места и контекста не имеют благотворного влияния, но, скорее, внутринациональный туризм радикально стесняет и ставит на место самым суровым образом – враждебным к моей фантазии, что я истинная личность, живу где-то вне и выше всего (дальше следует момент, который моим товарищам кажется особенно неприятным и отталкивающим, это верный способ испортить все удовольствие от путешествия): быть массовым туристом для меня – это значит быть американцем последнего поколения – инородным, невежественным, жадным до тех вещей, которые ему не получить, разочарованным, но неспособным признать свое разочарование. Это значит испортить, говоря онтологически, неиспорченность, за которой ты сюда приехал. Это значит навязать себя там, где во всех неэкономических смыслах было бы лучше и реальнее без тебя. Это значит – и в очереди, и в пробках, и совершая покупки – увидеть себя с такого ракурса, который неизбежно причинит тебе боль: как турист ты имеешь экономическое значение, но экзистенциально презираем – насекомое на мертвом теле.

322

По Фаренгейту, что соответствует 7-10 °C.

323

Информация: в удачный год в США ловят примерно 80 000 000 фунтов омаров, больше половины которых приходится на штат Мэн.

324

NB. Та же логика лежит в основе так называемого «дебикирования» у цыплят-бройлеров и кур-наседок на современных фермах. Ради максимальной коммерческой эффективности кур в огромных количествах держат в неестественно тесных условиях, в которых птицы сходят с ума и заклевывают друг друга. В качестве наблюдения имейте в виду, что дебикирование – это автоматический процесс, во время которого курам не дают анестетик. Я не уверен, знают ли читатели «Гурмэ» о дебикировании или о других подобных практиках вроде удаления рогов у крупного рогатого скота в коммерческих откормочных загонах, или обрезания хвостов свиньям на заводских свинофермах, чтобы их не жевали безумно скучающие соседи, и т. д. Так уж вышло, что ваш корреспондент, до того как начал работу над этой статьей, почти ничего не знал о стандартных процедурах в мясной индустрии.

325

Например, терминал раньше был чьим-то домом, а комната невостребованного багажа абсолютно точно была кладовой.

326

Оказалось, что мистер Уильям Р. Ривас-Ривас, высокопоставленный представитель PETA из ячейки организации в Вирджинии, был здесь и в этом году, хотя и без поддержки соратников, возле главного и боковых входов на фестиваль в субботу, 2 августа, раздавал брошюры и клейкие стикеры с эмблемой «Когда тебя варят заживо – это больно» (эта фраза – слоган, который используется почти во всех публикациях PETA об омарах). Про то, что мистер Ривас-Ривас там был, я узнал уже после, из телефонного разговора с ним. Не знаю, как мы не заметили его in situ на фестивале, и тут мне остается только извиниться перед ним – хотя стоит упомянуть, что в субботу на улицах Рокленда проводился большой ФОМ-парад, который требовала посетить простая журналистская ответственность (и который, при всем уважении, означал, что суббота, наверное, не самый лучший день для PETA в Харбор-парке, особенно если там целый день работает только один человек, в то время как большая часть несгибаемых сторонников ФОМа совсем в другом месте смотрела парад (который – опять же без обид – был на самом деле довольно безвкусным и скучным и состоял в основном из медленных самодельных декорированных платформ и разнообразных представителей среднего побережья, машущих друг другу, и еще там был крайне раздражающий персонаж, одетый в костюм Черной Бороды, который вышагивал вдоль толпы, постоянно повторял «Аррр», размахивал пластиковым мечом и т. д.; плюс еще и дождь пошел)).

327

Вообще-то профессия Дика – менеджер по продажам автомобилей; расположенная на среднем побережье франшиза National Car Rental находится под крылом дилерского центра «Шевроле» в городе Томастон.

328

Если кратко, то мы вернулись в аэропорт на следующий день, потому что наш багаж потеряли и у нас возникли проблемы с поиском офиса по аренде автомобилей – Дик приехал в аэропорт и подобрал нас, не руководствуясь никаким другим мотивом, кроме доброты. (Еще он болтал без остановки на протяжении всего пути, используя характерный разговорный стиль, который можно описать разве что как «маниакально лаконичный»; правда в том, что теперь я знаю об этом человеке больше, чем о некоторых членах моей семьи.)

329

Попробуем развить эту тему с помощью конкретного примера: обычный случай, когда ненамеренно трогаешь горячую плиту и отдергиваешь руку еще до того, как понял, что случилось, объясняется тем, что многие процессы, позволяющие нам опознавать болезненные стимулы и избегать их, не имеют ничего общего с корой головного мозга. В случае с рукой и плитой мозг вообще не задействован; все важные нейрохимические реакции происходят в позвоночнике.

330

Насчет морали: признаем, что это палка о двух концах. Поеданию омаров хотя бы не содействует корпоративная система, в которую входят производители говядины, свинины и курятины. Как минимум потому, что эти виды мяса рекламируются, упаковываются и продаются иначе; мы едим их, не задумываясь о том, что они когда-то были живыми, чувствующими существами, с которыми делали ужасные вещи. (NB. Под «ужасными» я здесь имею в виду действительно по-настоящему ужасные вещи. Напишите в PETA или peta.org, пусть вам пришлют бесплатное видео «Познакомьтесь с вашим мясом» («Meet Your Meat»), где закадровый текст читает мистер Алек Болдуин; там вы увидите о мясе все, чего не хотите видеть и о чем не хотите думать. (NB. И не сказать, что PETA – это юдоль истины. Как многие активисты в сложных моральных диспутах, люди из PETA – фанатики, и большая часть их риторики выглядит упрощенной и фарисейской. Но конкретно это видео изобилует кадрами с настоящих фабрик и скотобоен, заслуживающими доверия и в то же время способными травмировать психику.))

331

Говорит ли нам о чем-нибудь тот факт, что слова «омар», «рыба» и «курица» в нашей культуре используются одновременно для обозначения животного и мяса, в то время как для большинства млекопитающих, похоже, требуются эвфемизмы, вроде «говядины», чтобы отделить мясо, которое мы едим, от живых существ, которые этим мясом стали? Является ли этот факт доказательством того, что где-то в нашем языке спрятано глубинное беспокойство, связанное с поеданием мяса высших животных, но беспокойство это снижается, когда мы начинаем отдаляться от млекопитающих вниз по цепочке видов? (И можно ли считать сочетание ягненок/ягнятина контрпримером, разрушающим всю теорию, или существуют какие-то специальные библейско-исторические причины для этой равноценности?)

332

Тут стоит упомянуть один популистский миф: иногда из кастрюли с варящимся лобстером раздается пронзительный свист. Свист этот – на самом деле звук высвобождаемого пара, который образуется в слое морской воды между плотью омара и его панцирем (вот почему полинявшие омары свистят сильнее, чем те, что с твердым панцирем), но поп-версия гласит, что это предсмертный крик омара, как у кролика. Омары общаются посредством феромонов, содержащихся в их урине, и не имеют ничего близкого по структуре к голосовым связкам, они не могут кричать, но миф очень устойчив – что, опять же, может указывать на существование небольшого культурного беспокойства, связанного с варкой омаров.

333

Слово «интересы» здесь в основном означает сильные и разумные предпочтения, которые, очевидно, требуют определенного уровня сознания, способности реагировать на стимулы и т. д. Взгляните, например, на философа-утилитариста Питера Сингера, чья книга «Освобождение животных» (1974) является в некоторой степени современной библией движения за права животных: «Было бы ерундой говорить, что не в интересах камня, когда школьник бросает его на дорогу. Камень не имеет интересов, потому что он не может страдать. Ничто, что мы можем делать с ним, не может нарушить его благосостояния. Мышь, с другой стороны, заинтересована в том, чтобы ее не кидали на дорогу, потому что она будет страдать из-за этого» (Сокращенный перевод А. И. Петровской.).

334

Это неврологический термин для специальных болевых рецепторов, «чувствительных к потенциально опасным температурам, к механическому воздействию и к химическим субстанциям, которые высвобождаются при повреждении тканей тела».

335

«Предпочтения» и «интересы» – это, возможно, приблизительные синонимы, но термин «предпочтения» лучше всего подходит для моих размышлений, потому что он наименее абстрактен с философской точки зрения: «предпочтения» кажутся более личными, содержат в себе идею личного опыта живого существа.

336

Разумеется, самый распространенный контраргумент в данном случае – это сказать, что слово «приятной» всего лишь метафора, причем ошибочно антропоморфная. Мой оппонент мог бы заявить, что омары ищут места с конкретной оптимальной температурой только из-за подсознательного инстинкта (похожую аргументацию можно будет использовать, чтобы опровергнуть мой следующий тезис в основном тексте – о нелюбви омаров к яркому свету). Суть подобного контраргумента в итоге сведется к тому, что поведение омара в кипящей воде – его попытка вылезти – является выражением не боли, но непроизвольных рефлексов, подобно тому, как ваша нога подскакивает, когда доктор бьет молоточком по колену. Примите к сведению, что профессиональные ученые, включая многих исследователей, использовавших в своих экспериментах животных, придерживаются той точки зрения, что нечеловеческие существа не имеют чувств вообще, только «повадки». Примите к сведению и то, что подобная точка зрения имеет долгую историю, берущую свое начало от Декарта, хотя в современном контексте она находит поддержку в основном в бихевиористской психологии.

На контраргументы «это-не-боль-а-рефлексы», однако, находятся самые разные научные и ратующие за права животных контрконтраргументы. А на них – новые опровержения и объяснения и т. д. Достаточно сказать, что и научные, и философские аргументы каждой из сторон – сложны, узкоспециальны, зачастую основаны на корысти или идеологии и в конечном итоге настолько неубедительны, что на практике – на кухне или в ресторане – все словно по-прежнему сводится к совести и личному (это не каламбур) вкусу каждого.

337

В смысле намного менее важны, поскольку речь идет не об этическом сравнении «ценность жизни человека» vs «ценность жизни животного», речь скорее о «ценности жизни животного» vs «ценность человеческой любви к конкретным видам протеина». Даже самые несгибаемые мясофилы признаются, что это вполне возможно – жить и хорошо питаться, не употребляя в пищу животных.

338

Can These Bones Live? // TheEdwardDahlbergReader. New Directions, 1957.

339

Конечно, современная теория литературы старается показать, что между этими двумя способами прочтения разницы нет – или, точнее, что эстетику можно свести к идеологии. Для меня одна из причин, почему общая задумка Франка так важна, – она показывает совершенно другой способ объединить формальное и идеологическое прочтения: подход, который и близко не такой заумный, редуктивный (иногда) и обламывающий удовольствие (слишком часто), как теория литературы.

340

Позже вышел том «Мантия пророка, 1871–1881» («The Mantle of the Prophet», 2002) и синопсис всех томов «Писатель в своем времени» («A Writer in His Time», 2009).

341

Могу представить, что он вложил в проект такое количество библиотечного времени, что из любого бы душу вынуло.

342

Среди поразительных параллелей с Шекспиром есть факт, что ФМД в «зрелый период» написал четыре романа, считающихся абсолютными шедеврами: «Преступление и наказание», «Идиот», «Бесы» (a. k. a. «The Demons», a. k. a. «The Devils», a. k. a. «The Possessed») и «Братья Карамазовы», – в каждом из которых есть убийства и (с некоторыми оговорками) трагедии.

343

Третий том, «Движение освобождения», содержит очень хорошее экспликативное прочтение «Записок», рассматривающее их как ответ на «разумный эгоизм», ставший модным после романа «Что делать?» Н. Г. Чернышевского, и показывающее Человека из Подполья обычной пародийной карикатурой. Объяснение Франком широко распространенного неправильного прочтения «Записок» (многие не считают книгу conte philosophique (Философский роман (фр.).) и полагают, что Достоевский создал Человека из Подполья как серьезный архетип уровня Гамлета) также объясняет, почему наиболее известные романы ФМД зачастую читаются и почитаются без реального понимания их идеологических предпосылок: «Пародийная функция персонажа [Человека из Подполья] часто размывается яркой жизненностью его художественного воплощения». Т. е. иногда Достоевский был хорош себе же во вред.

344

Последнюю книгу Франк называет «Дьяволы» («The Devils»). О значительных проблемах перевода русского литературного языка свидетельствует уже один тот факт, что у многих книг ФМД несколько альтернативных английских названий: первая версия «Записок из подполья», что я прочитал, вообще называлась «Воспоминания из темного подвала» («Memoirs from a Dark Cellar»).

345

Профессор Франк ни разу за четыре тома не упоминает Интенциональное Заблуждение(На случай, если с теории литературы для первокурсников прошло много времени: Интенциональное Заблуждение = «оценивать смысл или успех произведения искусства по выраженному или очевидному намерению автора». ИЗ и Аффективное Заблуждение (= «оценивать произведение искусства по его результату, особенно по эмоциональному эффекту») – два больших запрета объективной текстуальной критики, особенно «новой критики».) и никак не пытается опровергнуть претензию, что в его биографии оно встречается сплошь и рядом. В каком-то смысле это молчание понятно, ведь тон, который Франк сохраняет на протяжении всей интерпретации текстов, максимально сдержанный и объективный: Франк не предлагает никакой конкретной теории или метода декодирования Достоевского и избегает прений с критиками, выбравшими каждый свой ракурс для рассмотрения творчества ФМД. Когда Франк хочет поставить под сомнение или раскритиковать определенное толкование (например, в редких нападках на бахтинские «Проблемы поэтики Достоевского» или в действительно блестящем ответе на «Достоевский и отцеубийство» Фрейда в приложении к первому тому), он всегда просто указывает, что определенным заключениям критика противоречат исторические факты и/или собственные заметки и письма Достоевского. Франк никогда не говорит, что кто-то не прав, а только что у кого-то на руках не все факты.

