Дональд Маккензи Уоллес

Россия в канун войны и революции. Воспоминания иностранного корреспондента газеты «Таймс»

© Перевод, «Центрполиграф», 2022

© Художественное оформление, «Центрполиграф», 2022

Предисловие

По случаю кончины сэра Дональда Маккензи Уоллеса 10 января 1919 года в возрасте семидесяти семи лет лондонская «Таймс» отметила, что его книга о России с момента выхода первого издания считается «образцовым описанием жизни и порядков России, какой та была до катаклизма последних лет». Надо признать, что свой панегирик «Таймс» предварила оговоркой, что это описание считается «образцовым у англичан», но прибавила, что труд покойного переведен на «большинство европейских и несколько азиатских языков, включая некоторые индийские диалекты», и что автора «короновала» сама Французская академия. Национальный биографический словарь выразился еще категоричней, без всяких оговорок заявив, что труд Уоллеса «остается признанным и авторитетным источником по России до революции 1917 года». Но пусть читатель судит сам. Уоллес много путешествовал, и его книга пользовалась популярностью еще при его жизни. Для нас же это ценное свидетельство очевидца о том мире, которого мы уже никогда не увидим. Со стороны «Таймс» было весьма уместно посвятить целых три колонки некрологу Уоллеса, ведь он провел один из самых плодотворных периодов своей жизни в качестве корреспондента именно этой газеты. В 1878 году он ненадолго отправился в Санкт-Петербург по поручению «Таймс», побывал на Берлинском конгрессе в июне – июле того же года, а затем был направлен в Константинополь, где и провел следующие шесть лет. Там он заработал себе репутацию специалиста по Балканам и Египту и стал очевидцем многих драматических событий 1880-х годов. В 1900 году Уоллес стал редактором Британской энциклопедии, за работу над публикацией которой незадолго до того взялась «Таймс», и в этом качестве руководил подготовкой десятого издания. Он ненадолго вернулся в «Таймс» в 1905 году, чтобы слать репортажи с мирной конференции между Россией и Японией в Портсмуте, штат Нью-Гэмпшир, США, а затем удалился на покой, чтобы путешествовать и заниматься изысканиями. Он неоднократно бывал в России и в 1905 году опубликовал исправленное издание своего повествования об этой стране, а затем еще одно в 1912 году. Уоллес также участвовал в подготовке Русского приложения к «Таймс», которое увидело свет 15 декабря 1911 года.

В течение всей активной жизни Уоллеса его интересы выходили далеко за границы страны, с которой в первую очередь связано его имя. Годы, проведенные в Индии, позволили ему приблизиться к правящим кругам Великобритании, и он был другом и советником королевских семейств и государственных деятелей многих стран. В 1890–1891 годах он сопровождал тогдашнего российского цесаревича, которому в 1894 году суждено было взойти на престол под именем Николай II, в поездке по Индии и Цейлону. Десять лет спустя он сопровождал герцога Корнуолльского и Йоркского, вскоре коронованного под именем Георг V, в поездке по доминионам.

Уоллес относился к ученым-публицистам того рода, который не был редкостью для его утонченного поколения, но сейчас, в эпоху реактивных самолетов и ускоренной подготовки региональных специалистов, встречается гораздо реже. Уоллес родился в 1841 году в Шотландии в обеспеченной семье и, несмотря на то, что осиротел еще десятилетним ребенком, твердо решил получить образование, доступное в те дни юношам, которые видели свое предназначение в общественной деятельности. Проучившись несколько лет в университетах Глазго и Эдинбурга, он уехал за границу изучать право и юриспруденцию в Париже, Берлине и Гейдельберге и в этом последнем получил степень доктора права в возрасте 26 лет.

До того момента ему еще не доводилось бывать в России, и особый интерес к этой стране возник у него почти что случайно. Читая описание России, вышедшее из-под пера барона фон Гакстгаузена, он увлекся кавказскими осетинами, и приглашение от друга из Санкт-Петербурга открыло перед ним возможность продолжить изучение этой отдаленной народности. «Откликаясь на зов моего петербургского друга, – писал он позднее, – я собирался потратить около года на изучение русского языка и некоторых русских учреждений, которые меня особенно интересовали, а затем посвятить один, два или три года тщательному исследованию осетин. Постепенно мои планы изменились. При ближайшем рассмотрении русские оказались куда более, а осетины – куда менее интересным предметом для изучения, чем я ожидал, и вместо одного года я посвятил непосредственно России шесть лет».

Итогом изысканий стал этот его труд и благодаря своим уникальным качествам получил столь широкое признание. Его главная заслуга заключается в той дотошной скрупулезности, с которой он прочел массу документов и изъездил города и веси в поисках источников и личных впечатлений. Его методику прекрасно иллюстрирует то, как он изучал земские учреждения. Он поехал в Новгород, уговорил главу местного земства показать ему документы и статистику, сопровождал земских чиновников в посещениях школ и больниц, присутствовал на земских собраниях как уездного, так и губернского уровня, беседовал с депутатами и повсюду вел подробные записи. Желая узнать подробнее о верованиях религиозных сект, он разыскивал их старейшин и разговаривал с ними до рассвета, пока не удовлетворял свое любопытство. Он познакомился с русскими из всех слоев общества, и многие из них доверились ему. В последние годы правления Сталина, когда Россия оказалась в значительной мере закрыта для иностранцев, западные социологи много писали о том, как изучать общество издалека. Перед Уоллесом такая проблема не стояла.

Хотя рассказ Уоллеса обладает всем очарованием викторианского стиля и включает в себя множество красочных описаний людей и мест, его главное достоинство заключается в сравнительном исследовании общественных институтов. Сам Уоллес получил академическое образование именно в этой области, и важнейшие вопросы общественного диспута, шедшего в России на протяжении более чем четырех десятилетий его связи с этой страной, касались степени и характера усвоения ею европейских ценностей и принципов.

Уоллес был горячим другом России и с большим сочувствием следил за быстрыми переменами, захлестнувшими ее еще при его жизни, однако его прагматичное британское мировоззрение не позволило ему разделить тот общепризнанный взгляд, что уже в обозримом будущем Россия будет напоминать Англию или Францию. Он признавал, что исторический опыт России значительно отличается от опыта западных стран и что чрезвычайно централизованное государственное устройство необходимо для становления России как великой державы. Он также осознавал тяжелое бремя трудностей, сопровождавших это неуклонное развитие этатизма, и особенно то, что государство в значительной мере превратилось в самоцель, отдалившуюся от интересов населения в целом. Поэтому Уоллеса раздражали российские реформаторы, ожидавшие, что их страна изменится в мгновение ока после введения новых законов, и его особенно сердило, когда либералы бойко разглагольствовали о применении современных научных принципов к обществу, не желая сами взяться за этот нелегкий труд, засучив рукава.

Во второй половине XIX века в России повсеместно царили выспренние мудрствования, но Уоллеса они не заинтересовали. Что поразило его, так это глубокое различие между исторически укоренившимися институтами России и теми, что он знал на Западе, и одним из главных достоинств его труда является умение передать это различие. Однако подобная позиция часто приводила его к ожесточенным спорам с русскими друзьями. После 1905 года конституционных демократов особенно возмущало то его мнение, что им не следует рассчитывать на то, что система парламентского правления немедленно заработает как по маслу, и что на это может понадобиться лет восемь или десять. «Восемь или десять лет? – ужаснувшись, заметил один из них. – Мы не можем ждать так долго».

То, что Уоллес скептически относился к возможности быстрой европеизации российского общества, еще не означает, будто он считал ее невозможной. Скорее, он полагал, что на это уйдет несколько поколений и достигнута она будет не совсем таким способом, как на Западе. Поскольку «современный научный дух», по его выражению, не был исконным для России, правительство должно было перенять его в передовой форме и навязать стране. И в самом деле, поначалу он и был навязан дворянам и городскому населению, а большая часть русского народа даже на рубеже веков все еще оставалась почти им незатронутой. Таким образом, существовало две России, и на протяжении XVIII и большей части XIX веков пропасть между ними скорее расширялась, чем сужалась. Уоллес изучал обе России, и его картины сельской жизни во многом гораздо ярче, чем образы чиновничьего мира.

Читая комментарии Уоллеса, нельзя не увидеть в них отражение его собственной философии, основанной на уверенности в том, что «западная цивилизация», если воспользоваться его выражением, – это и есть та цель, к которой медленно движется Россия. Однако следует признать, что в некоторых фундаментальных аспектах сам Уоллес не был особенно приспособлен к современному миру. Он воспитывался как представитель привилегированного сословия, и жадная любознательность и острый аналитический ум, с которыми он обращался ко многим сторонам русской жизни, не распространялись на новые формы индустриализма. Он высмеивал страх, выражаемый многими россиянами, что крестьяне превратятся в пролетариат и «поглотят общество», отмечая, что на Западе люди, «которые каждый день проводят свою жизнь среди пролетариата», не боятся его. «Конечно, вполне возможно, что их точка зрения на этот предмет правильнее, чем наша, – тем не менее замечает он, – что, быть может, однажды нас, как и людей, спокойно живущих на склонах вулкана, грубо лишат иллюзий о нашей мнимой безопасности». Этот довольно-таки тревожный подход к зарождающейся общественной массе отразился и в его отношении к радикальным движениям. С нигилистами и популистами он неплохо справляется, но на рубеже веков радикалы стали уже не столь живописными, и в их программах и взглядах Уоллес ориентировался уже не так свободно.

Мы сожалеем и о том, что его викторианская сухость или, может быть, профессиональная сдержанность как известного публициста не позволила ему поделиться своим знакомством с некоторыми из главных действующих лиц российской сцены. Он лично знал Николая II и имел длительные беседы с Витте, Столыпиным и многими другими, но, за некоторыми исключениями, их личности остаются довольно расплывчатыми, а что касается их взглядов, то мы находим лишь несколько обобщений. Но, несмотря на то, что некоторые его суждения вызывают оговорки, его глубокое понимание России после освобождения крестьян производит большое впечатление.

В начале Первой мировой войны Уоллесу предложили написать брошюру с объяснением позиции России как союзника Великобритании. Это задание позволило ему в общих чертах изложить свою интерпретацию событий в России. Он признал ее отсталость, которую объяснял геополитическими причинами – «она начинала с невыгодных позиций», – и обращал внимание читателей на то, что страна достигла после Крымской войны. Он отметил, что реформы 1860-х годов имели большой успех, но многие россияне были разочарованы тем, что прогресс идет недостаточно быстро, и в силу этого возникло революционное движение, кульминацией которого стало убийство Александра II. Новый период реформ начался после 1905 года, и Уоллес полагал, что к тому времени все классы общества прониклись желанием воспроизвести европейский уровень цивилизации на русской земле. Он возлагал особые надежды на политическое образование русских. Хотя форма, в которой его взгляды выражены в этой брошюре, возможно, была обусловлена лояльностью к союзнику во время войны, они, вне всяких сомнений, в точности соответствовали мнениям просвещенного Запада 1914 года. Разница между традициями России и Запада ни для кого не составляла секрета, но быстрые перемены последних десятилетий дали повод ожидать, что Россия будет развиваться по европейскому пути.

Все изменилось с началом войны, которая ослабила силы все еще слаборазвитой страны и подорвала авторитет ее властей. Однако мы слишком многого требовали бы от Уоллеса, полагая, что он должен был предвидеть грядущий взрыв, и в наблюдениях о России, какой она была при последних трех царях, на Западе с ним мало кто мог потягаться.

Сирил Э. Блэк

Часть первая. Государство и общество

Глава 1. Имперская администрация и чиновничество

Мои административные изыскания начались с Новгорода. Одна из причин, подвигших меня провести зиму в этой губернской столице, заключалась в том, что я мог бы изучить там губернское управление, и как только мне выдалась возможность познакомиться кое с кем из начальствующих чиновников, я тут же поведал им о своих замыслах. С благожелательностью, свойственной русским образованным сословиям, все они вызвались оказать мне всяческую помощь, но некоторые из них, по зрелом размышлении, как видно, нашли причины сдержать свой первый великодушный порыв. Среди них оказался и вице-губернатор, господин немецкого происхождения и в силу этого факта человек более педантичный, нежели истинный русский. Когда я однажды вечером заехал к нему и напомнил о дружеском предложении, к моему удивлению, оказалось, что он уже успел передумать. Вместо того чтобы ответить на мой первый простой запрос, вперил в меня пристальный взгляд, как будто пытаясь обнаружить какую-то тайную злонамеренность, а затем, приняв вид чиновничьего достоинства, сообщил мне, что, поскольку я не уполномочен министром проводить подобные изыскания, он ничем не может мне помочь и, само собой, не допустит меня к архивам.

Это не внушило мне оптимизма, но не помешало обратиться к губернатору, и он оказался человеком совсем иного склада. В восторге от встречи с иностранцем, который, судя по всему, стремился серьезно и беспристрастно изучить институты его оклеветанной родины, он охотно разъяснил мне механизмы возглавляемой и руководимой им администрации и любезно предоставил в мое распоряжение книги и документы, где я мог найти потребные мне исторические и практические сведения. О столь дружелюбном отношении ко мне его превосходительства вскоре стало широко известно в городе, и с этой минуты моим трудностям пришел конец. Мелкие чиновники уже не колеблясь посвящали меня в секреты своих ведомств, и в конце концов даже вице-губернатор отбросил осторожность и последовал примеру коллег. Впоследствии у меня было немало возможностей дополнить полученную там начальную информацию посредством наблюдений и изысканий в других частях империи, и ныне я предлагаю вниманию читателя некоторые обобщенные данные.

Гигантская административная машина, скрепляющая все разнообразные части огромной империи, постепенно создавалась в течение нескольких поколений подряд, но можно, не слишком греша против истины, сказать, что ее спроектировал и построил Петр Великий. До него страной правили грубо и примитивно. Великие князья Москвы, покорив соперников и присоединив окружающие княжества, просто расчистили почву для грандиозного однородного государства. Будучи изворотливыми и прагматичными политиками, а не государственными деятелями доктринерского типа, они даже не мечтали внести единообразие и симметрию в управление всей страной. Древние институты они усовершенствовали настолько, насколько те были полезны и совместимы с осуществлением самодержавной власти, и пошли лишь на те перемены, которых требовала практическая необходимость. И эти необходимые изменения чаще носили локальный, нежели универсальный характер. Решения на особые случаи, указания для определенного круга чиновников и уставы для отдельных общин или помещиков встречались гораздо чаще, чем общие законодательные меры.

Словом, старые московские цари действовали недальновидно, устраняя все, что причиняло временные неудобства, и мало обращая внимания на то, что не бросалось им в глаза само собой. Поэтому при их правлении администрация не просто имела территориальные особенности, но даже в пределах одной административной единицы допускала комбинацию плохо сочетающихся разнородных систем, конгломерацию институтов, относящихся к разным эпохам, как, например, флот, состоявший из гребных судов, трехпалубных кораблей и броненосцев.

Эта беспорядочная система или, скорее, ее отсутствие представлялось крайне неудовлетворительным для логического ума Петра Великого, и он задумал грандиозный проект по уничтожению и замене ее симметричным бюрократическим аппаратом. Вряд ли нужно говорить, что этот великолепный замысел, столь чуждый традиционным идеям и обычаям народа, оказалось нелегко осуществить. Представьте себе человека, который, не имея ни технических знаний, ни квалифицированных мастеров, ни хороших инструментов, ни материала, кроме мягкого, рассыпающегося песчаника, пытается возвести дворец на болоте! Подобное предприятие рациональному человеку могло показаться совершенным абсурдом, однако следует признать, что проект Петра все же был несколько более осуществим. Он не обладал ни технической квалификацией, ни нужными материалами, ни прочным фундаментом, на котором мог бы выстроить свое здание. С обычной для него титанической энергией он разрушил старую постройку, но его попытки строительства обернулись почти исключительно рядом неудач. В многочисленных указах он оставил нам наглядное описание своих усилий, и нам одновременно и поучительно, и умилительно наблюдать за тем, как великий деятель не покладая рук трудится над задачей, которую добровольно взвалил на свои плечи. Орудия постоянно ломаются у него в руках. Фундамент здания то и дело перекашивается, нижние этажи осыпаются под тяжестью верхних. Порой целый участок строительства оказывается непригодным и все безжалостно сносится или рушится само по себе. И все же строитель трудится с упорством и целеустремленностью, достойными восхищения, откровенно признавая свои ошибки и неудачи и терпеливо ища способа их исправления, никогда не позволяя ни единому слову уныния сорваться с губ, никогда не отчаиваясь в конечном успехе. И вот, наконец, приходит смерть и внезапно, прямо посреди незаконченных трудов, похищает могучего созидателя, который завещает преемникам задачу по продолжению его великого дела.

Ни один из этих преемников не обладал ни гением, ни энергией Петра, за исключением, быть может, Екатерины II, но все они под действием обстоятельств были вынуждены принять его планы. Возврат к старому, грубому и бесцеремонному правлению местных воевод был уже невозможен. По мере того как самодержавная власть все больше и больше проникалась западными идеями, она все сильнее ощущала потребность в новых способах их реализации и, соответственно, стремилась систематизировать и централизовать руководящий аппарат.

В этих переменах можно усмотреть некоторую аналогию с историей французской администрации от правления Филиппа Красивого до Людовика XIV. В обеих странах мы видим, что центральная власть все больше берет под свой контроль местные органы власти, пока, наконец, ей не удается создать полностью централизованную бюрократическую организацию. Но за этим внешним сходством скрываются глубокие различия. Французским королям приходилось бороться с суверенитетами и феодальными правами провинций, и, устранив эту оппозицию, они легко нашли основу, на которой смогли выстроить бюрократическую структуру. Русские государи, напротив, не встречали такого сопротивления, но им было очень трудно найти сырье для бюрократического аппарата среди своих необразованных, недисциплинированных подданных, несмотря на многочисленные школы и училища, основанные и финансируемые просто с целью подготовки людей к государственной службе.

Таким образом, администрация была значительно приближена к западноевропейскому идеалу, однако высказываются серьезные сомнения в том, что она стала лучше адаптирована к практическим потребностям народа, для которого создавалась. По этому поводу один известный славянофил однажды поделился со мною некоторыми достойными упоминания мыслями. «Вы заметили, – сказал он, – что до недавнего времени Россия страдала под чудовищным валом чиновничьего казнокрадства, вымогательства и всякого рода властных злоупотреблений, что суды были пристанищем беззакония, что люди часто лгали под присягой, и так далее в том же духе, и надо признать, что все это пока еще не изжито до конца. Но что это доказывает? Что русский народ нравственно стоит ниже немецкого? Вовсе нет. Это доказывает лишь то, что немецкая система администрации, навязанная русским без их согласия, совершенно не соответствовала их природе. Если ребенка, который еще растет, заставить носить очень тесные сапоги, они, пожалуй, на нем лопнут, и безобразные обрывки, конечно, будут неприятно бросаться в глаза прохожим; но, разумеется, уж пусть лучше лопнут сапоги, чем изуродуются ноги. А русский народ принудили натянуть не только тесные сапоги, но и тесный кафтан, а так как он молод и энергичен, все это на нем лопнуло. Узколобые, педантичные немцы не могут ни понять, ни удовлетворить потребностей широкой славянской натуры».

Со времен Петра Великого российская администрация являла собой прекрасный образец патриархального, якобы благотворного деспотизма, действуя через запутанную систему высокоцентрализованной бюрократии. Позвольте мне вкратце описать устройство, запечатленное в Своде законов Российской империи до учреждения Думы.

На вершине пирамиды стоит император, «самовластный монарх», по словам Петра Великого, «который никому на свете о своих делах ответу дать не должен; но силу и власть имеет свои государства и земли, яко христианский государь, по своей воле и благомнению управлять». Непосредственно ниже его величества мы видим Государственный совет, Комитет министров и Сенат, которые представляют соответственно законодательную, исполнительную и судебную власть. На первый взгляд англичанину может почудиться, что Государственный совет – это своего рода парламент, а Комитет министров – кабинет в нашем понимании этого слова, но на самом деле оба института – это просто воплощения самодержавной власти. Хотя Совету вверено множество таких важных функций, как обсуждение законопроектов, критика годового бюджета, объявление войны и заключение мира, все его постановления носят лишь консультативный характер, и император ими никак не ограничен. Комитет – это отнюдь не кабинет министров в нашем понимании. Каждый министр напрямую отвечает перед императором, и в силу этого Комитет не сплочен общей ответственностью или какой-либо иной связующей силой. Что касается Сената, то он спустился со своего высокого положения. Изначально на него возлагалась обязанность осуществлять верховную власть в отсутствие монарха или на время его несовершеннолетия, и он создавался для того, чтобы оказывать руководящее влияние на все области администрации, но сейчас его деятельность ограничивается судебными вопросами, и это не более чем высший апелляционный суд.

Сразу же после этих трех учреждений идут министерства, всего их десять. Это центральные пункты, где сходятся различные виды территориальной администрации и откуда императорская воля расходится по всей империи.

В целях территориального управления собственно Россия, то есть европейская ее часть, за исключением Польши, прибалтийских провинций, Финляндии и Кавказа, разделена на сорок девять провинций, или губерний, а каждая губерния подразделяется на районы – уезды. Средняя площадь одной губернии примерно равна площади Португалии, но есть губернии величиной с Бельгию, а одна почти в тридцать раз больше этого маленького королевства. Однако численность населения не соответствует обширности территории. В самой большой губернии – Архангельской – проживает всего около 438 000 жителей, в то время как в дю жине с лишним мелких провинций проживает более трех миллионов человек. Уезды также значительно варьируются по размеру. Одни меньше Оксфордшира или Бакингемшира, а другие больше всего Соединенного Королевства.

Управлять провинциями назначены губернаторы, которым в выполнении соответствующих обязанностей помогают вице-губернатор и небольшой совет. Согласно законодательству Екатерины II, которое до сих пор присутствует в Своде законов и отменено лишь частично, губернатор именуется «блюстителем власти» и на него возлагается столько обязанностей, причем столь щекотливого рода, что для подбора кандидатов с достаточной квалификацией для этого поста следовало бы осуществить замысел великой императрицы – о том, чтобы при помощи образования создать в стране «новую породу людей». Вплоть до Крымской войны губернаторы понимали термин «блюстители» в весьма буквальном смысле и в управлении проявляли крайнее самовластье и своеволие, зачастую держа в своих руках гражданские и уголовные суды. Эти широкие и нечетко определенные полномочия в наше время сильно урезаны, отчасти по причине позитивного законодательства, а отчасти из-за возросшей гласности и развития средств сообщения. Все судебные дела в теории выведены из сферы компетенции губернатора, и многие из его прежних функций теперь взяло на себя земство – орган местного самоуправления, созданный Александром II в 1864 году. Кроме того, все повседневные текущие дела регулируются уже обширным, но постоянно растущим сводом инструкций в виде императорских приказов и министерских циркуляров, и как только происходит нечто не предусмотренное инструкциями, с министром тут же связываются по почте или по телеграфу.

Сегодня даже в пределах своих законных полномочий губернаторы испытывают некоторый трепет перед общественным мнением, а иногда и весьма искренний страх перед обычными газетными корреспондентами. Таким образом, люди, которых раньше сатирики называли «мелкими сатрапами», спустились на уровень второстепенных чиновников. Я могу с уверенностью сказать, что многие (на мой взгляд, подавляющее большинство) из них – это честные, порядочные люди, возможно, не одаренные какими-то особыми административными талантами, но честно выполняющие свои обязанности по своему разумению. И если где-то еще сохранились образчики былых «сатрапов», то искать их следует в далеких азиатских губерниях.

От губернатора, который является местным представителем Министерства внутренних дел, не зависит ряд местных чиновников, представляющих другие министерства, и каждый из них располагает собственной канцелярией с необходимым числом помощников, секретарей и писарей.

Чтобы поддерживать в движении эту огромную и сложную бюрократическую машину, требуется немалая армия превосходно вымуштрованных служащих. Их набирают в основном из числа дворян и духовенства, и они образуют особый общественный класс – чиновников, то есть «людей с чинами».

Поскольку чин в России играет важную роль не только в официальном мире, но до некоторой степени и в общественной жизни, пожалуй, следует объяснить, что это такое.

Все должности, гражданские и военные, по разработанному Петром Великим плану, распределены по четырнадцати классам, то есть чинам, и каждому классу, или чину, присваивается определенное название. Поскольку предполагается, что человек должен продвигаться по службе в соответствии с личными заслугами, то впервые поступающий на государственную службу должен, независимо от своего общественного положения, начинать с низших чинов и двигаться вверх по служебной лестнице. Свидетельство об образовании может освободить его от необходимости проходить через низшие чины, а император своей волей может пренебречь рамками, установленными законом, но, как правило, чиновнику приходится начинать с одной из низших ступеней служебной лестницы и проводить некоторое установленное время на каждой ее последующей ступени. Ступень, на которой он стоит в данный момент, или, иными словами, его официальное звание, то есть чин, которым он обладает, определяет, какие должности он может занимать. Таким образом, чин является необходимым условием для назначения на ту или иную должность, однако он не означает фактического занятия какого-либо поста, и названия чинов разных рангов нередко вводят иностранца в заблуждение.

Нужно всегда помнить об этом, читая внушительные титулы, которые порой значатся на визитных карточках у приезжих из России, например Conseiller de Cour (надворный советник), Conseiller d’État (статский советник), Conseiller privé de S. M. l’Empéreur de toutes les Russies (тайный советник Его Величества Императора всея Руси). Было бы некрасиво предполагать, что эти громкие звания выбраны специально с намерением ввести вас в заблуждение, однако нет ни малейших сомнений в том, что иногда заблуждение действительно имеет место. Я сам никогда не забуду выражения сильнейшей брезгливости на лице одного американца, который пригласил на обед такого «тайного советника», думая, что его гость – высокопоставленный вельможа, но случайно узнал, что этот субъект – всего лишь мелкий чиновник в одной из государственных контор. Разумеется, подобное случалось и с другими. Незадачливый иностранец, услышав, что в России существует весьма важное учреждение под названием Conseil d’État (Государственный совет), естественно, предполагает, что Conseiller d’État (государственный или статский советник) является членом этого достопочтенного органа; а если он встретит Son Excellence le Conseiller privé (его превосходительство тайного советника), то почти наверняка предположит, особенно если к титулу прилагается слово actuel (действительный), что перед ним стоит настоящий член русского Тайного совета собственной персоной. Если же к титулу прибавлено de S. M. l’Empéreur de toutes les Russies (Его Величества Императора всея Руси), тут уж перед иностранцем открывается безграничный простор для фантазий. На самом же деле эти титулы вовсе не так значительны, как кажется на первый взгляд. Так называемый «надворный советник», вероятно, не имеет никакого отношения к двору. Статский советник настолько далек от членства в Государственном совете, что даже не может стать его членом, пока не получит более высокий чин. Что же касается тайного советника, то достаточно сказать, что Тайный совет, который имел крайне одиозную репутацию в свое время, почил более века тому назад и с тех пор не воскрешался. Объяснение этих аномалий следует искать в том, что русские чины, как и немецкие почетные титулы Hofrath (надворный советник), Staatsrath (статский советник), Geheimrath (тайный советник), буквальным переводом коих они и являются, указывают не на фактически занимаемый пост, а всего лишь на почетный официальный ранг. Раньше назначение в должность обычно зависело от чина; ныне же старый порядок все чаще ставится с ног на голову и чин начинает зависеть от фактически занимаемой должности.

Читатель с практическим складом ума, имеющий обыкновение обращать внимание на результат, а не на форму и частности, скорее всего, не желает еще глубже вникать в тонкости российской бюрократии, а просто хочет знать, как она работает на практике, что она сделала для России в прошлом и что делает в настоящем.

В наши дни, когда вера в цивилизующих деспотов и патерналистскую власть грубо поколеблена, а преимущества свободного, стихийного национального развития общепризнаны, централизованная бюрократия повсюду впала в немилость. В России неприязнь к ней особенно сильна, поскольку здесь под этой неприязнью есть не просто теоретические основания, а нечто большее. Память о правлении Николая I с его суровым военным режимом и мелким педантичным формализмом заставляет многих россиян глубоко осуждать правление, при котором они живут, и большинство англичан склонны поддержать это отрицательное мнение. Однако прежде, чем выносить приговор, следует понять, что эта система имеет, по крайней мере, историческое оправдание, и мы не должны по причине своей любви к конституционным свободам и местному самоуправлению закрывать глаза на различия между теоретическими и историческими возможностями. То, что политическим философам абстрактно представляется наилучшим вариантом из возможных, в каких-то конкретных случаях может оказаться совершенно неприемлемым. Нам не следует пытаться ответить на вопрос, является ли благом для человечества существование России как нации, однако мы можем смело утверждать, что без централизованной администрации Россия никогда бы не стала одной из великих европейских держав. До сравнительно недавнего времени часть мира, называемая Российской империей, являла собой конгломерат независимых или полунезависимых политических единиц, где действовали как центробежные, так и центростремительные силы; и даже сегодня это далеко не компактное и однородное государство. Именно самодержавная власть с централизованной администрацией в качестве необходимого дополнения сначала создала Россию, затем спасла ее от расчленения и политической гибели и в конечном счете обеспечила ей место среди европейских наций, введя в ней западную цивилизацию.

Со всей определенностью признавая, таким образом, что самодержавие и высокоцентрализованное управление были необходимы в первую очередь для создания, а затем и для сохранения национальной независимости, мы не должны закрывать глаза на пагубные последствия этой печальной необходимости. Такова природа вещей, что правительство, стремясь осуществить свои замыслы, которых его подданные не разделяли и не понимали, неизбежно отдалилось от народа; безрассудная поспешность и жесткость, с которыми оно пыталось осуществить свои планы, вызвали в массах дух решительного сопротивления. Значительная часть народа долгое время видела в царях-реформаторах воплощение зла, а цари, в свою очередь, видели в народе сырье для осуществления политических проектов. Эти своеобразные отношения между народом и правительством легли в основу всей системы управления. Власть искони воспринимала людей как малолетних детей, неспособных осознать ее политические цели и даже не вполне годных к тому, чтобы позаботиться о собственных же местных делах. Чиновники, разумеется, действовали в том же духе. Ища руководства и одобрения только со стороны начальства, они систематически третировали тех, над кем были поставлены, словно побежденного противника или людей второго сорта. Таким образом, государство стало рассматриваться как абстрактное образование, интересы которого всецело отличны от интересов составляющих его людей; и во всех делах с участием государственных интересов права людей безжалостно приносятся в жертву.

Если мы вспомним, что трудности централизованного управления прямо пропорциональны масштабам и территориальному разнообразию управляемой страны, то нам будет легко понять, насколько медленно и несовершенно административный аппарат работает в России, и это неизбежно. Весь обширный регион, простирающийся от Северного Ледовитого океана до Каспийского моря и от берегов Балтики до границ Поднебесной, управляется из Санкт-Петербурга. Истинный бюрократ испытывает неподдельный ужас перед формальной ответственностью и, как правило, старается ее избежать, забирая все дела из рук подчиненных и передавая их на усмотрение вышестоящих властей. Поэтому, как только дела попадают в административную машину, они начинают подниматься вверх и, вероятно, когда-нибудь дойдут до кабинета министра. Из-за этого министерства наводнены бумагами со всех уголков империи, зачастую самыми банальными; и высшие должностные лица, имей они даже глаза многоокого Аргуса и руки сторукого Бриарея, просто не в состоянии добросовестно выполнять возложенные на них обязанности. На самом же деле российское высшее начальство не похоже ни на Аргуса, ни на Бриарея. В большинстве своем оно не демонстрирует ни широких, ни глубоких познаний о стране, которой ему положено управлять, и, как видно, никогда не страдает нехваткой свободного времени.

Помимо неизбежных зол чрезмерной централизации, России пришлось немало пострадать от взяточничества, продажности и вымогательства со стороны чиновников. Когда Петр Великий однажды предложил повесить каждого, кто наворует на сумму, достаточную для покупки веревки, его генерал-прокурор откровенно ответил, что, если его величество воплотит свой замысел, в стране не останется чиновников. «Все мы воруем, – добавил сей достойный муж, – с тем только различием, что один более и приметнее, нежели другой». С тех пор, как были сказаны эти слова, прошло почти два столетия, и все это время Россия неуклонно развивалась, но вплоть до восшествия на престол Александра II в 1855 году в моральном облике администрации мало что изменилось. Кое-кто из старожилов еще помнит время, когда они без особого преувеличения могли бы повторить слова петровского генерал-прокурора.

Чтобы составить верную картину этого некрасивого явления, надо провести различие между двумя видами коррупции. С одной стороны, существовала привычка вымогать за оказанные услуги, как говорится в народе, «чаевые», а с другой стороны – разные виды откровенного казнокрадства. Хотя между этими двумя категориями не всегда можно провести четкую границу, в нравственных представлениях того времени это различие признавалось в полной мере, и многие чиновники, регулярно получавшие «безгрешные доходы», как порой называли эти «чаевые», были бы крайне возмущены, если бы их заклеймили как нечестных людей. Фактически этот обычай был распространен повсеместно и в какой-то степени мог быть оправдан малым размером официального жалованья. В некоторых ведомствах существовал общепринятый тариф. Например, «винные откупщики», которые возделывали государственную монополию на производство и продажу спиртных напитков, регулярно платили фиксированную сумму каждому чиновнику от губернатора до полицеймейстера в соответствии с его положением. Мне рассказывали об одном случае, когда чиновник получил денег больше обычного и добросовестно отдал сдачу! Другие, более безобразные проступки происходили отнюдь не так же часто, но все же слишком часто. Известно, что многие высокопоставленные чиновники и важные сановники получали большие доходы, к которым никак нельзя было применить эпитет «безгрешный», и тем не менее сохраняли свое положение и в обществе их принимали со всевозможным почтением.

Правители были хорошо осведомлены о злоупотреблениях и в какой-то степени стремились их искоренить, но одержанные ими успехи на этом поприще рисуют перед нами не слишком лестную картину фактического всемогущества самодержавия. В централизованной бюрократической администрации, где каждый чиновник в той или иной мере отвечает за грехи своих подчиненных, всегда необычайно трудно привлечь официального виновника к ответственности, поскольку его обязательно будет защищать его же собственное начальство; а когда само начальство виновно в систематических злоупотреблениях служебным положением, виновник вполне застрахован от разоблачения и кары. Энергичный царь мог бы значительно способствовать разоблачению и наказанию преступников, если бы осмелился обратиться за помощью к общественности, но в действительности глава государства весьма нередко сам является участником системы замалчивания чиновных преступлений. Он сам – первый чиновник в государстве и знает, что злоупотребление властью со стороны подчиненных порождает враждебность по отношению к источнику всей официальной власти. Считается, что частое наказание должностных лиц может ослабить уважение общества к правительству и подорвать социальную дисциплину, необходимую для общественного спокойствия. Поэтому считается целесообразным как можно меньше предавать огласке злоупотребления чиновников.

Помимо того, как ни странно, правительство, опирающееся на своеволие отдельного лица, несмотря на случающиеся время от времени всплески жестокости, гораздо менее склонно к систематическим проявлениям суровости, нежели власть, основанная на свободном общественном мнении. Когда нарушения допускаются на очень высоком уровне, царь почти наверняка проявит к виновному снисходительность, граничащую с мягкостью. Если нужно принести жертву правосудию, то она приносится по возможности безболезненно, и высокопоставленных «козлов отпущения» не обрекают на голодную смерть в пустыне – нет, обычно эта пустыня находится где-нибудь в Париже или на Ривьере. Этот факт может показаться странным тем, у кого самодержавие по привычке ассоциируется с неаполитанскими казематами и сибирскими рудниками, но объяснить его нетрудно. Никто, даже самодержец всея Руси, не может настолько облачиться в броню государственного достоинства, чтобы полностью защититься от личных влияний. Монархи приберегают свою суровость для политических преступников, к которым они, совершенно естественно, питают чувство личной неприязни. Нам куда легче проявить снисходительность и милосердие к человеку, который согрешил против общественной морали, чем к тому, кто согрешил против нас самих!

Что же касается реформаторов бюрократии в России, ради справедливости следует отметить, что они предпочли профилактику лечению. Воздерживаясь от драконовских законов, они доверились системе хитроумных проверок и сложных формальных процедур. При взгляде на запутанные формальности и головоломный порядок контроля за администрацией складывается первое впечатление, будто злоупотребления со стороны чиновников категорически исключены. Кажется, что предугаданы любые поступки лю бого официального лица и все лазейки, по которым можно сойти с узкого, но честного пути, наглухо замурованы. Для иллюстрации формальных порядков в условиях высокоцентрализованной бюрократии, позвольте привести один пример, о котором мне случайно стало известно.

В резиденции генерал-губернатора одной из печей требуется ремонт. Простой смертный может подумать, что человеку на генерал-губернаторском посту можно доверить честно потратить несколько монет и что вследствие этого его превосходительство немедленно прикажет произвести ремонт и записать оплату в мелкие расходы. Однако перед бюрократом это дело предстает в совершенно ином свете.

Следует досконально учесть все возможные непредвиденные обстоятельства. Поскольку генерал-губернатор может быть одержим манией бесполезных улучшений, надо проверить необходимость ремонта; а поскольку несколько человек разумнее и честнее одного, то хорошо бы доверить эту проверку комиссии. Вследствие этого комиссия из трех или четырех человек удостоверяет, что ремонт необходим. Ее слово весьма авторитетно, но его недостаточно. Комиссии состоят из обычных людей, которым свойственно ошибаться, да и генерал-губернатор может их запугать. Поэтому целесообразно потребовать, чтобы решение комиссии подтвердил прокурор, который подчиняется непосредственно министру юстиции. Когда необходимость ремонта таким образом дважды подтверждена, архитектор осматривает печь и составляет смету. Но давать карт-бланш архитектору было бы небезопасно, и поэтому смету должны утвердить сначала вышеупомянутая комиссия, а затем и прокурор.