Что еще здесь интересно: становление Джозефа Франка как литературоведа пришлось на время, когда в американских ученых кругах окопалась «новая критика», а старое доброе Интенциональное Заблуждение – так или иначе краеугольный камень «новой критики»; и потому, когда Франк не отвергает или не опровергает ИЗ, но пишет так, будто его вообще не существует, заманчиво представлять обуревающие его всевозможные чудесные отцеубийственные течения – Франк молча и пренебрежительно фыркает в адрес своих старых учителей. Но если вспомнить, что удаление в «новой критике» автора из интерпретивного уравнения расчистило дорогу для постструктуралистской теории литературы (для деконструкции, лаканского психоанализа, марксистско-феминистских культурных исследований, нового историзма Фуко/Гринблатта и проч.) и что теория литературы делает с самим текстом то же, что «новая критика» сделала с автором текста, – начинает казаться, что Джозеф Франк резко отворачивается от теории(данная теория литературы – большая радикально-интеллектуальная мода нашего века, примерно как нигилизм и разумный эгоизм в России времен ФМД) и пытается создать настолько иную систему чтения и интерпретации, что это (т. е. подход Франка) кажется более убедительным штурмом территории теории литературы, чем любая фронтальная атака.

346

Но, пожалуй, честным будет предупредить, что истолкование Франком романов чрезвычайно близко к тексту и детально, иногда даже микроскопически, и что чтение будет медленным. А также что его трактовки как будто требуют, чтобы романы Достоевского были еще свежи в голове у читателя: вы получите несравнимо больше из его рассуждений, если вернетесь и действительно перечитаете роман, о котором он пишет. Хотя неясно, такой ли уж это недостаток, если учесть, что привлекательность литературной биографии отчасти в том и заключается, что она служит мотивом/поводом что-то перечитать.

347

Эти характерные отличительные особенности – одна из главных причин, почему читатели любят автора. Часто всего за пару абзацев можно определить, что это написал Диккенс, или Чехов, или Вулф, или Сэлинджер, или Кутзее, или Озик. Это качество почти невозможно непосредственно описать или объяснить – в основном оно кажется атмосферой, каким-то ароматом менталитета, и все попытки критиков редуцировать его до вопросов «стиля» почти поголовно хромают.

348

Достаточно всего один семестр попреподавать литературу в колледже, чтобы понять: самый легкий способ убить жизненность автора для потенциального читателя – заявить, что автор опередил свое время и потому «великий» или «классик». Потому что тогда автор становится для студентов чем-то навроде лекарства или овощей, которые какие-то взрослые объявили «полезными» и которые «должны нравиться», после чего у студентов тут же потухают глаза и они просто совершают обязательные телодвижения, чтобы прочитать критику и написать доклад, не почувствовав ничего реального или касающегося их лично. Это как выкачать из комнаты весь кислород перед тем, как разжечь огонь.

349

…Особенно в викторианских переводах миссис Констанс Гаррет, которая в 1930-1940-х захватила переводческий рынок Достоевского и Толстого и в чьем исполнении «Идиот» содержит такие моменты (привожу практически наугад): «„Nastasya Filippovna!“ General Epanchin articulated reproachfully…»; «„I am very glad I've met you here, Kolya,“ said Myshkin to him. „Can't you help me? I must be at Nastasya Filippovna's. I asked Ardelion Alexandrovitch to take me there, but you see he is asleep. Will you take me there, for I don't know the streets, nor the way?“»; «…The phrase flattered and touched and greatly pleased General Ivolgin: he suddenly melted, instantly changed his tone, and went off into a long, enthusiastic explanation…»(У Достоевского соответственно:

«– Настасья Филипповна! – убеждающим, но встревоженным голосом произнес генерал»; «– Я очень рад, что вас здесь встретил, Коля, – обратился к нему князь, – не можете ли вы мне помочь? Мне непременно нужно быть у Настасьи Филипповны. Я просил давеча Ардалиона Александровича, но он вот заснул. Проводите меня, потому я не знаю ни улиц, ни дороги»; «Фраза польстила, тронула и очень понравилась: генерал вдруг расчувствовался, мгновенно переменил тон и пустился в восторженно-длинные объяснения».)

И даже в восхваляемых новых переводах Ричарда Пивира и Ларисы Волохонской издательского дома Knopf стиль (например, в «Преступлении и наказании») все еще часто странный и напыщенный: «„Enough!“ he said resolutely and solemnly. „Away with mirages, away with false fears, away with spectres!.. There is life! Was I not alive just now? My life hasn't died with the old crone! May the Lord remember her in His kingdom and – enough, my dear, it's time to go! Now is the kingdom of reason and light and… and will and strength… and now we shall see! Now we shall cross swords!“ he added presumptuously, as if addressing some dark force and challenging it» («– Довольно! – произнес он решительно и торжественно, – прочь миражи, прочь напускные страхи, прочь привидения!.. Есть жизнь! Разве я сейчас не жил? Не умерла еще моя жизнь вместе с старою старухой! Царство ей небесное и – довольно, матушка, пора на покой! Царство рассудка и света теперь и… и воли, и силы… и посмотрим теперь! Померяемся теперь! – прибавил он заносчиво, как бы обращаясь к какой-то темной силе и вызывая ее».). Эм-м, а почему не просто «обращаясь к какой-то темной силе»? Разве можно обратиться к темной силе, не вызвав ее перед этим? Или в русском оригинале что-то не дает фразе выше казаться избыточной, ходульной, да просто плохой в том же смысле, в каком плохим кажется предложение: «„Пойдем!“ – сказала она, обращаясь к спутнице и приглашая присоединиться»? Если да, то почему не признать, что на английском фраза все равно неудачная, и не заменить ее? Или переводчикам художественной литературы нельзя трогать синтаксис оригинала? Но русский – флективный язык, в нем вместо порядка слов – падежи и склонения, так что переводчики в любом случае трогают синтаксис, когда переводят предложения Достоевского в нефлективный английский. Трудно понять, почему эти переводы должны быть такими громоздкими.

350

Что вообще значит «налететь» на кого-то? В каждом романе ФМД это случается по десятку раз. Что, «налететь», чтобы избить? Чтобы наорать? А почему так и не написать при переводе?

351

См. случайный пример из нового одобренного критиками исполнения «Записок из подполья» от Пивира и Волохонской: «„Mr. Ferfichkin, tomorrow you will give me satisfaction for your present words!“ I said loudly, pompously addressing Ferfichkin. „You mean a duel, sir? At your pleasure,“ the man answered»(«– Господин Ферфичкин, завтра же вы мне дадите удовлетворенье за ваши сейчашние слова! – громко сказал я, важно обращаясь к Ферфичкину». «– То есть дуэль-с? Извольте, – отвечал тот».).

352

(…которая, как Кэдди у Фолкнера, была «обречена и знала об этом» и чей героизм состоит в ее надменном неповиновении року, который она же призывает на свою голову. ФМД как будто бы первый писатель, осознавший, как сильно многие любят свое страдание, как они им пользуются и как на него полагаются. Ницше сделает из прозрения Достоевского краеугольный камень для собственной разрушительной атаки на христианство, и это иронично: в нашей культуре «просвещенного атеизма» мы все очень даже дети Ницше, его идеологические наследники, а без Достоевского не было бы Ницше, и в то же время Достоевский – один из самых глубоко религиозных писателей).

353

Франк ничего из этого не услащает, но из его биографии мы узнаем, что характер Достоевского был скорее противоречивым, чем засранским. Несмотря на непомерные литературные амбиции, он всю жизнь мучился тем, что ему казалось художественной неполноценностью; пиявка и мот, он все же добровольно принял на себя финансовую ответственность за пасынка, за скверную и неблагодарную семью покойного брата и за долги знаменитого литературного журнала «Время», где они с братом были редакторами. В четвертом томе Франка становится ясно, что именно эти благородные долги, а не какое-то там транжирство, вынудили м-ра и м-с ФМД отправиться в Европу, дабы избежать долговой тюрьмы, и что как раз на курортах Европы игровая мания Достоевского и вышла из-под контроля.

354

Иногда эта аллергия становится до ужаса сильна, как, например, в начале второй части «Идиота», когда князь Мышкин (протагонист) отправляется на полгода из Санкт-Петербурга в Москву: «О приключениях князя в Москве и вообще в продолжение его отлучки из Петербурга мы можем сообщить довольно мало сведений», – даже несмотря на то, что рассказчик имеет доступ ко всевозможным событиям вне СПб. Франк не распространяется о москвофобии ФМД; трудно понять, откуда она такая.

355

= «Бедные люди», стандартный «социальный роман», который обрамляет (довольно ванильную) любовную историю мрачнейшими изображениями городской нищеты, чтобы в итоге пробудить в читателе одобрение левых социалистов.

356

Это правда, что эпилепсия ФМД, включая мистические озарения, случавшиеся перед припадками, занимает в биографии Франка сравнительно немного места, и рецензенты вроде Джеймса Л. Райса из «Лондон таймс» (он сам автор книги о Достоевском и его эпилепсии) жаловались, что Франк «ни словом ни упоминает о хроническом влиянии болезни» на религиозные идеалы Достоевского и их изображение в романах. Но вопрос этой пропорции обоюдоострый: см. рецензию Джена Паркера из New York Times Book Review, где минимум треть статьи о третьем томе Франка занимают заявления типа «мне кажется, что поведение Достоевского полностью отвечает диагностическим критериям патологического влечения к азартным играм, указанным в методичке Американской психиатрической ассоциации». Во всяком случае подобные рецензии помогают оценить беспристрастную широту и отсутствие конкретных любимых точек зрения у самого Джозефа Франка.

357

Отметим, что четвертый том Франка предоставляет и прекрасную личную грязь. Например, отн. ненависти Достоевского к Европе мы узнаем, что его знаменитую размолвку 1867 года с Тургеневым якобы из-за того, что Тургенев обидел страстный национализм Достоевского своими нападками в прессе на Россию и переездом в Германию, подпитывал тот факт, что ранее ФМД одолжил у Тургенева пятьдесят талеров и обещал тут же вернуть, но так и не вернул. Франк слишком сдержан, чтобы сказать очевидную вещь: с долгом жить куда легче, если можешь найти повод для обиды.

358

Еще бонус: тома Франка переполнены чудесными и/или смешными именами, которые так и хочется покатать на языке: Сниткина, Дуболёбов(Sic: Dubolyobov.), Страхов, Голубов, фон Фохт, Катков, Некрасов, Писарев. Сразу видно, почему писатели вроде Гоголя и ФМД сделали из говорящих имен целое искусство.

359

Случайный пример из ее дневников: «Бедный Федя, как он постоянно страдает после припадка, – такой мрачный, сердитый, на все сердится, раздражается всякими пустяками, так что мне приходится очень много переносить в эти дни его болезни; но это ничего, потому что зато другие дни очень хороши, в другие он очень добр и хорош со мною. К тому же я вижу, что он и кричит, и бранится вовсе не от злости, а от болезни». Франк цитирует целыми пассажами, но как будто сам не замечает, что брак Достоевского был довольно ненормальным, по крайней мере по стандартам 1990-х, – см. например: «Терпимость Анны, каких бы чудес воли она ни стоила, обильно возмещалась (по крайней мере в ее глазах) огромной благодарностью Достоевского и его растущей привязанностью».

360

Взять, например, разрушительную страсть Достоевского к великолепной стерве Апполинарии Сусловой или мысленные маневры, на которые он шел для оправдания игр в казино… или факт, подробно задокументированный Франком, что ФМД действительно был активным участником кружка петрашевцев и, собственно говоря, наверное, заслуживал ареста по законам того времени – тогда как многие биографы настаивали, что это просто друзья затащили Достоевского не на ту радикальную встречу не в то время.

361

В случае, если не очевидно: «идеология» здесь используется в ее строгом, ненагруженном смысле, означая любую организованную укорененную систему убеждений и ценностей. Конечно, по такому определению Толстой, Гюго, Золя и большинство других титанов XIX века тоже были идеологическими писателями. Но одаренность Достоевского в создании персонажей и в изображении глубоких конфликтов внутри (не только между) людей в первую очередь заключается в том, что он мог драматизировать чрезвычайно тяжелые, серьезные темы и при этом ни разу не скатиться в поучения или редукционизм, т. е. не замалчивать сложность моральных/духовных конфликтов и не выставлять «доброту» или «искупление» проще, чем они есть. Достаточно только сравнить финальное преображение протагонистов в «Смерти Ивана Ильича» Толстого и в «Преступлении и наказании» ФМД, чтобы оценить способность Достоевского быть моральным без морализма.