После должного соблюдения всех вышеперечисленных формальностей, на которые уйдет шестнадцать дней и десять листов бумаги, его превосходительству сообщают, что предполагаемый ремонт печи будет стоить два рубля сорок копеек. Но формальности не прекращаются и здесь, поскольку правительство должно иметь гарантии, что архитектор, составивший смету и руководящий ремонтом, не проявил преступной халатности. Поэтому для изучения работ отряжают второго архитектора, и его отчет, как и дотоле и смета, должен быть утвержден комиссией и прокурором. Вся переписка длится тридцать дней и требует как минимум тридцати листов бумаги! Если бы ремонт печи потребовался не генерал-губернатору, а простому смертному, то вообще невозможно сказать, сколько продлилась бы эта волокита.

Естественно было бы предположить, что этот окольный и заковыристый метод с его реестрами, бухгалтерскими книгами и протоколами заседаний должен хотя бы предотвращать растраты; но этот априорный вывод категорически опровергается опытом. На каждую новую хитроумную преграду просто находится еще более хитроумный способ ее обхода. Система не останавливала тех, кто хотел воровать, и пагубно действовала на честных чиновников, внушая им чувство, что власти им не доверяют. Кроме того, она приучила всех чиновников, и честных, и нечестных, к систематическим подлогам. Поскольку даже самый педантичный человек, а педантичность – редкое среди русских качество, не в состоянии досконально выполнить все предписанные формальности, сложилась обычная практика соблюдать их только на бумаге. Чиновники удостоверяли факты, которые и не собирались проверять, и секретари всерьез составляли протоколы заседаний, которые никогда не проводились! Таким образом, в вышеупомянутом случае печку на самом деле починили задолго до того, как архитектор получил официальное разрешение приступить к работам. Тем не менее комедию усердно разыграли от начала до конца, так что всякий, кто впоследствии проверил бы документы, обнаружил бы, что все сделано по всем правилам.

Возможно, самый изощренный способ предотвращения чиновных злоупотреблений изобрел император Николай I. Прекрасно осознавая, что его регулярно и систематически обманывают рядовые чиновники, он создал хорошо оплачиваемую службу, называемую жандармерией, и разослал жандармов по всем городам и весям, приказав им сообщать непосредственно его величеству все, что покажется им достойным упоминания. Эта придумка вызвала восхищение в бюрократических умах; и царь не сомневался, что с помощью этих официальных наблюдателей, не заинтересованных в сокрытии истинного положения дел, он будет все узнавать и исправлять все нарушения чиновников. В действительности же этот замысел имел весьма пагубные последствия. Хотя все это были отборные служаки на хорошем жалованье, все они в той или иной степени поддались господствующим настроениям. Они не могли не чувствовать, что в них видят шпионов и наушников – унизительное ощущение, никак не способное развить в них то чувство самоуважения, которое лежит в основе честности, – и что все их усилия пойдут прахом. По сути, они находились примерно в том же положении, что и генерал-прокурор Петра Великого, и с истинно русским добродушием не любили разорять людей, которые были не большими преступниками, чем большинство их соотечественников. Кроме того, согласно принятому кодексу чиновной морали, неповиновение считалось куда более страшным грехом, чем продажность, а наигнуснейшим злодеянием считались политические преступления. Поэтому жандармы закрывали глаза на распространенные злоупотребления, считая их неисправимыми, и занимались реальными или мнимыми политическими провинностями. Притеснения и вымогательства оставались незамеченными, а вот неосторожное слово или глупая шутка в адрес властей слишком часто раздувались до размера государственной измены.

В конце правления Александра II (1880 г.), когда граф Лорис-Меликов с санкции и одобрения своего августейшего владыки готовился провести либеральные политические реформы, предполагалось упразднить жандармерию как орган политического шпионажа, и в соответствии с этим руководство им было передано из так называемого Третьего отделения Канцелярии его императорского величества Министерству внутренних дел; но когда через несколько месяцев доброжелательный монарх погиб от рук революционеров, проект, естественно, был заброшен, и жандармский корпус, оставшись в ведении министра внутренних дел, вернул себе значительную часть прежней власти. Ныне он служит своего рода дополнением к обычной полиции и, как правило, используется для таких дел, где требуется соблюдение секретности. К сожалению, он не связан теми законными ограничениями, которые защищают общественность от своеволия обычных властей. Вдобавок к обычным обязанностям он выполняет некую ясно не сформулированную разъездную работу, ведя наблюдение и арестовывая всех лиц, которые кажутся ему в каком-либо роде опасными или подозрительными, и этих лиц могут содержать под стражей неопределенный срок или сослать в какие-нибудь отдаленные и негостеприимные части империи без обычного суда и следствия. В двух словах, это типичный инструмент для наказания политических мечтателей, подавления тайных обществ, противодействия политическим волнениям и в целом выполнения не предусмотренных законами распоряжений правительства.

C этой аномальной ветвью власти я сам имел несколько своеобразные отношения. После того случая с новгородским вице-губернатором я решил оградить себя от всяких подозрений и с этой целью обратился к шефу жандармерии с просьбой выдать мне какую-нибудь официальную бумагу, которая доказывала бы всем должностным лицам, с которыми меня могла бы столкнуть жизнь, что я не имею никаких противозаконных замыслов. Мою просьбу удовлетворили, и я получил необходимые бумаги; но вскоре оказалось, что, пытаясь избежать Сциллы, я попал в Харибду. Устранив сомнения со стороны чиновников, я нечаянно навлек на себя подозрения совсем иного рода. Документы, подтверждающие, что я пользуюсь защитой со стороны правительства, внушили многим мысль, что я – жандармский агент, и чрезвычайно осложнили мои попытки получить сведения из частных источников. Поскольку частные источники были для меня важнее официальных, я больше уж не просил покровительства у властей и ездил по стране как обычный путешественник без особой защиты. Какое-то время у меня не было никаких причин жалеть об этом решении. Я знал, что за мной довольно внимательно следят и что мои письма иногда вскрывают на почте, но в остальном препятствий мне не чинили. Наконец, когда я почти что позабыл о Сцилле и Харибде, однажды ночью я неожиданно столкнулся с первой и, к своему изумлению, оказался под арестом! Все это случилось следующим образом.

Я был в поездке по Австрии и Сербии и после короткого отсутствия вернулся в Россию через Молдавию. Прибыв к Пруту, по которому проходила граница, я нашел офицера жандармерии, в обязанности которого входило проверять паспорта всех проезжающих. Хотя мой паспорт был в полном порядке и должным образом подтвержден британскими и русскими консулами в Галаце, этот господин подверг меня тщательной проверке в том, что касалось моей прошлой жизни, нынешнего рода занятий и намерений на будущее. Узнав, что я более двух лет путешествовал по России за свой счет с простой целью сбора разнообразной информации, он поглядел на меня недоверчиво и, казалось, несколько усомнился в том, что я действительно британский подданный; но когда мои слова подтвердил мой спутник – друг из России, который обладал повергающими в трепет полномочиями, он подписал мой паспорт и позволил нам ехать дальше. Таможенники скоро закончили досмотр нашего багажа; и по дороге в близлежащую деревню, где мы собирались переночевать, мы поздравляли себя с тем, что на какое-то время ускользнули от всяких контактов с государственными органами.

Как оказалось, мы кое-чего не предвидели. Когда в ту ночь часы пробили двенадцать, меня разбудил громкий стук в дверь, и после долгих переговоров, во время которых кто-то намеревался силой ворваться внутрь, я открыл засов. Вошел тот самый офицер, который подписал мой паспорт, и сказал суровым официальным тоном:

– Я должен просить вас остаться здесь на сутки.

Немало изумленный его заявлением, я отважился спросить о причине столь неожиданной просьбы.

– Это уж мое дело, – последовал лаконичный ответ.

– Возможно, и так; но все же, по зрелом размышлении, вы должны признать, что дело некоторым образом касается и меня. К моему величайшему сожалению, я не могу удовлетворить вашу просьбу и должен уехать на рассвете.

– Вы не уедете. Давайте сюда ваш паспорт.

– Если только меня не задержат силой, я намерен выехать в четыре часа; а поскольку мне хотелось бы немного поспать до этого момента, я вынужден попросить вас немедленно удалиться. Вы имели право остановить меня на границе, но вы не имеете права приходить и беспокоить меня здесь, и я непременно доложу о вас куда следует. А свой паспорт я не отдам никому, кроме законной полиции.

Далее последовали долгие дебаты о правах, привилегиях и вообще о жандармерии, в ходе которых мой оппонент постепенно смягчил свой командный тон и попробовал убедить меня в том, что уважаемый орган власти, к которому он принадлежит, – это всего лишь обычная ветвь администрации. Должен сказать, что, несмотря на его явное раздражение, он ни разу не вышел за рамки вежливости и, казалось, сам был не вполне уверен в том, что имеет право препятствовать моим передвижениям. Когда же он убедился, что не в силах уговорить меня отдать паспорт добровольно, он ушел, и я снова лег отдыхать; но около получаса спустя меня вновь потревожили. На этот раз явился офицер регулярной полиции и потребовал мои «документы». На мои вопросы о причине всей этой суматохи он очень вежливым и извиняющимся тоном ответил, что ничего не знает о причине, но получил приказ арестовать меня и вынужден подчиниться. Я передал ему свой паспорт при условии, что мне выдадут расписку и разрешат телеграфировать британскому послу в Санкт-Петербург.

На следующее утро я телеграфировал послу и весь день с нетерпением ждал ответа. Мне разрешили гулять по деревне и в ее ближайших окрестностях, но я этим разрешением особо не воспользовался. В деревне в основном жили евреи, а они в этой части света обладают поразительной способностью собирать и распространять информацию. Уже к раннему утру там, пожалуй, не осталось ни единого мужчины, женщины или ребенка, которые бы не слышали о моем аресте, и многие из них испытывали вполне естественное любопытство и желание поглазеть на пойманного полицией злоумышленника. Не очень приятно, когда на тебя смотрят как на злоумышленника, поэтому я предпочел сидеть у себя в комнате, где не без удовольствия проводил время в компании моего друга, который любезно оставался со мной и подшучивал над хваленой свободой британских подданных. Самым неприятным во всем этом деле была неизвестность – кто знает, сколько дней, недель или месяцев я мог просидеть под стражей, и насчет этого даже полицейский не решался строить гипотезы.

Арест мой прекратился раньше, чем я ожидал. На следующий же день, то есть примерно через тридцать шесть часов после ночного визита, полицейский принес мне мой паспорт, и в то же время телеграмма из британского посольства сообщила мне, что центральные власти приказали меня освободить. Впоследствии в ответ на мои настойчивые просьбы объяснить причину столь бесцеремонного обращения министр иностранных дел заявил, что власти располагали сведениями о том, что будто бы примерно в то же время границу должен был пересечь человек с таким же именем, как у меня, и большим количеством фальшивых банкнот, и меня задержали по ошибке. Должен признаться, что это объяснение, хотя и данное официальным лицом, показалось мне скорее изобретательным, чем убедительным, но я был вынужден принять его за неимением лучшего. Позже мне опять не посчастливилось привлечь к себе внимание тайной полиции, но об этом случае я пока помолчу до тех пор, пока разговор не пойдет о моих отношениях с революционерами.

Судя по всему, что я видел и слышал о жандармерии, я склонен полагать, что тамошние служащие по большей части вежливые, хорошо образованные люди, которые стараются как можно безболезненнее выполнять свои малоприятные обязанности. Однако надо признать, что обычно к ним относятся с подозрением и неприязнью даже те, кто сам боится революционной пропаганды, обнаруживать и пресекать которую входит в особые обязанности жандармерии. И это не должно нас удивлять. Очень многие убеждены в необходимости смертной казни, но при этом мало кто не испытывает сильной антипатии к палачам.

Единственное эффективное средство против чиновных злоупотреблений – это поставить администрацию под контроль общества. Это многократно доказано в России. На протяжении многих поколений все усилия царей по противодействию злу при помощи хитроумных бюрократических приемов оказались совершенно бесплодны. Даже железной воли и колоссальной энергии Николая I не хватило для достижения этой цели. Но когда после Крымской войны произошло великое нравственное пробуждение и царь призвал на помощь народ, глубоко укоренившееся, упрямо цепляющееся за жизнь зло сразу же сошло на нет. Какое-то время мздоимство и вымогательство практически исчезли, да и с тех пор так и не восстановились в прежней мере.

Нельзя сказать, что сегодня административное управление безупречно, но оно несравненно чистоплотнее, чем в былые времена. Хотя общественное мнение уже не так влиятельно, как в начале шестидесятых, все же оно достаточно сильно, чтобы пресекать множество злоупотреблений, которые во времена Николая I и его предшественников встречались так часто, что уже примелькались. По этому поводу я еще выскажусь ниже.

Если в империи царей процветают административные злоупотребления, то не из-за недостатка продуманных законов. Пожалуй, ни в одной стране мира нет более объемного законодательства, и в теории не только чиновники, но даже и сам царь обязан подчиняться установленным законам, подобно нижайшим из его подданных. Это один из тех нередких в России случаев, когда теория довольно-таки отличается от практики. В реальной жизни император может в любой момент отменить закон так называемым высочайшим повелением, а министр – «толковать» закон в своих циркулярах, как ему заблагорассудится. На это часто сетуют даже сторонники самодержавной власти. По их мнению, законное самодержавие сильного царя – прекрасный институт для России; они возражают только против произвола безответственных министров.

Поскольку англичанину может быть трудно представить себе, как законы могут приниматься без парламента или какого-либо иного законодательного органа, я вкратце объясню, каким образом русская бюрократическая машина издавала их до учреждения Думы в 1906 году.

Если министр полагал, что тому или иному институту из числа находящихся в его ведении требуется реформа, первым делом он представлял императору официальный доклад по этому поводу. Если император соглашался с министром касательно необходимости реформы, он приказывал назначить комиссию для рассмотрения этого вопроса и подготовки подробного законопроекта. Комиссия бралась за работу, на первый взгляд, весьма основательным образом. Для начала она изучала всю историю данного института в России с древнейших времен, а точнее, слушала эссе на эту тему, специально подготовленное по такому случаю каким-нибудь чиновником, который питал вкус к историческим изысканиям и обладал приятным литературным стилем. Следующий шаг, если воспользоваться выражением, часто встречающимся в протоколах подобных комиссий, заключался в том, чтобы «пролить на дело свет науки». Для этой важной задачи подготавливался меморандум об истории подобных институтов в иных странах, в нем также детально излагались многочисленные теории французских и немецких теоретиков-законоведов. Как правило, в эти меморандумы включались все европейские страны, кроме Турции; иногда отдельно рассматривались небольшие германские княжества и главные швейцарские кантоны.

Дабы проиллюстрировать характер этих выдающихся литературных произведений, позвольте мне привести один пример. Из груды подобных бумаг, лежащих передо мной, я беру одну почти наугад. Это меморандум, составленный в связи с предполагаемой реформой благотворительных учреждений. Сначала я вижу в нем философское исследование благотворительности в целом; затем несколько замечаний касательно Талмуда и Корана; затем сведения о том, как поступали с нищими в Афинах после Пелопоннесской войны и в Риме при императорах; далее несколько туманных наблюдений о Средневековье и цитата, вставленная с явным намерением покрасоваться знанием латыни; завершается документ отчетом о современных законах о бедности, где я встречаю «доминирование англосаксов», короля Эгберта, короля Этельреда; «примечательную книгу исландских законов Храгас»; Швецию и Норвегию, Францию, Голландию, Бельгию, Пруссию и почти все мелкие немецкие княжества. Самое поразительное, что вся эта масса исторических сведений от Талмуда до последних законодательных актов Гессен-Дармштадта уместилась на двадцать одной странице в восьмую долю листа! Доктринальная часть меморандума не менее насыщенна. В нее силой втиснуты множество уважаемых имен из литературы Германии, Франции и Англии; и общие выводы из этой груды сырых, непереваренных фактов называются «последним словом науки».

Может быть, читатель подозревает, что я специально выбрал какой-то совершенно исключительный пример? Если так, то давайте достанем из папки следующий документ. Он относится к проекту закона о тюремном заключении за долги. На первой странице я нахожу ссылки на «салические законы V века» и «иерусалимские ассизы 1099 года от Р. Х.». Этого, я думаю, будет достаточно. Перейдем к следующему этапу.

Постигнув таким образом квинтэссенцию человеческой мудрости и опыта, комиссия далее рассматривала вопрос о том, как эти ценные результаты можно применить в России, дабы они соответствовали имеющимся условиям и местному своеобразию. Для человека практического склада это, конечно, самая интересная и самая важная часть работы, но российские законодатели уделяли ей сравнительно мало внимания. Я очень часто обращался к этому разделу официальных бумаг, чтобы составить мнение о реальном положении дел в стране, и каждый раз меня ждало глубокое разочарование. Расплывчатые общие формулировки, основанные на априорных рассуждениях, а не наблюдениях, да несколько статистических таблиц, которых осторожный исследователь должен избегать, словно засады, – этим набором слишком часто и ограничивалось дело. За тонкой пеленой псевдоэрудиции достаточно ясно проступали реальные факты. Эти философы-законодатели, проводившие жизнь в чиновной атмосфере Санкт-Петербурга, знали о России столько же, сколько настоящий кокни знает о Великобритании, и в этой части их труда им никак не помогали ученые немецкие трактаты с бездонными кладезями исторических фактов и бесконечными философскими спекуляциями.

Из комиссии проект передавался в Государственный совет, где его, конечно же, рассматривали и подвергали критике и даже, возможно, в чем-то меняли, но едва ли улучшали в практическом плане, поскольку члены совета раньше сами заседали в подобных же комиссиях, а теперь лишь еще больше окостенели за годы бюрократической рутины. Фактически совет представлял собой собрание чиновников, мало разбиравшихся в практических, повседневных потребностях простых сословий. Ни единый купец, ни единый фабрикант, ни единый крестьянин никогда не входил под его священную сень, и практические возражения редко нарушали его бюрократическую безмятежность. Поэтому неудивительно, что порой он принимал законы, которые сразу же оказывались абсолютно неработоспособными.

Из Государственного совета законопроект передавался императору, и тот обычно начинал с изучения подписей. Согласные ставили подписи в одной колонке, а несогласные – в другой. Если его величество не был специально ознакомлен с данным вопросом, а он, разумеется, не мог быть ознакомлен со всеми представленными ему делами, он обычно ставил свою подпись вместе с большинством или с той стороны, где видел имена сановников, мнению которых он особенно доверял; если же у него были собственные твердые взгляды, он ставил подпись там, где считал нужным, и она перевешивала подписи любого количества советников. Таким образом, небольшое меньшинство могло превратиться в большинство. Когда совет рассматривал важный вопрос, например о том, как долго следует преподавать латынь и греческий язык в старших классах, лишь два члена высказались в пользу классического образования, которое на тот момент было чрезвычайно непопулярным; но император Александр III, пренебрегши общественным мнением и рекомендациями советников, своей подписью склонил более легкую чашу весов на сторону любителей классики, и они восторжествовали.

Глава 2. Земство и местное самоуправление

После освобождения крепостных крестьян настоятельно требовалась реформа для повышения эффективности губернского управления. Во времена крепостничества император Николай, имея в виду помещиков, в шутку говорил, что у него в империи пятьдесят тысяч самых рьяных и опытных потомственных полицмейстеров. Закон об освобождении крестьян навсегда упразднил власть этих потомственных полицмейстеров, и ее срочно нужно было заменить чем-то другим. Вследствие этого было организовано крестьянское самоуправление на основе деревенской общины; однако оно далеко не отвечало требованиям ситуации. Самой крупной ее единицей была волость, в состав которой входило лишь несколько соседних общин, а ее действия ограничивались исключительно крестьянством. Сложилась очевидная необходимость ввести более крупную административную единицу, где могли бы учитываться интересы всех слоев населения, и в ноябре 1859 года, более чем за год до указа об освобождении, Александр II распорядился рассмотреть этот вопрос. Комиссия подготовила проект с целью придать неэффективной, дезорганизованной администрации губерний большее единство и самостоятельность. Проект был подготовлен в должный срок и после обсуждения в Государственном совете получил одобрение императора в январе 1864 года. Говоря словами пояснительной записки, он должен был дать насколько возможно полное и логическое развитие принципу местного самоуправления. Так было создано земство, что привлекло большое внимание в Западной Европе.

Мое личное знакомство с этим любопытным институтом относится к 1870 году. Вскоре после прибытия в Новгород в том же году я познакомился с одним господином, которого мне описали как «председателя губернской земской управы», и, найдя его любезным и общительным человеком, попросил его рассказать кое-что об учреждении, коего он был главным представителем. С максимальной готовностью он предложил стать моим наставником, познакомил меня с коллегами и пригласил заходить к нему в канцелярию так часто, как я того пожелаю. И я не раз пользовался его приглашением. Сначала мои визиты были из осторожности редкими и краткими, но когда я осознал, что мой новый друг и его коллеги в самом деле хотят познакомить меня со всеми тонкостями земского управления и даже отвели особый стол в председательском кабинете для моего удобства, я стал их постоянным гостем и ежедневно проводил несколько часов в управе, изучая текущие дела и записывая интересные статистические и другие сведения, поступавшие в управу, как если бы я был одним из ее служащих. Когда чиновники управы ездили инспектировать больницу, психиатрическую лечебницу, учебное заведение по подготовке сельских учителей или любое другое земское учреждение, они всякий раз звали меня с собой и не пытались скрыть от меня какие-либо недостатки, которые им доводилось обнаружить.

Все это я упоминаю затем, чтобы показать готовность большинства россиян оказать всяческое содействие иностранцу, желающему всерьез изучить их страну. Они считают, что за границей издавна их не понимают и систематически на них клевещут, и всеми силами желают устранить распространенные заблуждения касательно их родины. К их чести надо сказать, что у них очень мало или вовсе нет того ложного патриотизма, который стремится скрыть национальные недостатки; и в критике самих себя и своих учреждений они скорее проявляют чрезмерную суровость, нежели излишнюю снисходительность. Во времена Николая I сторонники правительства громко заявляли, что живут в самой счастливой и хорошо управляемой стране мира, но этот поверхностный официальный оптимизм давно уже вышел из моды. За все те годы, что я провел в России, я везде находил предельную готовность помочь мне в моих изысканиях и очень редко замечал обычай «пускать пыль в глаза иностранцам», о котором так много говорили некоторые авторы.

Земство – это своего рода местная администрация, дополняющая деятельность сельских общин и отвечающая на те более высокие потребности общества, которых отдельные общины не могут удовлетворить. Его основные обязанности – содержать дороги и мосты в исправном состоянии, обеспечивать транспортом сельскую полицию и других должностных лиц, надзирать за начальным образованием и санитарными нормами, следить за состоянием посевов и принимать меры против возможного голода, словом, в четко определенных пределах делать все, что в его силах, для повышения материального и морального благосостояния народа. По форме данный институт является парламентским, то есть представляет собой собрание депутатов, которые съезжаются регулярно раз в год, и постоянный исполнительный орган, избираемый собранием из числа своих членов. Если собрание считать местным парламентом, то управа соответствует кабинету министров. В силу этой аналогии моего друга председателя иногда в шутку величали премьер-министром. Раз в три года помещики, сельские общины и муниципальные объединения в определенной установленной пропорции избирают земских депутатов. Такое собрание и такая управа есть в каждой провинции (губернии) и каждом районе (уезде), на которые подразделяются губернии.

Вскоре после приезда в Новгород мне представилась возможность поприсутствовать на уездном собрании. В бальном зале дворянского клуба я обнаружил три-четыре десятка человек, сидевших вокруг длинного, покрытого зеленой тканью стола. Перед каждым лежали листы бумаги для записей, а перед председателем – уездным предводителем дворянства – стоял небольшой колокольчик, в который он энергично звонил в начале заседания и во всех случаях, когда хотел добиться тишины. Справа и слева от председателя сидели представители исполнительной власти (управы), вооруженные кипами писаных и печатных документов, откуда они зачитывали длинные и утомительные отрывки, пока большинство слушателей не начинали зевать, а некоторые так и вообще засыпали. В конце каждого доклада президент звонил в колокольчик – можно предположить, что с целью разбудить спящих, – и спрашивал, есть ли у кого-нибудь замечания по поводу только что прочитанного. Обычно у кого-то находились замечания, и нередко начиналось обсуждение. Когда возникали какие-то явные разногласия, проводилось голосование – по кругу пускали листок бумаги или еще более простым методом: тех, кто за, просили встать, а тех, кто против, сидеть на месте.

Что больше всего удивило меня в этом собрании, так это то, что оно состояло частично из дворян, а частично из крестьян, причем последние явно составляли большинство, и что не проявлялось никаких признаков вражды между двумя классами. Помещики и их бывшие крепостные, освобожденные всего десять лет назад, очевидно, теперь встречались на равноправной основе. Обсуждение вели в основном дворяне, но неоднократно выступали и представители крестьян, и их замечания, всегда четкие, практические и по существу, выслушивались с неизменным уважением. Вместо яростного соперничества, которого можно было ожидать, учитывая состав собрания, наблюдалось чрезмерное единодушие – и этот факт прямо указывает на то, что большинство депутатов не были особо заинтересованы в рассматриваемых вопросах.

Этот уездный съезд состоялся в сентябре. В начале декабря состоялся губернский съезд, и в течение почти трех недель я ежедневно присутствовал на его заседаниях. По своему характеру и порядку действий это собрание очень напоминало уездное. Его главные особенности заключались в том, что его члены избирались не отдельными выборщиками, а собраниями десяти составляющих губернию уездов, и что оно рассматривало только те вопросы, которые касались более чем одного уезда. Кроме того, крестьянских депутатов было очень мало, что меня несколько удивило, ведь я знал, что по закону крестьяне – депутаты уездных собраний имели право избираться в губернское, как и представители других классов. Объясняется это тем, что уездные собрания выбирают своих наиболее активных членов для представления их в губернских собраниях, и, следовательно, выбор обычно падает на землевладельцев. Крестьяне не возражают против этого, так как участие в губернских собраниях требует значительных денежных затрат, а платить депутатам прямо запрещено законом.

Чтобы дать читателю представление о составляющих это собрание элементах, позвольте мне познакомить вас с некоторыми его членами. Значительную их часть можно описать одной фразой. Это обычные люди, которые провели несколько лет своей молодости на государственной службе – в качестве армейских офицеров или чиновников гражданской администрации, а затем ушли в отставку и поселились в поместьях, где приобрели скромный опыт ведения сельского хозяйства. Некоторые из них получали прибавку к своим хозяйственным доходам за счет того, что выполняли обязанности мировых судей[1]. А вот некоторых депутатов можно описать и подробнее.

Поглядите, например, на благообразного старого генерала в мундире с Георгиевским крестом на петлице – этот орден дают только за храбрость, проявленную на поле боя. Это князь Суворов, внук знаменитого фельдмаршала, который одерживал победы для императрицы Екатерины. Он занимал высокие посты во власти, ни разу не запятнав своего имени сомнительными или бесчестными поступками, и большую часть жизни провел при дворе, где неизменно был прямолинеен, щедр и правдив. Хотя он не очень разбирается в текущих делах и порой его смаривает дремота, в спорных вопросах он всегда стоит на правильной стороне и, беря слово, всегда говорит по-солдатски четко.

Чуть левее сидит высокий, сухопарый мужчина немного старше средних лет – князь Васильчиков. Его фамилия тоже прославилась в истории, но превыше всего он ценит личную независимость и в силу этого всегда держался в стороне от императорской администрации и двора. Сбереженное таким образом время он посвятил образованию и написал несколько ценных трудов по политическим и общественным наукам. Энергичный, но при этом хладнокровный аболиционист времен отмены крепостного права, с тех пор он непрерывно стремился улучшить положение крестьян, выступая за широкое начальное образование, создание сельских кредитных союзов в деревнях, сохранение общинных учреждений и многочисленные важные реформы в финансовой системе. Говорят, что оба этих господина великодушно раздали крестьянам больше земли, чем были обязаны по закону об освобождении. На собраниях князь Васильчиков выступает часто и всегда привлекает внимание; он – ведущий член всех важных комитетов. Будучи горячим защитником земских учреждений, он считает, что их деятельность должна ограничиваться сравнительно узкой областью, и этим отличается от некоторых своих коллег, готовых пускаться в рискованные, если не сказать фантастические, проекты развития природных ресурсов губернии. Его сосед господин П. – один из способнейших и энергичнейших членов собрания. Он председательствует в исполнительной управе в одном из уездов, где основал множество начальных школ и несколько сельских кредитных ассоциаций по образцу тех, что носят имя Шульце-Делича в Германии. Господин С., сидящий рядом с ним, несколько лет служил арбитром между помещиками и освобожденными крепостными, затем – в губернской управе, а теперь служит директором банка в Санкт-Петербурге.

Справа и слева от председателя, который также является губернским предводителем дворянства, сидят представители управы. Господин, который читает долгие доклады, – это мой друг «премьер-министр», который начал карьеру кавалерийским офицером и через несколько лет военной службы ушел в отставку и уехал к себе в поместье; он умный, способный администратор и весьма начитанный человек. Его коллега, который помогает ему читать доклады, – купец и директор муниципального банка. Следующий член – тоже купец и в некоторых отношениях самый примечательный человек в зале. Он родился крепостным, но, несмотря на это, уже в зрелом возрасте стал важной фигурой в мире российской коммерции. Ходят слухи, что основу своего состояния он заложил тем, что однажды купил медный котел в деревне, через которую проезжал по пути в Санкт-Петербург, где надеялся немного заработать на продаже телят. За несколько лет он накопил огромное состояние; но осторожные люди считают, что он слишком любит опасные спекуляции, и пророчат, что он кончит жизнь таким же бедняком, как и начинал.

Все эти люди принадлежат к тому, что можно назвать партией прогресса, которая горячо поддерживает все предложения, признаваемые «либеральными», и в особенности все меры, которые могут улучшить положение крестьянства. Их главный противник – вон тот человечек с коротко остриженной, яйцеобразной головой и мелкими пронизывающими глазками, которого можно назвать лидером оппозиции. Он осуждает многие из предложенных проектов на том основании, что губерния и так уже стонет под бременем налогов и что расходы следует сократить до минимально возможной суммы. В уездном собрании он с большим успехом проповедует эту доктрину, поскольку там крестьяне составляют большинство, и он умеет пользоваться тем лаконичным народным языком с вкраплениями пословиц, который гораздо сильнее влияет на деревенское сознание, чем научные принципы и логические рассуждения; но здесь, в губернском собрании, его сторонники составляют лишь уважаемое меньшинство, и он ограничивается тактикой обструкции.

Новгородское земство имело тогда репутацию одного из самых просвещенных и энергичных, и надо сказать, что заседания там проводились деловито и эффективно. Подробно рассматривались отчеты, все статьи годового бюджета подвергались тщательной проверке и критике. В нескольких губерниях, где я впоследствии побывал, дела, как оказалось, велись совсем по-другому: кворум составлялся с огромным трудом, а рассмотрение вопросов, когда оно наконец начиналось, считали простой формальностью и старались разделаться с ним как можно быстрее. Характер собрания, конечно, зависит от степени заинтересованности участников в местных общественных делах. В одних уездах этот интерес велик; в других близок к нулю.

Рождение этого нового института в 1864 году было встречено с энтузиазмом и вызвало большие надежды. В то время большая часть образованных русских классов имела простой и удобный критерий для всех видов государственных органов. Они исходили из той самоочевидной аксиомы, что эффективность института всегда пропорциональна его «либеральному» и демократическому характеру. Мало кто задумывался о том, насколько это соответствует имеющимся условиям и характеру народа и не окажется ли, что этот принцип, хотя и достойный сам по себе, обойдется слишком дорого для той работы, которую необходимо выполнить. Любую организацию, основанную на «избирательном принципе» и предоставляющую арену для свободной публичной дискуссии, обязательно должен был ждать хороший прием, и земство как раз и укладывалось в эти условия.

Общество обуревали самые разные ожидания. Те, кого больше волновал политический, а не экономический прогресс, видели в земстве основу безграничной народной свободы. Князь Васильчиков, например, хотя от природы отличается флегматичным характером, на какое-то время проникся энтузиазмом и написал следующие слова: «Мы со смелостью, беспримерной в летописях мира, выступили на поприще общественной жизни». Если местное самоуправление в Англии, несмотря на его аристократический характер, создало и сохранило политическую свободу, как это доказали несколько ученых немцев, чего же можно ожидать от институтов гораздо более либеральных и демократических? В Англии никогда не было парламентов графств, а местными делами всегда управляли крупные землевладельцы; тогда как в России у каждого уезда будет свое выборное собрание, где крестьянин будет стоять наравне с богатейшими помещиками. Те, кому привычнее было думать об общественном, а не политическом прогрессе, ждали, что вскоре они увидят страну с хорошими дорогами, прочными мостами, многочисленными деревенскими школами, хорошо оснащенными больницами и всеми остальными необходимыми условиями цивилизации. Сельское хозяйство станет более научным, торговля и промышленность будут быстро развиваться, и материальное, интеллектуальное и нравственное состояние крестьянства значительно улучшится. Осоловелая апатия провинциальной жизни и врожденное безразличие к местным общественным делам вот-вот развеется, думали они; в ожидании этих перемен матери-патриотки брали детей на ежегодные собрания, чтобы с ранних лет приучать их интересоваться общественным благосостоянием.

Понятно, что эти завышенные ожидания не оправдались. С самого начала существовало недопонимание относительно характера и функций новых институтов. В короткий период всеобщего энтузиазма по поводу реформ высокие сановники неосмотрительно употребили несколько расплывчатых либеральных фраз, которые тогда были в моде, однако они никогда всерьез не собирались давать младенцу, коего приносили в мир, долю в управлении страной; и как только они приступили к практическим реформам, их сентиментальный либерализм сразу же испарился, а примиренческий дух быстро пошел на убыль. Поэтому, когда это бойкое дитя проявило естественное желание выйти за рамки возложенных на него скромных функций, суровые родители одернули его и поставили на место. Первый публичный выговор прозвучал в столице. Губернское собрание Санкт-Петербурга, выказавшее желание играть роль в политике, было незамедлительно закрыто министром внутренних дел, а некоторых из его депутатов временно сослали в деревенские поместья.

Это предостережение произвело лишь кратковременный эффект. Поскольку функции и имперской администрации, и земства так и не были четко определены и оба они стремились расширить сферу своей деятельности, участились взаимные трения. Земство, к примеру, имело право содействовать развитию просвещения, но как только оно стало организовывать начальные школы и училища, оно столкнулось с Министерством народного просвещения. В других ведомствах происходили схожие конфликты, и чиновники заподозрили, что земства задумали взять на себя роль парламентской оппозиции. Это подозрение официально выразилось по крайней мере в одном секретном документе, где его автор заявляет, что «оппозиция обустроила себе надежное гнездо в земстве». Итак, если мы хотим быть справедливыми к обеим сторонам этой маленькой семейной ссоры, мы должны признать, что земство, как я покажу в одной из следующих глав, действительно имело подобные амбиции, и, может быть, для страны в настоящее время было лучше, если бы оно смогло их осуществить. Однако это все западноевропейские идеи. В России нет и не может быть такого явления, как «оппозиция его величества». По мнению российского чиновника, эти три слова содержат в себе логическое противоречие. Оппозиция чиновникам, даже в рамках закона, равносильна оппозиции самодержавной власти, воплощением которой они являются; а от оппозиции тому, что они полагают интересами самодержавия, рукой подать до государственной измены. Поэтому начальство сочло необходимым обуздать и подавить честолюбивые наклонности своенравного ребенка, и поэтому он все больше и больше оказывался под опекой губернаторов.

Дабы показать, как происходили эти перемены, позвольте мне привести такую иллюстрацию. При прежних порядках губернатор мог приостановить деятельность земства только в том случае, если она незаконна или ultra vires[2], а если между двумя сторонами возникали непримиримые разногласия, вопрос решался в юридическом порядке Сенатом; теперь же, при новых порядках, его превосходительство может наложить вето на любое решение земства, если сочтет, что оно, пусть даже полностью находясь в рамках закона, не способствует общественному благу, и спор рассматривается уже не Сенатом, а министром внутренних дел, который, естественно, склонен поддерживать мнение своего подчиненного.

Дабы положить конец этому непокорству, граф Толстой, реакционер и министр внутренних дел при Александре III, подготовил план реорганизации в соответствии со своими антилиберальными взглядами, однако умер, не успев его осуществить, и закон от 24 июня 1890 года объявил гораздо более мягкую реорганизацию. Основные изменения, внесенные этим законом, заключались в том, что количество депутатов в собраниях сократилось примерно на четверть, а также изменилась относительная численность представителей разных классов. По старому закону дворянству отводилось около 42 процентов, а крестьянству – около 38 процентов мест; согласно новому избирательному порядку, первые получили 57 процентов, а вторые – около 30. Однако из этого не обязательно следует, что собрания по этой причине стали более консервативными или подобострастными. Либерализм и непокорность гораздо чаще встречаются среди дворян, чем среди крестьян.

Вдобавок ко всему этому, поскольку в высших официальных кругах Санкт-Петербурга опасались, что оппозиционный дух земства может найти публичное выражение в печатной форме, губернаторы получили широкие права предварительной цензуры предлагающихся к публикации протоколов земских собраний и тому подобных документов.

Чего бюрократия в своем рвении защитить нерушимость самодержавной власти боялась больше всего, так это объединения ради общей цели земств разных губерний. Поэтому она наложила вето на все такие объединения, хотя бы даже в статистических целях; и когда однажды обнаружилось, что ведущие представители земств со всех концов страны проводят частные собрания в Москве якобы для обсуждения экономических вопросов, им приказали вернуться по своим домам.