362

И вот еще одна тема, прекрасно разработанная Франком, особенно в главе третьего тома о «Записках из Мертвого дома». Отчасти ФМД забросил модный социализм, которым увлекался в двадцать лет, из-за лет заключения, проведенных с абсолютными отбросами русского общества. В Сибири он пришел к пониманию, что русские крестьяне и городская беднота вообще-то презирали благоустроенных интеллектуалов высшего класса, которые хотели их «освободить», и что это презрение было на самом деле вполне оправданно. (Если интересно, как эта политическая ирония Достоевского переводится в современную культуру США, попробуйте одновременно читать «Дом мертвых» и «Mau-Mauing the Flak Catchers» Тома Вулфа(Эссе Вулфа, посвященное реакции национальных меньшинств на коррумпированные программы борьбы с бедностью Управления экономических возможностей США.).

363

Политическая ситуация – одна из причин, почему в знаменитых «Проблемах поэтики Достоевского» Бахтина, опубликованных при Сталине, пришлось обойти стороной идеологическое участие ФМД в его персонажах. Многие похвалы Бахтина «полифоническим» персонажам и «диалогическому воображению» Достоевского, которые якобы помогали воздерживаться от привнесения в романы собственных ценностей, – это естественный результат попытки советского критика писать об авторе, чьи «реакционные» взгляды государству хотелось забыть. Франк, несколько раз подчищающий за Бахтиным, так и не проясняет ограничений, в которых работал Бахтин.

364

Неудивительно, что действительные убеждения ФМД специфичны и сложны, и Джозеф Франк тщательно, ясно и детально объясняет их эволюцию через тематику романов (например, токсическое влияние эгоистического атеизма на русский характер в «Записках» и «ПиН», деформация русской страсти в мирской Европе в «Игроке», идея Христа-человека, буквально подверженного физическим силам природы, в образах Мышкина из «Идиота» и Зосимы из «Братьев Карамазовых» – центральная во всем творчестве Достоевского после того, как он увидел «Мертвого Христа» Гольбейна-младшего в музее Базеля в 1867 году).

Но что Франку удалось здесь действительно феноменально, так это перелопатить массу архивных материалов, созданных как самим ФМД, так и о нем, и сделать их понятными, а не просто надергать избранные отрывки, чтобы подкрепить определенный критический тезис. В какой-то момент где-то ближе к концу третьего тома Франк даже умудряется найти и прокомментировать какие-то забытые авторские заметки по поводу «Социализма и христианства» – эссе, которое Достоевский так и не закончил, – помогающие прояснить, почему он считается многими критиками предвестником экзистенциализма: «Воплощение Христа… подарило человечеству новый идеал, который с тех пор сохраняет свою силу… „NВ. Ни один атеист, оспоривавший божественное происхождение Христа, не отрицал того, что ОН – идеал человечества. Последнее слово – Ренан. Это очень замечательно“». И закон этого нового идеала по Достоевскому заключается в «возвращении в непосредственность, в массу, но свободное и даже не по воле, не по разуму, не по сознанию, а по непосредственному ужасно сильному, непобедимому ощущению, что это ужасно хорошо».

365

Среди прочих врагами зрелого Достоевского после его «обращения» стали нигилисты – радикальные последователи яппи-социалистов 1840-х, название которых (т. е. «нигилисты») происходит все из той же всеотрицающей речи в «Отцах и детях» Тургенева, приведенной в начале. Но настоящая битва была шире и куда глубже. Неслучайно, большой эпиграф для четвертого тома Джозеф Франк взял из классической «Современности на нескончаемом суде» («Modernity on Endless Trial») Колаковского, ведь уход Достоевского от утилитарного социализма к специфическому моральному консерватизму можно рассматривать в том же самом свете, что и пробуждение Канта от «догматического сна» к радикальной пиетистской деонтологии почти столетием ранее: «Отвернувшись от популярного утилитаризма Просвещения, [Кант] также точно знал, что на кону был не какой-то частный моральный кодекс, но скорее вопрос существования или несуществования различия между добром и злом и, следовательно, вопрос судьбы человечества».

366

(возможно, из-за очарования нашим собственным новым нигилизмом)

367

(что бы конкретно это ни значило)

368

(т. е., учитывая, где публикуется эта рецензия, – по сути, мы)

369

Конечно, мы без колебаний пользуемся искусством, чтобы пародировать, высмеивать, разоблачать или критиковать идеологии – но это совсем другое.

370

Отсылка к рассказу Борхеса «Пьер Менар, автор „Дон Кихота“»

371

На самом деле Уоллес был единственным репортером от журнала «Премьер» на AVN Awards, но материал вышел под двумя псевдонимами: Уиллем Р. Дегрут и Мэтт Рандлет.

372

Центральный офис одной порнокомпании, Caballero Home Video, расположен в районе Ван-Найс в дуплексе, вторая половина которого – павильон сериала «Беверли-Хиллз, 90210».

373

Пассивный залог здесь немного лицемерит: все номинации объявлены в самом пресс-релизе.

374

Если, скажем, хронометраж одного фильма в среднем 90 минут, это значит, что существует человек или даже люди, которые посвящают 1,4 года безостановочному просмотру порнофильмов. В связи с этим, по мнению ваших корреспондентов, альтернативой для мужчин-американцев, которые так страдают от плотских желаний, что готовы прибегнуть к автокастрации, может стать должность добровольца в жюри AVN Awards, на которой вы проведете 1,4 года, без выходных просматривая самые новые фильмы для взрослых. Мы гарантируем, что после этого вы никогда не захотите снова видеть, слышать, участвовать или даже думать о человеческой сексуальности. Можете нам поверить. Все пять сторонних (мужчин) журналистов печатных изданий, присланных освещать церемонию AVN, сходятся во мнении: даже просто просмотр дюжины «больших» и «важных» релизов взрослого кино за прошлый год – «Плохие жены» («Bad Wives»), «Зазель» («Zazel»), «Полторы недели из жизни проститутки» («A Week and a Half in the Life of a Prostitute»), «Злодейки» («Miscreants»), «Шлюхи новой волны 5» («New Wave Hookers 5»), «Соблазнить и уничтожить» («Seduce & Destroy»), «Баттмэн в Барселоне» («Buttman in Barcelona»), «Глютеус на максимус!» («Gluteus to the Maximus») – поджарило каждому из нас эндокринные микросхемы в мозге. К концу двухдневной церемонии ни у кого из нас не было даже биологически нормальных эрекций «первым-делом-с-утра» или «растрясло-в-автобусе-между-отелями», и когда к нам подходили представительницы противоположного пола, пусть даже с невинными намерениями, мы все отшатывались от них, как от открытого огня (вот почему наша компания стала таким странным и неожиданным испытанием на завтраках, если верить воскресным официанткам).

375

Эндрю Дайс Клэй – американский актер и комик.

376

(Эякуляция мистера Питера Норта, в частности, напоминает скорее стрельбу минометными снарядами, чем излияние биологической жидкости.)

377

Гарольд Гекуба – nom de guerre, т. е. псевдоним, журналиста Эвана Райта, известного по книге «Поколение убийц» (Generation Kill, 2004) и ее экранизации в виде сериала. Псевдоним второго журналиста в оригинале Dick Filth – «грязный член».

378

См. примеч. к эссе «Линч не теряет голову».

379

Финеас Тейлор Барнум – американский шоумен, антрепренер. Аксиома Барнума в дословном переводе звучит так: «Каждую минуту рождается лох».

380

Лола Фалана – танцовщица, модель, актриса, «королева Лас-Вегаса» конца 1970-х, выступавшая для публики в перечисленных выше отелях; Уэйн Ньютон – певец, актер, один из самых известных артистов Лас-Вегаса, известный, в частности, как Мистер Лас-Вегас.

381

Зигфрид (Фишбахер) и Рой (Хорн) – дуэт немецко-американских артистов, чье шоу с белыми львами и тиграми Siegfried & Roy at the The Mirage Resort and Casino было одним из самых посещаемых в Лас-Вегасе.

382

И да, слово software придает выражению новое веселое измерение. Вообще, оказывается сложно противостоять соблазну все время подмигивать, подталкивать локтем и говорить «простите за каламбур» или «так сказать» всякий раз, когда возникает намек на непристойную двусмысленность, а их на награждении AVN так много, что ваши корреспонденты решили попытаться оставить большую часть из них на усмотрение и вкус читателя.

383

История Сен-Круа: он учился на каменщика, но не смог получить работу в профсоюзе. У него огромные темные сатанинские брови и несколько наград AVN.

384

Уоллес отсылает читателя к своему роману «Бесконечная шутка», где каждый год был назван в честь определенного товара.

385

На русский название стиля примерно переводится как «причудливые извращения».

386

(в смысле оба известны тем, что носят федоры)

387

Дик Филт сообщает, что пару лет назад большим трендом в индустрии был хеви-метал, и все на выставке CES ходили с длинными волосами, носили черные майки с железными крестами и т. д.

388

Vivid – одна из самых мощных компаний в индустрии, известная тем, что из-за их билбордов в Лос-Анджелесе иногда случаются ДТП.

389

Вот, если вам интересно, перипатетическое подробное изложение товарищеских отношений между XPlor и «Южным парком» от Д. Филта: «XPlor – это как бы в натуре аномалия в порнобизнесе. По большей части индустрией до сих пор заправляют хмурые недалекие болваны с сигарами, которые, если даже, типа, попытаешься выдать bon mot [произнесено слитным словом с практически проглоченными гласными], будут на тебя только тупо пялиться. Врубаешься? На контрасте с ними XPlor – это такие продвинутые чуваки из Поколения X, которые курят травку и ценят толковые гэги. Типа, когда Трей [Паркер, фигура вроде Мэтта Гроунинга, один из авторов „Южного парка“] и Фаррел [Тимлейк] закорешились [благодаря тому что Паркер тусовался на студии XPlor, собирая материал для их с Мэттом (Стоуном, соавтором „Южного парка“) проекта „Капитан Оргазмо“, грядущего фильма, о котором ваши корреспонденты ничего не знают], XPlor снимал сцену дома у Бака Генри [?!? Никакой дополнительной информации на этот счет – все ведут себя так, словно то, что дом Бака Генри доступен в качестве площадки для съемок хардкорного порно, общеизвестный факт]. Ричард Дрейфус и, по-моему, Кэрри Фишер тоже были на тех съемках [?!? Без шуток, это слова Филта, у которого, как мы надеемся, есть хороший адвокат], и ради прикола Трей и Фаррел решили поменяться личностями, врубаешься? Типа Трей притворяется, что он режиссер и весь такой пафосный, на драме: „Я хочу больше крупных планов с ЖОПАМИ, черт возьми!“, типа того, – пока Фаррел стоит позади и делает вид, что строчит заметки. Врубаешься? А потом Трей приказывает Фаррелу в роли Трея сыграть – потому что, ну, Фаррел иногда участвует в съемках, под псевдонимом Тим Лейк, Тим Лейк, врубаешься? – и Фаррел подчиняется, откладывает блокнот и, типа, раздевается и ныряет в самую гущу событий, отчего, как ты понимаешь, все эти настоящие звезды шоубиза [?!?] просто офигевают, они такие, типа, „не могу поверить, что парень из 'Южного парка' занимается сексом на камеру!“ Затем наступает момент, когда Трей протягивает видеокамеру Кэрри Фишер [?!?] и говорит, чтобы она наснимала побольше крупных планов, когда они будут ближе к мани-шоту [внутренний сленг индустрии, определение см. ниже]. Врубаешься? Вот же ж засранцы». [Конец подробного изложения.]

390

Средний срок профессиональной деятельности порноактрисы – два года. Мужчины же, хотя им платят меньше, обычно задерживаются в индустрии подольше – иногда на десятилетия.

391

Сильвера, который пробился в индустрию еще в 1970-е, когда работал на Show World на Таймс-сквер, выглядит как кучерявый и крайне подтянутый богомол; сейчас, когда его кудри поседели, он выглядит еще более странно. Он также известен тем, что всегда появляется на съемочной площадке с сумкой, под завязку набитой экзотическими витаминами, травяными настойками и прочими добавками, которые он сам себе прописывает.

392

Но что еще более странно, так это то, что затем ты, если захочешь, можешь сбежать в отель и за $9,95 посмотреть, как Джеймсон и Норт занимаются хардкорным гимнастическим сексом в фильме «Злая штучка» («The Wicked One», 1995).