Даже в пределах своих определенных законом полномочий земство не совершило того, чего от него ожидали. Страна не покрылась сетью шоссированных дорог, да и мосты отнюдь не так прочны, как того хотелось бы. Сельские школы и лазареты по-прежнему далеки от того, чтобы удовлетворить потребности жителей. Для развития торговли и производства сделано мало или совсем ничего; а деревни и села во многом остались такими же, какими были при старой администрации. Между тем местные налоги и сборы росли с угрожающей быстротой; и на основании всего этого многие делают вывод, что земство – никчемное учреждение, которое только увеличило поборы, но не принесло стране соизмеримой пользы.

Если принять за критерий оценки учреждения те завышенные ожидания, которые поначалу питало общество, нам будет легче согласиться с такими выводами, но это все равно что утверждать, что земство не сотворило чуда. Россия намного беднее и менее густо населена, чем более развитые страны, которые она берет себе за образец. Думать, что она может сразу же посредством административной реформы создать для себя все блага, которыми пользуются более развитые государства, столь же абсурдно, как и полагать, что бедняк может вмиг построить великолепный дворец, потому что получил от богатого соседа необходимые архитектурные чертежи. Должны пройти не просто годы, а поколения, прежде чем Россия будет выглядеть так же, как Германия, Франция или Англия. Хорошее правительство может ускорить или замедлить это преображение, но его невозможно добиться незамедлительно, даже если в изданных с этой целью законах учесть всю совокупную мудрость философов и государственных деятелей Европы.

Однако земство сделало гораздо больше, чем готово признать большинство его критиков. Оно довольно сносно выполняет свои повседневные обязанности без коррупционных скандалов и создало новую, более справедливую систему тарифов, которая заставила земле– и домовладельцев нести свою долю общественных затрат. Земство очень много сделало для предоставления медицинской помощи и начального образования простому народу и замечательным образом улучшило состояние больниц, лечебниц для душевнобольных и других благотворительных учреждений, находящихся на его попечении. В своих стараниях облегчить положение крестьянства оно содействовало улучшению местных пород лошадей и крупного рогатого скота и создало в деревнях систему обязательного страхования от пожаров вместе со средствами их предотвращения и тушения, что чрезвычайно важно в стране, где крестьяне живут в деревянных домах и пожары – отнюдь не редкость. Вопрос увеличения доходов крестьян долго игнорировался, но в последнее время земство… помогло им получить в свое распоряжение более качественные сельскохозяйственные орудия и семена, способствовало созданию небольших кредитных союзов и сберегательных касс, а также назначило сельскохозяйственных инспекторов, дабы научить земледельцев тому, какие улучшения они могут внести сами в пределах своих ограниченных средств[3]. В то же время во многих уездах оно старалось содействовать местным ремеслам, которым угрожает гибель из-за крупных фабрик, и всякий раз, когда предлагались меры в интересах сельских жителей, как, например, снижение выкупных платежей за землю и создание Крестьянского поземельного банка, земство неизменно поддерживало их от всего сердца.

Если вы спросите ревностного земского депутата, почему земство не сделало большего, он, вероятно, ответит вам, что причиной является правительство, которое постоянно вставляло ему палки в колеса. Собрания вынуждены были согласиться на то, что их возглавили предводители дворянства, многие из которых были людьми устаревших взглядов и ретроградных идей. На каждом шагу более просвещенные, более активные члены сталкивались с тем, что государственные чиновники противодействуют и мешают им и в конце концов окончательно срывают их планы. Когда была предпринята похвальная попытка ввести более справедливое налогообложение в торговле и промышленности, на этот план наложили вето, и вследствие этого класс коммерсантов, уверенный в том, что всегда будет платить смехотворно низкие налоги, потерял всякий интерес к земским делам. Даже в отношении налогов на земельную и жилую собственность правительство устанавливает низкий предел, ибо опасается, что, если ставки значительно повысятся, оно не сможет собирать высокие налоги. Неограниченная гласность, в условиях которой поначалу работали собрания, впоследствии была урезана бюрократией. Утверждалось, что при таких ограничениях всякое свободное и энергичное действие становится невозможным, а земские органы не могут осуществить того, чего от них обоснованно ожидали. Все это в известной мере правда, но это не вся правда. Если мы рассмотрим некоторые конкретные обвинения, выдвинутые против этого учреждения, нам будет легче понять его истинный характер.

Чаще всего на него жалуются за то, что оно сильно раздуло ставки. С этим невозможно спорить. Сначала расходы земств в 34 губерниях, где оно существовало, составляли менее 6 миллионов рублей; за два года (1868 г.) они подскочили до 15 миллионов; в 1875 году расходы составили уже почти 28 миллионов; в 1885 году – более 43 миллионов, а к концу века достигли весьма почтенной суммы в 95 800 000 рублей. Поскольку каждая губерния имела право устанавливать собственные налоги, размеры повышения в разных губерниях значительно варьировались. В Смоленске, например, они составили всего около 30 процентов, в Самаре – 436 процентов, а в Вятке, где преобладает крестьянский элемент, – не менее 1262 процентов! Чтобы справиться с этим повышением, налоги на землю выросли с менее чем 10 миллионов в 1868 году до более чем 47 миллионов в 1900 году. Удивительно ли в таком случае слышать жалобы владельцев земли, которым стоит большого труда сделать ее обработку прибыльной!

Хотя этот рост неприятен для налогоплательщиков, из этого не следует, что он чрезмерен. Во всех странах повышаются центральные и местные налоги, и именно в отсталых странах они растут быстрее всего. Например, во Франции средний ежегодный рост составлял 2,7 процента, а в Австрии – 5,59 процента. В России же он должен был быть выше, чем в Австрии, притом что в губерниях с земскими учреждениями он составил всего около четырех процентов. По сравнению с государственным налогообложением местное не кажется чрезмерным, если его сопоставить с другими странами. В Англии и Пруссии, например, государственные налоги относятся к местным как сто к пятидесяти четырем и к пятидесяти одному, а в России – как сто к шестнадцати[4]. Снижение налогов в целом, безусловно, способствовало бы материальному благополучию сельских жителей, но желательно, чтобы оно касалось государственных налогов, а не местных, поскольку последние можно рассматривать как нечто сродни вложениям в производство, тогда как доходы от первых идут в основном на цели, которые мало или вообще никак не связаны с потребностями простых людей. В этих рассуждениях я исхожу из того, что местные расходы разумно обоснованны, но и я вынужден признать, что по этому пункту нет единого мнения.

Враждебно настроенные критики могут указать на, мягко говоря, странные и аномальные факты. Земство тратит около 28 процентов своих доходов на здравоохранение и благотворительные учреждения и около 15 процентов на народное образование, при этом на дороги и мосты выделяется лишь около 6 процентов, а до недавнего времени, как я уже говорил выше, вопросы усовершенствования сельского хозяйства и прямого увеличения доходов крестьянства оставались без внимания.

Прежде чем вынести приговор по этим обвинениям, надо вспомнить, в каких обстоятельствах было основано и выросло земство. В прежние времена в него входили люди с наилучшими побуждениями, но имевшие очень мало опыта в управлении или какой-либо практической деятельности, кроме как при старых порядках, в которых они прозябали раньше. Большинство достаточно долго прожило в деревне, чтобы знать, насколько крестьяне нуждаются в самой элементарной медицинской помощи, и поэтому сразу же взялись именно за этот вопрос. Они попытались организовать систему с врачами, фельдшерами и диспансерами, при которой крестьянину не приходилось бы преодолевать по 15–20 миль, чтобы перевязать рану и получить совет или простое лекарство от обычного недуга. Они также осознавали необходимость в коренной реорганизации больниц и психиатрических лечебниц, находившихся в весьма плачевном состоянии. Совершенно очевидно, что здесь им предстояла немалая работа. Кроме того, были и более высокие цели. В отсутствие практического опыта они чрезмерно увлеклись теориями. В частности, с энтузиазмом была воспринята теория о том, что в недостатке образования и заключается главная причина того, почему Россия так отстает от стран Западной Европы. «Дайте нам образование, – говорили они, – а уж к этому приложатся и все прочие блага. Освободите русский народ от уз невежества, как освободили его от оков крепостничества, и тогда со своими невероятными природными талантами он создаст все необходимое для своего материального, интеллектуального и нравственного благополучия».

Если среди ведущих деятелей земства кто-то придерживался более трезвого и прозаического взгляда на вещи, его называли невеждой и реакционером. Вольно или невольно всем приходилось плыть по течению. Про дороги и мосты не то чтобы совсем позабыли, но усилия в этой области ограничивались абсолютной необходимостью. Подобные прозаические дела не вызывали энтузиазма, и бытовало мнение, что в России строительство хороших дорог, как это понимают в Западной Европе, выходит далеко за пределы возможностей любой администрации. Мало кто осознавал потребность в таких дорогах. Требовалось только обеспечить возможность попасть из одного места в другое при обычной погоде в обычных условиях. Если река слишком глубока, чтобы перейти ее вброд, нужно построить мост или наладить паромную переправу; а если добираться до моста приходится по болоту или глубокой грязи, так что телеги и кареты вязнут в ней по самые оси и нужно звать подмогу из соседней деревни, чтобы вытаскивать их на веревках, то требуется принять соответствующие меры. А дальше этого старания земства шли редко. В вопросе дорог оно не строило далеко идущих планов.

Что касается обнищания крестьянства и необходимости улучшения системы земледелия, то этот вопрос едва поднимался над горизонтом. Возможно, когда-нибудь потом мы разберемся с этим, но никакой спешки нет. Как только деревенские жители получат образование, вопрос решится сам собой. Лишь в 1885 году проблема была признана более насущной, чем считалось раньше, и в некоторых земствах поняли, что народ может оголодать еще до того, как завершится его предварительное просвещение. Нередкие случаи массового голода заставили усвоить этот урок, а землевладельцы обнаружили снижение своих доходов из-за падения цен на зерно на европейских рынках. И тогда зазвучали громкие крики: «Сельское хозяйство в России в упадке! Страна вступила в острый экономический кризис! Если немедленно не принять энергичные меры, народ вскоре окажется перед лицом голода!»

К этим тревожным голосам земство не осталось ни глухим, ни равнодушным. Понимая, что опасность можно предотвратить, только если побудить крестьян перейти к более интенсивной системе земледелия, оно все больше внимания уделяло усовершенствованиям в сельском хозяйстве и старалось их внедрить. Иными словами, земство делало все, что могло, в пределах своих возможностей и скромных ресурсов. К сожалению, доступные ему ресурсы были невелики, поскольку правительство запретило ему повышать налоги, и оно не могло увольнять врачей и закрывать диспансеры и школы, когда народ требовал большего. Так, по крайней мере, утверждают защитники земства, и даже больше того: что земство правильно поступило, не боровшись с обнищанием крестьянства раньше, когда реальные условия проблемы и способы ее решения осознавались очень плохо – если бы оно начало действовать уже тогда, то неизбежно совершило бы много ошибок и зря потратило бы уйму денег.

Так или иначе, было бы несправедливо осуждать земских деятелей за то, что они не слишком опередили общественное мнение. Если они всеми силами стараются ответить на все ясно осознаваемые потребности, то большего от них и не следует ожидать. Более справедливым, на мой взгляд, был бы упрек в том, что они в известной степени проникнуты тем непрактичным духом педантизма, который, по распространенному мнению, свойственен исключительно государственным органам, но в земстве он всего лишь отражает общественное мнение и некоторые интеллектуальные особенности образованных сословий. Когда русский пишет на какую-то простую, повседневную тему, он любит связать ее с общими принципами, философией, историей и начинает, к примеру, с изложения своего взгляда на интеллектуальное и социальное развитие человечества вообще и России в частности. Если у него достаточно места, он может даже рассказать вам кое-что о раннем периоде русской истории до монгольского нашествия, прежде чем дойдет до простого вопроса, о котором и должна идти речь. В предыдущей главе я описал процесс «пролития на дело света науки» в государственных законопроектах. Но и в деятельности земства мы нередко встречаемся с подобной схоластикой.

Если бы эта схоластика ограничивалась составлением докладов, возможно, от нее не было бы большого вреда. К сожалению, она часто проявляется и в сфере действий. Чтобы проиллюстрировать свою мысль, я приведу пример из Нижегородской губернии. Земство этой провинции в 1895 году получило от центрального правительства некоторые финансовые средства на улучшение дорог с указанием из Министерства внутренних дел, что дороги следует разбить на категории в соответствии с их относительной важностью и вести работы согласно классификации. Любой разумный человек, хорошо знакомый с данным регионом, за неделю или за две составил бы такую классификацию с точностью, достаточной для любых практических целей. Вместо того чтобы действовать таким простым порядком, что же делает земство? Оно выбирает один из одиннадцати уездов, входящих в состав губернии, и поручает своему отделению статистики описать все деревни ввиду определения той доли дорожного движения, которая приходится на каждый населенный пункт в общем дорожном движении, а затем подкрепляет свои априорные данные тем, что выделяет отряд особых «регистраторов» и ставит их на всех перекрестках, где они стоят в течение шести дней каждого месяца. Эти регистраторы записывали каждую проезжавшую мимо крестьянскую телегу и прикидывали на глаз вес ее груза. По завершении этой сложной и затратной процедуры в одном уезде она проводилась в следующем; но по истечении трех лет, не успев даже описать все деревни второго уезда и оценить местное движение, отделение статистики совсем обессилело и, подобно молодому автору, которому не терпится увидеть свои строки в печати, опубликовало за государственный счет свой фолиант, который никто никогда не прочитает.

Неизвестно, сколько на все это потрачено денег, однако мы можем составить себе некоторое представление о том, сколько на всю эту операцию требуется времени. Простая задачка на пропорцию. Если на предварительное обследование полутора уездов ушло три года, сколько лет потребуется на одиннадцать уездов? Более двадцати лет! Видимо, в течение всего этого срока дороги должны оставаться в их теперешнем состоянии, и когда все-таки придет время их улучшить, окажется, что, если только губерния не пребывала в полном экономическом застое, столь «ценный статистический материал», собранный с такими временными и финансовыми затратами, почти весь устарел и никуда не годится. Следовательно, департамент статистики будет вынужден, подобно другому несчастному Сизифу, начать всю работу заново, и трудно представить себе, каким образом земство, если только оно не вернется на землю с небес, сможет когда-либо выйти из этого порочного круга.

В данном случае увлечение схоластикой привело к ненужному промедлению, пока тем временем накапливался капитал, если, конечно, проценты целиком не ушли на статистические изыскания; но бывают и куда более серьезные последствия. Приведу пример из просвещенной Московской губернии. Было замечено, что в некоторых деревнях особенно много больных, и местный врач указал, что тамошние жители обыкновенно используют для хозяйственных нужд воду из грязных прудов. Очевидно, жителям требовались хорошие колодцы, и практичный человек немедленно принял бы меры, чтобы их вырыли. Но не уездное земство. Оно сразу же превратило простое дело в «вопрос», требующий научного исследования. Была назначена комиссия для изучения проблемы, и после долгих размышлений было решено провести геологическое исследование, дабы определить глубину залегания хорошей воды во всем уезде – в качестве подготовки к составлению проекта, который когда-нибудь потом будет обсуждаться в уездном собрании, а может быть, и в губернском. Пока все это делалось в соответствии со строгими принципами бюрократической волокиты, несчастные крестьяне, в интересах которых проводились изыскания, продолжали пить мутную воду из грязных прудов.

Подобного рода случаи, которые я мог бы приводить до бесконечности, напоминают пресловутый китайский формализм; но между китайским и русским бюрократизмом есть существенная разница. В Среднем царстве практические соображения приносятся в жертву из преувеличенного почитания мудрости предков; в царской империи это происходит из-за преувеличенного поклонения перед богиней Наукой и привычки апеллировать к абстрактным принципам и научным методам, когда требуется лишь немного элементарного здравого смысла.

Отсутствие этого самого здравого смысла иногда проявляется с мучительной очевидностью во время дебатов в собраниях и придает оттенок нереальности всему происходящему. Помню, как-то раз на одном из уездных собраний в Рязанской губернии, когда обсуждался вопрос о начальных школах, встал один влиятельный депутат и предложил сразу ввести систему обязательного образования во всем уезде. Как ни странно, его предложение почти что приняли, хотя все присутствующие прекрасно знали или, по крайней мере, должны были знать, если бы поинтересовались, что имеющееся число школ нужно увеличить в двадцать раз, но при этом все были единодушны в том, что местные налоги нельзя увеличивать. Чтобы сохранить свою репутацию либерала, сей почтенный господин далее предложил не вводить, несмотря на обязательность этой системы, никаких штрафов, наказаний или иных средств принуждения. Он не снизошел до объяснения, каким образом можно сделать ее обязательной, не используя никаких средств принуждения. Один из поддержавших его предложил в качестве решения этой проблемы снимать крестьян, которые не будут отправлять своих детей в школу, с занимаемых ими постов в общинах; но это предложение вызвало только смех, так как многие депутаты знали, что для большинства крестьян это якобы наказание будет даром с небес. И пока шла дискуссия о необходимости введения идеальной системы обязательного образования, улицу под самыми окнами зала покрывал слой грязи чуть ли не в два фута глубиной! Остальные улицы находились в таком же состоянии; и множество депутатов постоянно опаздывало на заседания, потому что дойти пешком было положительно невозможно, а общественных средств передвижения в городе насчитывалось ровно одно. К счастью, у многих были свои личные экипажи, но даже на них ездить было отнюдь не легким делом. Как-то раз на главной улице у одного из депутатов перевернулся тарантас, а самого его выбросило прямо в грязь!

Едва ли справедливо сравнивать земство с более старыми аналогичными учреждениями Западной Европы и особенно с нашим местным самоуправлением. Все наши учреждения выросли из реальных, практических потребностей, остро ощущаемых значительной частью населения. Осторожные и консервативные во всем, что касается общественного благополучия, мы смотрим на перемены как на необходимое зло и оттягиваем этот черный день как можно дольше, даже если убеждены, что он неизбежен. Таким образом, наши административные потребности всегда опережают у нас средства их удовлетворения, и мы энергично применяем средства, как только получаем их в руки. Своеобразен и наш способ получения этих средств. Вместо того чтобы начинать с чистого листа, мы максимально используем то, что имеем в распоряжении, и добавляем лишь самое необходимое. Образно говоря, мы перестраиваем и расширяем наше политическое здание в соответствии с меняющимися потребностями нашего образа жизни, не обращая особого внимания на абстрактные принципы или непредсказуемые условия далекого будущего. Это здание может быть эстетически уродливым, не относящимся ни к одному из признанных стилей архитектуры и возведенным вопреки всем принципам теоретиков искусства, но оно хорошо приспособлено к нашим нуждам, и каждый уголок в нем обязательно найдет свое применение.

Совершенно иначе складывалась политическая история России в последние два столетия. Кратко ее можно охарактеризовать как серию переворотов, мирно осуществленных самодержавной властью. Каждый молодой и энергичный государь пытался открыть новую эпоху, полностью перекроив администрацию в соответствии с наивернейшей иностранной политфилософией того времени. Государственным органам не давали спонтанно вырастать из потребностей народа, их изобретали теоретики-бюрократы для удовлетворения потребностей, которых народ зачастую еще не осознавал. Таким образом, административная машина практически не получала импульса от народа и всегда приводилась в движение исключительно энергией центрального правительства. Учитывая все это, неудивительно, что неоднократные попытки правительства облегчить бремя централизованного управления путем создания органов местного самоуправления не увенчивались особыми успехами.

Правда, у земства было больше шансов на успех, чем у любого из его предшественников. Большая часть знати осознала потребность в более совершенной администрации, а интерес народа к государственным делам значительно возрос по сравнению со всеми предыдущими периодами. Именно поэтому возник тот первоначальный энтузиазм, когда шла бурная подготовка к будущей деятельности, да и в самом деле было сделано немало. Новый институт обладал всем очарованием новизны, и его участники чувствовали, что на них обращены взгляды общественности. Какое-то время все шло хорошо, и земство было настолько удовлетворено своей работой, что сатирические журналы сравнивали его с Нарциссом, который восхищается своим отражением в воде. Но когда очарование новизны прошло и общественность обратила внимание на другие вопросы, прилив энергии пошел на спад, и многие из наиболее активных членов стали подыскивать себе занятие подоходнее. Найти его было нетрудно, поскольку в то время ощущалась крайняя потребность в способных, энергичных и образованных людях. Было реорганизовано несколько отделений государственной службы, быстро множились железные дороги, банки и акционерные общества. Конкурировать с ними земству было очень трудно. Оно не могло, по примеру государственной службы, предложить пенсии, награды и перспективы карьерного роста, не могло оно и платить такие большие жалованья, как торгово-промышленные предприятия. Вследствие всего этого качество работы земских управ ухудшилось одновременно с уменьшением общественного интереса к самому институту.

Ради справедливости должно добавить, что земство при всех его недостатках и ошибках все же бесконечно лучше тех учреждений, которым оно пришло на смену. Если сравнить его с предыдущими попытками организовать местное самоуправление, надо признать, что русские добились больших успехов в своем политическом образовании. Какое будущее ждет земство, я не берусь предсказать. Как мы видели, с самого начала оно стремилось играть большую политическую роль, и в 1904–1905 годах, когда провалы на Дальнем Востоке вызвали бурю народного негодования в адрес правительства, его ведущие представители на съезде попытались выразить, как они считали, национальную потребность в либеральных представительных институтах. Желание, которое раньше робко и неопределенно выражалось в верноподданнических обращениях к царю, о том, чтобы в столице было созвано центральное земское собрание – Земский собор, как звали его в старину, наделенное политическими функциями, ныне открыто высказывалось депутатами в простой, неприкрашенной форме. Это желание, как мы увидим в дальнейшем, не осуществилось, но импульс, который земские либералы придали в то время реформаторскому движению, во многом способствовал созданию Думы.

Глава 3. Государственная Дума

Первая Дума, насчитывавшая более четырехсот членов, отчасти отражала современное состояние России. Как и сама империя, она состояла из представителей многих национальностей, сгруппировавшихся вокруг доминирующего народа. Основными этнографическими группами были великороссы (265), малороссы (62), белорусы (12), поляки (51), литовцы (10), латыши (6), эстонцы (4), немцы (4), евреи (13), татары (8) и башкиры (4); а менее значительные народности, каждую из которых представлял один или два депутата, включали в себя мордву, вотяков[5], чувашей, черкесов и калмыков. Что касается общественного положения, то здесь царило такое же разнообразие. Наблюдателю достаточно было только взглянуть на костюмы, чтобы понять, что в собрание попали и прирученные степные кочевники, и вольные казаки, и неграмотные крестьяне, и приходские священники, и сельские школьные учителя, и простодушные помещики, и несколько господ, представлявших новейший продукт западноевропейской культуры. Что же касается политических тенденций и целей, то Дума была таким же верным отражением сложившегося в империи положения вещей. В прежние времена, когда о национальном собрании можно только мечтать, мои русские друзья уверяли меня, что, если им когда-нибудь повезет иметь парламент, в нем не будет конкурирующих партий, потому что все его члены посвятят себя исключительно делу обеспечения и развития национального благосостояния; но этому предсказанию, как я и предупреждал тогда же своих друзей, не суждено было сбыться. В Первой думе оказалось столько же партий или, по крайней мере, соперничающих групп, сколько обычно бывает в парламентах других стран. Первыми по числу и значимости были 153 конституционных демократа, или кадета, как их обычно зовут, происходящих из различных слоев образованных классов – землевладельцев, адвокатов, врачей, чиновников, профессоров и литераторов. Далее шла трудовая группа из 107 членов, выходцев из низших социальных слоев – крестьян, рабочих, мелких чиновников, школьных учителей и т. п. Помимо этих двух групп, присутствовали также 63 автономиста, которые представляли меньшинства, возражавшие против полного их поглощения великой и разнородной империей, и независимые депутаты числом 165 человек, которые не решили, к какой партии примкнуть, а сами сформировать свою партию были не в состоянии. Что до консерваторов и реакционеров, то их было так мало, что вряд ли они составляли самостоятельную группу, и они так мало разделяли взгляды подавляющего большинства коллег, что редко осмеливались высказываться.

Если в обвинениях, которые предъявляются властям, в незаконном давлении на избирателей есть доля правды, то это давление явно оказалось совершенно неэффективным, поскольку Думу невозможно было назвать провластной ни в каком смысле этого слова. Напротив, она совершенно не поддавалась влиянию властей, и ее краткая и бурная жизнь в семьдесят два дня почти полностью была посвящена борьбе с кабинетом. Почти все составлявшие ее группы были полны решимости вытребовать у самодержавия гораздо больше, чем оно обещало в манифестах, рескриптах, указах и основных законах; и, столкнувшись с упорным сопротивлением со стороны исполнительной власти, они направили свои силы на дискредитацию правительства, на рекламу своих благих намерений по отношению к народу и на усиление народного недовольства.

Из вышеперечисленных и других групп, которые я мог бы упомянуть, единственной имевшей характеристики организованной политической партии была фракция кадетов. Хотя в ее состав входило лишь около трети Думы, у нее было так много союзников в других фракциях, что, как правило, она могла рассчитывать на большинство и руководила работой депутатов до такой степени, что Думу первого созыва часто называют кадетской, если хотят отличить ее от последующих.

Теоретически кадеты были умеренной конституционной партией, и если бы они проявили несколько больше рассудительности и терпения, то могли бы постепенно вывести страну на путь подлинного конституционного правления; но, как и все в России того времени, они спешили и сильно переоценивали свои силы. Я могу привести любопытную иллюстрацию такой их нетерпеливости. Как-то раз вечером я дружески беседовал с лидером партии. При всем должном почтении я рискнул предположить, что его партия, вместо того чтобы пребывать в состоянии систематической и бескомпромиссной вражды к министерствам, могла бы сотрудничать с правительством и тем самым постепенно создать нечто вроде английской парламентской системы, которой они на словах так восхищались; может быть, лет через восемь или десять они смогли бы добиться этого желанного результата. Услышав эти последние слова, мой друг внезапно прервал меня и воскликнул:

– Восемь или десять лет? Мы не можем ждать так долго!

– Что ж, – ответил я, – вам лучше знать ваши дела; но в Англии, которую конституционалисты в других странах часто берут за образец, нам пришлось ждать несколько веков.

Подобного рода предположения кадеты встречали крайне неприязненно, ведь они были полны решимости немедленно добиться полноценной конституции. Создав своего рода парламент, император определил и ограничил его функции основными законами, которые могли быть изменены только по инициативе монаршей власти, и оставил за самодержцем право назначать министров и контролировать исполнительную власть. Таким образом, новая российская конституция, если ее можно назвать конституцией, по форме была скорее немецкой, чем английской. Итак, кадеты, а вместе с ними и подавляющее большинство образованных классов, хотели конституции, согласно которой кабинет и администрация должны отвечать не перед императором, а перед думским большинством; и они сразу же начали кампанию по достижению этой цели, несовместимой с недавно изданными важнейшими законами. Ясно предвидя возможные последствия этого курса, они на своей партийной конференции решили, что им следует стремиться к достижению своих целей, не останавливаясь «даже перед возможностью открытого разрыва с правительством», и что виноватым в конфликте следует представить правительство. Такова была основа их стратегии, и они действовали соответственно. В ответе на речь императора они постарались воздержаться от какого-либо выражения признательности за предоставленные права и привилегии и четко перечислили свои требования: никакие особые законы не должны ограничивать законодательные полномочия Думы; Государственный совет должен быть упразднен; министерства должны быть подотчетны Думе, а администрация должна быть полностью реорганизована.

Как только им дали понять, что эти несовместимые с основными законами требования не могут быть выполнены, они предприняли усилия, чтобы убедить министров уйти в отставку, с целью заменить их кабинетом, сформированным из думского большинства, и эти старания продолжались почти каждый день с начала до конца заседаний. Вновь и вновь раздавался клич: «В отставку! В отставку! Вам пора на пенсию!» Часто и громко высказывались недоверие, недовольство и даже презрение, министрам говорили, порой даже в оскорбительных выражениях, что спасение отечества только в их отставке. Часть самых нетерпеливых депутатов «трудовой» группы предложила сразу же создать независимые от правительства административные органы при помощи местных комитетов, избираемых на основе всеобщего избирательного права (для мужчин); а когда их требования проигнорировали, в их заявлениях зазвучали угрожающие нотки: «Мы считаем министров преступниками; мы надеемся, что их позорному правлению будет положен конец, и если мы не сможем этого сделать, то народ сведет с ними счеты!», «Не пора ли всем этим правителям, большим и малым, понять, что, может быть, недалек тот час, когда Дума уже не сможет защитить их от карающей десницы разгневанного Народа?», «Правительство должно понять, что поднимается страшная волна народного возмущения, которая может достичь невиданных доселе высот!».

Когда левые партии прибегали к жестким выражениям подобного рода, кадеты обычно хранили молчание и ни разу не протестовали. Они могли разглагольствовать о зверствах, устроенных реакционерами, но в отношении революционной агитации и террористических актов у них не находилось ни слова осуждения; на самом деле они считали союзниками левые партии и надеялись использовать их в качестве инструмента давления на правительство с целью добраться до министерских кресел. Постепенно эта стратегия стала понятна и членам трудовой фракции, и их отношения с кадетами разладились.

Эта борьба за власть между правительством и кадетами продолжалась два месяца без каких-либо ощутимых результатов, и в конце концов кадеты неосмотрительно решили дать решающий бой. Полем битвы был выбран аграрный вопрос, в котором революционные предложения неизменно пользовались сочувствием и поддержкой крестьян. Рассчитывая противодействовать аграрному движению за насильственное изгнание помещиков из поместий, 2 июля правительство издало официальное коммюнике о том, что считает недопустимым принудительное отчуждение земельной собственности в пользу крестьян. Обычным людям это заявление представлялось естественным и похвальным поступком со стороны правительства, но кадеты, не желавшие в тот момент аграрного спокойствия, осудили его как не только неосторожную, но и преступную попытку исполнительной власти вызвать смятение в умах народа. Чтобы не допустить этого черного дела, они решили нанести контрудар и выступить с ответным думским посланием к народу от «высшего законодательного органа». Предложение горячо поддержали левые ораторы, которые высказывались очень прямо: «Если Дума, – сказали они, – не желает быть таким же мертвым органом, как бюрократия, она должна ежедневно и ежечасно прислушиваться к голосу народной воли и немедленно выполнять приказы Народа. Требование прямых отношений между Думой и Народом исходит от всех сословий… Медленный окольный путь более невозможен, поскольку во главе остаются власти, кои голос Народа объявил преступниками, убийцами и палачами. С сегодняшнего дня Народ видит перед собой две противоборствующие силы: власть бюрократии и власть народных представителей».

Немало депутатов даже в рядах самих кадетов не решались апеллировать к народу в борьбе против правительства, но они воздержались от решительного сопротивления, и 19 июля в нижней палате за революционное предложение проголосовало большинство: 124 против 53. Правительство тут же ответило на вызов, и через три дня Дума была распущена.

Это стало неожиданностью для кадетов. Они думали, что правительство не осмелится распустить Думу, а если все же пойдет на этот шаг, то весь народ встанет на защиту своих представителей. Исходя из этого убеждения, они тут же направились в Финляндию и составили в Выборге крамольную прокламацию, где призвали народ занять позицию пассивного сопротивления властям, уклоняясь от призыва в армию и уплаты налогов.

Если кадеты в самом деле рассчитывали пробудить к жизни массовое народное движение против правительства, они, должно быть, сильно удивились и разочаровались, когда их прокламация, по выражению издателей, «сошла с печатного станка мертворожденной». Ей не подчинились даже сами ее авторы, ибо из числа составивших и подписавших ее людей несколько вскоре уехали за границу и без всяких колебаний уплатили паспортный сбор! Так не очень героически закончилось то, что получило название «Дума народного гнева». Она, конечно, сверх всякой меры выразила народный гнев против правительства, но, помимо этого, мало чего достигла. Выполнив эту часть своей миссии, она могла бы спокойно заняться полезной законодательной работой и сотрудничать с правительством ради проведения ряда практических реформ, но не спешила заняться столь прозаическими делами. Сделанные императором уступки не удовлетворили никого, и все требовали большего. Умеренные группы требовали избрать кабинет из их числа и чтобы он отчитывался перед ними; а левые фракции поставили себе цель заменить монархический режим демократической республикой.

Распустив Первую думу, император решил, что следующий эксперимент следует проводить без каких-либо изменений в закон о выборах, и новая Дума была созвана 5 марта 1907 года.

Некоторые причины заставляли предположить, что новая Дума окажется лучше своей предшественницы: общественные волнения поутихли, жизнь развеяла многие иллюзии. Никто уже не думал, что самодержавие, бюрократия и все прочие бедствия, от которых страдала Россия, можно смести одним лишь потоком возмущенного красноречия и расчистить землю для нового прекрасного здания, кое будет возведено по самым современным и передовым принципам политической архитектуры. Даже самые доктринеры из либералов и социалистов едва ли могли льстить себя надеждой, что стены императорского Иерихона рухнут сами собой от гласа демократических или революционных труб. Власть показала, что располагает средствами сопротивления, и теперь на ее стороне были добровольческие силы из числа консервативных элементов страны, которые не успели самоорганизоваться перед первыми всеобщими выборами. Более того, теперь бразды правления сжимала гораздо более твердая рука, поскольку после роспуска Думы г-на Горемыкина на посту премьер-министра сменил г-н Столыпин, единственный член Кабинета министров, которому удалось добиться в основном уважительного отношения в парламенте; и теперь он в изобилии обеспечил работой тех депутатов, которые желали заняться практической законодательной деятельностью. В этом отношении он разительно отличался от своего предшественника[6]. Он принял меры предосторожности, подготовив целую кипу законопроектов, которых по количеству и качеству хватило бы на то, чтобы на несколько лет полностью занять даже самый трудолюбивый парламент. Таким образом у достопочтенных депутатов останется меньше предлогов для того, чтобы зря тратить время и создавать ненужные трения, поднимая и обсуждая абстрактные конституционные вопросы.

Все это давало повод надеяться, что Вторая дума, которой предстояло вот-вот собраться, будет менее революционной и более пригодной для практической работы, чем ее предшественница; но этим надеждам не суждено было сбыться. Хотя политический ажиотаж в определенных слоях населения поутих, он все еще был настолько распространен, что в избирательных округах факт заключения кандидата в тюрьму или отправки его в ссылку обычно считался рекомендацией в его пользу. Из 213 депутатов, избранных в двадцати пяти губерниях, статистикой которых я располагаю, как минимум 55 побывали в тюрьме, ссылке или под надзором полиции, а 13 были уволены с государственной службы. Это укрепило имевшиеся революционные группы, и они еще более усилились за счет новой мощной фракции социал-демократов, бойкотировавших первые всеобщие выборы, а на вторых получивших более шестидесяти мест. Таким образом, общее количество депутатов-социалистов возросло с 26 до 83, то есть с 5 до 17 процентов от всей палаты.

Всеобщие выборы привели и еще к одному нежелательному изменению: снизился общий умственный уровень Думы как единого целого. Среди кадетов, подписавших Выборгское воззвание, было немало людей исключительно способных и культурных, а поскольку они обвинялись в подстрекательстве к мятежу, то по закону не могли избираться в Думу. Из тех, кто пришел им на смену, подавляющее большинство стояло отнюдь не на столь же высоком интеллектуальном уровне, а доля совершенно необразованных депутатов существенно увеличилась. В отличие от «Думы народного гнева», новое собрание без особого преувеличения можно назвать, по выражению ведущего консерватора, «Думой народного невежества».

Как только с формальностями было покончено, Дума проявила свой истинный характер. Когда господин Столыпин в общих чертах представил свою законодательную программу и выразил готовность передать в распоряжение Думы свою преданность делу и накопленный опыт, крайне левые ответили ему таким тоном, который был каким угодно, но не примирительным. Лидер социал-демократов, молодой грузин с Кавказа, спокойным и неторопливым тоном заявил, что речь премьер-министра была выслушана в молчании, поскольку никакие крики и бурные демонстрации не могут адекватно выразить чувства народа по отношению к правительству, которое разогнало Первую думу, создало военно-полевые суды, сковало страну в осадном положении, бросило в тюрьму ее лучших сыновей, разорило население и растратило деньги, предназначенные для помощи голодающим. Поскольку, как полагал оратор, исполнительная власть никогда добровольно не подчинится законодательной власти, то организованной силе правительства должна противостоять организованная сила народа. С этой целью обвиняющий голос народных представителей должен прогреметь по всей стране и пробудить к борьбе всех, кто еще не очнулся; а Дума должна законодательными мерами организовать и объединить пробудившиеся массы. Этот революционный план кампании, оглашенный со спокойной уверенностью и сознательной убежденностью, как если бы это было обычное законодательное предложение, был горячо поддержан менее вялыми членами партии и вызвал разгоряченную дискуссию, в ходе которой крайние правые партии подняли яростный протест. Господин Столыпин, сидя на скамье министров, молча и со вниманием выслушал ораторов и завершил прения краткой речью, которую произнес со спокойным достоинством, но не без признаков подавляемых эмоций, которые порой прорывались наружу. Коснувшись плохо замаскированных угроз социал-демократов, он повернулся к лидеру партии, выпрямился во весь рост и закончил коротким заявлением, которое сделал твердым и вызывающим тоном:

«Эти нападки рассчитаны на то, чтобы вызвать у правительства, у власти паралич и воли, и мысли, все они сводятся к двум словам, обращенным к власти: „Руки вверх!“. На эти два слова, господа, правительство с полным спокойствием, с сознанием своей правоты может ответить только двумя словами: „Не запугаете!“».