393

У мистера Гарольда Гекубы, чья журналистская деятельность включает в себя рецензирование десятков взрослых фильмов каждый месяц, есть интересная история о детективе из полицейского управления Лос-Анджелеса, которого он однажды встретил, когда кто-то вскрыл машину Г. Г. и украл из нее целую коробку кассет с фильмами студии Elegant Angel Inc. (на коробке было имя Г. Г. и его рабочий адрес), которую полицейские затем нашли. Детектив лично принес коробку Гекубе, и сам Г. Г. тогда подумал, что это очень заботливый и добросовестный поступок, – пока не выяснилось, что возврат коробки для полицейского был лишь предлогом для встречи с Гекубой, чьи статьи он, оказывается, читал, и для обсуждения подробностей внутренней кухни порноиндустрии. Как позже выяснилось, детектив – шестидесяти лет, счастливо женат, есть внуки, стеснительный, вежливый, определенно приличный человек – был фанатом хардкора. В конце концов за чашкой кофе Г. Г. прочистил горло и спросил копа, почему такой очевидно приличный дядя, стоящий на стороне закона и гражданской добродетели, фанатеет от порно, и детектив признался, что в фильмах для взрослых его привлекают «лица», т. е. лица актрис, т. е. те редкие мгновения оргазма или случайной нежности, когда старлетки забывают про свою фирменную ухмылочку в стиле «трахни-меня-я-грязная-девочка» и на мгновение их лица как будто бы оживают. «Иногда – и ты никогда не знаешь, когда именно, в том-то и штука, – иногда они ни с того ни с сего вроде как раскрываются, – описал детектив свои ощущения. – Раскрывают свою – как бишь ее… человечность». Оказалось, что детектив считал фильмы для взрослых трогательными, даже более трогательными, чем большинство мейнстримных голливудских фильмов, где актеры – иногда очень одаренные актеры – стараются подлинную человечность симулировать, т. е.: «В настоящих фильмах они делают это намеренно. Мне кажется, что в порно мне нравятся как раз случайности».

Пересказанное Гекубой объяснение полицейского звучит интригующе, во всяком случае для ваших корреспондентов, потому что помогает хотя бы отчасти объяснить глубокое очарование хардкорных порнофильмов, которые по идее должны быть «обнаженными» и «откровенными», но на деле – это самое отчужденное и замкнутое зрелище из всех, что можно купить за деньги. Фильмы для взрослых кажутся холодными, мертвыми и механическими (NB. Большая часть тех друзей и близких ваших корреспондентов, которым не нравится порно, признаются, что им не нравится порно не из моральных, религиозных или политических соображений, но потому, что они считают порно скучным, и чтобы описать эту скуку, многие из них используют механические / индустриальные / роботехнические метафоры, например: «[хардкорный секс – это] просто органы, входящие в другие органы, туда-сюда, это как весь день наблюдать за нефтяной вышкой».) в основном как раз из-за лиц исполнителей. На этих лицах, как правило, отражаются скука, равнодушие или рабочая сосредоточенность, в то время как на самом деле они просто скрывают, запирают себя настоящих где-то внутри. Безусловно, человеку, который обнажает самые интимные части своего тела, эта скрытность помогает сохранить чувство собственного достоинства и независимость – он не показывает нам истинное выражение своего лица. (Этот специфический скучающий, твердый, мертвый взгляд обычно можно наблюдать у стриптизерш, проституток и порноактеров вне зависимости от места действия и пола.)

Но также верно, что иногда и в хардкорном видео проявляется скрытое «я». Это нечто противоположное актерской игре. Мы можем видеть, как лицо порноактеров меняется в момент, когда неловкость (у большинства женщин) или безумная пустота во взгляде (у большинства мужчин) уступает место искреннему эротическому наслаждению происходящим и сквозь автоматизм вздохов и стонов прорывается эмоция. Это случается довольно редко, но детектив прав: на зрителя эти мгновения производят поистине электризующий эффект. И порноисполнители, которые способны на такое – чувствовать и наслаждаться тем, что происходит, на камеру или нет, – становятся большими, легендарными звездами. В восьмидесятые так могли Джинджер Линн и Киша, сегодня иногда могут Джилл Келли и Рокко Сиффреди. Дженна Джеймсон и Ти-Ти Бой не могут. В кадре они остаются телами.

394

Комиссия, созданная генеральным прокурором Эдвином Мизом по поручению президента Рейгана для расследования характера и масштабов влияния порнографии на общество и предоставившая свой отчет в 1985 году.

395

Первая поправка к Конституции США гласит: «Конгресс не должен издавать ни одного закона, относящегося к установлению религии либо запрещающего свободное ее исповедание, либо ограничивающего свободу слова или печати или право народа мирно собираться и обращаться к правительству с петициями об удовлетворении жалоб».

396

Как поступили бы создатели Конституции США, обдумывая вопросы о защите «свободы самовыражения», если бы в самых диких своих фантазиях могли предвидеть появление «Анальных девственниц – 8» или номеров 900-666-FUCK, – это, очевидно, очень непростой вопрос, лежащий за пределами компетенции данной статьи.

397

RJR Nabisco – компания, известная своим табачным лобби в правительстве США.

398

(прошлый был поставлен в 1994 году актрисой Аннабель Чонг и 251 мужчиной)

399

По словам Дика Филта, потасовка началась, когда Гекуба заявился на вечеринку и его заметила мисс Ники Стерлинг, о которой Гекуба в своем недавнем кинообзоре написал: «Сложно сказать, может ли она победить в конкурсе красоты, но сосать член она точно может». Шутка о конкурсе красоты, очевидно, задела чувства мисс Стерлинг, и, поскольку все вечеринки в развлекательной индустрии известны тем, что способствуют ослаблению социальных запретов, старлетка, заметив Гекубу, двинулась к нему по прямой, выкрикнув в его адрес два громких ругательства, и попыталась нанести открытый правый кросс, при этом Г. Г. хватило присутствия духа (также ему, возможно, помог тот факт, что из-за шестидюймовых шпилек мисс Стерлинг потеряла равновесие и невольно выдала свои намерения), чтобы схватить ее за руку прежде, чем она успела бы разбить его очки с трифокальными линзами. При этом мисс Жасмин Сент-Клер, увидев, как Гарольд Гекуба вцепился в поднятую руку взволнованной и потерявшей равновесие Ники Стерлинг, воспользовалась метровой в поперечнике спиной Рона («Ежика») Джереми как прикрытием и бросилась на Гекубу сзади, вполне профессионально выполняя, по выражению Филта, впечатляющий полицейский удушающий захват, побудив тем самым Гекубу развернуться на 360 градусов в попытке сбросить с себя упомянутую мисс Сент-Клер, пока мозгу хватало кислорода, в результате чего он непреднамеренно оттолкнул мисс Стерлинг в Рэнди Уэста и впервые в истории индустрии растрепал прическу мистера Уэста, при этом (если верить воспоминаниям Филта) очки Г. Г. с трифокальными фотохромными линзами слетели с его носа и, описав дугу, отправились через всю комнату прямо в неприступное декольте мисс Кристи Кэнион, после чего их (очки) так и не вернули и вообще больше не видели.

Филт также сообщает, что «инцидент со Стерлинг» был то ли вершиной айсберга, то ли последней каплей в отношениях Жасмин Сент-Клер и Гарольда Гекубы. Оказывается, Г. Гекуба также недавно взял у Ж. С.-К. интервью, в котором актриса по секрету сообщила, что инвестирует ошеломляюще большую сумму $, заработанную за видео «Самая большая групповуха в мире – 2», в (кажется, довольно сомнительную) линейку порнографических аппаратов с жевательной резинкой по всему калифорнийскому побережью, и Гекуба решил включить эту сказанную по секрету информацию в опубликованное в итоге интервью, и мисс Сент-Клер, по слухам, была в ярости, что Гекуба предал огласке ее «тайную инвестиционную стратегию», и подумала, что теперь уж все подряд захотят вложиться в бизнес по производству торговых-автоматов-с-жвачкой-с-порнотематикой и это перенасытит рынок, так что у Жасмин Сент-Клер довольно давно был зуб на Гарольда Гекубу, и вполне вероятно, что «инцидент со Стерлинг» был для нее вовсе не операцией по спасению попавшей в беду коллеги, но скорее удобным оправданием для нападения – Д. Филт говорит, что всевозможные яростные споры вокруг мотивов, стоящих за этим фиаско с удушением-разворотом-на-360°-растрепанными-волосами-декольте не утихают уже двадцать месяцев.

Дик Филт также «между как бы прочим» добавляет, что мисс Жасмин Сент-Клер в реальной жизни является внучкой нью-йоркского capo di tutti capo Пола Кастеллано, которого убили в восьмидесятые отчасти как минимум потому, что он был против «аморального бизнеса» мафии вроде наркотиков и порнографии, и, надо думать, после выхода «СБГМ2» он вращается в гробу со скоростью добрых 180 об/мин.

ПЛЮС, ОКАЗЫВАЕТСЯ, ИЩИТЕ СКОРО ВО ВСЕХ ВИДЕОПРОКАТАХ: мисс Жасмин Сент-Клер, в стремлении сохранить и даже упрочить свой культовый статус, с помощью ПВХ-трубки закачивает себе в прямую кишку бутан и поджигает выхлоп, чтобы получился метровый анальный факел, для фильма 1998 года от Cream Productions «Турбонаддув из жопы» («Blow It Out Your Ass»).

400

Дрочила (mook) означает приблизительно то же, что для бродячих актеров значило слово «деревенщина». Как и во всех психически замкнутых сообществах, в порноиндустрии полно внутренних кодов и жаргона. Бревно (wood) – это эрегированный, готовый к съемкам член; дровосек (woodman) – актер-мужчина с надежной потенцией; а ждать бревна (waiting for wood) – это вежливый способ объяснить, чем именно занимаются съемочная группа и актрисы, пока актер-мужчина испытывает «проблемы с бревном» (wood trouble) – этот термин самоочевиден. СС (SS) значит «сцена секса»; ДП (DP) – двойное проникновение, в течение которого во влагалище и анус старлетки одновременно входят два «дровосека» – см. уже полуклассический фильм 1996 года «NYDP Blue». (Некоторые особенно стойкие и/или вместительные актрисы, судя по всему, способны на тройное проникновение, но исполнительницы такого уровня встречаются редко, как, к счастью, и фильмы с ТП.) Полноприводной фильм (Tush 'n' Bush) означает фильм, в котором есть сцены вагинального и анального секса. Стрельба (skeet) – термин, означающий одновременно и мужской оргазм (гл.), и выделяемую в результате жидкость (сущ.). (Однако NB.: как утверждают Г. Гекуба и Д. Филт, одна из самых сложных задач порнокритика – это выдумывать живые и выразительные синонимы для слова «семя».) Мани – или мани-шот a. k. a денежный шот (money shot) – это успешно заснятый мужской оргазм, который, разумеется, в 100 % случаев происходит вне партнерши: например, на лицо (facial) – это мани-шот, во время которого стрельба попадает на щеку или на лоб партнерши. Девочка с девочкой (Girl-Girl) – это сапфическая СС; похоже, как минимум одна такая должна быть в каждом гетеросексуальном фильме. Сияние (beam) означает глубокий фокус на открытое и готовое к проникновению отверстие. Бэшка (B-girl) – это второ– или третьеразрядная порноактриса, которая получает меньше старлетки и обычно доступна для более извращенных, унизительных и болезненных СС. Вафлить (fluff, гл.) означает оральный секс не на камеру, призванный стимулировать, поддержать или укрепить бревно дровосека (в профессиональных и дорогих порнофильмах раньше нанимали специальных девушек для вафления (fluff girls), обычно это были бэшки в ожидании роли).

УПРАЖНЕНИЕ: используйте минимум восемь (8) вышеуказанных терминов из порноиндустрии в грамматически правильном предложении.

ПРИМЕР РЕШЕНИЯ: «После довольно длительного ожидания бревна бэшка завафлила неопытного дровосека до состояния, когда он смог принять участие в ДП СС с довольно частыми сияниями, требовавшими хорошего бревна в кадре, и после неловкого начала СС завершилась эффектным двойным окончанием на лицо, в котором старлетка показала настоящий профессионализм, сохранив энтузиазм даже после того, как стрельба попала ей в правый глаз».

401

Актрисы, честно говоря, не просто малообщительны, но откровенно угрюмы. Насколько это результат усталости от CES, а насколько – холодное отношение своих ко всем не своим, остается только догадываться. Актрисы переоделись в поствыставочную штатскую одежду: мешковатые джинсы, хлопковые блузки на бретельках, большие пушистые тапочки и т. д. Без макияжа и прочих комплектующих Савадж и Дейн выглядят даже красивее; «бэшки» – нет. Все они провели большую часть вечеринки на длинном виниловом диване за просмотром трех серий «Сайнфелда» подряд.

402

Свершившийся факт (фр.).

403

(особенно, судя по всему, их задницы – в гонзо-фильмах Макса, Баттмэна, мистера Бена Довера и фильме «Ряд задниц» Дж. Сильверы)

404

Давайте обратим внимание, что, в то время как традиционные драматические – в кавычках – порновидео симулируют стопроцентную сексуализацию реальной жизни (т. е. создают вроде как альтернативную реальность, в которой все – от секретарей и пожарных до стоматологов-гигиенистов – всегда находятся в шаге от неистового сношения), гонзо-видео идут еще дальше, предлагая зрителю видимую сексуализацию настоящей реальной жизни (например, комбинируя реальные съемки гуляющих по каннскому пляжу девушек с подстроенными сценами соблазнения и заснятого во всех деталях секса). Таким образом, гонзо – это, очевидно, порноэквивалент популярных ныне «докудрам» вроде «Копов» и «Реальных приключений третьей смены хирургов из отделения травматологии» и т. д.

405

Это не слухи. Это задокументированный факт. Какие могут быть возможные мотивы у гражданских девушек поддаваться на уговоры – на этот счет не хочется даже строить никаких теорий, вопросы, возникающие в связи с этим феноменом, слишком серьезны и ошеломительны.

406

Здесь Макс ссылается не только на Сильверу, Байрона и прочих гонзо-авторов последней волны, но и на режиссеров вроде Грегори Дарка и Роба Блэка, которые считаются пионерами другого горячего жанра девяностых под названием (придуманным Диком Филтом в одной из статей) Bizarro-Sleaze. В недавних видео Грегори Дарка «Змеиное гнездо» («Snake Pit», 1996) и «Шокирующая правда» («Shocking Truth», 1996) можно, например, видеть, как старлетку сажают перед камерой в кресло для интервью и дознаватель за кадром задает ей вопросы вроде: считает ли она себя блудницей и не думает ли, что в конце концов попадет в ад за свой ненасытный блуд, и как она себя чувствовала, когда ее сексуально домогался свиноподобный отчим, затем допрос перетекает в СС, в которой четверо мужчин, одетых «по-отчимски», в кардиганы с бабочками и с пластиковыми свиными пятачками на резинках, сношают ее до бесчувственного состояния. В свою очередь, мистер Роб Блэк (в сравнении с которым Грегори Дарк – это Франк Капра) предлагает фильмы с массовыми изнасилованиями женщин с параличом нижних конечностей или где женщин заставляют есть крекеры, измазанные «стрельбой», и мужчины по очереди плюют женщинам в лицо(NB. Сразу скажем, что мистер Роб Блэк возьмет награду в номинации «Лучший режиссер / лучшее видео» на субботней церемонии вручения.).

Здесь ваши корреспонденты хотят высказать свое мнение. Фильмы Дарка и Блэка – не для мужчин, которые хотят возбудиться и, возможно, мастурбировать. Они для мужчин, у которых проблемы с женщинами и которые хотят видеть, как женщин унижают. И неважно, способны ли хотя бы теоретически фильмы в стиле Bizarro-Sleaze помочь диванным женоненавистникам «разобраться» с природой своей ненависти. Цель этих фильмов – не катарсис. Их цель – извлечь выгоду из рыночного спроса, который, совершенно очевидно, существует: творения режиссеров вроде Макса Хардкора почти всегда находятся в списках самых продаваемых фильмов по версии журнала Adult Video News.

Фильмы Дарка и Блэка омерзительны. Они и задуманы такими. И правда в том, что их вызывающая омерзительность вполне характерна для той шизоидной траектории, по которой порноиндустрия движется последние десять лет. Ведь как только взрослая индустрия развлечений стала более «мейнстримной» – в смысле более доступной, более приемлемой, более прибыльной, более модной, как «Ночи в стиле буги», – она также стала более «экстремальной», и не только на окраинах Bizarro. Теперь почти во всех гетеросексуальных порнофильмах особенное ударение делается на анальном сексе, болезненных проникновениях, сценах унижения и (как минимум) психологического надругательства над женщинами. В некоторых отношениях подобная экстремальность может быть связана с тем, что порно просто повторяет траекторию голливудской индустрии развлечений: ни для кого не новость, что ТВ и легальное кино за последние десять лет также прибавили в плане жестокости и откровенности в кадре. Может быть, может быть. Но все-таки есть еще кое-что.

Психодинамика порно, кажется, всегда была неразрывно связана с определенной степенью стыда, ненависти к себе, концепции «греха» и т. д. Это заметно как со стороны исполнителей – «Я грязная девочка», «Я маленькая шалава», – так и со стороны потребителей: вспомните или пусть кто-нибудь вам расскажет, как это стыдно, когда тебя замечают в очереди за билетом в кинотеатр для взрослых, или как выглядят встревоженные лица мужчин в пальто на Таймс-сквер, в бостонской Боевой зоне или сан-францисском Тендерлойне. Однако надо отметить, что лица сегодняшних фанатов – посетителей выставки CES выглядят иначе, палитра чувств более сложная. У стороннего наблюдателя возникает странное чувство, что среднестатистическому фанату слегка стыдно из-за того, что ему слегка стыдно за любовь к порно, раз уж сами актеры и режиссеры, похоже, окончательно отринули стыд и предались лихорадочному ликованию, которое всегда прилагается к успеху на американском рынке. Порно теперь где угодно, но не в тени и не в гетто. Как говорит один из облаченных в красный комбинезон членов съемочной группы Макса, «в каком-то смысле теперь это рутина. Сегодня все смотрят порно. Мы были бунтарями. Теперь мы гребучие бизнесмены»((На эти слова члена съемочной группы Макс отвечает, подняв два больших пальца: «Боже, храни Америку, пацан».)).

Нужно понимать, что эта новая респектабельность взрослой индустрии рождает парадокс. Становясь более приемлемым в глазах современной культуры, порно вынуждено идти дальше ради сохранения ощущения неприемлемости, столь важного для привлечения внимания. Должно быть очевидно, что порноиндустрия и так зашла довольно далеко; и сегодня реконструкции жестокого обращения с детьми и плохо завуалированные групповые изнасилования продаются так живо, что несложно понять, в какую сторону порно в конце концов качнется ради сохранения репутации дурного, низменного развлечения. Неизвестно, дойдет ли до этого индустрия, но ясно, что движется порно конца девяностых к горизонту снафф-видео. Также очевидно, – даже если отбросить все связанные с этим моральные и культурные вопросы, – что это невероятно опасная траектория. Кажется, это только вопрос времени – когда еще какой-нибудь консервативный политик сочтет мейнстримную порноиндустрию достаточно возмутительной для того, чтобы вцепиться в нее со всеми своими политическими амбициями. Церемония AVN, в конце концов, не единственное мощное лобби с интересом в области социальных норм. На данный момент, впрочем, самым опасным врагом порноиндустрии представляются ее собственные внутренние противоречия (например, постоянное нарушение общественных норм – > миллиарды $, которые идут рука об руку с высокой популярностью).

407

(здесь, кажется, подтвердилось подозрение ваших корреспондентов о том, что наградные статуэтки AVN закупаются оптом и, возможно, по уценке)

408

…и в целом на «зной» как важную часть коммерческой культуры девяностых. Мистер Г. Гекуба, например, во время одного из марафонных просмотров фильмов-номинантов, упомянутых в сноске номер 3, заметил, что связь между рекламным роликом Calvin Klein и хардкорным порнофильмом в целом такая же, как и между смешной шуткой и объяснением, почему эта шутка смешная.

409

И Гекуба, и Филт, будучи знакомы с Максом и финансово от него независимы, решили остаться в номере под бдительным и недремлющим оком его ассистента (который, кстати, не одет в огненно-красный комбинезон от MAXWORLD, но очевидно, что комбинезон ему пообещали в случае, если он отработает испытательный срок без нареканий).

410

= фелляция? = очень энергичный французский поцелуй?

411

(так сказать)

412

Да, вот оно: если что-то и кажется невероятным, то это вовсе не раздутость или напор эго людей из порноиндустрии (Жасмин Сент-Клер знакомится с журналистом, вручая ему фото со своим автографом; Том Байрон – которому тридцать шесть и у которого есть ровно одно достоинство – мужское, на ночных порновечеринках в баре «Сэндс» изображает из себя мафиозного дона, протягивая руку ладонью вниз, словно ожидая почтительного поцелуя, и т. д. и т. п.). Невероятной кажется их бестолковость. Взять в качестве примера 29-летнего мистера Скотти Шварца, с которым благодаря любезному содействию Гарольда Гекубы вашим корреспондентам довелось провести за ужином интервью, которое само по себе напоминало русский роман. Молодой мистер Шварц, где-то метра полтора от земли, в туфлях на платформе, в детстве был звездой Голливуда, и роли в «Игрушке» Ричарда Прайора и в «Рождественской истории» Даррена Макгэвина были вершиной его кинокарьеры, резкий конец которой привел его – через такое сплетение обстоятельств, что бесполезно даже пытаться все это записать, – к знакомству с вездесущим Роном Джереми и проникновению в замкнутую социальную сеть порноиндустрии. В состоянии отчаяния или безумия – или того и другого одновременно – Скотти Шварц, видимо, решил, что «скандал» вокруг его участия в хардкорном порно поможет ему перезагрузить основную карьеру (типа как наркоклиника или арест – такая у Скотти аналогия; неоднократно сквозь стиснутые зубы он повторяет, что карьера его конкурента Кори Фельдмана пережила наркоклинику). И взрослая индустрия была только рада нажиться на популярности Скотти как публичной персоны (вспомнить хотя бы фильм «Необрезанный Джон Уэйн Боббит» 1994 года – «John Wayne Bobbitt Uncut»), так что Шварц снялся в главной роли в фильме «Взрослые приключения Скотти» («Scotty's X-Rated Adventure», 1996) студии Wicked Pictures, производство которого сопровождалось жуткой нервозностью и эпически долгими ожиданиями «бревна», – все эти свои психомучения Скотти вспоминает с такими деталями, которые у ваших авторов-мужчин вызывают чистый эмпатический ужас (к вашему сведению, порнодебют мистера Боббита также не обошелся без проблем с «бревном» – импотенция, судя по всему, ахиллесова пята почти всех непрофессиональных дровосеков [термин «страх сцены», должно быть, достигает какого-то нового жуткого резонанса в магниевом сиянии на съемочной площадке порнофильма], – но Боббит в конце концов согласился на инъекцию простагландина [известного в индустрии под названием «мгновенное бревно»] в член, в то время как Шварц храбро / малодушно предпочел доковылять до финала съемок «Взрослых приключений Скотти» без медицинского вмешательства)…

Суть всей этой длинной истории в том, что Шварц, хотя и (по понятным причинам) больше не снимается в хардкорных фильмах, оставил свои амбиции вернуться в обычное кино ради омута взрослой индустрии и теперь стал начинающим гонзо-режиссером – и даже руководит на этой неделе хаотическими съемками «полноприводных» сцен для видео под названием «За анальной дверью на CES» (о чем Макс Хардкор предположительно не знает).

Короче, суть в том, что в четверг вечером Гекуба заманил ваших корреспондентов на ужин, сообщив, что С. Шварц для взрослой индустрии сегодня стал чем-то вроде неофициального маскота, что он знаком абсолютно со всеми и что он почти маниакальный болтун, и мы решили, что он был бы хорошим источником бэкграунда, контекста и сплетен. Г. Г. уже подготовил нас к шварцевской манере общения (резкой, переполненной тиками, лишенной пауз, действующей на нервы так же, как действует на нервы протяжная нота), но что Гекуба забыл упомянуть, так это что Скотти Шварц совершенно не способен говорить ни о чем, кроме самого себя. На протяжении двух блюд и получаса времени Скотти рассказывает о своей карьере в кино, и о том, как его трахнул перст судьбы (анатомически сложная метафора – авторства Шварца), и о сравнительной несправедливости его и К. Фельдмана карьерных траекторий, затем еще двадцать минут – о расцветающих дружбе и предположительно платонических отношениях Шварца с заново-рожденной христианкой, с которой он познакомился в интернете (в течение пятидесяти минут, пока он все это рассказывал, один из ваших корреспондентов кусал салфетку, чтобы не закричать). Кроме того, Шварц, по-видимому, не способен или не намерен рассказывать истории, где в главной роли не он. Ниже максимально близко к тексту, учитывая оцепенение ваших корреспондентов, история Скотти о том, как его представили мистеру Рассу Хэмпширу, главе VCA Inc. и, по словам Скотти, «очень-очень большой шишке – вот настолько большой, если ты понимаешь, о чем я» в индустрии взрослого кино:

«В общем, я на вечеринке, тусуюсь и перетираю с телочками, и там, в другом углу зала, стоит Расс Хэмпшир, и Расс, типа, замечает мой взгляд, сечешь, и, и он такой, типа, „эй, парень, подойди“, и я, типа, подхожу, я, типа, иду к нему, я, в смысле, это же Расс-мать-его-Хэмпшир, сечешь, и я, типа, подхожу, я, типа, иду туда, где стоит Расс, и Расс подходит ко мне и такой говорит: „Скотти, я давно наблюдаю за тобой. Мне нравится твой стиль. Я разбираюсь в людях, и, Скотти, ты хороший человек. Я никогда не слышал, чтобы о тебе говорили плохо. [Держите в уме, что все это рассказывает Скотти. Учтите, что он дословно передает монолог Хемпшира. Учтите, что в этом месте меняются тембр его голоса и подача с идеально выстроенными паузами. Учтите, что Шварцу даже в голову не приходит, что нормальному гражданину США может быть скучно или неприятно слушать длинный рассказ Скотти о том, как его хвалят. Шварц понимает только то, что такой обмен репликами произошел и что он означает, что большая шишка его похвалила и эта похвала укрепляет репутацию Скотти, – и он хочет, чтобы все-все об этом знали.] Сынок, я просто хочу сказать: ты парень не промах, и если я чем-то могу помочь – все что пожелаешь, только скажи“».