Во время этой эпохальной дискуссии, предвосхитившей всю историю Второй думы (5 марта – 16 июня), кадеты молчали, играя роль tertius gaudens[7]. Они как никогда твердо придерживались своей цели – заставить правительство дать стране парламентские институты в английском смысле этого слова, и все еще дерзко рассчитывали сформировать первый кабинет в подобном парламенте; однако они осознавали, что должны изменить свою тактику, и один из них так красноречиво выразился об этом: «Раз нельзя взять крепость штурмом, нужно принудить ее к сдаче долгой осадой». Тем не менее в одном отношении их тактика оставалась прежней: они поощряли деятельность крайних левых в надежде, что рано или поздно правительство испугается революционной агитации и согласится на министров-кадетов как на меньшее из двух зол. По этой причине их никогда не удавалось убедить поддержать даже формальную резолюцию с осуждением терактов, и они упорно считали все такие предложения ловушками, кои расставляют их соперники с целью посеять раздор между ними и их революционными союзниками. Однако упомянутые союзники прекрасно понимали эту игру; не вступая в ненужные конфликты с кадетами, они считали их половинчатыми политиками, которые в случае вооруженного восстания будут наблюдать за происходящим с безопасного расстояния и вмешаются лишь для того, чтобы прибрать к рукам львиную долю добычи. Господин Столыпин тоже понимал игру кадетов и систематически отвергал их авансы; он не забыл Выборгского воззвания и всего, что оттуда следовало. Не меньшую осмотрительность он проявлял и в отношении открытых революционеров. Он упорно отказывался пополнять ряды агитаторов и террористов посредством всеобщей амнистии для политических преступников и отказался хотя бы немного ослабить военные меры, принятые против возможного восстания.

При таких обстоятельствах, в отсутствие достаточно сильной умеренной партии, которая могла бы получить большинство при голосовании по важным законодательным вопросам, Дума была неспособна к какой-либо полезной работе; при этом почти все составлявшие ее элементы по разным причинам желали продлить ее существование. Все стороны рассматривали ее как удобный инструмент для выражения своих политических взглядов и устремлений, а также как средство держать дверь открытой для будущих возможностей; однако была одна группа, слишком нетерпеливая, чтобы бесконечно продолжать выжидательную политику. Это были социал-демократы, убежденные в том, что могут достичь своих целей только путем вооруженного восстания, при котором армия должна перейти на сторону масс или по крайней мере остаться нейтральной. Для достижения этой цели они создали секретную организацию с филиалами в гарнизонных городах по всей стране и центральным бюро в Санкт-Петербурге, где заговорщики собирались в квартире одного из депутатов.

Эта революционная деятельность велась настолько открыто, что очень скоро о ней стало известно правительству, и господин Столыпин решил положить ей конец. 14 июня он, соответственно, явился в Думу, официально объявил, что пятьдесят пять членов социал-демократической фракции сговорились подбить солдат нарушить присягу и поднять мятеж, и потребовал, чтобы Дума дала согласие на судебное разбирательство в их отношении. В объяснение и поддержку своего требования он велел высокопоставленному чиновнику судебного департамента зачитать длинное обвинительное заключение и дал ясно понять, что этот вопрос должен рассматриваться как неотложный. Кадеты оказались в крайне затруднительном положении: если они согласятся на требование премьер-министра, то фактически откажутся от своих крайне левых союзников; а если нет, то подвергнутся очень серьезному риску спровоцировать роспуск Думы, которого они по многим причинам всеми силами старались избежать. Выход из этого тупика они нашли в виде затягивания процесса и добились того, чтобы дело было передано на рассмотрение комитета, которому поручили отчитаться через двадцать четыре часа; но по истечении этого времени решение не было принято, и тогда они попытались добиться новой отсрочки. На эту тактику затягивания правительство на следующее же утро ответило указом о роспуске.

Так, можно сказать, самоубийством закончилась Вторая дума, бесславно просуществовав немногим более трех месяцев, в течение которых она показала свою неспособность к практической законотворческой работе. Поскольку в различных кругах высказывались намеки на то, что приведший к кризису заговор – полицейская фабрикация, стоит упомянуть об одном инциденте, который фактически опровергает эту теорию. Когда кадеты предложили передать дело в комиссию, лидер социал-демократов Церетели мужественно заявил, что в этом нет необходимости, поскольку обвинительный акт верен «от слова до слова» и обвиняемые гордятся тем, что сделали: «Мы, обвиняемые в политическом воспитании масс, заявляем, что это обвинение наполняет наши сердца гордостью и служит доказательством того, что мы с честью выполнили возложенные на нас обязательства».

Поскольку Дума, таким образом, дважды показала свою неспособность выполнять функции, для которых создавалась, встал вопрос, не следует ли ее упразднить или хотя бы радикально преобразовать. Некоторые члены Кабинета министров отвечали на этот вопрос утвердительно. Господин Столыпин, напротив, настаивал, что нужно сделать хотя бы еще одну попытку постепенно вывести страну на конституционный путь, и для устранения некоторых худших зол предложил внести некоторые изменения в закон о выборах. В этом его поддержал император, который также не хотел возвращаться к старой системе правления; и эксперимент имел значительный успех.

Перемены в составе и духе нового собрания прямо-таки бросались в глаза. Вернувшись домой после одного из первых заседаний, я сделал такую запись у себя в дневнике, коротко перечислив произошедшие изменения и перспективы на будущее:

«23 ноября 1907 года[8]. Эта Третья дума, в которой я только что провел три часа, внимательно слушая дебаты и беседуя в перерывах с некоторыми из наиболее влиятельных депутатов, очевидным образом разительно отличается от предыдущих. Что меня поразило сразу, так это то, что большинство депутатов лучше одеты и в целом имеют более культурный вид; я не увидел неряшливых представителей богемы и заметил лишь несколько крестьян, из которых ни один не был одет по-крестьянски. Если верить первому впечатлению, то это собрание не назовут ни „Думой народного гнева“, ни „Думой народного невежества“. Многих крестьян и сельских школьных учителей сменили помещики, и, как мне сказали, в нынешнюю Думу вошло несколько представителей крупных фабрикантов, отсутствие которых раньше бросалось к глаза. Число реакционеров сильно возросло, а доля откровенных революционеров практически сошла на нет. Столыпин, как видно, в целом доволен результатами выборов, но от оптимистичных прогнозов предусмотрительно воздерживается.

Эту перемену к лучшему отчасти можно отнести на счет нового закона о выборах и прогресса, достигнутого правительством в искусстве предвыборной агитации, но я считаю, что в основном она связана с большими изменениями в общественном мнении. Под влиянием времени и опыта революционный азарт улетучивается, и те, кому есть что терять, встревожены деятельностью и дерзкой позицией агрессивных социалистов. Космополитизм, благосклонно смотревший на сумасбродные притязания национальных меньшинств, также был обуздан, и я вижу очевидные признаки того, что у россиян пробуждается национальное чувство. Это и неудивительно, если вспомнить, как в прошлой Думе депутаты с Кавказа, говоря по-русски с сильным иноземным акцентом, грозили правительству вооруженным восстанием русского народа; как поляки, неукоснительно соблюдая правила собрания, какое-то время удерживали равновесие сил между противоборствующими русскими сторонами; и как однажды армянский депутат позволил себе оскорбить российскую армию! Слабым местом нынешнего собрания является то, что октябристы – умеренная партия, принимающая знаменитый Октябрьский манифест в его естественном смысле и желающая сотрудничать с правительством в законодательных вопросах, – не обладают подавляющим большинством и, следовательно, вынуждены на постоянной или временной основе объединяться либо с правыми, либо с кадетами. Само собой, они предпочли бы взять в союзники первых, но, к сожалению, среди правых немалую долю составляют агрессивные реакционеры, насчет которых есть не просто подозрения, но и уверенность в том, что они желают разрушить парламентские институты и восстановить своего рода автократию под собственным контролем. С другой стороны, союз с кадетами, которые все так же придерживаются прежней тактики вымогательства у царя дальнейших уступок, неизбежно приведет к конфликту с правительством и, вероятно, к новому роспуску».

Общий характер и разнонаправленные течения этой Думы отразились в дебатах по поводу обращения (26 ноября 1907 года). Октябристы рекомендовали следующую формулировку:

«Вашему Императорскому Величеству благоугодно было приветствовать нас, членов Государственной думы третьего созыва, и призвать на предстоящие нам законодательные труды благословение Всевышнего. Считаем долгом выразить Вашему Императорскому Величеству чувства преданности Верховному Вождю Российского государства и благодарности за дарованные России права народного представительства, упроченные основными законами империи. Верьте нам, Государь, мы приложим все наши силы, все наши познания, весь наш опыт, чтобы укрепить обновленный Манифестом 17 октября Вашею Монаршею Волею государственный строй, успокоить отечество, утвердить на нем законный порядок, развить народное просвещение, поднять всеобщее благосостояние, упрочить величие и мощь нераздельной Руси и тем оправдать доверие к ним Государя и страны».

Это обращение, которое вождь октябристов отрекомендовал как универсальное для всех партий, вызвало весьма любопытную и характерную дискуссию. Протесты раздались как со стороны правых, так и со стороны кадетов. Первые настаивали на добавлении слова «самодержец», которым до сих пор именуется император, а вторые настаивали на добавлении слова «конституция», которая так и не получила официальной санкции. Эти, на первый взгляд, бессмысленные поправки имели определенное практическое значение. С одной стороны, добавление слова «самодержец» означало бы публичное признание того факта, что император по-прежнему остается самодержцем всея Руси, как гласил его официальный титул. С другой стороны, если слово «конституция» найдет место в документе и не вызовет официальных протестов, то в будущем кадеты смогут утверждать, будто император официально признал то, что они называли «конституцией», и заклеймить как «неконституционное» многое из того, что на самом деле допускается основными законами. Чтобы избежать этих противоречий, октябристы выбрали нейтральную формулировку – «обновленный Манифестом 17 октября Вашею Монаршею Волею государственный строй» – и она в конце концов была принята, хотя и не единодушно, поскольку крайне правые и крайне левые воздержались от голосования.

Если сопоставить это обращение от 26 ноября 1907 года, составленное в уважительном тоне и выражающее благодарность императору, с обращением, которое представила «Дума народного гнева» 1 мая 1906 года, становится понятно, какой огромный труд был проделан для установления мира за столь короткий срок – полтора года. Заслуга за эту замечательную перемену во многом принадлежит г-ну Столыпину. В начале своего служения он сформулировал два принципа и придерживался их с достойным восхищения упорством: неуклонно подавлять беспорядки всеми имеющимися в его распоряжении средствами и сохранять Думу до тех пор, пока еще остаются надежды на ее плодотворную работу при условии строгого выполнения ею тех функций, которые возложил на нее император. До созыва Третьей думы он не находил сердечной поддержки ни в одной из партий или фракций; все объединились против него. Для правых – консерваторов и реакционеров – он был слишком либерален; для революционных левых он был опорой самодержавия, сторонником полицейских репрессий и военно-полевых судов; для кадетов, преобладавших в первых двух Думах, он был непримиримым врагом, который систематически и всесторонне препятствовал им в посягательствах на прерогативы Короны, установленные важнейшими законами. Несмотря на все это, он, как отважный лоцман, ловко правил кораблем сквозь шторма и, наконец, вывел его в относительно спокойные воды.

Благодаря его усилиям, лояльно поддержанная октябристами и умеренными правыми Дума третьего созыва проделала большой законодательный труд. В условиях постепенного утихания революционного возбуждения она успешно выполняла функции палаты депутатов, наделенной ограниченными полномочиями. О прежнем бюрократическом Госсовете империи, который Октябрьским манифестом и последующими указами был преобразован в Верхнюю палату, состоящую в равной пропорции из царских назначенцев и выборных членов, говорить что-то пока еще слишком рано; однако есть все основания надеяться, что и она будет так же успешно выполнять свои функции и в конечном счете окажет сдерживающее и регулирующее влияние на парламентский аппарат. Конечно, время от времени между двумя палатами, как и между обеими палатами и правительством, будут возникать трения, но это необходимое условие парламентской жизни во всех странах, и нет никаких причин, которые бы исключали Россию из общего правила.

Чтобы в полной мере осознать трудности стоявшей перед г-ном Столыпиным задачи, надо не забывать, что ему приходилось бороться не только с политической оппозицией в Думе и среди придворных чиновников, но и с революционной агитацией, заговорами, терроризмом и всевозможными беспорядками по всей стране. В первые пять недель на посту премьер-министра ему пришлось иметь дело с пятью местными мятежами в армии и на флоте, а также с длинной чередой покушений на убийство губернаторов, вице-губернаторов, генералов, мелких чиновников и полицейских любого ранга, причем виновные применяли бомбы и револьверы. Он сам едва спасся от смерти. Его резиденцию в Санкт-Петербурге взорвали бомбой, когда он находился там и работал; он уцелел, а вот несколько его подчиненных и слуг погибли или получили ранения, и одна из его дочерей, когда они выбрались из-под обломков, оказалась серьезно пострадавшей. Для примера нападения на полицию можно привести случай в Варшаве: по заранее согласованному плану революционные агенты одновременно открыли стрельбу по двадцати шести полицейским и караульным в разных частях города. В других местах страны с беспрецедентной дерзостью и массовым порядком совершались кражи со взломом и грабежи; вооруженные молодые люди средь бела дня нападали на банки, задерживали и грабили почтовые поезда. Сначала эти нападения были направлены против государственной собственности и формально назывались «экспроприациями», но вскоре за «политическими экспроприаторами» пришли обычные грабители и воры, неподконтрольные революционным комитетам. Такое положение дел продолжалось более года и привело к значительным человеческим жертвам. Например, в мае 1907 года список жертв революционных беспорядков составил 291 убитыми и 326 ранеными. Все это время в деревнях продолжались крестьянские волнения, и репрессивных мер, которыми располагали местные власти, часто оказывалось недостаточно.

Непрерывными и упорными усилиями, по необходимости чрезвычайно суровыми, общественный порядок был постепенно восстановлен. За суровость г-на Столыпина много критиковали, особенно те, кто, подобно кадетам, не желал восстановления спокойствия до тех пор, пока не будут достигнуты их политические цели; однако подобные неблагоприятные суждения о нем не подтверждаются теми, кто знал его лично и понимал ситуацию, в которой он оказался. Будучи человеком гуманным, с необычайно ласковым нравом, он охотно воздержался бы от всяких суровых мер, но ему пришлось пожертвовать личными чувствами ради общественного долга. Твердо убежденный в том, что на карту поставлены жизненные интересы его страны, он поступил как настоящий патриот. О его мотивах свидетельствует замечание, сделанное им однажды в Думе. Защищая свое правительство от нападок фракции революционных депутатов, он повернулся к ним и сказал дрожащим от волнения голосом: «Вам нужны великие потрясения – нам нужна великая Россия!» Еще в детстве он выделялся сильным чувством патриотизма, и в последние годы жизни это было лейтмотивом его политики.

Господин Столыпин не дожил до осуществления своей программы, направленной на укрепление представительных институтов без разрушения императорской власти. 18 сентября 1911 года на праздничном спектакле в киевском театре его застрелил молодой еврей, который одновременно был и террористом, и агентом тайной полиции; и через четыре дня Столыпин скончался от ран. Вскрытие показало, что он в любом случае не прожил бы намного дольше; его здоровье, которое никогда не было крепким, было совершенно подорвано переутомлением и тревогами. В течение долгого времени он понимал, что его конец близок, но это лишь увеличивало его лихорадочную энергию, скрытую под серьезной, но оптимистичной миной. Из многих выдающихся русских людей, которых я знал лично, он, безусловно, был одним из тех, кто вызывал наибольшую симпатию, и даже его враги, отрицая его качества как великого государственного мужа, все же были вынуждены признать, что это был честный, смелый, правдивый и во всех отношениях благородный человек[9].

Глава 4. Судебная реформа

После освобождения крепостных и введения местного самоуправления проблема организации судебных органов потребовала самого настоятельного вмешательства реформаторов, ибо суды пребывали в состоянии такой неэффективности и коррупции, которые трудно поддаются описанию.

В старину отправление правосудия на Руси, как и в других государствах примитивного типа, полностью лежало на плечах народа. Государство еще находилось в зачаточном состоянии, и обязанность защищать личность, имущество и права людей по объективным условиям лежала на самих людях. Самопомощь составляла основу судебного порядка, а государство всего лишь содействовало человеку в защите его прав и возмездии тем, кто их сознательно нарушает.

С быстрым развитием самодержавной власти все это изменилось. Самодержавие стремилось управлять социальной машиной своими собственными силами, без посторонней помощи и к любым стихийным действиям подданных относилось с подозрением и ревностью. Соответственно, отправление правосудия было присвоено центральной властью, поглощено администрацией и выведено из-под общественного контроля. Фемида удалилась с рыночной площади, заперлась в темной комнате, откуда власти решительно выставили вон и противоборствующие стороны, и общественность, окружила себя секретарями и писцами, которые трактовали права и иски сторон как им заблагорассудится, взвешивала по собственному разумению доводы, представленные ей ее же слугами, и выходила из уединения только затем, чтобы огласить готовое решение или наказать подсудимого, которого признала виновным.

Эта перемена, хотя, возможно, в какой-то степени и необходимая, привела к очень скверным последствиям. Освободившись от контроля состязающихся сторон и общественности, суды стали действовать так, как обычно действует человек, никому не подотчетный. Несправедливость, вымогательство, взяточничество и продажность достигли гигантских масштабов, и в борьбе с этим злом власти не нашли лучшего средства, чем система запутанных формальностей и изощренных проверок. Судебные функционеры были огорожены множеством постановлений, столь многочисленных и сложных, что даже самый неправедный судья, казалось бы, не мог свернуть с честного пути на кривую дорожку. Были установлены четкие и подробные правила рассмотрения фактов и взвешивания улик и показаний; все доказательства и все юридические основания, на которых должно строиться решение суда, были зафиксированы в письменной форме; каждое действие в непростом процессе принятия решения оформлялось официальным документом и должным образом регистрировалось в различных реестрах; каждый документ и реестр должны были подписываться и заверяться различными должностными лицами, коим полагалось надзирать друг за другом; каждое решение могло быть передано в суд вышестоящей инстанции и вновь проведено через бюрократическую машину. Одним словом, законодатели ввели сложнейшую систему официальных письменных процедур, полагая, что таким образом смогут исключить ошибки и нечистоплотность.

Есть основания усомниться в том, что такая система судебной администрации в принципе могла дать удовлетворительные результаты. Повсюду опыт свидетельствует, что в судах, откуда изгнана здоровая атмосфера гласности, правосудие хиреет, зато множество уродливых побегов крепчают с удвоенной силой. Вялое безразличие, неразборчивый дух рутины и неприкрытая продажность слишком часто проникают сквозь узкие щели и лазейки в воздвигнутой против них преграде, и пока еще никто не изобрел способа герметично закупорить эти лазейки и щели. Попытка закрыть их за счет увеличения волокиты и количества апелляционных и кассационных судов лишь усугубляет бюрократизм и еще больше выводит весь процесс из-под общественного контроля. В то же время отсутствие свободного обсуждения между состязающимися сторонами чрезвычайно затрудняет задачу судьи. Для того чтобы система вообще могла работать, ей требуется множество способных, умных, всесторонне подготовленных юристов, которые должны быть недоступны для взяточничества и других видов коррупции.

В России ни одно из этих условий не выполнено. Вместо того чтобы попытаться создать группу подготовленных юристов, правительство подходило все ближе и ближе к тому, чтобы судьи избирались на короткий срок на всеобщих выборах из числа людей, которые не имели не то что юридического, а и вообще никакого приличного образования; и в то же время труд судей так плохо оплачивался и стоял так низко в общественном мнении, что им было трудно устоять перед порочным соблазном.

Практика избрания судей на общих выборах была попыткой вернуть судам их прежний народный характер; но это не дало результата по вполне очевидным причинам. Народные выборы в судебной организации полезны только тогда, когда суды открыты, а порядок прост; напротив, когда порядок определяется в письменной форме и крайне сложен, это приводит к чрезвычайно пагубным последствиям. Так получилось и в России. Избранные судьи, неподготовленные к работе и подлежащие замене через короткие промежутки времени, редко успевали набраться знаний в области права или процессуальной процедуры. По большей части это были бедные, праздные помещики, которые только подписывали решения, подготовленные для них чиновниками на постоянной службе. Даже если судья обладал некоторыми познаниями в юриспруденции, он располагал лишь весьма ограниченными возможностями для их применения, поскольку он редко лично изучал – если изучал вообще – материалы, на основе которых должен был выносить решение. Всю предварительную работу, на самом деле важнейшую, выполняли мелкие служащие под руководством секретаря суда. Например, в уголовных делах секретарь исследовал письменные доказательства, так как все доказательства излагались в письменной форме, извлекал то, что считал существенным, располагал так, как считал нужным, цитировал законы, применимые, на его взгляд, в данном случае, излагал это все в докладе и зачитывал перед судьями. Конечно, судьи, если не были лично заинтересованы в решении, соглашались с тем, как представлял дело секретарь. А если бы они не согласились, то всю предварительную работу им пришлось бы выполнить заново самим, а лишь немногие судьи были в состоянии ее выполнить и еще меньше желали этим заниматься. Таким образом, решение фактически находилось в руках секретаря и младших клерков, но ни секретарь, ни младшие клерки не годились для того, чтобы обладать такой властью.

Нам нет необходимости вдаваться в подробности хитроумных приемов, при помощи которых они дополняли свое скудное жалованье и умудрялись вымогать деньги у обеих сторон[10]. Достаточно сказать, что в целом канцелярии судов превратились в пристанища мелкого мошенничества, и мздоимство, привычное и никем не скрывающееся, имело как отрицательный, так и положительный эффект. Если у обвиняемого в каком-либо преступлении не было денег, чтобы подмазать секретаря, он мог годами сидеть в тюрьме, дожидаясь суда. Один известный русский писатель однажды рассказал мне, что как-то раз посетил тюрьму в Нижегородской губернии и обнаружил среди заключенных под предварительным арестом двух крестьянок – их обвиняли в поджоге стога сена из мести помещику. За это преступление предусматривалось наказание в виде лишения свободы на срок от четырех до восьми месяцев. У одной из них был сын семи лет, у другой – двенадцати лет, причем оба родились в тюрьме и с рождения жили там среди преступников. Такой длительный предварительный арест не вызывал ни удивления, ни возмущения среди тех, кто о нем слышал, поскольку это было обычным явлением. Все знали, что взятки берут не только секретарь и его писцы, но и судьи, которых местная знать выбирала из своих же рядов.

Что касается тяжести наказаний, то, несмотря на некоторые гуманитарные принципы законодательства, они были очень суровыми, и телесные наказания, к несчастью, играли среди них довольно существенную роль. Смертные приговоры были отменены еще в 1753–1754 годах, но наказание кнутом, которое часто заканчивалось смертельным исходом, применялось вплоть до 1845 года, когда его заменили поркой в рамках полномочий гражданской администрации, хотя сохранили для военных преступников и осужденных, склонных к непокорству. У непривилегированных классов кнут или плеть дополняли почти любое наказание за уголовное преступление. Если человека приговаривали, например, к каторге, ему назначали от тридцати до ста ударов плетью прилюдно, а затем клеймили лоб и щеки буквами KAT – это первые три буквы слова «каторжник». Если он подавал апелляцию, то все равно получал порку плетью, а если его апелляция отклонялась Сенатом, его снова пороли за то, что он без надобности беспокоил высшие судебные органы. Для военных и непокорных преступников применялось варварское наказание – так называемые шпицрутены, вплоть до пяти или шести тысяч ударов, что нередко заканчивалось смертью несчастного.

Применение пыток в уголовном расследовании формально отменили в 1801 году, но, если доверять словам государственного прокурора, пытки порой еще применялись в Москве даже в 1850 году.

Недостатки и порочные обычаи старой системы были настолько вопиющими, что о них стало известно даже императору Николаю I, который ненадолго поддался негодованию, но так и не сделал серьезной попытки их искоренить. Например, в 1844 году ему доложили о грубых злоупотреблениях в суде недалеко от самого Зимнего дворца, и он приказал расследовать обстоятельства дела. Барон Корф, которому было поручено расследование, увидел себя, по его же словам, перед «зияющей бездной всевозможных мерзостей – бездной, открывающейся не сегодня, не вчера, а образовавшейся постепенно, через многие годы», и его величество, прочитав доклад, написал на нем собственной рукой: «Неслыханный срам! Беспечность ближнего начальства неимоверна и ничем не извинительна, мне стыдно и прискорбно, что подобный беспорядок существовать мог почти под глазами моими и мне оставаться неизвестным». К сожалению, вспышка императорского возмущения длилась недостаточно долго, чтобы привести к каким-либо целебным результатам. Единственным следствием было то, что одного члена суда уволили со службы, а генерал-губернатор Санкт-Петербурга был вынужден уйти в отставку, но впоследствии получил почетную награду, а император заметил, что сам виноват в том, что так долго держал генерал-губернатора на его посту.

Когда подобные инциденты нарушали присущий его величеству оптимизм, он, по-видимому, утешался мыслью о том, что распорядился начать некоторые подготовительные работы, кои в будущем могли бы усовершенствовать отправление правосудия. Этим в законодательной части его канцелярии усердно занимался граф Блудов, один из самых способных русских юристов своего времени. К сожалению, сложившееся положение вещей нисколько не улучшилось, ибо для этого требовались совсем иные меры. Исходя из того предположения, что любое зло можно устранить путем улучшения законов, граф Блудов почти всеми силами отдался составлению кодекса. На самом же деле требовалось радикально изменить организацию судов и судебной процедуры и прежде всего допустить в судопроизводство оздоровляющий воздух гласности. Император Николай не мог этого понять, а если бы он это понял, то не смог бы заставить себя принять соответствующие меры, поскольку радикальная реформа и контроль общественности над чиновниками – это было именно то, что его больше всего раздражало.

Совсем другим был его сын и преемник Александр II в первые годы своего правления. В манифесте о вступлении на престол он подчеркнул свое желание, чтобы в судах воцарились правда и милость. Ссылаясь на эти слова в последующем манифесте, он подробнее разъяснил свое намерение «водворить в России суд скорый, правый, милостивый и равный для всех подданных наших, возвысить судебную власть, дать ей надлежащую самостоятельность и вообще утвердить в народе нашем то уважение к закону, без коего невозможно общественное благосостояние и которое должно быть постоянным руководителем действий всех и каждого, от высшего до низшего». И это были не пустые слова. Император издал строгие приказы о немедленном начале большой работы, и когда в комитетах губерний обсуждался вопрос об освобождении крестьян, Государственный совет рассмотрел вопрос судебной реформы «с исторической, теоретической и практической точки зрения» и пришел к выводу, что нынешнюю организацию следует в корне преобразовать.

Комиссия, назначенная для рассмотрения этого важного вопроса, составила пространную инвективу в адрес сложившейся системы и указала на как минимум двадцать пять ее коренных недостатков. Для их устранения предлагалось полностью отделить судебную организацию от всех остальных ветвей администрации; дать судам самую широкую гласность с участием присяжных заседателей по уголовным делам; создать мировые суды для рассмотрения мелких дел и значительно упростить порядок обычного судопроизводства.

Эти основополагающие принципы были опубликованы по распоряжению императора 15 сентября 1862 года, через полтора года после обнародования Манифеста об освобождении крестьян, и 20 ноября 1864 года новое законодательство, основанное на этих принципах, получило императорское одобрение.

Как большинство институтов, построенных с чистого листа, новая система одновременно проста и симметрична. В целом архитектура здания явно имеет французский характер, но кое-где можно обнаружить очевидные признаки английского влияния. Однако это не рабская копия какого-то более старого здания; можно по справедливости сказать, что, хотя каждая отдельная часть создавалась по иностранному образцу, в целом системе присуща определенная оригинальность.

Нижняя половина здания в его первоначальной форме состояла из двух больших частей, отличающихся и независимых друг от друга: с одной стороны, мировых судей, а с другой – обычных судов. Обе части содержали обычный суд и апелляционный суд. Верхняя половина здания, охватывающая в равной степени обе части, – это Сенат как высший кассационный суд.

Отличия между двумя независимыми частями сразу же бросаются в глаза. Функция мировых судей состоит в том, чтобы разрешать мелкие дела, не связанные с запутанными юридическими принципами, и по возможности приводить к мировому соглашению те мелкие конфликты и споры, которые естественным образом возникают в повседневных делах; функция обычных судов состоит в том, чтобы рассматривать те более серьезные дела, где в той или иной степени замешано состояние или честь отдельных лиц или семей или где серьезная опасность угрожает общественному спокойствию. Оба вида судов организованы в соответствии с указанными функциями. В первом случае процедура простая и носит примиренческий характер, юрисдикция ограничивается несущественными делами, а судей поначалу выбирали на общих выборах, как правило, из числа местных жителей. Во втором случае мы видим больше «пышности и величия закона». Процедура более строгая и формальная, в вопросе важности дел юрисдикция не ограничена, а судьями выступают квалифицированные юристы, назначаемые императором.

Мировые суды получили право заниматься всеми делами с обязательствами и гражданскими правонарушениями, где ущерб не превышает 500 рублей – около 50 фунтов, и всеми уголовными делами, где наказание не превышает штрафа в 300 рублей – около 30 фунтов – или одного года лишения свободы. Если кто-то желал предъявить жалобу, он мог пойти к мировому судье и изложить дело устно или письменно, без соблюдения каких-либо формальностей; и если жалоба, по мнению судьи, была достаточно обоснованна, он тут же назначал день для слушания дела и уведомлял противную сторону о явке в назначенное время. Когда это назначенное время наступало, дело разбиралось публично и устно либо самими сторонами, либо, по их желанию, представителями сторон. Если это был гражданский иск, судья начинал с того, что предлагал сторонам уладить дело путем компромисса и излагал свой вариант, как ему представлялось, справедливого решения. Многие дела заканчивались таким простым способом. Однако, если одна из сторон не соглашалась на компромисс, вопрос разбирался подробно, и судья выносил официальное письменное постановление, где указывал и свои основания. В уголовных делах тяжесть наказания всегда определялась ссылкой на специальный уголовный кодекс.

Если сумма спора превышала 30 рублей – около 3 фунтов – или если наказание превышало штраф в 15 рублей – около 3 шиллингов – или трое суток ареста, недовольная сторона могла подать апелляцию съезду мировых судей. Здесь за образец были взяты английские, а не французские судебные учреждения. У французов все апелляции из мирового суда подаются в окружной суд, и мировые суды подчиняются обычным судам. В английской системе мировой судья может передать некоторые апелляционные дела суду квартальных сессий[11]. Этот последний принцип был принят и получил большое развитие в российском законодательстве. На ежемесячных сессиях с участием всех судей уезда рассматриваются апелляции на решения отдельных судей. Процедура простая и неформальная, как и в суде низшей инстанции, однако на заседаниях всегда присутствует помощник прокурора. Этот чиновник сразу же после обсуждения высказывает свое мнение по ряду гражданских и всех уголовных дел, и суд принимает его во внимание при вынесении своего решения.

Другая крупная часть судебной организации также включает в себя обычные суды и апелляционные суды, называемые, соответственно, окружными судами и судебными палатами. Юрисдикция обычного суда распространяется на несколько округов (уездов), а юрисдикция апелляционного суда – на несколько губерний. Все гражданские дела могут быть обжалованы, даже если сумма, о которой идет речь, невелика, но уголовные дела окончательно решаются с участием присяжных заседателей в суде низшей инстанции. Таким образом, в уголовных делах судебная палата вовсе не является апелляционным судом, но, поскольку обычное уголовное преследование нельзя возбудить без ее официального согласия, она в некоторой степени контролирует действия нижестоящих судов.

Поскольку обычного читателя едва ли интересуют детали гражданского судопроизводства, я просто скажу по этому поводу, что в обоих видах обычных судов дела всегда рассматриваются как минимум тремя судьями, заседания проходят гласно, и устные прения официально признанных защитников и обвинителей составляют важную часть судебного разбирательства. Однако позвольте мне несколько подробнее остановиться на изменениях, внесенных в уголовный процесс, – данный вопрос носит менее технический характер и более интересен для непосвященных.

Вплоть до недавней реформы судопроизводство по уголовным делам, как я уже указывал выше, велось тайно, следственным образом. Обвиняемый не располагал большими возможностями для собственной защиты, но, с другой стороны, государство принимало бесконечные формальные меры против того, чтобы осуждались невиновные. На практике эта система приводила к тому, что невиновный мог провести в тюрьме много лет, прежде чем власти убедятся в его невиновности, в то время как ловкий преступник мог оттягивать вынесение приговора неопределенно долго.

Изучая историю уголовного судопроизводства в иных странах, лица, которым была поручена задача по подготовке проекта реформ, обнаружили, что почти все страны Европы испытали на себе то зло, от которого страдала и Россия, и что все они одна за другой убеждались в том, что наиболее эффективным способом устранения этого зла является замена следствия судебной процедурой, предоставление равных условий состязания обвинителю и обвиняемому и возможности вести борьбу любым законным способом по их собственному выбору. Кроме того, оказалось, что, по мнению самых компетентных иностранных авторитетов, в современной форме судебного состязательного процесса наиболее эффективным считается предоставлять право вынесения вердикта уважаемым гражданам. Таким образом, шаги, которые следовало предпринять России, были четко обозначены опытом других народов, и было решено, что их следует предпринять без промедления. Органы преследования подсудимых тщательным образом отделили от судей, с одной стороны, и от полиции – с другой; ввели устные прения между прокурором и адвокатом подсудимого, а также устные допросы и перекрестные допросы свидетелей; также важным фактором в уголовных процессах стали присяжные заседатели.

Когда решение по делу, будь то гражданскому или уголовному, принимается в обычных судах, стороны не имеют возможности обжаловать решение в строгом смысле этого слова, но могут подать заявление на пересмотр дела на основании несоблюдения установленных формальностей. Выражаясь французскими терминами, апелляции быть не может, но может быть кассация. В рамках новой российской системы единственной кассационной инстанцией является Сенат.

Таким образом, Сенат является регулятором всей судебной системы, но его деятельность носит чисто регулятивный характер. Он рассматривает только то, что ему представляют, но сам не дает судебному аппарату движущего импульса. Если какой-либо из нижестоящих судов будет работать медленно или вовсе прекратит работу, Сенат может даже не заподозрить об этом факте и, разумеется, не сможет официально его зафиксировать. Поэтому было принято решение усилить жизнеспособность нижестоящих судов и создать с этой целью специальную централизованную судебную администрацию, во главе которой встал министр юстиции. Министр является генеральным прокурором и имеет подчиненных во всех судах. Основная функция этой администрации – поддерживать силу закона, выявлять и устранять все нарушения судебного порядка, защищать интересы государства и лиц, официально признанных недееспособными, и выступать в роли государственного обвинения в уголовных делах.

Если смотреть в целом и с некоторого расстояния, то это грандиозное судебное здание кажется идеально симметричным, но при более внимательном и более подробном осмотре выявляются явные признаки того, что в ходе строительства план изменялся. Хотя работа длилась всего около полудюжины лет, стиль верхней части отличается от стиля нижней части, как в тех готических соборах, которые медленно возводились на протяжении нескольких веков. И это вовсе не должно нас удивлять, ведь за этот короткий срок во взглядах официальных кругов произошли значительные перемены. Реформа задумывалась во времена некритического энтузиазма касательно передовых либеральных идей, безграничной веры в диктат науки, безоговорочной опоры на общественный дух, общественный контроль и общественную честность, во времена, когда считалось, что общественность сама собой сделает все необходимое для всеобщего блага, если только освободится от административных уз, в которые была до той поры заключена. Все еще помня суровый николаевский режим, люди больше думали о защите прав личности, чем о сохранении общественного порядка, и под влиянием модных социалистических идей злоумышленников начали считать несчастными и невольными жертвами социального неравенства и несправедливости.

К концу рассматриваемого периода все стало меняться. Многие начали понимать, что свобода легко превращается в вольницу, что стихийная общественная энергия в основном тратится на пустые слова и что требуется определенная иерархическая дисциплина, дабы избежать застоя в государственном управлении. Таким образом, в 1864 году обнаружилось, что невозможно довести до окончательного результата те общие принципы, что были изложены и обнародованы в 1862 году. Даже в тех разделах законодательства, которые фактически вступили в силу, власти сочли необходимым внести косвенные, скрытые изменения. Приведу одно из них в качестве иллюстрации. В 1860 году уголовное следствие вывели из-под контроля полиции и передали судебным следователям, почти полностью независимым от прокурора. Следователей могли отстранить от работы только в том случае, если регулярный суд признавал их виновными в каком-либо правонарушении. Эта реформа поначалу вызвала много радостей и надежд, поскольку она поставила преграду перед полицейской тиранией и произволом высших чиновников. Но очень скоро проявились недостатки системы. Многие судебные следователи, чувствуя себя независимыми и зная, что им не грозит кара, если только речь не идет о каком-то вопиющем противоправном деянии, предались праздности и бездействию. В таких случаях всегда было трудно, а порой и невозможно, добиться осуждения – ибо праздность должна была достигнуть колоссальных масштабов, чтобы перейти в разряд уголовных преступлений, и министру пришлось назначать временных следователей без санкции императора, которых он мог снимать по собственному усмотрению.

Нам, однако, нет необходимости вдаваться в эти теоретические изъяны. Широкую публику интересует более важный вопрос: как эти учреждения работают в местных условиях, в которых они вынуждены существовать?

Эта тема представляет интерес не только для русских, но и для всех изучающих общественные науки, поскольку она может пролить свет на сложный вопрос о том, насколько успешно можно перенести тот или иной институт на чужую почву. Многие теоретики не без оснований утверждают, что никакой институт не может работать эффективно, если он не является естественным продуктом предыдущего исторического развития. Теперь у нас есть возможность проверить эту теорию на опыте; у нас есть даже то, что Бэкон называет experimentum crucis[12]. Эта новая судебная система – искусственное творение, которое создавалось в соответствии с принципами, заложенными иностранными юристами. Все, что разработчики проекта говорили о развитии старых институтов, – пустые слова. На самом деле они создали нынешнюю систему с чистого листа. Если даже введение публичного гласного разбирательства и суда присяжных было возвращением к древним обычаям, в любом случае это было возвращением к тому, что давно забыто всеми, кроме знатоков древности, а вот серьезных попыток развить то, что в самом деле существовало, не предпринималось вовсе. По правде сказать, в кодексе сохранилась одна форма устного разбирательства, однако она полностью вышла из употребления и, похоже, совсем не учитывалась создателями новой системы[13].