…Конец зарисовки, и теперь Скотти – как Макс, Жасмин, Дженна, и Рэнди, и Том, и Каресса – оглядывает стол в поисках восхищения на лицах слушателей, которое просто обязано там быть. Как в обществе принято реагировать на истории вроде этой – на бесконтекстный анекдот, изложенный ни к селу ни к городу, с его самодовольной и неизящной (и тем не менее в конце концов трогательной в своей голой наивности) целью заставить тебя восхищаться рассказчиком? Те несколько секунд с повисшей в воздухе зарисовкой и взглядом Скотти, словно осязаемо ощупывающим лица ваших корреспондентов, – лишь первая из множества подобных ситуаций на AVN. Как реагировать на такое? Это было ужасно неловко. Один из ваших корреспондентов предпочел вариант: «Ого. Вау». Другой притворился, что поперхнулся брюссельской капустой.

413

(Очевидный каламбур здесь случаен… хотя один из ваших корреспондентов, спасаясь бегством в такси и слушая общие размышления Филта, ответил, что мы, несомненно, проникли в суть Макса настолько, насколько может пожелать проникнуть хоть один разумный организм. Последующее опровержение Филта, состоявшее в основном из серии неподтверждаемых историй о Максе Хардкоре, опущено здесь по элементарным юридическим причинам.)

414

Кстати, мистер Том Байрон, ворвавшийся в индустрию в середине восьмидесятых молодым человеком, чьи подростковая худоба и кукольная внешность в стиле детского шоу «Хауди-Дуди» были так же неотразимы и выразительны, как и его пенис, теперь выглядит довольно странно – с его лицом происходит то же, что, видимо, случилось с лицом Кристофера Уокена примерно после фильма «Мертвая зона». Мало того что с лица Байрона пропали веснушки, а в глазах читается мертвая угроза – сама кожа стала пластиковой на вид и блестит, как маска смерти – такая же натянутая до предела. Для всех, кто помнит, как Байрон выглядел в юности, едва окончив Хьюстонский университет, его лицо теперь, после тринадцати лет на пике индустрии, выглядит как пугающее опровержение мысли, что порно – это про удовольствие и раскованную игру.

415

(местонахождение этого Зала – если он вообще существует – неизвестно)

416

[Смех, аплодисменты.]

417

Надо заметить, что глянцевая цветная официальная программа 15-й церемонии AVN сама по себе – реклама спонсора: списки категорий и номинантов разбросаны между рекламными объявлениями во всю страницу, расхваливающими фильмы-номинанты. Это не выглядит как нечто из ряда вон – конечно же, Variety делает то же самое во время оскаровской лихорадки. Другие объявления в программке AVN рекламируют, например, Wet Platinum – это марка лубриканта, который «остается скользким даже под водой… никогда не высыхает… не повреждает латекс!», плюс несколько продуктов от компании California Exotic Novelties Corp., производящей пневматические увеличители пениса RAMROD, «Невероятное приспособление для дрочки от Дока Джока» и «Оригинальную ростовую куклу Анны Маль в коленно-локтевой позиции:

• Коленно-локтевая позиция – она готова к тому, чтобы ее взяли.

• Волнующее анальное проникновение.

• Налитые, сочные груди, которые так приятно тискать.

• Вибрирует во время процесса.

• Прекрасные черные волосы.

Возьми меня сейчас!!!»

На кого рассчитана эта реклама – на «своих» людей из индустрии (что сомнительно, хотя программки эти, кроме них, никто не увидит), на ритейлеров или на старых добрых «дрочил», – неясно.

418

В программе перечислены 45 официальных членов жюри с правом голоса. Вот некоторые из имен: Ави Шют, Рич С. Лезер, Марлон Брандейс, Роланд Таггонит, Строукер Палмер, а также С. Эндрю Робертс & Рабыня (так что на самом деле официальных членов жюри 44 или 45 в зависимости от того, есть ли у Рабыни право голоса или она идет в комплекте с С. Эндрю Робертсом). Странно, но мисс Эллен Томпсон числится в списке и как Ида Слэптер, и как Эллен Томпсон, поэтому остается лишь догадываться, сколько в этом списке настоящих членов жюри чисто онтологически. Тем более что никакая независимая аудиторская фирма из Большой шестерки не пересчитывает бюллетени втайне под вооруженной охраной или вообще с какой бы то ни было безопасностью уровня «Оскара». Если верить Слэптер/Томпсон, члены жюри голосуют «тайно», но затем заполненные бюллетени забирают Пол Фишбейн и Джин Росс, издатель и вице-президент (Фишбейн также совладелец) журнала Adult Video News соответственно, которые, очевидно, заинтересованы в счастливых спонсорах и доходной рекламе. Вся эта схема чуть-чуть подрывает веру в справедливый подсчет голосов.

419

Большинство лучших «дровосеков» напоминают гимнастов. Они компактные, мускулистые и двигаются с плавной экономией движений, характерной для атлетов, словно бы оснащенные внутренними гироскопами. Эта их физическая грация почти не видна на пленке.

420

Мы не шутим: «Оскар» по сравнению с церемонией AVN – бодрое и минималистичное шоу.

421

например, «Дебби покоряет Даллас», «За зеленой дверью», какой-то фильм с плохо поставленным светом и Джоном Холмсом в главной роли, «Дьявол в мисс Джонс» и т. д. – хотя нет ни одной опознаваемой сцены из «Глубокой глотки» и совершенно точно ни одной сцены из фильмов с официально оскандалившейся Трейси Лордс(Трейси Лордс оказалась в центре скандала, когда в мае 1986 года выяснилось, что в пятнадцать лет она подделала документы и снималась в порно, будучи несовершеннолетней. После этого все фильмы с ее участием были отозваны из проката…)

422

The National Audubon Society – американская некоммерческая экологическая организация, которая занимается исследованиями в области орнитологии.

423

Есть что-то глубоко сюрреалистичное в том, чтобы стоять позади порноактрисы, одетой в ярко-розовое peau de soie(Матовая шелковая материя.), чьи клитор и промежность ты уже видел, и наблюдать за тем, как она коктейльной вилкой пытается переложить на свою тарелку разогретый в микроволновке яичный рулет.

424

(платонически)

425

Порнографический таблоид Screw, основанный Элом Голдштейном в 1968 году.

426

Несмотря на то что фильм изображает порноиндустрию как сборище кретинов, убожеств или и тех и других одновременно, представители настоящей порноиндустрии горячо приняли «Ночи в стиле буги» – так же, как люди из музиндустрии – фильм «Это – Spinal Tap», и слухи о возможном появлении Андерсона (которые ни во что ни вылились: если П. Т. Андерсон и пришел, то исключительно инкогнито) вызывают у гостей наименее циничный энтузиазм.

427

(мы на работе)

428

Например, Г. Гекуба строго запретил нам покупать Дику Филту любые горячительные напитки по причинам, которые стали очевидны ближе к концу вечера.

429

(ваши корреспонденты перестали сочувствовать официантам, когда по окончании вечера стало ясно, ради какой побочной выгоды они пришли на 15-ю церемонию AVN – см. ниже)

430

Филт орет, потому что клипы на экранах, несыгранная группа, разогревающаяся на сцене, и окружающий гул голосов за соседними столиками просто оглушают. Когда начнется церемония, аудиотехники выкрутят усилители по максимуму, из-за чего за первыми столиками волосы встанут дыбом и попадают бокалы, но мы, сидящие вдали, в «дрочиловке», очень благодарны.

431

Судя по клипам на экранах, которые крутили перед церемонией, и «Музыкальному посвящению», в «Эдалт видео ньюз» верят, будто «история взрослой индустрии» началась около 1975 года, в то время как на самом деле это всего лишь год, когда костяк порноиндустрии США переехал из Нью-Йорка в Калифорнию.

432

Всего один пример: глава AVN Пол Фишбейн прерывает приветственную речь, чтобы уведомить присутствующих о том, что его гордые родители тоже находятся в зале… и они действительно здесь.

433

В оригинале название фильма «Мiscreant» – довольно сложное для произношения.

434

(ни у кого, впрочем, как мы заметили, не возникает проблем с произнесением слова «Содомания»)

435

Спрашивать об этом уже нет сил (и тем более – спрашивать о гинекологической логистике Тройного Проникновения); к этому времени ваши корреспонденты едва не падают со стульев в разных направлениях, мы почти также измотаны, как и дама с радио ABC.

436

Да, такая номинация существует. Также есть «Лучшая сцена/видео анального секса», «Лучшая сцена/фильм/видео группового секса», «Лучшая сцена Только-Девочки», «Лучшая гей-секс-сцена», «Лучшая сцена секса в иностранном фильме», «Лучшая сцена петтинга» и что-то под названием «Лучшая секс-сцена соло» и т. д. Вот почему церемония длится ошеломляюще и пугающе долго: всего целых 104 категории плюс три награды «За особые достижения», награда «Прорыв года» и шестнадцать новобранцев в уже переполненном Зале славы AVN.

437

Хотя мисс Свифт взяла награду за «Злодеек», здесь она имеет в виду свой настоящий прорыв – видео режиссера Р. Блэка под названием «Ангелы групповухи» («Gangbang Angels», 1997), которое, по сути, фильм с одной женщиной в главной роли и с той печально известной сценой, в которой двенадцать «дровосеков» выстраиваются в очередь и поворачиваются кругом, чтобы С. Свифт сделала каждому из них анилингус; затем она встает на колени и принимает молитвенную/подчиненную позу, а все двенадцать мужчин поворачиваются к ней и по очереди харкают и плюют ей в лицо.

438

(т. е. людей в зале. Представители Adult Video News записывают всю церемонию, чтобы продавать / давать напрокат в магазинах, и в запись церемонии будут вмонтированы сцены из фильмов-победителей – явно чтобы снизить уровень скуки у зрителя дома.)

439

(которая не Дж. Уотли, но хотя бы не визжит)

440

«Дровосеков» на сцену не приглашают – по крайней мере никто из них даже не пытается присоединиться.

441

(из которого Д. Филт до сих пор выбивает 13 долларов – якобы сдачу за ликер Grand Marnier)

442

В теле есть много чего плохого. Если это не настолько очевидная истина, что нужны примеры, можно просто быстро перечислить боль, зуд, запахи, тошноту, старение, обвисание, сепсис, неуклюжесть, болезни, физические ограничения – все до единого барьеры между нашей физической волей и нашими реальными возможностями. Разве кто-то сомневается, что нам нужна помощь в примирении? Что мы ее жаждем? В конце концов, умирает именно тело.

Очевидно, есть в теле и немало замечательного – просто это куда труднее прочувствовать и оценить в реальном времени. Великие спортсмены, – словно редкие, пиковые, чувственные прозрения («Как я рад, что у меня есть глаза, чтобы видеть этот рассвет!» и т. п.), – похоже, могут катализировать наше осознание того, как прекрасно касаться и видеть, двигаться через пространство, взаимодействовать с предметами. Конечно, великие спортсмены способны со своими телами на такое, о чем остальные могут только мечтать. Но в этих мечтах и суть – они дорогого стоят.

443

Американские СМИ переживают особенно, потому что в этом году ни один американец любого пола не дожил даже до четвертьфинала. (Если любите малоизвестную статистику: это первый случай на Уимблдоне с 1911 года.)

444

Британский онкологический исследовательский центр.

445

Вообще-то это не единственный инцидент за вторую неделю Уимблдона с Федерером-и-больным-ребенком. За три дня до мужского финала в маленьком людном кабинете Международной федерации тенниса на третьем этаже, сразу рядом с пресс-центром, проходит Особое Приватное Интервью с мистером Роджером Федерером((Только из соображений экономии места и из-за элементарного неправдоподобия здесь не приводится полное описание хлопот, необходимых для организации такого интервью. Вкратце, это почти как древняя сказка про человека, который лезет на огромную гору, чтобы поговорить со стариком в позе лотоса на вершине, только в этом случае гора целиком и полностью состоит из спортивных бюрократов.)). Сразу после этого, когда представитель Ассоциации теннисистов-профессионалов (АТП) уводит Федерера через черный ход на следующее мероприятие по графику, подходит один из парней из МФТ (который все Особое Интервью громко болтал по телефону) и просит Роджера уделить минутку. Этот человек с таким же слабым неконкретно-иностранным акцентом, как у всех ребят из МФТ, говорит: «Слушайте, ненавижу этим заниматься. Обычно я этим не занимаюсь. Это для моего соседа. Его сын болен. Они проводят благотворительный праздник, все уже запланировано, и я прошу вас подписать футболку или еще что, ну знаете – что угодно». Кажется, он сгорает от стыда. Представитель АТП буравит его взглядом. Но Федерер просто кивает, пожимает плечами: «Не проблема. Завтра принесу». Завтра – мужской полуфинал. Очевидно, парень из МФТ имел в виду футболку самого Федерера – может, с матча, с настоящим потом Федерера (Федерер после матчей бросает зрителям использованные напульсники, и те, на кого попадает, скорее в восторге, чем в отвращении). Парень из МФТ, трижды очень быстро поблагодарив Федерера, качает головой: «Ненавижу этим заниматься». Федерер, все еще на полпути на улицу: «Не проблема». И это правда не проблема. Как и все профи, Федерер во время матча несколько раз меняет футболку, и он запросто может попросить одну отложить, а потом подписать. Не то чтобы Федерер здесь прям Ганди – он не задерживается, чтобы узнать подробности о ребенке или его болезни. Не притворяется, что ему интересней, чем на самом деле. Просьба – просто еще одно мелкое и слегка отвлекающее обязательство. Но он говорит «да», и он не забудет – это видно. И это его не отвлечет; он не позволит. В этом он тоже хорош.