В целом не питая большого доверия к институтам, которые рождаются в уже готовом виде в голове самодержавных законодателей, я исходил из того, что эта новая судебная организация, такая эффективная на бумаге, в действительности окажется никуда не годной. Однако наблюдения не подтвердили моих пессимистических ожиданий. Напротив, я обнаружил, что эти новые институты, пусть и очень далекие от совершенства даже в человеческом смысле этого слова, в целом работают превосходно и уже принесли огромное благо стране.

За несколько лет мировые суды – их, пожалуй, можно назвать новейшей частью новых институтов – полностью акклиматизировались на месте, как если бы просуществовали в стране уже несколько поколений. Сразу после возникновения они стали крайне популярны. Власти Москвы подсчитали, что при новой системе количество дел должно увеличиться более чем вдвое и что в среднем каждому судье за год будет представлено на рассмотрение около тысячи дел. Реальность намного превзошла все их расчеты: в среднем на каждого судью приходилось по 2800 дел. Не меньшее бремя легло на судей и в Санкт-Петербурге и других крупных городах.

Чтобы понять причины такой популярности мировых судов, надо кое-что знать о вытесненных ими прежних полицейских судах. Дворяне, военные и мелкие чиновники всегда смотрели на полицию с презрением, поскольку общественное положение защищало их от преследования, а купцы имели возможность приобрести для себя такой же иммунитет, если поддавались вымогательству со стороны полиции, часто принимавшему форму субсидии установленной величины; но низшие классы в городах и селах боялись даже самого мелкого полицейского чина и не смели пожаловаться на него начальству. Если бы двое работников представили свои разногласия на полицейский суд, то вместо того, чтобы разрешить их дело по справедливости, их почти наверняка обругали бы в выражениях, не принятых в кругу воспитанных людей, или обошлись бы еще и похуже. Даже среди высших чиновников многие прославились своей жестокостью. Например, городничий из города Черкассы заработал себе в этом отношении громкую репутацию. Если какой-нибудь скромный человек осмеливался ему перечить, он тут же бросался на него с кулаками, а любая ссылка на закон приводила его в бешенство. «Его величество, – говорил он в таких случаях, – вверил город моему попечению, а ты смеешь говорить мне о законе? Я тебе покажу закон!» – и далее следовали тумаки. У другого служащего того же ранга, давно проживавшего в Киеве, был несколько иной способ поддерживать порядок. Обычно он разъезжал по городу с казачьим эскортом, и когда кто-нибудь из низших сословий имел несчастье вывести его из себя, он приказывал одному из своих казаков тут же на месте, без всяких юридических формальностей, устроить ему небольшое телесное наказание.

В мировых судах дела велись совсем иначе. Судья, всегда скрупулезно вежливый без лицеприятия, терпеливо выслушивал жалобу и старался решить дело по-хорошему, а если его усилия не увенчивались успехом, без проволочек выносил решение в соответствии с законом и здравым смыслом. Ранг и положение в обществе не играли роли. Генерала, не подчинявшегося полицейским правилам, штрафовали, как обычного рабочего, и в споре между высокопоставленным лицом и простолюдином суд обращался с обеими сторонами одинаково. Неудивительно, что такие суды стали популярны в массах, и популярность их еще выросла, когда стало известно, что дела там улаживаются оперативно, без волокиты, взяток и шантажа. Многие крестьяне относились к судье так, как привыкли относиться к доброму хозяину старого патриархального типа, и приносили ему свои печали и горести в надежде, что он как-нибудь их облегчит. Часто они делились своими самыми сокровенными домашними и супружескими заботами, в которых никакой суд не мог бы разобраться, а порой требовали выполнения уговоров, которые грубо противоречили не только писаному закону, но и обычной морали.

Конечно, суды не были абсолютно безупречны. В том, что касается, например, нелицеприятия, некоторые первые судьи, пытаясь избежать Сциллы, опасно приближались к Харибде. Полагая, что их миссия состоит в искоренении представлений и привычек, порожденных и взращенных крепостничеством, они порой пользовались своим авторитетом, чтобы давать уроки филантропического либерализма, и злорадствовали, нанося вред чувствительным местам, а иногда и материальным интересам людей, которых считали врагами сего благого дела. В спорах между хозяином и слугой или между работодателем и работником судья такого рода считал своим долгом противодействовать тирании капитала и в своем образе социального реформатора нередко забывал про свою же официальную роль судьи. К счастью, подобные отклонения уже в прошлом, однако, как мы сейчас увидим, они способствовали возникновению реакции.

Мировые суды недолго вызывали такой ажиотаж. Их история походит на историю земства и многих других новых институтов в России: сначала всеобщий энтузиазм и непомерные ожидания; затем осознание недостатков и практических неудобств; и, наконец, у влиятельной части общества – пессимизм разбитых иллюзий, сопровождаемый реакционной политикой правительства. Недовольство сначала проявилось среди так называемых привилегированных классов. Людям, которые всю жизнь пользовались большим уважением в обществе, казалось чудовищным, что с ними обращаются точно так же, как с мужиками. Когда, например, генерала, которого именовали не иначе как «ваше превосходительство», обвиняли в том, что он грубо обругал собственного повара, и сажали на одну скамейку со слугой, ему, естественно, казалось, что наступил конец света. Так же и крупного гражданского чиновника, привыкшего считать, что полиция существует исключительно для низших классов, ждало большое потрясение, когда он внезапно, к своему несказанному изумлению, оказался оштрафован за нарушение полицейских правил! Разумеется, судей стали обвинять в опасных революционных настроениях, а когда им случалось обнаружить проступки со стороны чиновников, их сурово осуждали за подрыв престижа императорской власти!

Какое-то время эти обвинения вызывали у либералов лишь улыбку или едкие реплики, но примерно в середине 1880-х годов критика стала появляться даже в либеральной прессе. Серьезных обвинений не выдвигалось, но недостатки системы и судебные ошибки ставились на вид и сурово порицались. Иногда случалось, что судья предавался праздности или что на заседаниях в небольших уездных городках невозможно было собрать кворум судей в назначенный день. Не обращая внимания на достоинства этого учреждения и приносимую им пользу, критики, особенно в лагере реакционеров, стали предлагать частичную его реорганизацию в смысле усиления контроля со стороны центральных властей. Предлагалось, например, передать назначение председателей судов властям, подчинить судей обычным судам и отменить принцип их избрания земством.

Эти жалобы правительство встретило с удовлетворением, ибо уже приступило к проведению реакционной политики и в 1889 году неожиданно подарило критикам гораздо больше, чем они сами желали. В сельских округах Центральной России судей сменили надзиратели, о которых я говорил в предыдущей главе, а часть функций, которую нельзя было возложить на новых чиновников, передали судьям обычных судов. В некоторых крупных городах и в сельских округах отдаленных губерний мировые судьи сохранились, но их уже не избирало земство, а назначали власти.

Обычные суды также на удивление быстро акклиматизировались. Первые судьи отнюдь не были опытными юристами, и слишком часто им не хватало того бесстрастного спокойствия, которое мы привыкли ассоциировать с судом; но, по крайней мере, это были честные и образованные люди и, как правило, неплохо знали законы. Их недостатки были связаны с тем, что спрос на квалифицированных юристов намного превышал предложение, и правительство было вынуждено выдвигать людей, которые в обычных обстоятельствах даже и не подумали бы предлагать свои кандидатуры. В начале 1870 года в 32 окружных судах, существовавших на тот момент, насчитывалось 227 судей, из которых 44 не получили никакого юридического образования. Даже не все председатели имели соответствующую подготовку. Конечно, суды не могли эффективно работать до тех пор, пока все судьи не получили хорошее специальное образование и не ознакомились на практике с судебными делами. Теперь положение исправилось, и нынешнее поколение судей гораздо лучше подготовлено и более работоспособно, чем их предшественники. Что касается неподкупности судей, то мне никогда не доводилось слышать подобных жалоб.

Из всех юридических нововведений, пожалуй, самым интересным является суд присяжных.

Когда в ходе реформ в судебную организацию были введены присяжные, это пробудило в образованных классах немалый сентиментальный энтузиазм. Данный институт имел репутацию «либерального» и, по слухам, получил одоб рение со стороны высших авторитетов в области уголовной юриспруденции. Этого было достаточно, чтобы обеспечить ему благоприятный прием и вызвать самые завышенные ожидания в том, что касалось его благотворного влияния. Десятилетний опыт несколько охладил этот энтузиазм, и раздались голоса тех, кто считал, что введение суда присяжных было ошибкой. Полагали, что русский народ еще не созрел для такого учреждения, и в поддержку этого взгляда приводились многочисленные случаи из жизни. Например, говорили, что где-то присяжные вынесли вердикт о «невиновности при смягчающих обстоятельствах»; а где-то заседатели, не в силах принять решение, якобы бросили жребий перед иконой и так и вынесли приговор! Кроме того, присяжные часто оправдывали подсудимых, которые полностью признали свою вину перед судом.

Насколько эти комичные истории правдивы, я не берусь решать, однако осмелюсь утверждать, что подобных случаев, если они действительно имеют место, слишком мало, чтобы служить основанием для серьезной критики. Однако тот факт, что присяжные часто оправдывают заключенных, открыто признающих свои преступные деяния, не вызывает сомнений.

Большинство англичан, пожалуй, сочтут это достаточно убедительным доказательством того, что суд присяжных, по крайней мере, введен преждевременно, но прежде чем согласиться с этим радикальным выводом, стоит изучить это явление более внимательно в его связи с российским уголовным судопроизводством в целом.

В Англии судейской коллегии предоставлена очень большая свобода в определении тяжести наказания. Таким образом, присяжные могут ограничиться рассмотрением фактов и предоставить судье оценивать смягчающие обстоятельства. В России позиция присяжных иная. Российское уголовное законодательство подробно устанавливает наказания по каждой категории преступлений и оставляет судьям очень мало свободы действий. Присяжные знают, что в случае вынесения обвинительного приговора заключенный неминуемо понесет наказание по уголовному кодексу. Кодекс, по большей части заимствованный из иностранного законодательства, основан на понятиях, очень далеких от понятий русского народа, и во многих случаях предусматривает суровые наказания за действия, которые рядовой русский считает пустяшными проступками, а то и вовсе не заслуживающими наказания. Даже в тех вопросах, где кодекс соответствует общепринятой морали, есть множество исключений, когда summum jus в действительности есть summa injuria[14]. Возьмем такой пример – пример из жизни, о котором мне стало известно. В деревне вспыхнул пожар, и деревенский староста, потеряв терпение из-за апатии и лени нескольких молодых односельчан, преступил границы своих определенных законом полномочий и подкрепил свои упреки и увещевания тумаками. Разумеется, такой человек не виновен в каком-то страшном злодеянии и, уж конечно, не в глазах крестьян, и все же, если его привлекут к ответственности и осудят, он неизбежно подпадет под действие статьи кодекса, которая приговаривает к ссылке на длительный срок.

Что делать присяжным в таких случаях? В Англии они могли бы спокойно вынести обвинительный приговор и предоставить судье решать с учетом всех смягчающих обстоятельств; но в России они не могут действовать таким образом, ибо знают, что судья должен осудить заключенного в соответствии с уголовным кодексом. Таким образом, остается только один выход из затруднения – оправдательный приговор; и к чести российских присяжных нужно сказать, что, как правило, они и выбирают такой вариант. Иными словами, в тех самых случаях, за которые присяжных критикуют строже всего, они как раз и берут на себя исправление несправедливости уголовного законодательства. Иногда, правда, они заходят в этом слишком далеко и присваивают себе право помилования, но такие случаи, на мой взгляд, очень редки. Я знаю только один достоверный случай. Подсудимого признали виновным в тяжком преступлении, но это произошло накануне большого религиозного праздника, и присяжные посчитали, что, помиловав подсудимого и вынеся оправдательный приговор, они поступят по-христиански!

Законодательство, конечно же, рассматривает такие инциденты как злоупотребления и старается их предотвратить, насколько возможно скрывая от присяжных, какая кара ждет обвиняемого в случае осуждения. С этой целью оно запрещает адвокату подсудимого говорить присяжным о наказании, которое предусматривается за данное преступление. Этот хитроумный прием не только не достигает своей цели, но иногда дает и прямо противоположный результат. Не зная, какая преступника ждет кара, и опасаясь, что она может оказаться несоразмерной его преступлению, присяжные порой оправдывают обвиняемого, которого осудили бы, знай они, каково будет наказание. А когда присяжные, так сказать, попадаются в западню и кара оказывается куда суровее, чем они полагали, они могут отомстить в следующих делах. Мне известен по крайней мере один такой случай. Присяжные признали заключенного виновным в преступлении, которое сочли весьма незначительным, но по кодексу оно повлекло для осужденного семь лет каторжных работ! Присяжные были так ошеломлены и напуганы этим неожиданным следствием своего вердикта, что упорно, несмотря на самые убедительные доказательства, оправдывали всех остальных представших перед ними подсудимых.

Самый знаменитый пример оправдания при отсутствии каких-либо сомнений в виновности обвиняемого – это дело Веры Засулич, стрелявшей в генерала Трепова, градоначальника Санкт-Петербурга; но обстоятельства дела настолько исключительны, что вряд ли на них можно основать какие-то общие выводы. Мне довелось присутствовать на процессе и внимательно наблюдать за происходящим. Вера Засулич, молодая женщина, некоторое время участвовавшая в революционном движении, узнала о том, что молодого революционера Боголюбова, заключенного в петербургской тюрьме, выпороли по приказу генерала Трепова[15], и хотя она не знала потерпевшего лично, она решила отомстить за нанесенное тому унижение. С этой мыслью она явилась на прием якобы с целью подачи прошения и, оказавшись в присутствии градоначальника, выстрелила в него из револьвера. Рана была серьезной, но не смертельной. На суде основные факты не оспаривались, однако присяжные вынесли оправдательный приговор. Причиной столь неожиданного итога было, как я полагаю, отчасти желание устроить небольшую политическую демонстрацию, а отчасти сильное подозрение, что тюремные власти, выполняя приказы градоначальника, действовали наспех, не соблюдая предписанных законом утомительных формальностей. По правде сказать, один из тюремных чиновников, подвергнутый перекрестному допросу, произвел на меня и на всю общественность впечатление, будто он изворачивается, желая прикрыть начальство.

По окончании судебного разбирательства, которое адвокат подсудимой направлял так ловко, что, по слухам, сам император сказал, что там судили не Веру Засулич, а генерала Трепова, ко мне в состоянии сильного волнения обратился один видный российский журналист и сказал: «Разве это не великий день для дела политической свободы в России?» Я не мог согласиться с ним и рискнул предсказать, что больше мы никогда не увидим открытого рассмотрения политического дела присяжными в обычном суде. Прогноз мой подтвердился. С тех пор политические преступники представали перед особыми трибуналами без участия присяжных или дела их рассматривались «в административном порядке», то есть следственным образом, без обычного судебного разбирательства.

Действительные и мнимые недостатки нынешней системы обычно объясняются преобладанием крестьянского элемента среди присяжных; и это мнение, основанное на априорных рассуждениях, многим кажется слишком очевидным и не требующим проверки. Крестьянство во многих отношениях является самым невежественным сословием, и поэтому считается, что они хуже всех способны взвесить противоречивые свидетельства. Каким бы простым и убедительным ни казалось это рассуждение, на мой взгляд, оно ошибочно. Крестьяне действительно плохо образованны, однако они обладают большим запасом простого здравого смысла; и опыт доказывает – по крайней мере так мне говорили многие судьи и прокуроры, – что в большинстве случаев присяжные-крестьяне более надежны, чем заседатели из образованных классов. Следует, однако, признать, что у присяжных-крестьян есть некоторые особенности, и наблюдать за ними крайне любопытно.

Во-первых, присяжные из крестьян обычно действуют довольно патриархальным образом и не всегда ограничивают свое внимание доказательствами и доводами сторон, приводимыми в суде. Они выносят суждение так, как обычно это делают люди в повседневных делах, и наверняка на них сильно влияют те из присяжных, кто лично знаком с подсудимым. Если несколько заседателей знают, что это плохой человек, у него мало шансов на оправдание, даже если совокупность доказательств против него не слишком убедительна. Крестьяне не могут понять, почему известному негодяю следует позволить избежать наказания из-за небольшого изъяна в уликах или несоблюдения мелкой судебной формальности. Действительно, их представления об уголовном процессе в целом крайне примитивны. Общинный способ борьбы с преступниками ближе всего соответствовал их представлениям о правильно управляемом обществе. До недавнего времени «мир» – община – мог без официального суда отправить любого из своих непокорных членов в Сибирь. Такой скорый, неформальный порядок кажется крестьянам наилучшим. Им непонятно, почему человеку, о котором всем известно, что он преступник, позволяют «купить» себе адвоката для защиты, и они совершенно нечувствительны к краснобайству таких купленных защитников. Для многих из них, если можно верить случайно услышанным мною разговорам в суде и около, «купить» адвоката – это все равно что дать взятку судье.

Во-вторых, крестьяне, когда выступают в качестве присяжных, очень сурово относятся к преступлениям против собственности. К этому их побуждает простой инстинкт самозащиты. Фактически они постоянно находятся под угрозой со стороны воров и злоумышленников. Они живут в деревянных домах, которые легко поджечь; в их конюшни может вломиться даже ребенок; ночью деревню охраняет простой старик, который не может находиться в нескольких местах одновременно и наверняка где-нибудь задремлет; полиция появляется редко, разве что когда в самом деле совершено серьезное преступление. Несколько ловких конокрадов могут разорить немало семей, а поджигатель, желая отомстить врагу, может всю деревню пустить по миру. Эти и подобные соображения, как правило, настраивают крестьян крайне сурово по отношению к воровству, грабежу и поджогам; и государственный прокурор, желая добиться осуждения обвиняемого в одном из этих преступлений, старается заполучить такой состав присяжных, где широко представлен крестьянский класс.

Что касается мошенничества в различных формах, то крестьяне к нему гораздо снисходительнее – вероятно, потому, что в их сознании не очень четко проведена граница между честным и нечестным ведением коммерческих дел. Многие, например, убеждены, что в торговле не добьешься успеха, если хоть чуть-чуть не схитришь; следовательно, обман считается простительным проступком. Если полученные обманным путем деньги вернут владельцу, преступление считается полностью искупленным. Таким образом, если волостной старшина присваивает общинные деньги, но успевает вернуть их до того, как дело передается в суд, его неизменно оправдывают, а иногда даже и переизбирают!

Так же снисходительно крестьяне обычно относятся к преступлениям против личности, таким как нападения, жестокое обращение и тому подобное. Этот факт легко объяснить. Утонченная чувствительность и острое сочувствие к физическим страданиям являются результатом определенного материального благополучия наряду с известной степенью умственной и нравственной культуры, но крестьяне пока еще не обладают ни тем, ни другим. Всякий, кто имел возможность часто наблюдать за крестьянами, не мог не удивляться их безразличию к страданиям, как своим собственным, так и чужим. В пьяной драке могут проламываться головы и наноситься раны без какого-либо вмешательства со стороны наблюдателей. Если никого не убьют, крестьянин не посчитает нужным даже уведомить официальные органы об инциденте и, уж конечно, не подумает, что кого-то из драчунов надо отправить в Сибирь. Легкие раны заживут сами по себе без серьезных последствий для пострадавшего, и поэтому человека, который их нанес, нельзя ставить на один уровень с преступником, который довел до нищеты целую семью. Это рассуждение, может быть, шокирует людей с тонкой нервной организацией, но, безусловно, содержит определенную долю простой житейской мудрости.

Из всех видов жестокости, пожалуй, самая отвратительная для цивилизованного человечества – это жестокость мужа к жене; но к этому преступлению русский крестьянин особенно снисходителен. На него по-прежнему действуют старые представления о правах мужа и пренебрежительное отношение к слабому полу, которое находит выражение во многих народных пословицах.

Своеобразные понятия о морали, отраженные в этих фактах, очевидно, являются результатом внешних условий, а не каких-либо скрытых этнографических особенностей, поскольку они не характерны для купцов, которые почти все – выходцы из крестьян. Напротив, купцы более суровы в отношении преступлений против личности, чем в отношении преступлений против собственности. Объясняется это просто. У купца есть способы защитить свое имущество, и если его обворуют, вряд ли он от этого обнищает. С другой стороны, он довольно чувствителен к таким преступлениям, как физическое насилие; ибо, хотя в смысле интеллектуальной и нравственной культуры купец, как правило, стоит не намного выше крестьянина, все же он привычен к удобствам и материальному благополучию, которые естественным образом повышают чувствительность к физической боли.

К мошенничеству купцы не менее снисходительны, чем крестьяне. Возможно, это покажется странным, поскольку мошеннические приемы в конечном счете подрывают торговлю. Однако российские купцы еще не пришли к этой мысли и могут указать на многих из числа богатейших представителей своего класса в доказательство того, что мошенничество нередко приносит огромные состояния. Давным-давно Сэмюэл Батлер справедливо заметил, что мы осуждаем грехи, которые нам не свойственны.

Поскольку внешние условия мало или совсем не влияют на религиозные представления купцов и крестьян, оба класса одинаково суровы в отношении тех действий, которые считаются преступлениями против Бога. Поэтому оправдательные приговоры по делам о святотатстве, богохульстве и т. п. никогда не выносятся, если только среди присяжных часть не относится к образованным классам.

В своих решениях, как и вообще образе мышления, присяжные из образованных классов практически не подвержены влиянию религиозных концепций, но порой они не менее пагубным образом находятся под влиянием концепций иного порядка. Может случиться, например, что у присяжного, окончившего одно из высших учебных заведений, есть собственная теория о ценности доказательств, или он глубоко впечатлен той мыслью, что лучше дать тысяче виновных избежать наказания, чем покарать одного невиновного, или он проникнут сентиментальной псевдофилантропией, или убежден, что наказания бесполезны, поскольку не исправляют преступника и не удерживают остальных от преступлений; одним словом, он мог тем или иным образом потеряться в том моральном хаосе, через который недавно прошла Россия. В Англии, Франции или Германии такой человек не имел бы большого влияния на коллег-присяжных, поскольку в этих странах очень мало таких людей, которые позволяют новым парадоксальным идеям опровергать их традиционные представления и затуманивать их здравый смысл; но в России, где даже элементарные нравственные понятия чрезвычайно неустойчивы и податливы, человек подобного типа может добиться того, что присяжные пойдут за ним. Я не раз слышал, как люди хвастались тем, что побудили коллег-присяжных оправдать всех представших перед ними заключенных, но не потому, что считали их невиновными или доказательства – недостаточными, а потому, что любое наказание – это бессмысленное и варварское дело.

В заключение одно слово о независимости и политическом значении новых судов. Когда впервые публично был поднят вопрос о судебной реформе, многие надеялись, что новые суды получат полную автономию и реальную независимость и таким образом станут основой политической свободы. Эти надежды, как и многие иллюзии того странного времени, не сбылись. В теории судам действительно предоставили значительную степень самостоятельности и независимости. Закон установил принцип, согласно которому ни один судья не может быть отстранен от должности, пока не будет признан виновным в совершении определенного преступления, и суды должны выдвигать кандидатов на все вакантные места в судейской коллегии; но эти и подобные права не имеют большого практического значения. Если министр не может сместить судью с места, то он может лишить его всякой возможности продвижения по службе и легко окольным путем заставить его подать в отставку; и если суды по-прежнему имеют право выдвигать кандидатов на вакантные места, то и министр имеет такое право и, разумеется, всегда может обеспечить победу своему кандидату. Под влиянием центростремительной силы, существующей во всех централизованных бюрократических системах, прокуроры приобрели большую важность, нежели председатели судов.

С политической точки зрения вопрос о независимости судов еще не приобрел большого практического смысла, ибо правительство всегда может осудить политического преступника особым трибуналом или сослать его в Сибирь на неопределенный срок без судебного разбирательства в рамках «административного порядка», о котором я говорил выше.

Глава 5. Общественные классы

На этих страницах я неоднократно употреблял слова «общественные классы», и, вероятно, не раз читатель ловил себя на желании спросить, каковы же эти общественные классы в российском смысле слова. Поэтому я счел необходимым, прежде чем продолжать, ответить на этот вопрос.

Если бы его задали россиянину, вполне вероятно, он ответил бы примерно так: «В России нет общественных классов и никогда не было. Это обстоятельство составляет одну из самых ярких особенностей ее исторического развития и одну из самых надежных основ ее будущего величия. Мы ничего не знаем и никогда ничего не знали о тех классовых различиях и классовой вражде, которые в Западной Европе часто и глубоко потрясали общество в прошлом и ставили под угрозу само его существование в будущем».

С этим утверждением нелегко будет согласиться путешественнику, приехавшему в Россию без предвзятых идей и формирующему свое мнение на основе собственных наблюдений. Ему кажется, что классовые различия составляют одну из наиболее характерных черт российского общества. За несколько дней он научится различать разные классы по внешнему виду. Он, возможно, не заметит ничего особенного в знати, так как она одевается по обычной европейской моде, но легко узнает дородного бородатого купца в черной суконной фуражке и длинном, блестящем двубортном кафтане; священника с его нестрижеными волосами и развевающимися ризами; крестьянина с его густой, русой бородой, в неприятном, засаленном овчинном тулупе. Повсюду встречая эти ярко выраженные типы, он, естественно, предполагает, что российское общество состоит из эксклюзивных каст; и это первое впечатление полностью подтверждает даже беглый взгляд на свод законов. Изучив это монументальное произведение, путешественник обнаружит, что целый том, и отнюдь не самый тонкий, посвящен правам и обязанностям различных классов. Из этого он заключает, что классы существуют как юридически, так и на практике. Чтобы убедиться вдвойне, он обратится к новейшей статистике и найдет следующие данные:

Дворяне и чиновничество – 1,5 %

Духовенство – 0,5%

Купечество – 0,5%

Горожане – 10,7%

Крестьянство – 77,1%

Казачество – 2,3%

Прочее – 7,4%

Итого – 100,0%

Вооружившись этими материалами, путешественник идет к своим русским друзьям, которые уверяют его, что их страна вовсе не знает классовых различий. Он уверен, что сможет убедить их, что они в плену странного заблуждения, но будет разочарован. Они скажут ему, что эти законы и статистика ничего не доказывают и что упомянутые в них категории – всего лишь административная фикция.

Это кажущееся противоречие объясняется двусмысленным значением русских терминов «сословия» и «состояния», которые обычно переводятся как «общественные классы». Если под этими терминами подразумеваются «касты» в восточном смысле, то можно с уверенностью утверждать, что их в России не существует. Между дворянами, духовенством, горожанами и крестьянами нет расовых различий и непреодолимых преград. Крестьяне часто становятся купцами, известно много случаев, когда крестьяне и сыновья приходских священников становились дворянами. До недавнего времени приходское духовенство составляло особый и исключительный класс со многими характерными признаками касты; но это изменилось, и теперь можно сказать, что в России нет каст в восточном смысле.

Если слово «сословие» понимать как организованную политическую единицу с чувством общности и четко сознаваемой политической целью, то можно признать, что в России нет и сословий. Среди подданных царя политическая жизнь находится еще в зачатке, а политические партии только начинают формироваться.

С другой стороны, утверждать, что общественных классов в России никогда не существовало, а категории, фигурирующие в законодательстве и официальной статистике, – всего лишь административная фикция, значило бы грубо преувеличивать.

С самых начал русской истории можно безошибочно обнаружить существование общественных классов, таких как князья, бояре, или вооруженные дружины князей, крестьяне, рабы и многие другие; и один из старейших документов великого князя Ярослава (1019–1054), которым мы обладаем, – «Русская правда» – содержит неопровержимые доказательства – в виде наказаний за различные преступления, – что эти классы официально признавались законами. С тех пор они часто меняли характер, но никогда не прекращали существовать.

В древности, во времена очень слабого административного регулирования, классы, возможно, и не имели четко определенных границ, и особенности, отличавшие их друг от друга, скорее имели практический, нежели юридический характер, основываясь на образе жизни и социальном положении, а не на особых обязанностях и привилегиях. Но по мере того, как самодержавная власть развивалась и стремилась преобразовать нацию в государство с высокоцентрализованным управлением, юридический элемент социальных различий становился все более заметным. По финансовым и другим причинам людей пришлось разделить на категории. Конечно, в основу юридической классификации легли фактические различия, но эта классификация имела не только формальное значение. Необходимость четкого определения различных групп влекла за собой необходимость повысить и укрепить уже существовавшие между ними барьеры, и тем самым возросла трудность перехода из одной группы в другую.

В этой работе по классификации особенно отличился Петр I. Обладая неутолимой страстью к регулированию, он воздвиг огромные барьеры между категориями и определил обязанности каждой с микроскопической точностью. После его смерти работа велась в том же духе, и эта тенденция достигла апогея в царствование Николая I, когда императорский указ определял даже количество принимаемых в университеты студентов!

При Екатерине в официальную концепцию общественных классов был внесен новый элемент. Вплоть до ее правления власти думали только об обязательствах классов; под влиянием западных идей она представила и концепцию классовых прав. Она хотела, как мы узнали, иметь у себя в империи аристократию и третье сословие, подобные тем, что существовали во Франции, и с этой целью даровала сначала дворянству, а затем и городам императорскую грамоту, или билль о правах. Последующие правители действовали в том же духе, и теперь закон предоставляет каждому классу многочисленные привилегии, а также налагает многочисленные обязанности.

Таким образом, мы видим, что частое утверждение, будто российские общественные классы – это якобы всего лишь искусственные категории, созданные законодательной властью, в какой-то степени соответствует действительности, но отнюдь не является истиной. Такие общественные группы, как крестьяне, помещики и т. п., возникли в России, как и в других странах, под действием простой силы обстоятельств. Законодательный орган всего лишь признал и уточнил уже существовавшие социальные различия. Законный статус, обязанности и права каждой группы подробно определены и урегулированы, а к фактическим барьерам, отделяющим группы друг от друга, добавились и юридические преграды.

Что своеобразно для исторического развития России, так это то, что до недавнего времени она оставалась почти исключительно аграрной империей с обилием неосвоенных земель. Таким образом, в ее истории мало тех конфликтов, которые происходят из разнообразия социальных условий и усиливающейся борьбы за существование. Определенные общественные группы действительно сформировались с течением времени, но им никогда не позволяли самостоятельно бороться за свои права. Нерушимая монархическая власть всегда держала их под контролем и придавала им любую форму, которую считала нужной, детально и скрупулезно определяя их обязанности, их права, их взаимоотношения и соответствующее положение в политической организации. В силу этого в истории России мы почти не находим следов той классовой ненависти, которая так ярко проявляется в истории Западной Европы. Практическое следствие всего этого состоит в том, что в настоящее время в России очень слаб кастовый дух или кастовые предрассудки. Через полдюжины лет после освобождения крепостных бывшие собственники и крестьяне, очевидно забыв о своих прежних отношениях господ и крепостных, уже дружно, сообща трудились в новой местной администрации, и можно было бы привести еще немало подобных любопытных фактов. Уверенность многих россиян в том, что их страна когда-нибудь будет вести политическую жизнь без политических партий, является если не парадоксом, то, по крайней мере, утопической нелепицей; но нет никаких сомнений в том, что российские политические партии будущего будут значительно отличаться от тех, что существуют в Германии, Франции и Англии…

Часть вторая. Дворянство

Глава 6. Дворянство

В старину, когда Россия представляла собой всего лишь скопление примерно семидесяти независимых княжеств, каждого князя окружала группа вооруженных людей, состоящая частично из бояр, или крупных землевладельцев, а частично из рыцарей или наемников. Эти люди, которые составляли дворянство того времени, в какой-то степени находились под властью князя, однако ни в коем случае не были всего лишь послушными, немыми исполнителями его воли. Бояре могли отказаться принимать участие в его военных походах, а «кондотьеры» могли оставить его и поискать службы в другом месте. Если он хотел идти на войну без их согласия, они могли сказать ему, как однажды и сделали: «Ты, князь, сам по себе это придумал, мы не пойдем с тобой, мы о том не ведали». И это противодействие княжеской воле не всегда было пассивным. Однажды в Галицком княжестве воины схватили своего князя, убили его фаворитов, сожгли любовницу и заставили его самого поклясться, что впредь он будет жить со своей законной супругой. Его преемнику, женившемуся на жене священника, они сказали так: «Князь, мы восстали не на тебя, но не хотим кланяться попадье, а хотим ее убить, а тогда женись, на ком хочешь». Даже энергичный Боголюбский, один из самых замечательных князей старины, не смог настоять на своем. Попытавшись принудить бояр, он встретил упорное сопротивление и в конце концов был убит. Из этих прецедентов, коих в старинных летописях бесконечное множество, мы видим, что в ранний период русской истории бояре и дружинники были отрядом свободных людей, обладающих значительной политической властью.

При владычестве монголов это политическое равновесие нарушилось. После завоевания страны князья стали покорными вассалами хана и деспотами по отношению к подданным. Тем самым существенно уменьшилось политическое значение знати. Однако оно отнюдь не сошло на нет. Хотя князь уже не зависел полностью от их поддержки, он был заинтересован в том, чтобы сохранить их на службе, защитить свои владения на случай внезапного нападения или увеличить их за счет соседей, если представится удобная возможность. Теоретически такие завоевания были невозможны, так как удаление древних вех зависело от решения хана; но на самом деле хан обращал мало внимания на дела своих вассалов, пока те регулярно платили дань; и многое в России происходило без его ведома. Таким образом, мы видим, что в некоторых княжествах старые отношения все еще сохранялись и под властью монголов. Знаменитый Дмитрий Донской, например, лежа на смертном одре, так говорит своим боярам: «Знаете привычки мои и нрав: при вас я родился, на глазах у вас вырос, с вами и царствовал… И воевал с вами против многих стран… чтил вас и любил, под вашим правлением свои города держал и великие волости. И детей ваших любил, никому зла не причинял… всех любил и в чести держал, и веселился с вами, с вами же и горе переносил. Вы же назывались у меня не боярами, но князьями земли моей». Затем, обращаясь к своим детям, он добавил такое прощальное напутствие: «Бояр своих любите, честь им воздавайте по достоинству и по службе их, без согласия их ничего не делайте».

Когда великие князья Московские подчинили себе другие княжества и образовали из них Московское царство, дворяне спустились еще на одну ступень политической лестницы. Пока было много княжеств, они могли бросить службу, если князь давал им повод для недовольства, зная, что их приветливо встретит кто-нибудь из его соперников; но теперь у них больше не осталось выбора. Единственным соперником Москвы была Литва, и уже принимались меры, чтобы недовольные не переходили литовской границы. Дворяне больше не были добровольными приверженцами князя, а стали подданными царя; и цари уже были не то что прежние князья. Головокружительная юридическая фикция позволила им считать себя преемниками византийских императоров, и они создали новый придворный церемониал, частично заимствованный из Константинополя, а частично из Монгольской орды. Они уже не общались с боярами и не спрашивали их совета, а относились к ним скорее как к слугам. Входя к своему августейшему повелителю, дворяне, как на Востоке, падали ниц до тридцати раз, а если они вызывали его недовольство, царь мог по своему усмотрению приказать их выпороть или казнить. Став наследниками ханской власти, цари, как мы видим, в основном переняли монгольскую систему правления.

Может показаться странным, что класс людей, которые прежде отличались гордым и независимым нравом, мирно подчинился такому унижению и притеснению, не прилагая серьезных усилий для обуздания новой власти, за спиной которой уже не стояла Орда, готовая подавить оппозицию. Но мы должны помнить, что дворяне, как и князья, за это время прошли через школу монгольского владычества. За два столетия они постепенно привыкли к деспотическому правлению в восточном смысле этого слова. Если они и считали свое положение унизительным и томительным, то, вероятно, понимали и то, как трудно его улучшить. Их единственный ресурс заключался в том, чтобы сплотиться против общего угнетателя; но стоит только бросить взгляд на это разношерстное, неорганизованное скопление людей вокруг царя, чтобы понять, что сплочение было крайне маловероятным. Здесь можно выделить подчиненных князей, которые все еще вынашивали планы возвращения независимости; московских бояр, ревностно блюдущих свою родовую честь и гордящихся господством Москвы; татарских мурз, согласившихся креститься и получивших землю, подобно прочим дворянам; новгородского магната, который не мог забыть древнюю славу родного города; литовских дворян, которым было выгоднее служить царю, чем своему государю; мелких князьков, бежавших от гнета Тевтонского ордена; и наемников со всех концов России. Из такого разнородного материала нелегко образовать влиятельную и постоянную политическую силу.

В конце XVI века старая династия вымерла, и после короткого периода политической анархии, который обычно называют смутным временем, род Романовых взошел на престол волей народа, или по крайней мере волей тех, кого считали его представителями. Благодаря этой перемене дворянство заняло несколько более выгодное положение. Оно уже не становилось жертвой деспотических прихотей и варварской жестокости, подобных тому, что они пережили при Иване Грозном, но пока еще не получили никакого политического влияния как класс. По-прежнему оставались соперничающие роды и группировки, но не было политических партий в собственном смысле этого слова, и высшая цель родов и группировок состояла в том, чтобы заручиться благосклонностью царя.

Частые ссоры из-за первенства, которые имели место между соперничающими родами в этот период, составляют один из любопытнейших эпизодов русской истории. Старое патриархальное представление о роде как о единой и неделимой единице все еще сохраняло такую силу среди этих людей, что, по их мнению, возвышение или унижение одного члена рода глубоко затрагивало честь всех остальных. Каждый дворянский род занимал свое место на общепризнанной шкале достоинства в соответствии с рангом, который он тогда или прежде занимал на царской службе; и весь род счел бы себя опозоренным, если бы один из его представителей занял место ниже того, на которое имел право. Каждый раз, когда заполнялось вакантное служебное место, подчиненные удачливого назначенца изучали официальные летописи и свои генеалогические древа, выясняя, не служил ли какой-нибудь из предков их нового руководителя под началом кого-то из их собственных предков. Если такой пример находился, то подчиненный жаловался царю на то, что ему не подобает служить под началом человека, уступающего ему по знатности.

Подобные необоснованные жалобы часто влекли за собой тюремное заключение или телесное наказание, но, невзирая на это, ссоры из-за старшинства происходили очень часто. Подобные ссоры неизбежно возникали в начале военных кампаний, и обиженная сторона не всегда соглашалась с решением царя. Я встретил по крайней мере один пример, когда высокий сановник добровольно изувечил себе руку, лишь бы не служить под началом человека, которого считал менее знатным. Даже за царским столом это соперничество иногда приводило к неприятным инцидентам, ибо практически невозможно было рассадить гостей так, чтобы все остались довольными. Как повествует летопись, однажды дворянин, получивший место ниже того, на которое рассчитывал, как он думал, по праву, открыто заявил царю, что скорее пойдет на казнь, чем на такое унижение. В другом аналогичном случае непокорного гостя силой усадили на стул, но он спас родовую честь – соскользнул под стол!

Следующим дворянство преобразовал Петр Великий. Петр был самодержцем по характеру и положению и терпеть не мог возражений. Поставив перед собой великую цель, он повсюду искал исполнительных, умных и энергичных людей в качестве орудий осуществления его замыслов. Он сам усердно служил государству как простой ремесленник, когда считал это необходимым, и под страхом жестокого наказания требовал, чтобы все его подданные поступали так же. К знатному происхождению и длинным родословным он, как правило, выказывал самое демократическое или, вернее сказать, монархическое безразличие. Добиваясь службы от живых, он не обращал внимания на похвальбу давно умершими предками и воздавал своим слугам плату и честь, которых они заслуживали, независимо от происхождения или социального статуса. Вследствие этого многие из его главных помощников не имели никакого отношения к древним российским родам. Граф Ягужинский, долгое время занимавший один из важнейших постов государства, был сыном бедного церковнослужителя; граф Девье родился в Португалии и когда-то служил юнгой; барон Шафиров был еврей; Ганнибал, умерший в звании главнокомандующего, был негром, купленным в Константинополе; а его светлость князь Меншиков начал жизнь, по слухам, помощником пекаря! Отныне благородное происхождение не представляло важности. Государева служба была открыта для людей любого ранга, и личные заслуги стали единственным требованием для продвижения по карьерной лестнице.

Консерваторам того времени это, по-видимому, казалось крайне революционным и предосудительным делом, однако и оно не удовлетворило реформаторских стремлений великого самодержца. Он пошел еще дальше и полностью изменил юридический статус дворян. Вплоть до петровских времен дворяне были вольны служить или не служить по своему усмотрению, а те, кто все-таки решил служить, получали землю в, как сказали бы мы, феодальное владение. Некоторые постоянно служили в военной или гражданской администрации, но гораздо большее число проживало в поместьях и поступало на действительную службу только в тех случаях, когда созывалось ополчение после объявления войны. Эта система коренным образом изменилась, когда Петр создал многочисленную регулярную армию и централизованную бюрократию. Одним «махом», которые периодически случаются в русской истории, он превратил феодальное владение в безусловное и установил принцип, согласно которому все дворяне, невзирая на обладание землей, должны служить государству в армии, на флоте и т. д. или чиновниками на гражданской службе, с юности до старости. В соответствии с этим принципом любой дворянин, отказавшийся служить, не только лишался своего имущества, как в старые времена, но и объявлялся изменником и мог быть приговорен к смертной казни.

Таким образом, дворяне превратились в слуг государства, а государство во времена Петра было суровым начальником. Они горько, и не без оснований, сетовали, что лишились старинных прав и теперь вынуждены тихо и безропотно принимать любое бремя, налагаемое на них повелителем. «Ни один сосед не расположен оскорблять нас, – говорили они. – Самое наше положение уже служит нам достаточным обеспечением. Тем не менее не успеем мы заключить мира, как уже задумывают новую войну, не имеющую большею частью иного основания, как честолюбие государя или даже его министров. Им в угоду не только изнуряют наших крестьян до последней кровинки, но мы вынуждены нести службу лично и покидать наши дома и семейства не так, как прежде, лишь на время похода, но на долгие годы, впадать в долги и тем временем оставлять наши имения в воровских руках наших управителей, которые обыкновенно приводят их в такое состояние, что, когда нам наконец посчастливится быть уволенными от службы по старости или по болезни, то мы до конца нашей жизни не можем восстановить нашего благосостояния. Одним словом, с помощью постоянно содержимой армии со всеми от того происходящими последствиями нас до того изнуряют и разоряют, что самый жестокий неприятель, хотя бы он опустошил все наше государство, и то не мог бы нанести нам и половины того вреда»[16].

Этот спартанский режим, безжалостно приносивший частные интересы в жертву соображениям государственной политики, не мог долго сохраняться в своей первозданной суровости. Он подрывал свои собственные основы, требуя слишком многого. Драконовские законы, грозящие конфискацией и смертной казнью, не улучшали дела. Дворяне уходили в монахи, записывались купцами или нанимались домашней прислугой, лишь бы сбежать от своих обязательств. «Есть дворянин Федор Мокеев сын Пустошкин, – рассказывает современник, – уже состарился, а на службе никакой и одной ногой не бывал; и какие посылки жестокие за ним ни бывали, никто взять его не мог: одних дарами ублаготворит, а ежели кого дарами угобзить не может, то притворит себе тяжкую болезнь или возложит на себя юродство и в озеро по бороду опустится. И за таким его пронырством иные его и с дороги отпускали; а домой приехав, как лев рыкает»[17].

После смерти Петра система постепенно утратила часть своей строгости, но дворян не удовлетворили частичные уступки. Тем временем Россия как бы переместилась из Азии в Европу и стала одной из великих европейских держав. Высшие классы мало-помалу перенимали кое-что из моды, литературы, учреждений и этических понятий Западной Европы, и дворяне, естественно, сравнивали свой класс с аристократией Германии и Франции. Для тех, кто оказался под влиянием новых иноземных идей, сравнение было унизительным. На Западе дворяне пользовались свободой и привилегиями, гордились своей вольностью, правами и культурой; тогда как в России дворяне были государевыми слугами, не имевшими ни привилегий, ни достоинства, подвергались телесным наказаниям и были обременены утомительными обязанностями, от которых некуда было скрыться. Таким образом, в той части дворянства, которая имела некоторое представление о западной цивилизации, возникло чувство недовольства и желание занять то же социальное положение, которое занимают дворяне во Франции и Германии. Частично эти стремления осуществил Петр III, отменивший в 1762 году принцип обязательной службы. Его супруга Екатерина II пошла гораздо дальше в этом направлении и открыла новую эпоху в истории дворянства – период, когда его долг и обязанности отошли на второй план, а права и привилегии вышли на первый.

У Екатерины были веские причины благоволить к дворянству. Будучи иностранкой и узурпаторшей, взойдя на престол в результате дворцового заговора, она не могла пробудить в массах того полурелигиозного почитания, которым всегда пользовались законные цари, и поэтому ей пришлось искать поддержки в высших классах, имевших не столь жесткие и бескомпромиссные представления о легитимности. Вследствие этого она подтвердила указ, отменяющий обязательную службу для знати, и стремилась заручиться ее добровольным служением за счет почестей и наград. В своих манифестах она всегда говорила о дворянах в самых лестных выражениях, стремясь убедить их в том, что благополучие страны зависит от их лояльности и преданности. Хотя она не собиралась уступать хотя бы толику своей политической власти, она объединила дворян всех губерний в единую корпорацию с регулярными собраниями по образцу французских провинциальных парламентов и доверила каждой из этих корпораций значительную часть местного управления. Подобными способами, опираясь на свою мужскую энергию и женский такт, она приобрела большую популярность и полностью изменила старые представления о государственной службе. Раньше служба считалась обузой; теперь же она стала считаться привилегией. Тысячи дворян, разъехавшихся по своим поместьям после обнародования указа об освобождении от службы, теперь стекались обратно и искали себе постов, и эта тенденция значительно усилилась благодаря блестящим кампаниям против турок, возбудившим патриотические чувства и предоставившим широкие возможности для продвижения по службе. В комедии того времени «Хвастун» Княжнина говорится об этом так:

Люди все рехнулись на чинах,

Портные, столяры – все одинакой веры;

Купцы, сапожники – все метят в офицеры;

И кто без чина свой проводит темный век,

Тот кажется у нас совсем не человек.

И Екатерина сделала не только это. Она разделяла мысль, общепринятую во всей Европе со времен блестящего правления Людовика XIV, что утонченная, пышная, ищущая удовольствий придворная знать – это не только самый надежный оплот монархии, но и необходимое украшение любого цивилизованного государства; и поскольку она страстно желала, чтобы ее страна имела репутацию цивилизованной, она стремилась создать это национальное украшение. Здесь к ней на помощь пришла любовь к французской культуре, уже бытовавшая среди высших слоев ее подданных, и усилия царицы в этом направлении увенчались необычайным успехом. Петербургский двор стал почти столь же блестящим, галантным и легкомысленным, как Версальский двор. Все, кто добивался высоких почестей, перенимали французскую моду, говорили по-французски и безоговорочно восхищались французской классической литературой. Придворные говорили о point d’honneur[18], обсуждали, что согласуется с достоинством дворянина, а что нет, стремились выказать «рыцарский дух, гордость и украшение Франции», и с ужасом оглядывались на унизительное положение их отцов и дедов. «Петр Великий, – пишет один из них, – бил всех, кто его окружал, невзирая на роды и звания; но ныне многие из нас предпочли бы смертную казнь битию или порке, даже если кару налагает священная длань божьего помазанника».

Атмосфера, царившая в придворных кругах Петербурга, постепенно распространялась и на нижние дворянские чины, и невнимательным наблюдателям казалось, что это очень хорошая имитация французского дворянства; однако на самом деле копия совсем не походила на образец. Русский дворянин легко выучил язык и усвоил манеры французского gentilhomme[19], сумев изменить свой физический и умственный облик; но все те более глубокие и тонкие части человеческой натуры, кои сформированы накопленным опытом прошлых поколений, невозможно так просто и быстро изменить. Французский gentilhomme XVIII века был прямым потомком феодального барона, и основополагающие понятия его предков глубоко укоренились в его характере. У него, более того, не было старого озорного отношения к сюзерену, и его речь была окрашена модной демократической философией того времени; однако он обладал богатым морально-интеллектуальным наследием, которое дошло до него непосредственно со времен феодализма, наследием, которое не смогла уничтожить даже Великая революция, которая тогда же подготовлялась. А русский дворянин унаследовал от предков совсем другие традиции. Его отец и дед ощущали бремя, а не привилегии класса, к которому принадлежали. Они не считали позором получать телесные наказания и ревностно относились к своей чести, но не так, как дворяне или потомки бояр, а как бригадиры, коллежские асессоры и тайные советники. Их достоинство основывалось не на милости Божией, а на воле царя. В таких обстоятельствах даже самый гордый магнат екатерининского двора, хотя и умел говорить по-французски так же свободно, как на своем родном языке, не мог глубоко проникнуться концепцией благородной крови и священного происхождения дворянства и многочисленными феодальными идеями, переплетенными с этими концепциями. И, усвоив внешние формы чужой культуры, дворяне, по-видимому, не очень выиграли в истинном достоинстве. «Разрушенное местничество (вредное впрочем службе и государству) и незамененное никаким правом знатным родам, истребило мысли благородной гордости во дворянах, – восклицает тот, кто питал более подлинные аристократические чувства, чем его собратья[20], – ибо стали не роды почтенны, а чины и заслуги и выслуги; и тако каждый стал добиваться чинов, а не всякому удастся прямые заслуги учинить, то, за недостатком заслуг, стали стараться выслуживаться, всякими образами льстя и угождая государю и вельможам». В этой жалобе есть значительная доля истины, но возглас этого одинокого аристократа был подобен гласу, вопиющему в пустыне. Весь образованный класс, как потомки древних родов, так и парвеню, за редким исключением, были слишком увлечены поисками чинов, чтобы обращать внимание на эти сентиментальные стенания.

Итак, если русская знать в своем новом виде была всего лишь весьма несовершенной имитацией французского образца, то на английскую аристократию она походила еще меньше. Несмотря на либеральные фразы, которые нередко позволяла себе Екатерина, она никогда не питала ни малейшего намерения уступить хоть толику своей деспотической власти, а дворянство как класс не получило и видимости политического влияния. В новой атмосфере достоинства и высокомерия не было ни следа реальной независимости. Во всех своих действиях и открыто выражаемых мнениях придворные руководствовались реальными или мнимыми желаниями государыни, а свою политическую прозорливость в основном использовали на попытки ей угодить. «В петербургских салонах никогда не говорили о политике, – говорит современник-очевидец[21], – даже для того, чтобы хвалить правительство. Страх породил привычку к осторожности, и столичные фрондеры делятся своим мнением только с ближайшими друзьями или еще более доверенными лицами. Те же, кто не в силах выдержать этого бремени, уезжают в Москву, которую нельзя назвать центром оппозиции, поскольку в стране с самодержавным правительством нет такой вещи, как оппозиция, но все же она является столицей недовольных». И даже там недовольство не решаются выказать в присутствии императрицы. «В Москве, – говорит другой очевидец, привыкший к подобострастию Версаля, – вам может почудиться, будто вы находитесь среди республиканцев, только что сбросивших иго тирана, но как только туда прибывает двор, вы видите вокруг только жалких рабов»[22].

Хотя дворяне, таким образом, были отстранены от прямого влияния на политические дела, они все же могли бы приобрести определенную политическую важность в государстве за счет губернских собраний и участия в местном управлении; но на самом деле у них не было ни необходимого политического опыта, ни терпения, ни даже желания проводить такую политику. Большинство помещиков предпочитали карьерным успехам спокойную жизнь деревенского джентльмена; и те, кто постоянно проживал у себя в имении, выказывали безразличие или даже прямую антипатию ко всему, что связано с местным управлением. То, что официально называлось привилегией, предоставляемой дворянам за их верность и самоотверженные жертвы на благо отечества, расценивалось ими как новый вид обязательной службы – обязанность выдвигать из своей среды судей и служащих деревенской полиции.

Если требуются какие-либо еще доказательства того, что дворяне во времена всех этих перемен по-прежнему зависели от своеволия и прихотей монарха, достаточно только взглянуть на их положение во времена Павла I, капризного, эксцентричного и жестокого сына и наследника Екатерины. Автобиографические воспоминания того времени ярко изображают унизительное положение даже главных людей государства, пребывавших в постоянном страхе вызвать гнев государя своим действием, словом или взглядом. Когда мы читаем эти записки, нам кажется, что перед нами предстает картина Древнего Рима при самом деспотичном и капризном из его императоров. Раздраженный и озлобленный до восшествия на престол надменным поведением материнских фаворитов, Павел не упускал случая продемонстрировать свое презрение к аристократическим притязаниям и унизить тех, кто их, как ему казалось, питал. «Apprenez, monsieur, – сказал он однажды в гневе Дюмурье, который случайно упомянул одного из «значительных» лиц двора[23]. – Apprenez qu’il n’y a de considérable ici que la personne à laquelle je parle et pendant le temps que je lui parle!»[24]

Со времен Екатерины до восшествия на престол Александра II в 1855 году не произошло серьезных изменений в юридическом статусе дворянства, но его социальный характер постепенно менялся благодаря постоянному притоку западных идей и западной культуры. Исключительно французская культура, модная при дворе Екатерины, приобрела более космополитичный оттенок и просачивалась вниз, пока все, кто претендовал на звание цивилизованного человека, не заговорили по-французски достаточно бегло и не получили хотя бы поверхностного знакомства с западноевропейской литературой. Главным отличием их в глазах закона от других классов была привилегия владения поместьями, то есть землей с крепостными. После освобождения крепостных в 1861 году эта ценная привилегия была отменена, и около половины земельной собственности перешло в руки крестьян. Благодаря произошедшим с тех пор административным реформам, если провинциальные корпорации и имели какое-то небольшое значение, оно совсем сошло на нет. Таким образом, в настоящее время дворяне в отношении права владения земельной собственностью и управления местными делами находятся на одном уровне с другими классами.

Из этого беглого очерка читатель легко поймет, что русское дворянство исторически развивалось весьма своеобразно. В Германии, Франции и Англии дворяне рано сформировались в однородную организованную группу в силу политических условий, в которых они существовали. Им приходилось отражать посягательства монархии, с одной стороны, и буржуазии – с другой; и в этой долгой борьбе с могущественными соперниками они инстинктивно держались вместе и развили сильный корпоративный дух. Новые члены попадали в их ряды, но этих незваных гостей было так мало, что они быстро ассимилировались, не меняя общего характера и общепризнанных идеалов класса и не нарушая грубо чистоты крови. Таким образом, этот класс все больше приобретал характер касты со своеобразной интеллектуальной и нравственной культурой и решительно отстаивал свое положение и привилегии до тех пор, пока все возрастающая сила среднего класса не подорвала его влияние. Его судьба в разных странах складывалась по-разному. В Германии он придерживался феодальных традиций и до сих пор сохраняет свою исключительность. Во Франции монархия лишила его политического влияния, а революция – сокрушила. В Англии он умерил свои притязания, вступил в союз со средним классом, создал под эгидой конституционной монархии аристократическую республику и уступал дюйм за дюймом, если того требовала необходимость, часть своего политического влияния союзнику, который помогал ему обуздать королевскую власть. Таким образом, немецкий барон, французский дворянин и английский джентльмен представляют собой три различных, четко обозначенных типа; но при всем их разнообразии у них много общего. Все они в большей или меньшей степени сохранили надменное сознание врожденного неугасимого превосходства над низшими слоями наряду с более или менее тщательно скрываемой неприязнью к классу, который был и остается его агрессивным соперником.

Русское дворянство не отличается этими чертами. Оно сформировалось из более разнородного материала и стихийно не объединилось в органическое целое, а было раздавлено в разнородную смесь тяжестью самодержавной власти. Оно так и не стало полунезависимым фактором влияния в государстве. Свои права и привилегии оно получило от монархии и, следовательно, не имеет глубоко укоренившейся зависти или ненависти к прерогативам императора. С другой стороны, ему никогда не приходилось бороться с другими общественными классами, и поэтому оно не питает к ним чувства соперничества или вражды. Если мы слышим, как русский дворянин с негодованием рассуждает о самодержавии или с резкостью – о буржуазии, будьте уверены, что эти чувства берут начало не в традиционных понятиях, а в принципах, извлеченных из современных школ социальной и политической философии. Класс, к которому он принадлежит, претерпел столько трансформаций, что у него не осталось ни осиянных древностью традиций, ни глубоко укоренившихся предрассудков, и он всегда охотно приспосабливается к существующим условиям. Более того, можно сказать, что в целом русский дворянин больше смотрит в будущее, нежели в прошлое, и всегда готов принять любые новые идеи, носящие знак прогресса. Его свобода от традиций и предрассудков делает его особенно восприимчивым к великодушному энтузиазму и способным на энергичные стихийные действия, но спокойное моральное мужество и стойкая целеустремленность не входят в число его главных достоинств. Одним словом, мы не находим в нем ни особенных добродетелей, ни особенных пороков, которые возникают и подпитываются в атмосфере политической свободы.

Как бы мы ни объясняли этот факт, нет никаких сомнений в том, что в русском дворянстве мало или совсем нет того, что мы называем аристократическим духом, мало или совсем нет того надменного, властного чувства исключительности, которые у нас привычно связываются со словом «аристократия». Мы видим множество россиян, которые гордятся своим богатством, культурой или официальным положением, но мы редко встретим тех, кто гордится своим происхождением или воображает, будто факт наличия у него длинной родословной дает ему какие-либо права на политические привилегии или почетное положение. Поэтому есть доля правды в популярном мнении о том, что на самом деле аристократии в России нет.

Конечно, дворянство в целом нельзя назвать аристократией. Если этот термин вообще можно использовать, его следует применять к нескольким семействам, которые группируются вокруг императорского двора и из чьего числа выходят высшие сановники дворянства. Эта социальная аристократия состоит из множества старинных родов, но ее реальная основа – государственное положение и общая культура, а не генеалогия или кровь. Некоторые ее члены переняли феодальные представления о благородном происхождении, голубой крови и т. п., но эти идеи не относятся к ее характерным чертам. Хотя дворяне нередко ощущают некоторую свою исключительность, в них нет ни одного из тех признаков кастовости, которые мы видим у немецкой знати, и они совершенно неспособны воспринять такие понятия, как Tafelfähigkeit – согласно которому человек, не имеющий достаточно длинной родословной, недостоин сидеть за королевским столом. Скорее он берет за образец английскую аристократию и лелеет тайную надежду когда-нибудь занять такое же общественное и политическое положение, какое знать и дворянство занимают в Англии. Хотя дворянство не имеет особых юридических привилегий, его фактическое положение в администрации и при дворе дает его представителям большие возможности для продвижения по службе. С другой стороны, его полубюрократический характер вместе с законом и обычаем раздела земельной собственности между детьми после смерти родителей лишает его устойчивости. Новые люди проникают в него благодаря заслугам перед государством, в то время как многие старые семьи из-за бедности вынуждены покидать его ряды. Сын мелкого помещика или даже приходского священника может подняться до высшего государственного поста, в то время как потомки полумифического Рюрика могут опуститься до положения крестьян. Говорят, не так давно некий князь Крапоткин зарабатывал себе на жизнь извозчиком в Петербурге!

Словом, очевидно, что эту социальную аристократию не следует путать с титулованными семействами. В России титулы не имеют такой же ценности, как в Западной Европе. Они широко распространены, потому что титулованные семейства многочисленны, и все дети носят титул отца, даже если он еще жив, и они отнюдь не связаны с официальными чинами, богатством, социальным положением или каким-либо отличием. Есть сотни князей и княгинь, которые не имеют права даже появиться при дворе и не могут быть допущены в то, что в Санкт-Петербурге называется «la société», да и вообще в высший свет в какой бы то ни было стране.

Единственный подлинно русский титул – князь. Его носят потомки Рюрика, литовского князя Гедимина, татарских ханов и мурз, официально признанных царями. Помимо того, есть четырнадцать родов, которые приняли его по приказу императоров за последние два столетия. Титулы графа и барона – современные заимствования, начиная со времен Петра Великого. От Петра и его преемников около семидесяти семейств получили графские титулы и десять – баронские. Все последние, за двумя исключениями, имеют иностранное происхождение и в большинстве своем являются потомками придворных банкиров[25].

Очень распространено мнение, что русские дворяне в большинстве своем непомерно богаты. Это ошибка. Большинство из них бедны. К моменту освобождения крестьян в 1861 году насчитывалось 100 247 помещиков, из которых более 41 000 владели менее чем 21 крепостным мужского пола, то есть жили в бедности. Владелец 500 крепостных отнюдь не считался очень богатым, и все же к этой категории принадлежало всего 3803 человека. Однако несколько человек действительно обладали громадными состояниями. У графа Шереметева, например, было более 150 000 крепостных мужского пола, то есть более 300 000 душ; а сорок лет назад графу Орлову-Давыдову принадлежало земли значительно больше полумиллиона акров. Род Демидовых получал колоссальные доходы от своих рудников, а Строгановы владели поместьями, которых в совокупности хватило бы на то, чтобы образовать небольшое независимое государство в Западной Европе. Однако очень богатых семей немного, и значительная их часть обеднела за последние полвека. Расточительные траты, которые позволяли себе русские дворяне, слишком часто говорят не о крупном состоянии, а всего лишь о глупой браваде и безрассудном легкомыслии.

Возможно, после стольких разговоров о прошлом дворянства мне следовало бы попытаться составить его гороскоп или хотя бы сказать хоть что-нибудь о его вероятном будущем. Делать прогнозы опасно, но все-таки иногда мы можем, проследив великие исторические линии в прошлом, продлить их на некоторое расстояние в будущее. Если применить этот прогностический метод в данном вопросе, то позволю себе предположить, что российское дворянство ассимилируется с другими классами, а не превратится в элитарную корпорацию. Наследственные аристократии, возможно, сохранятся или, по крайней мере, замедлится их распад, но полагаю, что новых уже не появится. В Западной Европе бытует множество аристократических настроений как среди знати, так и в народе; но они существуют вопреки, а не вследствие реальных социальных условий. Это не продукт современного общества, а семейная реликвия, дошедшая до нас из феодальных времен, когда власть, богатство и культура принадлежали немногим избранным. Если в России и был период, соответствующий западноевропейскому феодализму, то он давно канул в Лету. В народе, да и в дворянстве почти нет аристократических настроений, и трудно представить себе, из какого источника они могли бы исходить. Более того, даже знать не желает таких перемен. Если у нее и есть какие-то политические чаяния, то она, за очень редкими исключениями, стремится обеспечить политическую свободу народу в целом, а не приобрести исключительные права и привилегии для собственного класса.

В той части, которую я назвал социальной аристократией, есть несколько индивидов, желающих получить политическое влияние исключительно для того класса, к которому они принадлежат, но у них очень мало шансов на успех. Если их желания когда-либо исполнятся по воле случая, пожалуй, повторится сцена, имевшая место в 1730 году. В этом году несколько великих фамилий возвели герцогиню Курляндскую на трон при условии, что она уступит часть своей власти Верховному совету, но низшие чины дворянства вынудили ее разорвать подписанные ею же «кондиции»! Противникам самодержавной власти гораздо больше не нравится идея аристократической олигархии. И дворяне, и народ, похоже, интуитивно придерживаются кредо французского философа, который считал, что лучше подчиняться благородному льву, чем сотне крыс своей же породы.

О нынешнем состоянии дворянства я расскажу ниже, когда буду рассматривать последствия отмены крепостного права.

Глава 7. Помещики старой закваски

Из всех стран, в которых я побывал, Россия, безусловно, занимает первое место по гостеприимству. Каждую весну я получал множество приглашений от помещиков из разных частей страны, гораздо больше, чем мог принять, и большую часть лета обычно проводил в разъездах от одного загородного дома к другому. Я не собираюсь просить читателя сопровождать меня во всех этих путешествиях, ведь хотя в действительности они и приятны, но их описание может утомить, однако я хочу познакомить его с некоторыми типичными образчиками. Среди них можно найти людей почти всех званий и положений – от богача, окруженного изысканной роскошью западноевропейской цивилизации, до бедного, плохо одетого, неотесанного владельца нескольких акров земли, которые едва позволяют ему сводить концы с концами. Первым делом посмотрим на несколько экземпляров среднего звена.

В одной из центральных губерний, на берегах небыстрой, извилистой реки приютилась разношерстная кучка деревянных построек – старых, некрашеных, почерневших от времени, увенчанных высокими покатыми крышами из покрытых мхом досок. Главное здание представляет собой длинный одноэтажный жилой дом, стоящий под прямым углом к дороге. Перед домом просторный, неухоженный двор, а за ним такой же просторный, тенистый сад, в котором садоводческое Искусство слабо ведет борьбу против вторжения Природы. На другой стороне двора, лицом к парадному входу – или, вернее, к двустворчатым воротам – стоят конюшни, сенник и гумно, а рядом с противоположным от дороги концом дома располагаются два домика поменьше, в одном из которых – кухня, а в другом – людская. Кроме того, сквозь липовую аллею проглядывает еще одна группа почерневших от времени деревянных построек в еще более ветхом состоянии. Это ферма.

Расположение этих зданий, конечно, не отличается особой симметрией, но тем не менее в кажущемся хаосе есть определенный порядок и смысл. Все постройки, которым не нужны печи, стоят подальше от жилых зданий и кухни, где больше угроза пожара; а кухня стоит особняком, потому что запах готовящейся пищи, которая щедро приправляется маслом, отнюдь не внушает приятных чувств даже людям не очень острого обоняния. План дома тоже не лишен смысла. Строгое разделение полов, характерное для старого русского общества, давно уже исчезло, но его влияние все еще ощущается в домах, построенных по старому образцу. Дом, о котором я веду речь, как раз один из них, и поэтому он состоит из трех частей: с одной стороны мужские комнаты, с другой – женские, а в середине – нейтральная территория, включая столовую и гостиную. Такое расположение имеет свои удобства, этим же объясняется и то, что в доме два входа. Сзади – третья дверь, которая выходит из нейтральной части на просторную веранду с видом на сад.

Здесь уже много лет живет Иван Иваныч К., господин старой закалки и весьма достойный человек в своем роде. Если посмотреть на него, сидящего в своем удобном кресле, в просторном, свободно свисающем халате, можно с первого же взгляда угадать кое-что о его характере. Природа наделила его широкой костью и плечами и, как видно, собиралась сотворить из него человека огромной физической силы, но Иван Иваныч сумел побороть это благое намерение, и теперь в его теле больше жира, нежели мышц. Его коротко стриженная голова круглая, как ядро, черты лица крупные и тяжелые, но их смягчает выражение спокойного довольства и невозмутимого добродушия, иногда переходящее в широкую ухмылку. Его лицо – одно из тех, на котором никакой актерский талант не смог бы вызвать заботу и тревогу; и в этом он не виноват, ведь подобных выражений от него никогда не требовалось. Как все прочие смертные, он порой испытывает досаду, и в такие моменты его маленькие серые глазки вспыхивают, а лицо заливается багрянцем, намекающим на апоплексический удар; но невзгоды никогда не обуревали его настолько, чтобы он сумел осознать смысл таких слов, как беда и тревога. О борьбе, разочаровании, надежде и всех остальных чувствах, вызывающих драматический интерес к человеческой жизни, он знает лишь понаслышке и ничего – по собственному опыту. Фактически он всю жизнь прожил вне той борьбы за существование, которую современные философы объявляют законом природы.

Лет семьдесят тому назад Иван Иваныч родился в том же доме, где живет по сей день. Первые уроки ему давал приходской священник, а потом его наставником стал сын дьякона, который так хорошо учился в духовной семинарии, что провалил даже выпускной экзамен. Оба учителя относились к нему очень снисходительно и совсем не заставляли его напрягаться свыше того, чем ему хотелось. Отец его желал, чтобы он усердно учился, а мать боялась, как бы учеба не повредила его здоровью, и потому каждую неделю давала ему несколько выходных. В таких-то условиях он, само собой, продвигался в науках не слишком скоро и все еще был очень слабо знаком с элементарными правилами арифметики, как вдруг отец объявил, что ему уже восемнадцать лет и он должен немедленно поступить на службу. Но на какую службу? У Ивана не было врожденных склонностей к каким-либо занятиям. План зачислить его юнкером в кавалерийский полк, которым командовал давний друг семьи, совсем ему не понравился. Он не любил военной службы, и его совсем не привлекала перспектива сдавать экзамен. Поэтому, сделав вид, что безропотно покоряется отцовской власти, он сделал так, чтобы этому замыслу воспротивилась мать.

Дилемма, в которой оказался Иван, заключалась в следующем: из уважения к отцу он хотел бы поступить на службу и получить официальный чин, которым желает обладать каждый русский дворянин, и в то же время из уважения к матери и своим собственным вкусам он хотел бы остаться дома и продолжать и дальше вести праздную жизнь. Предводитель дворянства, который как-то раз заехал к ним в гости, помог ему выйти из тупика, предложив записать его секретарем в дворянскую опеку – учреждение, выполнявшее роль надзирателя за имуществом несовершеннолетних. Все обязанности, связанные с этой должностью, мог выполнять состоявший на жалованье секретарь, а чиновник на синекуре периодически получал бы повышение по службе, как если бы сам занимался всеми делами. Именно это и требовалось Ивану. Он с радостью принял предложение и за семь лет, не прикладывая никаких усилий со своей стороны, дослужился до чина коллежского секретаря, соответствующего званию штабс-капитана в армии. Чтобы подняться выше, ему пришлось бы подыскать себе другое место, где он уже не смог бы фиктивно выполнять обязанности через подставное лицо, поэтому он решил почить на лаврах и подал в отставку.

Сразу же после отставки началась его супружеская жизнь. Еще до того, как его отставку приняли, однажды утром он внезапно оказался перед алтарем. И здесь тоже все совершилось помимо его усилий. Путь настоящей любви, который, как говорят, всегда тернист для простых смертных, перед ним раскинулся исключительно гладко. Ему даже не пришлось напрягаться и делать предложение. Все устроили родители, выбрав сыну в невесты единственную дочь ближайшего соседа. Барышне было всего около шестнадцати лет, и она не отличалась ни красотой, ни талантами, ни какими-либо иными особенностями, однако обладала одним очень важным качеством: она была дочерью человека, имевшего смежное поместье и способного дать за нею в приданое некоторый участок земли, который они давно хотели прибавить к своим владениям. Провести деликатные переговоры поручили пожилой женщине, имевшей отличную дипломатическую репутацию в подобных делах, и она выполнила свою миссию с таким успехом, что за считаные недели все было сговорено и назначен день венчания. Таким образом, Иван Иваныч заполучил невесту так же легко, как и чин коллежского секретаря.

Хотя жених не взял за себя жену, а, скорее, ему ее вручили и он ни на секунду не воображал, что влюблен, у него не было причин сожалеть о выборе, сделанном за него. Марья Петровна и характером своим, и образованием всецело годилась в жены такому человеку, как Иван Иваныч. Она выросла в родном доме, в обществе нянек и служанок, и никогда не училась ничему, помимо того, чему могли научить ее приходской священник и «мамзель» – фигура, занимавшая положение между служанкой и гувернанткой. Первыми событиями в ее жизни стали объявление о замужестве и подготовка к свадьбе. Она до сих пор помнит радость, которую доставила ей покупка приданого, и хранит в памяти весь каталог купленных вещей. Первые годы ее супружеской жизни были не очень счастливыми, потому что свекровь относилась к ней как к непослушному ребенку, которому нужно часто устраивать нагоняй и читать нотации; однако Марья Петровна с образцовым терпением переносила такое обхождение и со временем стала сама себе хозяйкой и полновластной правительницей во всех домашних делах. С тех пор она ведет активную жизнь без всяких событий. Между ней и ее мужем существует такая взаимная привязанность, какой можно ожидать от флегматичных натур после почти полувека супружества. Она всегда отдавала свои силы на удовлетворение его простых материальных потребностей – интеллектуальных потребностей он не имел – и заботу о его всевозможных удобствах. Под влиянием этой заботы он «обабился», как сам любит говорить. Он разлюбил охоту, все реже ездил в гости к соседям и с каждым годом проводил все больше времени в кресле.

Повседневная жизнь этой достойной пары необычайно размеренна и однообразна и меняется только в зависимости от времени года. Летом Иван Иваныч встает около семи утра и при помощи лакея облачается в простой костюм, состоящий главным образом из выцветшего и засаленного халата. От нечего делать он садится у раскрытого окна и глядит во двор. Когда мимо проходят слуги, он останавливает и расспрашивает их, а затем отдает распоряжения или бранится – смотря по обстоятельствам. Около девяти часов подают чай, и он идет в столовую – длинную узкую комнату с голым деревянным полом, без мебели, кроме покосившегося стола и расшатанных стульев. Там его ждет супруга с самоваром. Через несколько минут приходят внуки, целуют дедушке руку и занимают места за столом. Поскольку эта утренняя трапеза состоит только из хлеба и чая, она длится недолго, и все расходятся по своим занятиям. Глава дома начинает повседневные дела с того, что вновь занимает место у раскрытого окна. Выкурив несколько сигарет и предавшись молчаливому созерцанию на соразмерный период времени, он выходит из дома, намереваясь зайти в конюшни и на ферму, но обычно, не успев перейти двора, он находит жару невыносимой и возвращается на прежнее место у окна. Там он отдыхает в покое, пока солнце не переместится так далеко, что веранда за домом оказывается целиком в тени, и тогда он переносит туда свое кресло и сидит там до обеда.

Марья Петровна проводит утро гораздо деловитее. Сразу, как только уберут завтрак со стола, она идет в кладовую, подбирает продукты, составляет дневное меню и дает повару необходимые ингредиенты с подробными инструкциями по их приготовлению. Остаток утра она посвящает другим домашним обязанностям.

В час дня подают обед, и Иван Иваныч для аппетита залпом опрокидывает рюмку домашней горькой настойки. Обед – прекрасное событие дня. Еды в изобилии, она хорошего качества, но грибы, лук и жир играют в трапезе слишком важную роль, и все это готовится почти без оглядки на общепринятые принципы кулинарной гигиены. От многих блюд пекущийся о здоровье британский ипохондрик пришел бы в ужас, но, как видно, они не оказывают дурного действия на те русские организмы, которые никогда не испытывали на себе вредного влияния городской жизни, нервного возбуждения или умственного напряжения.

Едва успевают убрать последнее блюдо, как дом погружается в мертвую тишину: наступает время послеобеденного отдыха. Молодые люди идут в сад, а все остальные члены семьи поддаются сонливости, естественной после обильного обеда в жаркий летний день. Иван Иваныч удаляется к себе в комнату, из которой перед этим тщательно выгоняют мух. Марья Петровна дремлет в кресле в гостиной, накрыв лицо носовым платком. Слуги храпят в коридорах, на чердаке или на сеновале; и даже старый сторожевой пес в углу двора вытягивается во весь рост в тени от конуры.