446

Подачи лучших часто достигают скорости в 200–210 км/ч, это правда, но что вам не скажут данные с радаров или графики – что удары с отскока мужчин-бейслайнеров сами по себе часто летят с превышением 150 км/ч, а это скорость фастбола в высшей лиге. Если подойти к корту профи поближе, то слышно реальный звук мяча в полете – как бы жидкое шипение от комбинации скорости и вращения. Вблизи и вживую вы также лучше поймете «открытую стойку», которая стала настоящей эмблемой силовой игры с задней линии. В конце концов, этот термин означает «не поворачиваться до конца боком к сетке перед ударом с отскока», и одна из причин, почему столько силовых бейслайнеров бьют из открытой стойки, – в том, что мяч летит слишком быстро, чтобы успевать поворачиваться.

447

Смертельный удар (фр.).

448

Это строение больших размеров (и, предположительно, шестилетней давности), где размещаются зоны и штабы уимблдонской администрации, игроков и СМИ.

449

(Некоторые, как Надаль или Серена Уильямс, больше похожи на мультяшных супергероев, чем на людей.)

450

Когда во время вышеупомянутого Особого Приватного Интервью Федерера попросили привести примеры спортсменов, чьи выступления кажутся ему красивыми, тот сперва упоминает Джордана, потом Коби Брайанта, потом «футболистов вроде… которые, типа, играют очень расслабленно, вроде Зинедина Зидана: он прикладывает серьезные усилия, но кажется, что для результата ему не нужно стараться».

Ответ Федерера на следующий вопрос, что он думает, когда знатоки и другие игроки называют его игру «красивой», интересен в первую очередь потому, что этот приятный, интеллигентный и любезный (как и сам Федерер) ответ на самом деле ничего не сообщает (потому что, по справедливости, если люди называют тебя красивым, что можно об этом сказать? Вот что бы вы сказали? Глупее вопроса не придумаешь): «Дело в том, что люди замечают первым; для них это автоматически то, в чем ты „лучший“. Когда смотришь на Джона Макинроя, – ну, знаете, в первый раз, – что видишь? Видишь парня с невероятным талантом, потому что так, как играл он, больше никто не играл. Как он обходился с мячом – это на уровне ощущений. А потом переходишь к Борису Беккеру – и сразу видишь сильного игрока, знаете?((NB: главные разговорные тики Федерера – „может“ и „ну, знаете“. В конечном счете эти тики полезны, потому что служат напоминанием, как он пугающе молод. Если интересно, лучший теннисист в мире носит белые спортивные штаны и рубашку из микроволокон с длинным рукавом – возможно, „Найк“. Но без пиджака. Его рукопожатие умеренно сильное, хотя сама рука – как столярный рашпиль (по очевидным причинам: как правило, руки у теннисистов очень мозолистые). Он чуть больше, чем кажется по телевизору, широкоплеч, грудь колесом. Сидит рядом со столом, заваленным козырьками и головными повязками, на которых расписывается фломастером. Сидит со скрещенными ногами, приятно улыбается и выглядит очень расслабленным: не крутит нервно фломастер. Общее впечатление – что Роджер Федерер либо очень славный парень, либо очень хорош в обращении со СМИ, либо (скорее всего) и то и другое.)) Когда видите мою игру, вы видите „красивого“ игрока – и, может, уже после этого, может, видите, что он быстрый, может, видите, что у него хороший форхенд, может, потом видите, что у него хорошая подача. Но сперва, знаете, у вас есть база, и, по-моему, это здорово, знаете, мне очень повезло, что меня зовут „красивым“, ну, знаете, за стиль игры. Другим сперва достается „осторожный“, кому-то – „силовой игрок“, еще кому-то – „быстрый“. У меня это „красивый игрок“, и это реально круто».

451

Доказательство этого заявления от самого героя на Особом Интервью: «Интересно, потому что на этой неделе Анчич [Марио, высокий хорват из топ-10, которого Федерер победил в четвертьфинале в среду] играл на Центральном корте против моего друга – ну, знаете, швейцарского игрока Вавринки [Станисласа – напарника Федерера на Кубке Дэвиса], – и я ходил смотреть оттуда, где, ну, знаете, обычно сидит моя подруга Мирка [Вавринец, бывшая теннисистка из топ-100, закончившая карьеру из-за травмы и теперь, по сути, оказавшаяся в роли Алисы Б. Токлас для Федерера], пошел посмотреть… впервые с приезда на Уимблдон пошел смотреть матч на Центральном корте, и тоже даже удивился, насколько подача, ну, знаете, быстрая и как быстро надо реагировать, чтобы отбить мяч, особенно когда подает такой парень, как Марио [Анчич, известный своей бешеной подачей], знаете? Но как только сам выходишь на корт, то все вообще по-другому, знаете, потому что видишь только мяч, реально, а скорости мяча не видишь…»

452

Для упрощения мы здесь производим расчет для мяча, летящего по прямой. Пожалуйста, не присылайте поправки. Если хотите включить в уравнение отскок и, следовательно, рассчитать пройденное мячом расстояние как сумму коротких сторон тупоугольного треугольника((Чем медленнее поверхность теннисного корта, тем ближе к прямоугольному треугольнику мы подходим. На быстрой траве угол отскока всегда тупой.)), то вам никто не мешает, вперед – получите от двух до пяти дополнительных сотых секунды, а это большой роли не играет.

453

Важна и физическая подготовка, но в основном потому, что физическая усталость первым делом поражает кинестетическое чутье. (Другие враги – страх, самоосознание и крайнее огорчение, почему в про-теннисе тонкая душевная организация и встречается так редко.)

454

Наверное, лучшая дилетантская аналогия – опытный водитель, который может принимать миллион крошечных решений и подстроек для хорошей езды, не обращая на них по-настоящему внимания.

455

(…при условии, конечно, что «с мощной верхней подкруткой» из текста таблички относится к «доминируют», а не к «сильно бьющим игрокам», – а то ведь британская грамматика довольно расплывчата)

456

(на которые не смогли успешно переключиться ни Коннорс, ни Макинрой: их игра основывалась на досовременных ракетках)

457

В плане формы – со своим хлестким форхендом, смертельным одноручным ударом и безжалостным отношением к коротким мячам – Лендл в чем-то предвосхитил Федерера. Но чех был жестким, холодным и брутальным, его игры впечатляющие, но некрасивые. (Мой напарник в колледже говорил, что смотреть на Лендла – как увидеть «Триумф воли» в 3D.)

458

Посмотрите в качестве примера на неугасающую эффективность некоторых представителей игры с выходом к сетке (в основном в адаптированной форме – с большой зависимостью от эйсов и проворности – у Сампраса или Рафтера) на быстрых кортах на протяжении 1990-х.

459

Еще иллюстративности: 2002-й – последний дофедерерный финал Уимблдона.

460

В третьем сете финала 2006 года, при счете 3:3 по геймам и 30:15, Надаль высоко бьет вторую подачу под бэкхенд Федерера. Надаля явно подучили бить под бэкхенд Федерера высоко и сильно, и этим он и занимается розыгрыш за розыгрышем. Федерер срезает мячи в центр Надаля, в метре от противника – недостаточно, чтобы дать испанцу пробить победный, но достаточно, чтобы слегка выманить в корт, где Надаль нервничает и вкладывает всю силу форхенда в мощный и тяжелый удар (снова) под бэкхенд Федерера. Скорость, которую он вложил в мяч, означает, что Надаль все еще сдает спиной к задней линии, когда Федерер взлетает с земли и вышибает по линии бэкхенд с очень сильной верхней подкруткой на правую сторону Надаля, который Надаль – не на позиции, но с быстротой мирового класса – достает и умудряется с одной руки отправить глубоко (опять) на сторону бэкхенда Федерера, но этот его мяч парящий и медленный, и Федерер успевает отойти и ударить форхенд с забеганием – сильнее, чем бил кто-либо за весь турнир, с подкруткой всего лишь достаточной, чтобы довести мяч до левого угла Надаля, и испанец туда добирается, но ответить уже не может. Овации. Опять же, то, что кажется ошеломительным победным ударом с задней линии, на самом деле было заготовлено уже первым остроумным полукоротким слайсом и собственной предсказуемостью Надаля в том, куда и как сильно он будет отбивать каждый мяч. Но все-таки этот последний форхенд Федерер реально вколотил. Люди переглядываются и аплодируют. Дело в том, что Федерер – и Моцарт, и «Металлика» одновременно и их гармония почему-то изящна.

Кстати, прямо здесь или в следующем гейме сходятся и смешиваются три отдельные внутренние темы. Одна – глубокая благодарность за выпавшую честь быть живым, чтобы увидеть все это; другая – мысль, что Уильям Кейнс наверняка тоже где-то здесь, среди зрителей Центрального корта, смотрит – может, вместе с мамой. Третья – внезапное воспоминание о той искренности, с которой водитель пресс-автобуса обещал ровно это самое переживание. Потому что вот оно. Его трудно описать – это как мысль, которая одновременно чувство. Не хочется его раздувать или делать вид, что речь о каком-то соразмерном балансе; это уже будет перебор. Но правда в том, что божество, разум, энергия или случайная генетическая тасовка – что-то, что порождает больных детей, породило и Роджера Федерера, и вы только гляньте на него. Только гляньте.

461

Пнин – главный герой одноименного англоязычного романа В. Набокова, русский иммигрант, чудаковатый профессор, интеллигент старой школы, пытающийся укорениться в чужой культуре и вписаться в американскую академическую среду.

462

По правилам цензуры у женатых пар в кино должны были быть раздельные кровати, а во время любовных сцен одна нога должна была всегда касаться пола.

463

Эрхардовский (по фамилии основателя) семинар-тренинг – популярные в 1970-е двухнедельные курсы по самосовершенствованию, основанные на использовании жестких, авторитарных методов.

464

«Ретрит (уединение) Платона» – свингерский клуб на Манхэттене, 1977–1985.

465

«Looking for Mr. Goodbar» (1975) – роман Джудит Росснер о скромной учительнице, которая по вечерам ищет острых ощущений и встречается со множеством мужчин.

466

(вообще в фильме его называют «миметический полисплав», что бы это ни значило)

467

Второй лучший американский боевик 1980-х – это второй полнометражный фильм Кэмерона «Чужие» 1986 года, тоже со скромным бюджетом, при этом одновременно и очень умный, и до того страшный, что аж волосы дыбом.

468

(чьи инициалы – учитывая, что он будущий спаситель человечества, – намекают весьма не тонко)

469

Тот факт, что Скайнет, по сути, пытается провести ретроактивный аборт, в сочетании с тем фактом, что «прервать беременность» (terminate a pregnancy) – это известный эвфемизм, позволили девушке, с которой я впервые посмотрел фильм в 1984-м, заявить (за кофе с пирогом после фильма), что «Терминатор» – это одна большая аллегория аргумента в поддержку абортов, – идея, как я ответил, не лишенная рационального зерна, но, может быть, чересчур упрощенная для фильма в целом, что привело к довольно неприятной сцене.

470

Посмотрите, например, какой зловещий исторический резонанс приобрела ставшая теперь знаменитой фраза «Я вернусь» («I'll be back»), когда ее с немецким акцентом произнесла неумолимая машина для убийств. Это было пугающе и блестяще, коммерческий постмодернизм в лучшем своем проявлении; и точно так же тот факт, что эту «внутреннюю шутку» «Ахнольд» повторяет в «Терминаторе 2», уже будучи хорошим парнем, разочаровывает.

471

Удивительная загадка – почему исследователи феминистского кино не обратили более пристальное внимание на Кэмерона и соавтора его ранних проектов Гейл Энн Херд. «Терминатор» и «Чужие» были фильмами с суровыми и изобретательными протагонистами-женщинами (что бывает невероятно редко), чья суровость и изобретательность нисколько не снижали их «женственность» (что бывает еще реже, просто неслыханно) – женственность, которая укоренена (как и тематика обоих фильмов) скорее в материнстве, чем в простой сексуальности. Например, сравните кэмероновскую Эллен Рипли с той же героиней в-трусиках-и-топе в «Чужом» Скотта. На самом деле это просто преступление, что Сигурни Уивер не выиграла «Оскар» в 1986-м за роль в «Чужих» Кэмерона. Марли Мэтлин, ну конечно!(Премия «Оскар» за 1986 год в номинации «Лучшая женская роль», на которую в числе прочих была номинирована Сигурни Уивер, в итоге досталась Марли Мэтлин, сыгравшей в фильме «Дети меньшего бога».) Ни один актер в истории боевиков США даже близко не стоял с Рипли из «Чужих» по степени эмоциональной глубины и крутости – рядом с ней Сталлоне, Уиллис и Ко. выглядят недоделанными и жалкими.

472

(Тяжеловесное, чудесно искусственное ощущение [наряду с железным лязганьем и/или пневматическим шипением], которым – как ни странно – примерно в то же время отличались спецэффекты в «Бразилии» Терри Гиллиама и в «Робокопе» Пола Верховена. Все это было круто не только из-за самих эффектов, но и потому, что у руля стояли три молодых, талантливых, технически мыслящих режиссера, которые не признавали воздушные и гигиеничные спецэффекты Спилберга и Лукаса. Грязная напряженность и изобилие металла в кэмероновских спецэффектах указывают на то, что источники визуального вдохновения он искал далеко в прошлом – у Мельеса и Ланга.)

473

(Освещение и темп Кэмерон довел почти до совершенства в «Чужих», где всего шестеро каскадеров в костюмах чужих вместе с изобретательным быстрым монтажом дают на выходе одну из самых жутких сцен Нападения Орды Хищников всех времен и народов. [Кстати, прошу прощения за то, что без конца распинаюсь тут про «Чужих» и «Терминатора». Это просто отличные, отличные коммерческие фильмы, и их мало обсуждают, а они важная причина, почему «Т2» – такой трагический и зловещий поворот не только для кино 1990-х, но и для Джеймса Кэмерона, чьи первые два фильма гениальны.])

474

(Поэтому, полагаю, это скорее что-то вроде «Встреча Люка Скайуокера в Самарре» – никто ведь и не говорил, что это высокохудожественное кино или типа того.)

475

(а именно «процессор нейронных сетей», основанный на «неохлаждающемся сверхпроводнике», который, с прискорбием сообщаю вам, автор украл из фильма «Мозговой штурм» [1983] Дугласа Трамбалла)

476

ROI (окупаемость инвестиций) – это термин, который используют в индустрии для обозначения возврата денег и получения небольшой маржи, которая и делает кино выгодной инвестицией.

477

Потому что Шварценеггер (в сравнении с которым Чак Норрис – это Лоуренс Оливье) не актер и даже не исполнитель. Он – тело, форма, максимально похожая на машину за всю историю Гильдии киноактеров. Своим статусом элитной окупаемой звезды 1991 года Ахнольд обязан исключительно тому факту, что у Кэмерона когда-то хватило гениальности увидеть внутренний бионизм Шварценеггера и взять его на главную роль в «Т1».

478

То, что мы начинаем желать Джону Коннору смерти с первых же минут его появления на экране, – плохой знак для Фёрлонга и Кэмерона.

479

Сложная и интересная сцена, где Джон и Сара вскрывают Терминатору голову, извлекают процессор Ахнольда и как-то там его перепрограммируют (сцена, где мы узнаем о нейросетевых процессорах и терминаторовской анатомии намного больше и где Сара теряет самообладание, проявляет антитерминаторовские настроения и хочет разбить процессор, пока есть шанс, а Джон проявляет будущий командный характер и, по сути, приказывает ей остановиться), была вырезана из финальной версии фильма. Удаление сцены Кэмерон объяснил тем, что в середине фильм начинал буксовать, а сцена слишком сложная: «Я мог объяснить изменения в поведении [Терминатора] гораздо проще». Я убежден, что Кэмерон времен «Т1» и «Чужих» никогда не сказал бы ничего подобного. Но еще одна крупнобюджетная формула гарантии ROI гласит: сюжет для зрителей нужно сделать настолько простым, насколько это возможно; нестыковки и нелогичное поведение персонажей не исправляют с помощью объяснений – от них просто отвлекают внимание.

480

(которую, судя по всему, просто шокирующе плохо охраняют)

481

Это основной сюжет фильма, но давайте рассмотрим то, как один из подсюжетов «Т2» отражает шварценеггеровскую дилемму Кэмерона и рождает какую-то странную метакиношную иронию. В то время как «Т1» выступал за нечто вроде метафизической пассивности (т. е. от судьбы не убежать, попытки Скайнета изменить события истории лишь запускают эти самые события), метафизика «Терминатора 2» более активна. В «Т2» Конноры, как и сам Скайнет в прошлом фильме, хотят отменить предначертанный ядерный холокост, сперва пытаясь убить создателя Скайнета, затем уничтожая лаборатории «Кибердайн» и процессор первого Терминатора (хотя зачем Джон Коннор полфильма таскает смертельно опасный процессор в кармане, вместо того чтобы просто бросить его под первый попавшийся каток, остается загадкой и очень раздражает). Вся штука в том, что в «Т2» попытки протагонистов переписать «сценарий» истории выглядят как отражение необходимости режиссера переписать сценарий «Т2» так, чтобы Шварценеггер согласился сниматься. Множественные иронии, подобные этой, которые требуют, чтобы зрители знали обо всех процессах создания фильма из шоу вроде «Энтертейнмент тунайт» и (эм-м) некоторых журналов, не самый лучший коммерческий постмодернизм.

482

(В расплавленном металле его волосы не загораются, что влечет за собой множество интригующих гипотез о том, из чего они сделаны.)

483

Разумеется, знаменитый рассказ Борхеса «Пьер Менар, автор „Дон Кихота“» высмеивает это убеждение, а более поздний «Борхес и я» предвосхищает и опровергает саму идею литературной биографии. В частности, именно то, что его произведения всегда на один шаг опережают своих интерпретаторов, делает Борхеса таким великим и современным.

484

Вообще две эти цели неотделимы друг от друга, поскольку жизнь писателя интересна людям только в том случае, если он важен для литературы. (Задумайтесь – личная жизнь большинства людей, которые по четырнадцать часов в сутки проводили за столом в одиночестве, читая и работая над текстами, не будет такой уж захватывающей в пересказе.)

485

Отчасти поэтому рассказам Борхеса присущи мифические, вещие свойства (самая важная метафизика всех ранних культур – мифотворчество), которые, в свою очередь, и помогают объяснить, почему его рассказы абстрактны и трогательны одновременно.

486

Возможно, самая большая ценность этой биографии – в описании политической эволюции Борхеса. Одна из самых известных литературных сплетен о Борхесе заключается в том, что он якобы не был удостоен Нобелевской премии потому, что поддерживал ужасно авторитарные аргентинские хунты в 1960-1970-х годах. От Уильямсона мы узнаем, что на самом деле политические убеждения Борхеса были куда сложнее и трагичнее. Выходец из старой либеральной семьи и невозмутимый левак в юности, Борхес был одним из первых и самым храбрым публичным критиком расползавшихся по Аргентине европейского фашизма и правого национализма. Его изменил Перон, чья мерзкая правая популистская диктатура вызывала у Борхеса такое презрение, что он вступил в антипероновский союз Revolución Libertadora. Ситуация Борхеса после первого отстранения Перона от власти в 1955 году полна тревожных параллелей для всех американских читателей. Перон оставался весьма популярен среди аргентинских бедных рабочих слоев населения и даже в изгнании сохранял огромную политическую власть – и на любых демократических выборах в 1950-х он одержал бы победу. Подобный расклад ставил всех приверженцев либеральной демократии (таких, как Х. Л. Борхес) перед той же нелегкой дилеммой, в которой окажутся США с Южным Вьетнамом несколькими годами позже: как ратовать за демократию, если знаешь, что большинство людей, если дать им шанс, проголосуют за отмену демократического голосования? Проще говоря, Борхес решил, что народ Аргентины настолько одурачен Пероном и его женой, что возврат к демократии возможен лишь после того, как нация очистится от перонизма. И лучшие страницы книги Уильямсона – это как раз анализ той скользкой дорожки, на которую ступил Борхес, и рассказ о том, как леваки испортили его политическую репутацию в отместку за то, что он сбежал из страны (настолько испортили, что в 1967-м, когда писатель приехал читать лекции в Гарвард, студенты практически ждали, что он взойдет на кафедру в эполетах и со стеком).

487

Имейте в виду, что большая часть псевдоэдиповой психологии выглядит так, словно ее сочинила Опра, например: «Однако заставив сына реализовывать ее собственные амбиции, она невольно вызвала у него ощущение ничтожности, что стало главным препятствием для его уверенности в себе».

488

Главы, посвященные внезапной всемирной славе Борхеса, будут особенно интересны тем американским читателям, которые в шестидесятые еще не родились или не умели читать. Мне повезло открыть Борхеса в детстве, но лишь потому, что в 1974-м я случайно нашел «Лабиринты» – один из первых английских переводов сборника его самых известных рассказов – на отцовской книжной полке. Я полагал, что книга оказалась там благодаря отменному литературному вкусу и проницательности моих родителей (а вкус у них действительно отменный), но я не знал, что в 1974 году «Лабиринты» были на десятках тысяч книжных полок домов по всей Америке и что вообще-то среди продвинутых читателей шестидесятых Борхес был сенсацией уровня Толкиена и Джебрана.

489

Лабиринты, зеркала, сны, двойники – многие образы, снова и снова возникающие в прозе Борхеса, являются символами обращенной в себя психики.

490

Учитывая грэмм-рудмановские ограничения(Имеется в виду закон Грэмма – Рудмана – Холлингса (1985) о сбалансированном бюджете и контроле за дефицитом в чрезвычайных условиях.), давайте просто сойдемся, что все мы в общем понимаем, о чем этот термин: открытое общество, «согласие управляемых»(Принцип в политической философии, означающий, что правительство получает легитимность и полномочия только при согласии общества.), перечисленные в Конституции полномочия конгресса и президента, «Федералист № 10»(«Федералист № 10» (1787) – эссе Джеймса Мэдисона, десятое в серии статей «Записки федералиста» (среди авторов которых, помимо Мэдисона, были Александр Гамильтон и Джон Джей) в поддержку ратификации Конституции США. В нем говорится о плюрализме мнений в обществе, отстаивается представительная демократия.), плюрализм, правовые гарантии, прозрачность… в общем, вся демократическая движуха.

491

(Более-менее линкольновская фраза.)

492

Акт «О сплочении и укреплении Америки путем обеспечения надлежащими средствами, требуемыми для пресечения и воспрепятствования терроризму» (2005) – закон, дававший правительству право на надзор за гражданами. С 2015 года действует Акт о свободе, запрещающий собирать информацию о гражданах без разрешения суда.

493

Executive Order 13233 – постановление правительства об ограничении доступа к архивам американских президентов. Введено в 2001 году администрацией Джорджа Буша-мл. Упразднено в 2009-м администрацией Барака Обамы.

494

Military Commissions Act (2006) – закон о рассмотрении дел подозреваемых в терроризме иностранцев военными трибуналами; среди прочего позволял президенту толковать «смысл и применение» Женевских конвенций. Упразднен в 2009 году.

495

National Security Presidential Directive 51 (2007) – президентская директива о национальной безопасности, регламентирующая действия федеральных правительственных структур в случае «катастрофического происшествия».

496

Лора Шлессинджер – американская ведущая авторского ток-шоу «The Dr. Laura Program», состоящего в основном из ее ответов на вопросы слушателей «в виде консультаций на личные темы» и коротких монологов на социальные и политические темы. Веб-сайт Шлессинджер утверждает, что шоу «проповедует, учит и нудит о морали, ценностях и этике».

497

С той же фирменной скромностью он добавлял: «Я считаю себя писателем художественной литературы, и то не очень хорошим»(Ну слушайте, а как можно писать послесловие к его текстам и удержаться от сносок?)

498

Причем любители одной не обязательно совпадают с любителями другой, что дает интересную тему для впавших в скуку вечеринок: какой аспект творчества Уоллеса больше нравится. Лично я всегда был за рассказы.

499

(важно отметить: после того, как он уже сам съел пару омаров, то есть не с высокоморальной, поучительной точки зрения)

500

Эта статья возмутила вполне реальных персон из порнобизнеса: казино «Сэндс» не существует, половину имен Уоллес перепутал, и вообще, журнал мог бы обратиться к известным источникам, а не к «двум „экспертам“, чьи имена в индустрии впервые видят».

501

И на самом деле больше похож на теннисный матч из «Бесконечной шутки» (ближе к концу).

502

(ну только, пожалуй, поумней – по крайней мере меня).

Content

Дэвид Фостер Уоллес
Избранные эссе

Из сборника A Supposedly Fun Thing I'll Never Do AgaiL: Essays and Arguments

Линч не теряет голову

Сильно преувеличены

E Unibus Pluram Телевидение и американская литература

Может, это и интересно, но повторять не хочется

Из сборника Consider the Lobster and Other Essays

Что-то мне кажется, это действительно конец О романе Джона Апдайка «По направлению к концу времени»

Заметки о чувстве юмора Кафки, из которых, пожалуй, стоило бы выкинуть еще пару абзацев

Вид из окна миссис Томпсон

Посмотрите на омара

Достоевский Джозефа Франка

Большой красный сын

Из сброрника Both Flesh and Not: Essays

Федерер во плоти и нет

Господин Когито

Обратно в новый огонь

(Так сказать) Историческая важность «Терминатора 2»

Природа веселья

Пропущены пять ужасно недооцененных американских романов 1960 года

Борхес на кушетке

Просто спрашиваю

Выступление Д. Ф. Уоллеса на выпускной церемонии в Кеньон-колледже в 2005 году

Это вода Мысли о том, как вести сострадательную жизнь, высказанные по особому случаю

Послесловие переводчика

Библиография

Примечания