Часа через два дом постепенно просыпается. Двери начинают скрипеть; всевозможные голоса от баса до фальцета выкрикивают имена разнообразных слуг, и во дворе слышится топот. Вскоре из кухни выходит слуга с огромным самоваром, пыхтящим, как паровоз. Семья собирается к чаепитию. В России, как и везде, сон после плотной еды вызывает жажду, поэтому чай и другие напитки здесь вполне уместны. Затем подают небольшие лакомства, такие как фрукты и лесные ягоды, или огурцы в меду, или что-нибудь в этом роде, и семья снова расходится. Иван Иваныч едет в поле на своих беговых дрожках – очень легкой повозке, состоящей из двух пар колес, соединенных одной перекладиной, на которой, расставив ноги, сидит возница; а Марью Петровну, скорей всего, навещает попадья, главная сплетница в округе. В уезде случается не так много скандалов, но те немногие, что все же случаются, попадья тщательно собирает и раздает по всем знакомым с невзыскательной щедростью.

Вечером часто бывает, что небольшая группа крестьян приходит во двор и просит позвать «барина». Барин подходит к двери, и обычно оказывается, что они пришли к нему с какой-то просьбой. В ответ на его вопрос: «Ну, дети мои, что вам нужно?» – они излагают свое дело путано и бессвязно, причем несколько человек говорят одновременно, и Ивану Иванычу приходится задавать им вопросы и делать уточнения, прежде чем он разберется, чего они хотят. Если он скажет им, что не может удовлетворить просьбу, скорее всего, они не примут первого отказа, но попытаются уговорами вынудить его передумать. Сделав шаг вперед и низко кланяясь, один из пришедших начинает полууважительным, полуфамильярным, ласковым тоном: «Батюшка Иван Иваныч, помилуй; ты наш отец, а мы твои дети» и так далее. Иван Иваныч добродушно слушает и опять объясняет, что не может дать им просимого; но они все еще надеются настоять на своем и продолжают упрашивать его, пока, наконец, его терпение не иссякнет и он не скажет им отеческим тоном: «Ну хватит! Хватит! Все вы дураки – круглые дураки! Без толку говорить; этого никак нельзя сделать». С этими словами он уходит в дом, чтобы положить конец любым дальнейшим пререканиям.

Обыкновенно по вечерам хозяин беседует с приказчиком. Они подробно обсуждают только что проделанную работу и программу на завтрашний день; немало времени уходит на размышления о погоде в ближайшие несколько дней. По этому пункту всегда внимательно сверяются с календарем и его предсказаниям очень доверяют, хотя прошлый опыт часто показывал, что календарю нельзя безоговорочно доверять. Разговор продолжается, пока не подают ужин, и сразу же после трапезы, которая представляет собой сокращенное повторение обеда, все идут спать.

Так проходят дни, недели и месяцы в доме Ивана Иваныча, и редко что-то отклоняется от заведенного порядка. Разумеется, небольшие перемены вносит климат. В холод двери и окна нужно плотно закрывать, а после проливных дождей, если не хочется тащиться по грязи, приходится сидеть дома или в саду. Долгими зимними вечерами семья собирается в гостиной и убивает время, как может. Иван Иваныч курит и размышляет или слушает шарманку, на которой играет кто-нибудь из детей. Марья Петровна вяжет чулок. Старая тетушка, которая обычно проводит с ними зиму, раскладывает пасьянс и порой предсказывает по картам будущее. Ее излюбленные предсказания – что приедет незнакомец или состоится свадьба, и она умеет определить пол незнакомца и цвет волос жениха; но дальше этого ее искусство не идет, и она не может удовлетворить любопытства юных барышень относительно иных подробностей.

Книги и газеты в гостиной появляются редко, но для любителей почитать есть книжный шкаф, ломящийся от всевозможных книг, которые дают некоторое представление о литературных вкусах семьи на протяжении нескольких поколений. Самые старые тома куплены еще дедом Ивана Иваныча, который, по семейному преданию, пользовался доверием самой Екатерины Великой. Хотя историки последнего времени его совершенно не замечают, очевидно, он имел притязания считаться человеком культурным. Его портрет написан иностранным художником весьма большого таланта, и этот портрет до сих пор висит в гостиной. Также он приобрел несколько предметов севрского фарфора, последний из которых стоит на комоде в углу и странно контрастирует с грубой самодельной мебелью и убогой обстановкой комнат. Среди книг, отмеченных его именем, трагедии Сумарокова, мнившего себя «русским Вольтером»; занимательные комедии Фонвизина, некоторые из них до сих пор ставятся на сцене; помпезные оды куртуазного Державина; две или три книги с мистической мудростью масонов в интерпретации Шварца и Новикова; русские переводы «Памелы», «Сэра Чарльза Грандисона» и «Клариссы Харлоу» Ричардсона; «Новая Элоиза» Руссо русского издания; и три-четыре тома Вольтера в оригинале. Среди произведений, собранных в несколько более поздний период, есть переводы Энн Рэдклифф, ранних романов Скотта и Дюкре-Дюмениля, рассказы которого «Лолотта и Фанфан» и «Виктор» когда-то пользовались большой популярностью. На этом этапе литературные склонности семьи, по-видимому, угасли, поскольку последующая литература представлена исключительно баснями Крылова, агрономическим справочником, справочником по семейной медицине и серией календарей. Однако есть и некоторые признаки возрождения: на самой нижней полке стоят недавние издания Пушкина, Лермонтова, Гоголя и несколько произведений ныне живущих авторов.

Иногда однообразие зимы нарушается визитами к соседям и ответными визитами соседей, а то и более решительно – поездкой на несколько дней в губернскую столицу. В последнем случае Марья Петровна почти все время ходит по магазинам и привозит домой множество разнообразных вещей. Когда вся семья рассматривает покупки, это важное домашнее мероприятие, которое полностью затмевает собой случайные посещения коробейников и разносчиков книг. Затем идут праздники Рождества и Пасхи, а иногда и небольшие инциденты не столь приятного характера. Может случиться так, что навалит много снега, так что придется прокапывать дорогу до кухни и конюшни; или волки ночью зайдут на двор и подерутся со сторожевыми псами; или дойдет слух о том, что какого-то крестьянина, напившегося пьяным в соседнем селе, нашли замерзшим на дороге.

В целом семья ведет очень изолированную жизнь, но кое-что связывает их с большим внешним миром. Двое сыновей служат в армии офицерами, и оба время от времени пишут домой матери и сестрам. Этим двум юношам Марья Петровна отдает весь свой небольшой запас сентиментальности, которым обладает. Она может часами рассказывать о них любому, кто готов ее слушать, и сотни раз пересказывала попадье каждый пустяковый случай из их жизни. Хотя они никогда не давали ей особых поводов для беспокойства и теперь это уже мужчины среднего возраста, она живет в постоянном страхе, что с ними случится что-нибудь плохое. Больше всего она боится, что их отправят на войну или окрутят актрисы. Война и актрисы – вот, по сути, два главных страха ее существования, и всякий раз, как ей снится тревожный сон, она просит священника помолиться за благополучие ее отсутствующих сыновей. Иногда она решается высказать мужу свою тревогу и советует ему написать им; но он считает писание писем очень серьезным делом и всегда уклончиво отвечает: «Ну-ну, надо подумать».

Во время Крымской войны Иван Иваныч наполовину очнулся от привычной летаргии и стал изредка читать скудные официальные отчеты, публикуемые правительством. Он был немного удивлен, что не сообщалось ни о каких крупных победах и что армия не пошла сразу же наступать на Константинополь. О причинах он никогда не задумывался. Некоторые из соседей говорили ему, что в армии беспорядок, что вся николаевская система оказалась совершенно бестолковой. Может быть, все это и так, но он не разбирался в военных и политических вопросах. Несомненно, в конце концов все как-нибудь уладится. В каком-то смысле все действительно уладилось, и он снова бросил читать газеты; но вскоре его поразили сообщения, гораздо более тревожные, чем любые слухи о войне. Заговорили о крестьянском вопросе и стали открыто заявлять, что крепостных нужно немедленно освобождать. Впервые в жизни Ивану Иванычу потребовались объяснения. Узнав, что один из его соседей, который всегда был респектабельным и разумным человеком и приверженцем строгой дисциплины, ведет такие разговоры, он отвел того в сторону и спросил, что все это значит. Сосед объяснил, что старый порядок вещей оказался несостоятелен и обречен на крах, что начинается новая эпоха, что все нужно реформировать и что император в соответствии с секретной статьей договора с союзниками вот-вот даст стране конституцию! Иван Иваныч немного послушал молча, а потом нетерпеливым жестом прервал говорящего: «Полно дурачиться. Василий Петрович, скажите серьезно, что вы имеете в виду».

Когда Василий Петрович поклялся, что говорит совершенно серьезно, его друг поглядел на него с выражением глубокого сострадания и, отвернувшись, заметил: «Значит, и вы тоже сошли с ума!»

Слова Василия Петровича, которые его апатичный и трезвомыслящий друг считал признаком временного помешательства, справедливо отражали настроения очень многих русских дворян в то время и не были лишены определенных оснований. Секретный пункт в Парижском мирном договоре был чистой выдумкой, но совершенно верно, что страна вступала в эпоху великих реформ, среди которых главное место занимал вопрос отмены крепостного права. В этом вскоре убедился даже наш скептик Иван Иваныч. Александр II, сын и преемник Николая, в официальной речи перед дворянством Московской губернии заявил, что нынешнее положение вещей не может продолжаться вечно, и призвал помещиков подумать о том, как улучшить условия жизни их крепостных. В соответствии с его наказом были образованы губернские комитеты с целью подготовки конкретных проектов, и постепенно стало очевидно, что освобождение крепостных действительно близко.

Ивана Иваныча встревожила перспектива потерять власть над своими крепостными. Хотя он никогда не был жестоким хозяином, он все-таки не жалел розог, когда считал это нужным, и полагал, что березовые ветки – необходимое орудие в российской системе земледелия. Некоторое время он утешался той мыслью, что крестьяне – не птицы небесные, что им так или иначе нужны пропитание и одежда и что они будут готовы служить ему в качестве сельскохозяйственных батраков; но когда он узнал, что они получат большую часть имения в свое пользование, его надежды рухнули, и его обуял страх перед неминуемым разорением.

Эти мрачные предчувствия отнюдь не оправдались. Его крепостные были освобождены и получили около половины имения, но в обмен на уступленную землю они ежегодно выплачивали ему значительную сумму и всегда были готовы обрабатывать его поля за умеренное вознаграждение. Годовые издержки значительно возросли, но и цена на зерно увеличилась, и это компенсировало дополнительные расходы. Управление имением стало гораздо менее патриархальным; многое из того, что прежде оставлялось на обычай и молчаливое усмотрение, стало регулироваться четкими договорами на чисто коммерческих принципах; выплачивалось и получалось гораздо больше денег; в руках хозяина осталось гораздо меньше власти, но и его обязанности пропорционально сократились; но, несмотря на все эти перемены, Ивану Иванычу было бы очень трудно определить, стал ли он богаче или беднее. У него меньше лошадей и меньше слуг, но все же больше, чем ему нужно, и его образ жизни не претерпел заметных изменений. Марья Пет ровна жалуется, что крестьяне больше не приносят ей яйца, кур и домотканое полотно и что все теперь стоит втридорога, но кладовая почему-то все так же полна и в доме царит все то же изобилие.

Иван Иваныч определенно не обладает никакими выдающимися качествами. Сделать из него героя невозможно, даже если бы его биографию составлял его собственный сын. Ревностные христиане имеют основания презирать его, а активные, энергичные люди – справедливо осуждать за праздность и апатию. Но, с другой стороны, у него нет и больших недостатков. Его пороки носят пассивный, отрицательный характер. Он уважаемый, если и не выдающийся член общества, и кажется весьма достойным человеком по сравнению со многими соседями, выросшими в подобных же условиях. Взять, к примеру, его младшего брата Дмитрия, который живет недалеко.

Дмитрий Иваныч, как и его брат Иван, от природы был наделен решительным отвращением к продолжительным умственным нагрузкам, но, будучи человеком не без способностей, он не побоялся юнкерских экзаменов – особенно когда мог рассчитывать на покровительство полковника – и, соответственно, поступил в армию. В его полку было несколько веселых молодых офицеров, подобных ему, всегда готовых облегчить монотонность гарнизонной жизни шумными забавами, и среди них он легко приобрел репутацию отличного малого. В пьянках он мог перепить лучших из них и во всех безумных шалостях неизменно играл главную роль. Таким образом, он приобрел симпатию товарищей, и какое-то время все шло хорошо. Сам полковник в свое время отдал дань грехам молодости и был склонен не обращать особого внимания на пьяные грешки подчиненных, насколько это было возможно. Но не прошло много лет, как обстановка в полку внезапно изменилась. До штаба дошли некоторые слухи, и император Николай назначил полковником приверженца строгой дисциплины, немца по происхождению, и тот решил превратить полк в своего рода машину, которая должна работать с точностью хронометра.

Эти перемены пришлись совсем не по нраву Дмитрию Иванычу. Его раздражали новые ограничения, и, как только он получил звание лейтенанта, он тут же ушел в отставку, чтобы наслаждаться вольностями деревенской жизни. Вскоре после этого умер его отец, и он стал владельцем имения с двумя сотнями крепостных. В отличие от старшего брата, он не женился и не «обабился», но поступил еще хуже. В своем маленьком независимом княжестве – ибо таково было русское поместье в старые добрые времена – он был властелином всего, что видело его око, и всецело предался буйному веселью, страсти к охоте и любви к выпивке и утехам. Многие из безумных шалостей, которые он себе позволял, надолго сохранятся в народной памяти, но здесь мы описать их не можем.

Дмитрий Иваныч теперь уже давно оставил позади средний возраст, но по-прежнему ведет буйную, разгульную жизнь. Его дом походит на запущенный трактир сомнительного характера. Пол грязный, мебель побитая и поломанная, слуги ленивые, неряшливые, оборванные. По комнатам и коридорам бродят собаки всех пород и размеров. Хозяин, когда не спит, всегда пребывает в той или иной степени опьянения. Обычно к нему приезжают один или двое гостей, люди того же типа, что и он сам, и дни и ночи напролет они пьют и играют в карты. Когда обычные собутыльники отсутствуют, он посылает за тем или другим мелким помещиком, живущим неподалеку, – они формально являются дворянами, но настолько бедны, что мало чем отличаются от крестьян. Раньше, когда привычные способы не работали, он порой прибегал к грубому средству и приказывал слугам остановить первого встречного, кем бы он ни был, и привести к нему, хоть уговорами, хоть силой, в зависимости от обстоятельств. Если встречный отказывался принимать столь варварское и непрошеное гостеприимство, с его тарантаса снимали колесо или прятали какую-нибудь незаменимую часть сбруи, так что он мог возблагодарить свое везение, если ему удавалось сбежать на следующее утро[26].

До освобождения домашним крепостным приходилось немало терпеть от своего капризного и вспыльчивого хозяина. Они жили в атмосфере постоянной ругани и нередко подвергались телесным наказаниям. Хуже того, хозяин постоянно угрожал «забрить их», то есть отдать в армию рекрутами, и иногда приводил угрозу в исполнение, несмотря на стенания и мольбы виновного и его родных. И все-таки, как ни странно, почти все они остались с ним в качестве слуг после освобождения.

Ради справедливости надо сказать, что класс людей, коих примером является Дмитрий Иваныч, ныне практически исчез. Он был естественным следствием крепостничества и социального застоя того общества, где существовало мало юридических и моральных ограничений и мало стимулов к возвышенной деятельности.

Среди других помещиков уезда один из самых известных – Николай Петрович Б., старый военный в чине генерала. Как и Иван Иваныч, он старой закваски; но этих двоих нужно скорее противопоставлять, нежели сравнивать. Разница в образе жизни и характерах отразилась и в их наружности. Иван Иваныч, как известно, грузен телом и тяжел на подъем, любит развалиться в кресле или бродить по дому в просторном халате. Генерал, напротив, поджарый, жилистый и мускулистый, обычно носит военный китель, застегнутый на все пуговицы, и всегда имеет суровое выражение лица, каковое впечатление значительно усиливается благодаря щетинистым усам, по виду вроде обувной щетки. Когда он расхаживает взад-вперед по комнате, хмуря брови и уставившись в пол, у него такой вид, будто он составляет важнейшие комбинации; но те, кто хорошо с ним знаком, знают, что это оптический обман, жертвой которого в какой-то степени является и он сам. Он совершенно неповинен в глубоких размышлениях и сосредоточенных интеллектуальных усилиях. Несмотря на сурово насупленные брови, характер у него отнюдь не свирепый. Если бы он всю жизнь прожил в деревне, то, пожалуй, стал бы таким же добродушным и флегматичным, как сам Иван Иваныч, но, в отличие от этого любителя покоя, генерал стремился к успехам на служебном поприще и усвоил строгую военную выправку, которую император Николай считал обязательной для офицера. Образ поведения, который он сначала носил словно мундир, в силу привычки стал его второй натурой, и к тридцати годам он стал приверженцем строгой дисциплины и бескомпромиссным формалистом, который ограничивал свое внимание исключительно муштрой на плацу и прочими армейскими обязанностями. Таким образом, он неуклонно поднимался благодаря личным заслугам и достиг своей давней мечты – генеральского звания.

Как только этот момент настал, он решил оставить службу и удалиться к себе в поместье. К этому шагу его побудили многие соображения. Его именовали «превосходительством», чего он давно желал, и когда он надевал полную форму, его грудь сверкала россыпью медалей и орденов. После смерти отца доходы от поместья неуклонно сокращались, ему докладывали, что лучшая древесина в его лесу быстро исчезает. Его жена не любила деревню и предпочла бы обосноваться в Москве или Санкт-Петербурге, но оказалось, что с таким небольшим доходом они не могут позволить себе жить в крупном городе и вести тот образ жизни, который соответствует их положению.

Генерал решил навести порядок у себя в имении и занялся сельским хозяйством; но вскоре убедился, что выполнять новые обязанности куда сложнее, чем командовать полком. Он давно передал практическое управление делами управляющему и довольствуется тем, что, по его мнению, осуществляет эффективный контроль. Несмотря на обширные планы, он не видит больших возможностей для своей деятельности и проводит дни почти так же, как Иван Иваныч, с той лишь разницей, что играет в карты при всякой удобной возможности и регулярно читает «Московские ведомости» и «Русский инвалид» – официальную военную газету. Что его интересует больше всего, так это список повышений, выходов в отставку и императорских наград за заслуги и выслугу лет. Когда он видит объявление о том, что какой-то его старый товарищ назначен офицером свиты его величества или получил орденскую ленту, он хмурится немного больше обычного и на минуту сожалеет о том, что вышел в отставку службы. Если бы он проявил терпение и подождал, может быть, и на его долю выпала бы удача. Эта идея овладевает им, и остаток дня он проводит в угрюмом молчании. Его жена замечает перемену и знает ее причину, но ей хватает здравого смысла и такта не намекнуть на это ни словом.

Анна Александровна, как зовется эта добрая дама, – пожилая матрона, совершенно не похожая на жену Ивана Иваныча. Она с юности привыкла к людному обществу военных со зваными обедами, балами, прогулками, играми в карты и всеми прочими развлечениями гарнизонной жизни и никогда не питала склонности к домашним заботам. Ее познания в кулинарных делах крайне туманны, и она понятия не имеет, как готовить варенье, наливку и другие домашние деликатесы, хотя Мария Петровна, общепризнанный знаток таких дел, сотни раз предлагала дать ей несколько отборных рецептов. Одним словом, домашние дела ей в тягость, и она по мере возможности перепоручает их экономке. В целом деревенская жизнь для нее очень скучна, но, обладая спокойным философским темпераментом, который, по-видимому, несколько обусловлен ее полнотой, она подчиняется без ропота и пытается хоть немного расцветить неизбежное однообразие тем, что навещает соседей и принимает гостей. Соседи в радиусе двадцати миль, за некоторыми исключениями, в большей или меньшей степени относятся к типу Ивана Иваныча и Марьи Петровны, деревенских жителей по манерам и представлениям; но их общество все же лучше полного одиночества, и по крайней мере у них есть одно хорошее качество – всегда иметь возможность и желание играть в карты сколь угодно долго. Кроме того, Анна Александровна испытывает удовольствие от сознания того, что среди них она важная персона и пользуется бесспорным авторитетом во всех вопросах вкуса и моды; и она особенно благосклонна к тем, кто, обращаясь к ней, именует ее «ваше превосходительство».

Главные празднества устраиваются в именины генерала и его супруги, иначе говоря, в дни святого Николая и святой Анны. По таким случаям все соседи приезжают поздравить их и, разумеется, остаются отобедать. После обеда старшие гости садятся за карты, а молодежь устраивает импровизированные танцы. Праздник проходит особенно успешно, когда поучаствовать в нем приезжает старший сын и привозит с собой брата-офицера. Сейчас он тоже генерал, как и его отец[27].

В минувшие дни ждали, что один из его товарищей предложит руку и сердце Ольге Николаевне, второй дочери, хрупкой девушке, получившей образование в одном из крупных «институтов» – огромных школ-интернатов, основанных и поддерживаемых государством для дочерей тех, кто хорошо послужил своей родине. К сожалению, предложение так и не было сделано, и несостоявшаяся невеста с ее сестрой живут в доме старыми девами, оплакивая недостаток «культурного» общества и убивая время безобидным и элегантным способом – с помощью музыки, рукоделия и легкой литературы.

На именинах можно было встретить еще более любопытные экземпляры старой закваски. Один из них мне запомнился особенно. Это был высокий, дородный старик в поношенном сюртуке, складками натянутом на талии. Его косматые брови наползали на маленькие тусклые глаза, тяжелые усы частично скрывали большой рот, который явно указывал на чувственные наклонности. Его волосы были подстрижены так коротко, что трудно было сказать, какого цвета они оказались бы, если бы им дали отрасти. Он всегда приезжал в своем тарантасе как раз к закускам – блюдам, которые подают незадолго до обеда для аппетита, бурчал несколько поздравлений хозяину и хозяйке, односложно приветствовал знакомых, обильно наедался и сразу же после этого устраивался за карточным столом, где сидел молча, пока находился кто-нибудь, готовый с ним сыграть. Однако гости не любили играть с Андреем Васильевичем, его общество было не очень приятным, и он всегда умудрялся вернуться домой с набитым кошельком.

Андрей Васильевич был в округе известным человеком. Про него ходил целый цикл легенд, и я часто слышал, что няньки пугали им непослушных детей, и весьма действенно. Я никогда не упускал возможности встретиться с ним, потому что мне было любопытно увидеть и изучить легендарного монстра во плоти. Не могу сказать, сколько было правды в тех сказках, кои рассказывали о нем, но они определенно были не лишены основания. В юности он какое-то время служил в армии и даже в ту эпоху, когда солдафоны имели хорошие шансы на повышение, прославился жестокостью по отношению к подчиненным. Однако его карьера оборвалась, когда он дослужился всего лишь до капитана. Он чем-то себя скомпрометировал и посчитал целесообразным подать в отставку и уехать к себе в имение. Здесь он организовал свой дом, руководствуясь не христианскими, а магометанскими принципами, и правил слугами и крестьянами так же, как привык командовать солдатами, беспощадно применяя телесные наказания. Его жена не решалась протестовать против магометанских мер, и любой крестьянин, который стоял на пути их осуществления, сразу же отправлялся в армию или в Сибирь – по усмотрению его господина[28]. Наконец его крепостные не выдержали тирании и притеснений и устроили мятеж. Однажды ночью его дом окружили и подожгли, но он сумел избежать уготованной ему участи и беспощадно покарал всех бунтовщиков. Это был суровый урок, но он не подействовал на Андрея Васильевича. Приняв меры против подобных сюрпризов, он продолжал тиранить и притеснять, как и прежде, пока в 1861 году крепостных не освободили и он не потерял над ними власть.

Совершенно иным человеком был Павел Трофимыч, который тоже регулярно являлся засвидетельствовать свое почтение и поздравить генерала и генеральшу. Приятно было обратиться от сурового, морщинистого, угрюмого лица сказочного злодея к мягкому, гладкому и веселому лицу этого человека, который привык во всем видеть светлое, так что в конце концов и само его лицо приобрело некий свет. «Доброе, веселое, честное лицо!» – мог бы воскликнуть незнакомец, поглядев на него. Зная кое-что о его характере и жизни, я не мог поддержать такое мнение. Он определенно был весел, ибо мало кто мог так же, как он, веселиться и наслаждаться весельем. Его можно было бы назвать и добрым, если понимать это слово в смысле «добродушный», ибо он никогда не обижался и всегда был готов сделать доброе дело, если это не стоило ему никаких хлопот. Но что касается его честности, то тут требуются некоторые оговорки. Его репутация не могла быть совершенно незапятнанной, ведь он был судьей окружного суда еще до начала судебной реформы и, не будучи Катоном, поддавался обычным соблазнам. Он никогда не изучал права и не претендовал на обладание глубокими познаниями в законах. Всем, кто готов был его слушать, он открыто заявлял, что в пойнтерах и сеттерах разбирается гораздо лучше, чем в юридических тонкостях. Но у него было очень маленькое имение, и он не мог позволить себе отказаться от назначения.

…Павел Трофимыч был отнюдь не худшим из судей. Он был известен тем, что защищал вдов и сирот от тех, кто хотел на них нажиться, и никакие деньги не заставили бы его принять неправедное решение против друга, если тот заранее в частном порядке разъяснил ему все обстоятельства дела; но если он ничего не знал ни о деле, ни о сторонах, он охотно подписывал подготовленные секретарем решения и украдкой присваивал деньги, не испытывая при этом никаких угрызений совести. Он знал, что все судьи поступают так же, и не претендовал на то, чтобы быть лучше своих коллег.

Когда Павел Трофимыч играл в карты в гостях у генерала или где-нибудь еще, за тем же столом, как правило, сидел невысокий, неуклюжий, гладко выбритый человек с темными глазами и чем-то татарским в лице. Звали его Алексей Петрович Т. Трудно сказать, действительно ли в нем текла татарская кровь, но все его предки на протяжении одного или двух поколений были добрыми православными христианами. Его отец был бедным военным хирургом в линейном полку, а сам он в юности служил писцом в одной из канцелярий уездного города. Он был тогда очень беден, и ему было нелегко жить на те жалкие гроши, которые он получал в качестве жалованья; но он был сообразительным, неглупым юношей и вскоре обнаружил, что даже у писца есть немало возможностей вытягивать деньги из невежественной публики.

Этими возможностями Алексей Петрович воспользовался очень умело и прослыл одним из самых искусных взяточников в округе. Однако его положение было настолько низким, что никогда бы ему не разбогатеть, если бы он не прибегнул к очень остроумному плану, который увенчался полным успехом. Прознав, что мелкий помещик с единственной дочерью приехал пожить в городе несколько недель, он снял комнату в той же гостинице, где жили новоприбывшие, и, познакомившись с ними, тяжело заболел. Чувствуя приближение последнего часа, он послал за священником, признался ему, что скопил большое состояние, и попросил составить завещание. В своей последней воле он завещал всем родственникам значительные суммы, а также не забыл и приходскую церковь. Все это дело дол жно было держаться в секрете до самой его смерти, но его соседа, пожилого господина с дочерью, вызвали засвидетельствовать документ. Когда все было сделано, он не умер, а быстро выздоровел, и потом уговорил пожилого господина, которому доверил секрет, отдать ему руку дочери. Дочь не возражала против того, чтобы выйти за столь состоятельного человека, и свадьбу справили должным образом. Вскоре после этого отец умер, так и не узнав, надо надеяться, об обмане, и Алексей Петрович фактически стал владельцем небольшого, но весьма удобного имения. С переменой состояния он полностью переменил и свои принципы или, по крайней мере, свой образ действий. Отныне он стал абсолютно честен во всех своих делах. Он, правда, ссужал деньги под десять – пятнадцать процентов, но в тех краях это считалось не слишком высокой ставкой, да и к должникам он не проявлял излишней требовательности.

Может показаться странным, что такой благородный человек, как генерал, принимает у себя в доме столь пеструю компанию, в том числе людей с явно запятнанной репутацией; но в этом отношении он вовсе не выделялся из окружающих. В российском провинциальном обществе постоянно встречаются люди, о которых всем известно, что они берут взятки; и честный, респектабельный помещик не чурается вступать с такими соседями в дружеские отношения. Эта общественная снисходительность, нравственная распущенность или как еще это можно назвать, объясняется рядом причин. Несколько факторов действовали одновременно, снижая моральные стандарты дворянства. Пока существовало крепостное право, дворянин, живя у себя в имении, мог безнаказанно изображать мелкого тирана и свободно потакать своим законным и незаконным прихотям без всяких юридических или моральных ограничений. Я вовсе не собираюсь утверждать, что все помещики злоупотребляли своей властью, но осмелюсь сказать, что ни один класс общества не может долго обладать такой огромной деспотической властью над окружающими и не поддаться при этом деморализующему влиянию. Когда дворянин поступал на службу, он не получал такой же неограниченной свободы, напротив, его положение уже напоминало положение крепостного, но он дышал атмосферой растрат и спекуляций, которая мало способствовала нравственной чистоте и честности. Если бы чиновник отказался общаться с теми, кто был запятнан распространенными пороками, он оказался бы в полной изоляции и его бы высмеяли как современного Дон Кихота. Добавьте к этому, что все классы русских людей обладают своего рода благодушным и апатичным характером, что делает их очень снисходительными по отношению к ближним, и что они не всегда проводят различие между прощением личной обиды и оправданием общественного проступка. Если помнить обо всем этом, можно легко понять, что во времена крепостничества и злоупотребления властью человек мог быть виновен в весьма предосудительных действиях, не подвергаясь при этом общественному остракизму.

В период морального пробуждения после Крымской войны общество внезапно изменило настрой, упивалось праведным гневом на распространенные злоупотребления и поставило к позорному столбу самых известных нарушителей общественной морали; но вскоре эти настроения пошли на убыль, и прежняя апатия отчасти вернулась. Это мог бы предсказать любой, кто хорошо знал характер и историю русского народа. Россия идет по пути прогресса не тем плавным, постепенным и прозаическим путем, который привычен нам, а серией разрозненных, неистовых скачков, за каждым из которых, естественно, следует период временного изнурения сил.

Глава 8. Помещики современного толка

До сих пор я представлял читателю старомодные типы, которые часто встречались мне в мои первые годы в России, но их уже становится все меньше. Позвольте же теперь представить вам нескольких помещиков современного толка.

В одном уезде с Иваном Иванычем и генералом живет Виктор Александрович Л. Приближаясь к его дому, мы сразу же отмечаем, что он отличается от большинства соседских. Ворота окрашены и легко двигаются на петлях, забор в исправном состоянии, ведущая к входу короткая аллея прекрасно ухожена, а в саду сразу видно, что цветам уделяется больше внимания, чем овощам. Дом небольшой, деревянный, но имеет некоторые архитектурные притязания в виде большого псевдодорического портика, закрывающего три четверти фасада. В интерьере мы везде отмечаем влияние западной культуры. Виктор Александрович ничуть не богаче Ивана Иваныча, но его комнаты обставлены гораздо роскошнее. Мебель более легкая, удобная, гораздо лучше сохранившаяся. Вместо голой, скудно обставленной гос тиной со старомодной шарманкой, которая играет всего шесть мелодий, мы находим элегантный салон с пианино одного из самых знаменитых производителей и многочисленными предметами иностранного производства, в том числе маленьким столиком и двумя предметами настоящего старого веджвудского фарфора. Слуги чисты и одеты на европейский манер. Хозяин тоже очень отличается внешне. Он уделяет большое внимание туалету, халат надевает только ранним утром, а в остальное время носит модный сюртук для отдыха. Турецкие трубки, которые любил его дед, он ненавидит и обычно курит сигареты. С женой и дочерьми он всегда говорит по-французски и называет их на французский или английский манер.

Но та часть дома, которая ярче всего демонстрирует разницу между старым и новым, – это «хозяйский кабинет». В кабинете Ивана Иваныча обстановка состоит из широкого дивана, служащего кроватью, нескольких деревянных стульев и неуклюжего деревянного столика, на котором обычно можно найти пачку засаленных бумаг, старую треснувшую чернильницу, перо и календарь. Кабинет Виктора Александровича имеет совсем другой вид. Он небольшой, но одновременно удобный и элегантный. Главные предметы обстановки – это секретер с чернильницей, печатной машиной, ножами для разрезания бумаги и другими вещами и большой книжный шкаф в противоположном углу. Коллекция книг примечательна не количеством томов или наличием редких изданий, а разнообразием тематики. История, искусство, художественная литература, драма, политическая экономия и сельское хозяйство представлены примерно в равных пропорциях. Некоторые труды на русском, другие на немецком, многие на французском и несколько на итальянском. Коллекция иллюстрирует прошлую жизнь и теперешние занятия владельца.

Отец Виктора Александровича был помещиком, сделавшим успешную карьеру на государственной службе и мечтавшим, чтобы сын последовал по его пятам. Для этого Виктора сначала тщательно обучали дома, а затем отправили в Московский университет, где он проучился четыре года на юридическом факультете. Из университета он поступил в Министерство внутренних дел в Санкт-Петербурге, но обнаружил, что однообразный распорядок чиновной жизни совершенно ему не подходит, и очень скоро подал в отставку. Смерть отца сделала его владельцем поместья, и он удалился туда, надеясь найти занятие более подходящее, чем составление официальных бумаг.

В Московском университете он слушал лекции по истории и философии и пробирался сквозь дебри беспорядочно выбранных книг. Главным результатом его учебы было то, что он приобрел множество плохо усвоенных принципов и довольно расплывчатые стремления к великодушию и гуманизму. С этим интеллектуальным капиталом он надеялся вести полноценную жизнь в деревне. Отремонтировав и обставив дом, он принялся улучшать имение. В ходе бессистемного чтения он наткнулся на несколько описаний английских и тосканских хозяйств и узнал, какие чудеса может сотворить рациональная система земледелия. Почему бы России не последовать примеру Англии и Тосканы? Благодаря надлежащему дренажу, обильному удобрению, хорошим плугам и выращиванию специально выведенных трав урожай можно было бы увеличить в десять раз; а внедрением сельскохозяйственных машин можно значительно сократить объем ручного труда. Все это казалось простым, как дважды два, и Виктор Александрович, more scholarium, rei familiaris ignarus[29], без малейших колебаний потратил свои деньги на закупку в Англии молотилки, плуга, бороны и других орудий новейших образцов.

Их прибытие запомнилось надолго. Крестьяне внимательно рассматривали их, не без удивления, но ничего не говорили. Когда хозяин объяснил им преимущества новых орудий, они все так же молчали. Только один старик, глядя на молотилку, громко заметил «в сторону»: «Хитрый народ эти немцы!»[30] На вопрос, что они думают, они двусмысленно ответили: «Откуда нам знать? Должно быть, так». Но когда хозяин ушел и стал объяснять жене и французской гувернантке, что главным препятствием на пути прогресса в России является равнодушие, лень и консервативный дух крестьянства, они выразили свое мнение более свободно: «Может, немцам все это и хорошо, но нам не годится. Как наши лошаденки потащат эти здоровенные плуги? А от этой штуки (молотилки) и вовсе никакого толку». Дальнейший осмотр и размышления подтвердили это первое впечатление, и было единодушно решено, что из новомодных изобретений ничего хорошего не выйдет.

Оказалось, что эти опасения более чем обоснованные. Плуги были слишком тяжелы для крестьянских лошадок, а молотилка сломалась при первой же попытке употребить ее в дело. На покупку более легких орудий или более крепких лошадей не было денег, а для ремонта молотилки не нашлось инженера в радиусе ста пятидесяти миль вокруг. Словом, эксперимент окончился неудачей, и новые покупки убрали с глаз долой.

Несколько недель после этого случая Виктор Александрович пребывал в подавленном настроении и больше обычного рассуждал об апатии и глупости крестьянства. Его вера в непогрешимость науки несколько поколебалась, а благожелательные стремления на время были отложены. Но это затмение веры длилось недолго. Постепенно он вернулся в свое привычное состояние и принялся строить новые планы. Изучив некоторые политэкономические труды, он узнал, что система общественной собственности губительна для плодородия почвы и что свободный труд всегда более производителен, чем крепостной. В свете этих принципов он осознал, почему крестьяне в России так бедны и какими способами можно улучшить их положение. Общинную землю следует разделить на семейные наделы, а крепостные крестьяне, вместо того чтобы принудительно работать на хозяина, должны выплачивать ежегодную сумму в качестве ренты. Преимущества этих нововведений он видел так же ясно, как прежде – преимущества английских сельскохозяйственных орудий, и решил провести опыт на своем собственном имении.

Первым делом он собрал самых умных и авторитетных из своих крепостных и объяснил им свой замысел; но все его попытки растолковать им дело окончились полным провалом. Даже в самых обычных бытовых вопросах он не умел выразить своих мыслей на том простом, разговорном языке, который только и знают крестьяне, а рассуждая на абстрактные темы, он, разумеется, становился совершенно непонятен для своей необразованной аудитории. Крепостные внимательно слушали, но ничего не понимали. С таким же успехом он мог бы говорить с ними, как часто бывало в иных кругах, о сравнительных достоинствах итальянской и немецкой музыки. Со второй попытки он добился несколько большего успеха. Крестьяне уяснили себе, что он хочет разделить «мир», то есть сельскую общину, и поставить их всех «на оброк», то есть заставить платить ежегодную сумму вместо определенного объема сельскохозяйственных работ. К его величайшему удивлению, его план не вызвал никакого сочувствия. Против того, чтобы их перевели «на оброк», крепостные особо не возражали, хотя предпочли бы оставить все как есть; но его предложение разделить «мир» поразило и обескуражило их. На них оно произвело то же впечатление, что на капитана морского корабля – предложение какого-нибудь ученого умника проделать дыру в днище корабля, чтобы ускорить его ход. Хотя они все больше отмалчивались, ему хватило ума понять, что крестьяне будут всячески пассивно сопротивляться, а поскольку он не хотел брать на себя роль тирана, то решил отказаться от своего плана. Таким образом, и второй его благотворный замысел потерпел крах. Такая же участь постигла и многие другие планы, и Виктор Александрович начал понимать, что делать добро в этом мире очень трудно, особенно когда объектом твоих стараний являются русские крестьяне.

В действительности же вина лежала не столько на крепостных, сколько на их барине. Виктор Александрович был отнюдь не дурак. Напротив, это был человек со способностями. Мало кто умел так же быстро ухватить новую идею и составить план ее осуществления, и мало кто умел так же ловко жонглировать абстрактными принципами. Чего ему не хватало, так это способности разобраться в фактическом положении дел. Принципы, усвоенные им из университетских лекций и бессистемного чтения, были слишком расплывчаты и абстрактны для практического применения. Он изучал отвлеченную науку, не получив никаких технических знаний о деталях, и вследствие этого, оказавшись лицом к лицу с реальной жизнью, оказался подобен студенту, который, изучив механику по учебнику, вдруг попал в мастерскую и получил приказ сконструировать станок. Правда, есть одно отличие: Виктору Александровичу ничего не приказывали. Добровольно, без какой-либо насущной необходимости, он взялся за работу с орудиями, с которыми не умел управляться. Именно это больше всего озадачивало крестьян. Зачем ему возиться с этими новыми планами, если он может жить так же привольно, как раньше? В некоторых из его прожектов они подозревали стремление к прибыли, но в других этот мотив не был очевиден. В таких случаях они приписывали его поведение чистому капризу и относили к той же категории, что и сумасбродные выходки, которым иногда предавались пьяницы и гуляки.

В последние годы крепостничества было немало помещиков вроде Виктора Александровича, которые хотели принести какую-то пользу, но не знали, как. Когда отменяли крепостное право, они в большинстве своем приняли активное участие в великом почине и сослужили добрую службу своей стране. Виктор Александрович действовал иначе. Сначала он горячо сочувствовал будущему освобождению и написал несколько статей о преимуществах свободного труда, но когда власти взяли дело в свои руки, он заявил, что чиновники обманули и обошли дворянство, и перешел на сторону оппозиции. Еще до подписания императорского указа он уехал за границу и три года путешествовал по Германии, Франции и Италии. Вскоре по возвращении он женился на красивой, образованной девушке, дочери известного петербургского чиновника, и с тех пор живет в своем загородном доме.

Хотя Виктор Александрович – человек образованный и культурный, он проводит время почти в той же праздности, что и помещики старой закваски. Он встает чуть позже и вместо того, чтобы сидеть у открытого окна и глядеть во двор, листает страницы книги или журнала. Вместо того чтобы обедать в полдень и ужинать в девять, он садится за dejeuner в двенадцать, а обедает в пять. Он тратит меньше времени на то, чтобы чаевничать на веранде и расхаживать взад-вперед, заложив руки за спину, потому что имеет разные способы убивать время: то напишет письмо, то постоит за спиной у жены возле пианино, пока та играет пассажи из Моцарта и Бетховена. Но эти отличия – всего лишь вариации в деталях. Если и есть какая-то существенная разница между образом жизни Виктора Александровича и Ивана Иваныча, она заключается в том, что первый никогда не выходит в поле посмотреть, как работают крестьяне, и никогда не интересуется погодой, состоянием посевов и тому подобными вещами. Он полностью передал управление имением в руки приказчика и всех крестьян, что приходят к нему с просьбами или жалобами, отсылает к этому лицу. Хотя он глубоко интересуется крестьянином как безличной, абстрактной сущностью и любит размышлять над образчиками этого вида, кои встречает в произведениях некоторых популярных авторов, он не любит иметь прямых дел с крестьянами во плоти. Если ему приходится разговаривать с ними, он всегда чувствует себя неловко, а зимой не выносит запаха их овечьих тулупов. А вот Иван Иваныч всегда готов поговорить с крестьянами, дать им здравый, дельный совет или суровый выговор; а в прежние времена в минуты раздражения он не чурался дополнить увещания бесплатными тумаками. Виктор Александрович, напротив, никогда не мог дать никакого совета, кроме расплывчатых банальностей, а что касается тумаков, то он погнушался бы этого не только из уважения к принципам гуманизма, но и по соображениям, более относящимся к области эстетической чувствительности.

Это отличие между ними существенно сказывается на их финансовых делах. У обоих приказчики обкрадывают хозяев; но тот, что у Ивана Иваныча, ворует с трудом и в очень ограниченном объеме, а у Виктора Александровича – регулярно и методично и отсчитывает свою прибыль не копейками, а рублями. Хотя эти два поместья примерно одинаковой величины и стоимости, они приносят очень разный доход. У грубого и практичного Ивана Иваныча доход намного больше, чем у его элегантного и образованного соседа, и в то же время он тратит намного меньше. Последствия этого, если и не видны сейчас, когда-нибудь обязательно проявятся со всей болезненной очевидностью. Иван Иваныч, безусловно, оставит детям незаложенное имение и некоторый капитал. У детей Виктора Александровича иные перспективы. Он уже начал закладывать имущество и рубить лес на продажу, а в конце года всегда оказывается в дефиците. Что будет с женой и детьми, когда имение продадут в счет выплаты долгов, предсказать сложно. Он очень мало думает об этой перспективе, и когда его мысли забредают в эти места, он утешается надеждой, что еще до краха успеет унаследовать состояние богатого и бездетного дядюшки.

Помещики старой закваски год за годом ведут одну и ту же однообразную, монотонную жизнь, в которой почти ничего не меняется. Виктор Александрович, напротив, испытывает потребность периодически возвращаться в «цивилизованное общество» и поэтому каждую зиму проводит несколько недель в Санкт-Петербурге. В летние месяцы у него есть общество своего брата – un homme tout à fait civilisé[31], у которого имение в нескольких верстах.

Этот самый брат – Владимир Александрович – получил юридическое образование в Санкт-Петербургском университете и с тех пор быстро поднимался по служебной лестнице. Сейчас он занимает видное положение в одном из министерств и имеет почетное звание камергера его величества. Он – заметный человек в высших кругах власти, и ему прочат когда-нибудь получить министерский портфель. Хотя он приверженец просвещенных взглядов и якобы «либерал», он умудряется поддерживать прекрасные отношения с теми, кто воображает себя «консерваторами». В этом ему помогает его мягкая, елейная манера. Если вы поделитесь с ним своим мнением, он непременно начнет с того, что вы совершенно правы; и если в конце он докажет вам, что вы совершенно неправы, то, по крайней мере, даст вам почувствовать, что ваша ошибка не только простительна, но даже в каком-то смысле и похвальна с точки зрения остроты вашего ума или доброты сердца. Несмотря на свой либерализм, он убежденный монархист и считает, что императору еще не пришло время дать стране конституцию. Он признает, что нынешний порядок вещей имеет свои недостатки, но полагает, что в целом он работает очень хорошо и работал бы еще лучше, если бы сместить нескольких сановников, а на их место поставить кого-нибудь поэнергичнее. Как все настоящие петербургские чиновники, он всей душой верит в чудодейственную силу императорских указов и министерских циркуляров, и считает, что прогресс страны заключается в умножении этих бумаг и централизации власти, дабы усилить их действие. В качестве дополнительного средства прогресса он весьма одобряет эстетическую культуру и умеет красиво рассуждать о гуманизирующем влиянии изящных искусств. Он, со своей стороны, хорошо знаком с французской и английской классикой и особенно восхищается Маколеем, которого объявляет не только великим писателем, но и великим государственным деятелем. Среди писателей-беллетристов он отдает пальму первенства Джорджу Элиоту и отзывается о романистах своей страны, да и вообще о русской литературе в целом, в самых пренебрежительных тонах.

Совсем иначе оценивает русскую литературу Александр Иваныч Н., бывший арбитр в крестьянских делах, а потом мировой судья. Они часто дискутируют на эту тему. Поклонник Маколея заявляет, что в России, собственно говоря, нет никакой литературы, а произведения, носящие имена русских авторов, являются не чем иным, как слабым эхом западноевропейской литературы. «Подражателей, – частенько говорит он, – искусных подражателей мы создали в изобилии. Но где же подлинный гений? Что такое наш знаменитый поэт Жуковский? Переводчик. Что такое Пушкин? Неглупый ученик романтической школы. Что такое Лермонтов? Слабый подражатель Байрона. А что такое Гоголь?»

Тут неизменно вмешивается Александр Иваныч. Он готов пожертвовать всей псевдоклассической и романтической поэзией, да и вообще всей русской литературой примерно до 1840 года, но не потерпит ни единого пренебрежительного слова о Гоголе, который в то время заложил основы русской школы реализма. «Гоголь, – утверждает он, – был великим и самобытным гением. Гоголь не только создал новую литературу, но в то же время преобразил читающую публику и открыл новую эру в интеллектуальном развитии народа. Своими юмористическими, сатирическими зарисовками он отмел метафизические мечтания и глупые романтические аффекты, которые тогда были в моде, и научил людей видеть свою страну такой, какой она была, во всем ее отвратительном уродстве. С его помощью молодое поколение ощутило гнилую сущность властей и подлость, глупость, нечестность и никчемность помещиков, которых он особенно зло высмеивал. Признание недостатков вызвало желание реформ. От смеха над помещиками оставался лишь один шаг до презрения к ним, и когда мы научились презирать помещиков, мы, естественно, стали сочувствовать крепостным. Таким образом, освобождение крестьян было подготовлено литературой; и когда пришла пора решить великий вопрос, именно литература нашла верное решение».

Насчет этого у Александра Иваныча очень твердые убеждения, и об этом он всегда говорит с горячностью. Он много знает об интеллектуальном движении, которое началось около 1840 года и завершилось великими реформами шестидесятых годов. Будучи студентом университета, он мало беспокоился о серьезном академическом труде, но с большим интересом читал все ведущие газеты и журналы и принял учение Белинского о том, что искусство не должно развиваться ради самого искусства, а должно быть подчинено социальному прогрессу. Это убеждение он подтвердил для себя, прочтя несколько ранних книг Жорж Санд, которые стали для него своего рода откровением. Его мысли были заняты общественными проблемами, и все остальные предметы по сравнению с ними казались ничтожными.

Когда встал вопрос об освобождении крестьян, он увидел возможность применить некоторые свои теории на практике и с энтузиазмом примкнул к новому движению как ярый аболиционист. Когда закон был принят, он помогал привести его в исполнение, проработав три года в качестве мирового судьи. Теперь он уже пожилой человек, но отчасти сохранил свой юношеский энтузиазм, регулярно бывает на ежегодных земских съездах и живо интересуется всеми общественными делами.

Как горячий сторонник местного самоуправления, он нередко насмехается над централизованной бюрократией, которую объявляет величайшим проклятием своей несчастной родины. «Эти чиновники, – говорит он в моменты возбуждения, – которые живут в Санкт-Петербурге и управляют оттуда империей, знают о России не больше, чем о Китае. Они живут в мире официальных бумаг и ничего не смыслят в истинных потребностях и интересах народа. Пока соблюдаются все необходимые формальности, их это полностью устраивает. Пусть людишки мрут от голода, лишь бы об этом не было ничего в официальных докладах. Неспособные сами принести какую-либо пользу, они достаточно влиятельны, чтобы помешать остальным трудиться на благо общества, и чрезвычайно завистливы ко всякой частной инициативе. Как они поступили, например, по отношению к земству? Земство – прекрасное учреждение и могло бы сотворить великие дела, если бы его оставили в покое, но как только оно проявило толику самостоятельности, чиновники тут же подрезали ему крылья, а потом и вовсе задушили. Так же они поступили и с печатью. Они боятся печати, потому что больше всего боятся здравого общественного мнения, которое может создать только печать. Их пугает все, что нарушает привычный распорядок. Россия не может добиться реального прогресса, пока ею правят эти проклятые чиновники».

Чуть менее вредным явлением, чем чиновник, в глазах нашего будущего реформатора представляется барич, то есть избалованный, капризный, распущенный дитятя зрелых лет, жизнь которого проходит в галантной праздности и утонченных беседах. Нашего друга Виктора Александровича обычно относят к представителям этого типа. «Вы посмотрите на него! – восклицает Александр Иваныч. – Какой никчемный, достойный презрения член общества! Несмотря на свои великодушные потуги, ему никогда не удается сделать хоть что-то полезное ни для себя, ни для других. Когда встал вопрос о крестьянстве и нужно было делать дело, он уехал за границу и разглагольствовал о либерализме в Париже и Баден-Бадене. Хотя он читает или, по крайней мере, говорит, что читает книги по сельскому хозяйству, и всегда готов обсудить, как лучше всего предотвратить истощение почвы, он знает о сельском хозяйстве меньше двенадцатилетнего крестьянского мальчишки, а если и вый дет в поле, то не отличит рожь от овса. Вместо того чтобы болтать про немецкую и итальянскую музыку, ему бы следовало хоть немного научиться практическому хозяйству и присмотреть за своим имением».

Александр Иваныч, осуждая таким образом своих соседей, сам не лишен недоброжелателей. Некоторые солидные старые помещики считают его опасным человеком и цитируют его высказывания, которые, как им кажется, говорят о несколько вольных представлениях о собственности. Многие полагают, что его либерализм носит чрезмерно буйный характер и что он сторонник республиканцев. Говорят, что, будучи судьей, в своих решениях он часто склонялся на сторону крестьян против помещиков. В то время он всегда уговаривал крестьян окружающих деревень открывать школы и делился превосходными мыслями о том, как следует обучать детей. Эти и подобные факты убеждают многих в том, что у него очень передовые идеи, а один старый джентльмен обычно зовет его – наполовину в шутку, а наполовину всерьез – «наш друг коммунист».

На самом же деле в Александре Иваныче нет ничего коммунистического. Да, он громко осуждает чиновничий дух или, как сказали бы мы, бюрократическую волокиту во всех ее проявлениях и является ярым сторонником местного самоуправления, он – один из последних людей в мире, которые приняли бы участие в каком-либо революционном движении. Он хотел бы видеть просвещенное правительство, которое находится под контролем общественного мнения и национального представительного органа, но он считает, что этого можно достигнуть только путем добровольных уступок со стороны самодержавной власти. Он, быть может, сентиментально любит крестьянство и всегда готов отстаивать его интересы; но он слишком много дел имел с отдельными крестьянами, чтобы разделять те идеализированные представления, которые свойственны некоторым популярным авторам, и можно с уверенностью утверждать, что нет никаких причин обвинять его в том, что он поддерживает крестьян в ущерб помещикам. Александр Иваныч действительно человек спокойный, рассудительный, способный на горячность и великодушие, отнюдь не удовлетворенный сложившимся положением вещей; но он не мечтатель и не революционер, как утверждают некоторые его соседи.

Боюсь, что не могу сказать этого о его младшем брате Николае, который живет вместе с ним. Николай Иваныч – высокий стройный мужчина лет шестидесяти, с изможденным желтушным лицом и длинными черными волосами – явно человек возбудимого, нервного темперамента. Говорит он быстро и жестикулирует сильнее, чем это принято у его соотечественников. Его любимая тема для разговора или, скорее, для лекции, поскольку он чаще проповедует, чем говорит, – это плачевное состояние страны и никчемность правительства. У него очень много причин для жалоб на правительство, и несколько из них – личного характера. В 1861 году он был студентом Петербургского университета. В то время по всей России, особенно в столице, общество пребывало в состоянии сильного возбуждения. Только что освободили крепостных, проводились и другие важные реформы. Молодежь в большинстве своем, да и многие более взрослые люди, была убеждена, что самодержавному, патриархальному режиму правления пришел конец и что Россия вот-вот будет перестроена в соответствии с самыми передовыми принципами общественно-политических наук. Студенты, разделяющие это убеждение, хотели освободиться от всякой академической власти и организовать своего рода университетское самоуправление. Особенно они добивались права проводить публичные собрания для обсуждения своих общих дел. Власти им этого не разрешили и выпустили список правил, запрещавший собрания, и повысили плату за обучение, чтобы фактически исключить из университетов многих беднейших студентов. Это было воспринято как необоснованное оскорбление духа новой эры. Несмотря на запрет, проводились гневные митинги и звучали пламенные речи ораторов мужского и женского пола, сначала в лекционных залах, а затем во дворе университета. Однажды длинная процессия прошла по главным улицам к дому попечителя университета. Такого в Петербурге еще не видывали. Робкие боялись, что это начало революции, и мечтали о баррикадах. В конце концов власти приняли энергичные меры; около 300 студентов арестовали, из них 32 исключили из университета.

Среди исключенных был и Николай Иваныч. Все его надежды стать профессором, как он мечтал, рухнули, и ему пришлось искать другое занятие. Литературная карьера тогда показалась ему наиболее перспективной и, безусловно, самой подходящей ему по духу. Она позволила бы ему удовлетворить мечту стать общественным деятелем и дала бы возможность атаковать и раздражать его гонителей. Он уже иногда пописывал для одного из ведущих периодических изданий, а теперь стал его постоянным сотрудником. Он не обладал глубокими знаниями, но умел живо писать и заставить читателя поверить в то, что он обладает бездонным кладезем политической прозорливости, которую цензура просто не дает ему раскрыть. Кроме того, он имел талант говорить резкие и насмешливые вещи о власть имущих таким образом, что даже цензору нелегко было придраться. Статьи, написанные в этом стиле, в то время неизменно пользовались популярностью, и его статьи имели большой успех. Он прославился в литературных кругах, и какое-то время все шло хорошо. Но постепенно он утратил осторожность, а власти усилили бдительность. В руки полицейских попало несколько экземпляров агрессивной и крамольной прокламации, и там сочли, что документ исходит от кружка, к которому принадлежал Николай Иваныч. С того момента за ним пристально следили, пока однажды ночью его неожиданно не разбудил жандарм и не доставил в острог.

Когда человека арестовывают таким образом за реальное или мнимое политическое преступление, его ждут два исхода: он может предстать перед обычным судом или его дело будет рассматриваться «в административном порядке».

В первом случае его отправят в тюрьму на определенный срок или, если преступление носит более тяжкий характер, в Сибирь либо на несколько лет, либо пожизненно. Административным порядком его просто без суда и следствия отправят в какой-нибудь заштатный городишко, где он будет жить под надзором полиции, пока это будет угодно его величеству. Дело Николая Иваныча разбирали «административно», потому что власти, хотя и были убеждены в его неблагонадежности, не смогли найти достаточных доказательств, чтобы отправить его под суд. Пять лет он прожил под надзором полиции в городке возле Белого моря, и в один прекрасный день без каких-либо объяснений ему сообщили, что он имеет право уехать и жить где угодно, кроме Санкт-Петербурга и Москвы.

С тех пор он живет с братом и проводит время, размышляя о своих обидах и оплакивая разбитые иллюзии. Он не утратил той живости слога, которая принесла ему мимолетную литературную славу, и может часами говорить на политические и общественные темы со всеми, кто готов его слушать. Однако за его рассуждениями очень трудно следить и положительно невозможно их запомнить. Их можно назвать политической метафизикой, ибо, хоть он и утверждает, что ненавидит метафизику, по образу мышления он сам – настоящий метафизик. Он поистине живет в мире абстрактных представлений, где с трудом воспринимает конкретные факты, а его доводы – это всегда в своем роде ловкое жонглирование такими неоднозначными и условными терминами, как аристократия, буржуазия, монархия и т. д. К конкретным фактам он приходит не путем непосредственного наблюдения, а путем умозаключений из общих принципов, поэтому его факты ни при каких обстоятельствах не могут противоречить его теориям. Кроме того, у него есть набор определенных аксиом, которые он по умолчанию принимает и на которых основана вся его аргументация; например, что все, что можно назвать «либеральным», непременно должно быть полезным всегда и при любых обстоятельствах.

В массе расплывчатых концепций, которые невозможно свести к какой-либо четкой форме, у него найдется несколько идей, которые, пожалуй, не вполне верны, но по крайней мере понятны. Среди них его убежденность в том, что Россия упустила прекрасную возможность далеко обогнать всю Европу на пути прогресса. Он считает, что во времена освобождения крестьян она могла бы смело принять все самые передовые принципы общественно-политической науки и полностью реорганизовать общественно-политический строй государства в соответствии с ними. Другие народы не могли пойти на такой шаг, поскольку они старые и дряхлые, преисполнены цепких наследственных предрассудков и обречены страдать под бременем аристократии и буржуазии; но Россия молода, ничего не знает о социальных кастах, и у нее нет глубоко укоренившихся предрассудков, с которыми нужно бороться. Ее народ – словно глина, которой гончар может придать любую форму по последнему слову науки. Александр II начал грандиозный социологический эксперимент, но остановился на полпути.

Когда-нибудь, верит он, эксперимент будет завершен, но не самодержавной властью. По его мнению, монархия «изжила себя» и должна уступить место парламентским институтам. Для него конституция – это своего рода всепоглощающий фетиш. Вы можете попробовать объяснить ему, что парламентский режим, несмотря на все свои преимущества, обязательно порождает политические партии и политические конфликты и гораздо меньше годится для грандиозных социологических экспериментов, чем добрый патриархальный деспотизм. Вы можете попробовать убедить его в том, что, как бы ни было трудно переубедить самодержца, переубедить целую палату общин гораздо труднее. Но все ваши усилия будут напрасны. Он заверит вас, что российский парламент будет совершенно не похож на обычные парламенты. В нем не будет партий, поскольку в России нет социальных каст, и он будет руководствоваться исключительно научными соображениями, такими же свободными от предрассудков и личных влияний, как философ, рассуждающий о природе Бесконечного! Словом, он, по всей видимости, воображает, что национальный парламент будет состоять из него самого и его друзей и что народ будет спокойно подчиняться их указам, как до сих пор подчинялся указам царей.

В ожидании этого политического золотого века, когда верховная власть будет принадлежать бесстрастной науке, Николай Иваныч позволяет себе роскошь предаваться самой решительной политической вражде, и его ненависть горит пылом фанатика. В первую и самую главную очередь он ненавидит то, что называет буржуазией, – тут он вынужден пользоваться французским словом, ибо в его родном языке нет эквивалента, – и особенно капиталистов всех сортов. Затем он ненавидит аристократию, особенно форму аристократии, называемую феодальной. Эти абстрактные термины он не наделяет очень точным смыслом, но ненавидит представляемые ими сущности так же рьяно, как если бы они были его личными врагами. Из того, что он ненавидит в своей стране, на первом месте стоит самодержавная власть. Затем как порождение самодержавной власти идут чиновники, особенно жандармы. Далее помещики. Хотя он сам помещик, он считает, что этот класс напрасно топчет землю, и полагает, что все их поместья следует конфисковать и распределить между крестьянами.

Всем помещикам не повезло оказаться под бичом его огульных обвинений, ибо они несовместимы с его идеалом крестьянской империи, однако он признает, что среди них есть люди разной степени порочности. Одни просто мешают, а другие активно вредят общественному благу. Среди вторых особое отвращение у него вызывает князь С., потому что не только владеет обширными поместьями, но при этом еще и имеет аристократические замашки и зовет себя консерватором.

Князь С. – безусловно, самый важный человек в уезде. Его род – один из старейших в стране; однако он обязан своим влиянием не родословной, поскольку одна только родословная не имеет большого значения в России. Он пользуется влиянием и почтением, поскольку он крупный землевладелец с высоким официальным статусом и от рождения принадлежит к той группе семейств, кои составляют неизменное ядро постоянно меняющегося придворного круга. Его отец и дед были важными фигурами в администрации и при дворе, а его сыновья и внуки, скорее всего, пойдут по стопам предков. Хотя в глазах закона все дворяне равны и в теории продвижение по службе зависит исключительно от личных заслуг, однако в действительности те, у кого есть друзья при дворе, поднимаются легче и быстрее.

Князь прожил благополучную, но не очень насыщенную событиями жизнь. Он получил образование сначала дома под присмотром английского наставника, а затем в пажеском корпусе. Окончив это заведение, он поступил в гвардейский полк и постепенно дослужился до высокого воинского звания. Однако в основном он работал в гражданской администрации и теперь заседает в Государственном совете. Отчасти он интересовался общественными делами, но не сыграл важной роли ни в одной из великих реформ. Когда поднимался крестьянский вопрос, он сочувствовал идее освобождения, но его совсем не привлекала перспектива отдать землю освобожденным крепостным и сохранить общину. Он хотел, чтобы помещики освободили своих крепостных без денежной компенсации, а взамен получили бы некоторую долю политической власти. Его планов не приняли, но он продолжал надеяться на то, что крупные землевладельцы каким-то образом займут такое же общественно-политическое положение, какое они занимают в Англии.

Служебные обязанности и связи в обществе вынуждают князя проводить большую часть года в столице. У себя в имении он проводит всего лишь несколько недель в году. Дом его большой, устроен в английском стиле, сочетая изящество и комфорт. В нем просторные апартаменты, библиотека и бильярдная. Есть обширный парк, огромный сад с оранжереями, конюшни со множеством лошадей и экипажей, а также легион слуг. В гостиной имеется множество английских и французских книг, газет и журналов, в том числе Journal de St. Petersbourg, где публикуются новости. Короче говоря, семья располагает всевозможными удобствами, которые можно купить за деньги при хорошем вкусе, но нельзя сказать, что им очень нравится проводить время в деревне. Впрочем, у княгини нет категорических возражений. Она обожает маленького внука, любит читать и писать письма, развлекается школой и больницей, которые основала для крестьян, и время от времени навещает подругу – графиню Н., которая живет примерно в пятнадцати милях по соседству.

Князь же находит деревенскую жизнь чрезмерно скучной. Он не любит ни верховой езды, ни охоты, и ему нечем заняться. Он совсем не разбирается в управлении имением и совещается с управляющим исключительно для проформы. И этим имением, и всеми остальными, принадлежащими ему в разных губерниях, распоряжается главный управляющий в Санкт-Петербурге, которому князь полностью доверяет. По соседству нет никого, с кем он хотел бы водить знакомство. По характеру он человек необщительный и отличается холодной, сухой и сдержанной манерой, что редко встречается в России. Такое поведение отталкивает соседей, о чем он ничуть не сожалеет, поскольку они не принадлежат к его кругу и в их манерах и привычках есть та непринужденная простота, которая ему явно противна. Поэтому его отношения с ними ограничиваются официальными визитами. Большую часть дня он проводит в равнодушном безделье, зевая, скучая по рутине петербургской жизни, приятным беседам с коллегами, опере, балету, французскому театру и молчаливому робберу в Английском клубе. По мере приближения отъезда он приободряется и на станцию едет с веселым и жизнерадостным видом. Если бы он руководствовался только своими вкусами, то вообще бы не приезжал в деревню, а летний отпуск проводил бы в Германии, Франции или Швейцарии, как это бывало в холостяцкие времена; но как крупный землевладелец он считает правильным жертвовать личными склонностями ради обязательств, которые влечет за собой его высокое положение.

Между прочим, в уезде есть еще один князь-магнат, и, пожалуй, мне следует представить его читателям, поскольку он весьма достойно представляет новый типаж. Подобно князю С., о котором я только что говорил, он крупный помещик и потомок полумифического Рюрика, но он не имеет официального чина и ни одной орденской ленты. В этом отношении он пошел по стопам отца и деда, которые были в некотором роде фрондерами и предпочитали статус важной персоны и сельского джентльмена положению чиновника и вельможи. В лагере либералов он считается консерватором, но у него мало общего с реакционерами (крепостниками), которые заявляют, что реформы последнего полувека были ошибкой, что все идет коту под хвост, что освобожденные крепостные – все поголовно лодыри, пьяницы и воры, что местное самоуправление – хитроумная машина для растраты денег и что реформированные суды принесли выгоду только крючкотворам. Напротив, он осознает потребность в реформах и видит их благотворные плоды, а что касается будущего, то он не предается безнадежному пессимизму неисправимого старого тори.

Но, как считает он, для того, чтобы добиться реального прогресса, нужно избегать некоторых современных модных ошибок, и среди этих ошибок на первое место он ставит взгляды и принципы передовых либералов с их слепым восхищением Западной Европой и тем, что они зовут плодами науки. Подобно западным либералам, эти господа полагают, что наилучшей формой правления является конституционализм, монархический или республиканский, поставленный на широкую демократическую основу, и именно к осуществлению этого идеала и направлены все их усилия. Но только не нашего друга-консерватора. Признавая, что демократические парламентские институты могут быть наилучшей формой правления для более развитых стран Запада, он утверждает, что единственной прочной основой Российской империи и единственной надежной гарантией ее будущего процветания является самодержавная власть – единственный подлинный выразитель народного духа. Глядя на прошлое с этой точки зрения, он чувствует, что цари всегда отождествляли себя с народом и всегда понимали, отчасти интуитивно, а отчасти путем размышления, истинные чаяния народа. Всякий раз, когда проникновение западных идей угрожало нанести ущерб национальному характеру, деспотическая власть вмешивалась и предотвращала опасность своевременными мерами. Нечто подобное, по его мнению, наблюдается и в настоящее время, когда либералы требуют предельно демократических институтов; но самодержавная власть стоит настороже и, как обычно, сделает все, что потребуется.

Усилиям земства в этом отношении и деятельности земства в целом князь сочувствует мало, отчасти потому, что это учреждение находится в руках либералов и руководствуется их непрактичными идеями, а отчасти потому, что оно позволяет некоторым честолюбивым выскочкам получить право голоса в местных делах, хотя оно должно принадлежать старинным дворянским семьям уезда. Он хотел бы видеть просвещенное, влиятельное дворянство, которое вместе с самодержавной властью трудится на благо страны; но он понимает, что его идеал имеет мало шансов осуществиться.

Князь принадлежит к высшему кругу русской знати. Если же мы хотим получить представление о низшем круге, то по соседству сыщется несколько бедных, необразованных дворян, живущих в маленьких убогих домах, и их нелегко отличить от крестьян. В других частях страны можно встретить даже князя в таком же жалком положении! Это естественный результат российского порядка наследования, которое не признает принципа первородства в отношении титулов и имущества.

Глава 9. Помещики после освобождения крестьян

Когда поднимался вопрос об освобождении крестьян, мнения значительно расходились по поводу того, как отмена крепостного права повлияет на материальные интересы двух непосредственно затронутых классов. Печать и «молодое поколение» смотрели в будущее с оптимизмом и старались доказать, что предлагаемые перемены будут одинаково выгодны как для помещиков, так и для крестьян. Говорили, что наука давно доказала, что свободный труд неизмеримо производительнее рабства и крепостничества, и этот принцип уже наглядно продемонстрирован в странах Западной Европы. Во всех этих странах современный сельскохозяйственный прогресс начался с освобождения крепостных, и повсеместно повышение производительности труда стало прямым итогом усовершенствования методов. Таким образом, скудные, легкие почвы Германии, Франции и Голландии стали производить больше, чем прославленный русский чернозем. И от этих улучшений повсюду выиграл в первую очередь именно помещичий класс. Разве помещики в Англии, стране, впервые отменившей крепостное право, не самые богатые в мире? И разве владелец нескольких сотен моргенов в Германии зачастую не богаче русского дворянина, имеющего тысячи десятин?

Этими и аналогичными правдоподобными аргументами печать старалась доказать помещикам, что они даже в своих собственных интересах должны освободить крепостных. Однако многие землевладельцы не очень верят в абстрактные принципы политэкономии и расплывчатые исторические доктрины в интерпретации современных газет. Они не всегда могли опровергнуть изобретательные аргументы, приводимые людьми более оптимистичными, но были убеждены, что лежащие перед ними перспективы далеко не так радужны, как их представляют эти люди. Они считали, что Россия – особенная страна, а русские – особенный народ. Низшие классы в Англии, Франции, Голландии и Германии хорошо известны трудолюбием и предприимчивостью, в то время как русский крестьянин заведомо ленив, и, уж конечно, дай ему волю, он бы работал ровно столько, чтобы не умереть с голоду, и не больше того. Свободный труд, возможно, выгоднее крепостного там, где высшие классы обладают практическими знаниями и большими капиталами, но в России у помещиков нет ни знаний, ни наличных денег, необходимых для того, чтобы внедрить предлагаемые улучшения в сельском хозяйстве. Ко всему этому добавляли, что порядок освобождения, при котором крестьяне получат землю и будут полностью независимы от помещиков, нигде не применялся в столь широком масштабе.

Таким образом, сложились два диаметрально противоположных мнения об экономических последствиях отмены крепостного права, и далее мы увидим, какое из этих двух мнений подтвердила жизнь.

Для начала рассмотрим вопрос с точки зрения помещиков.

Читатель, который никогда не пробовал проводить подобного рода исследования, естественно, может вообразить, что на этот вопрос легко ответить, просто поговорив со множеством отдельных помещиков и сделав общий вывод на основании их мнений. На самом же деле задача оказалась для меня намного более сложной. Даже после пяти лет разъездов по стране (1870–1875 гг.), сбора информации из наилучших доступных источников, я не решался сделать каких-либо радикальных выводов, и такое мое состояние отразилось в первых изданиях этой книги. Как правило, помещики не могли четко сказать, сколько они потеряли или выгадали, а когда от них все-таки удавалось получить хоть какие-то сведения, они не всегда казались убедительными. Во времена крепостничества лишь очень немногие имели обыкновение вести точные счета или какие-то записи, да и очень многое попросту невозможно было свести к простым цифрам. Конечно, любой помещик имеет общее представление о том, ухудшилось или улучшилось его положение по сравнению с былыми днями, но расплывчатые заявления отдельных лиц об их прежних и теперешних доходах не представляют ценности с точки зрения науки. В расчеты входит так много факторов, никак не связанных с чисто аграрными отношениями, что эти выводы мало помогли мне в оценке экономических результатов освобождения крестьян в целом.

Кроме того, надо признать, что устные свидетельства отнюдь не всегда были беспристрастными. Нередко люди рассуждали о великой реформе в эпическом или панегирическом тоне, и среди них я легко выделял две категории: одни желали доказать, что это мероприятие имело полный успех во всех отношениях и принесло благо всем классам без исключения, причем не только моральное, но и материальное; а другие старались представить помещиков вообще и самих себя в частности в виде самоотверженных жертв великой и необходимой патриотической реформы – мучеников за дело свободы и прогресса. Я нисколько не сомневаюсь в том, что обе эти группы не имели сознательного намерения обмануть меня или ввести в заблуждение, но как осмотрительный исследователь я должен был учитывать склонность к идеализации и сентиментальный настрой.

С тех пор ситуация значительно прояснилась, и в недавние свои приезды в Россию я получил возможность прийти к гораздо более четким выводам. Их-то я далее и представлю вниманию читателя.

Освобождение крестьян ввергло собственников всех классов в тяжелый экономический кризис. Переходные периоды всегда приносят много бед, и тяжесть этих бед, как правило, обратно пропорциональна принятым заранее мерам предосторожности. В России мерами предосторожности пренебрегли. Даже один помещик из сотни не постарался как следует приготовиться к неизбежным переменам. Накануне освобождения в собственности находилось около 10 миллионов крепостных мужского пола, из которых почти 7 миллионов трудились по старой системе – отрабатывая барщину. Конечно, все знали, что рано или поздно крестьяне будут освобождены, но предусмотрительность, расчетливость и готовность ковать железо, пока горячо, не относятся к главным чертам русского характера. Поэтому большинство помещиков оказались застигнуты врасплох. Но хотя пострадали все, страдали они по-разному. Одни полностью разорились. При крепостном праве все бытовые отношения были нечетко определены и чрезвычайно гибки, так что человек, фактически безнадежный банкрот, даже при небольших стараниях мог исхитриться и полжизни как-то держаться на плаву. Для таких людей день освобождения, подобно финансовому кризису для коммерсантов, стал днем расплаты. Отмена крепостного права не то чтобы вконец разорила их, но показала им самим и всему миру, что они разорены и больше уж не смогут жить по-прежнему. Для других кризис оказался временным. Они получили больший доход, чем когда-либо прежде, но я не готов сказать, что их материальное положение улучшилось, поскольку изменился общественный уклад, стоимость жизни стала намного выше, а труд по управлению имением – неизмеримо более сложным и кропотливым, чем в старые патриархальные времена.

Чтобы существенно упростить себе задачу, сведем ее к двум простым вопросам:

1. В какой мере помещики получили прямую компенсацию за утрату труда крепостных и за передачу крестьянству в бессрочный узуфрукт значительной части их имений?

2. Что помещики сделали с оставшейся частью своих имений и какую косвенную компенсацию они получили в результате экономических перемен, происшедших после освобождения?

На первом из этих вопросов я остановлюсь очень кратко, поскольку это спорный вопрос, требующий очень сложных расчетов, в которых может разобраться только специалист. После долгих и кропотливых исследований я пришел к выводу, что в большинстве губерний компенсация была недостаточной, и этот вывод подтверждают первоклассные местные авторитеты. Господин Бехтеев[32], например, один из самых педантичных и добросовестных исследователей в этой области и автор замечательного труда об экономических результатах освобождения, недавно сказал мне в частной беседе, что, на его взгляд, крестьянские выплаты, установленные Законом об освобождении, во всем черноземном регионе составили лишь около половины стоимости труда, который ранее выполняли крепостные. К этому я должен добавить, что компенсация на самом деле оказалась не так велика, как представлялась по условиям закона. Поскольку помещикам было чрезвычайно трудно взыскать плату с освобожденных крепостных и поскольку им требовался определенный капитал для реорганизации поместья на новой основе свободного труда, большинство было практически вынуждено требовать обязательного выкупа земли, и, согласившись на этот способ, они пошли на значительные жертвы. Им не только пришлось принять за полную оплату всего лишь четыре пятых от суммы, но и большая часть этой суммы выплачивалась в виде казначейских облигаций, которые сразу же упали в цене до 80 процентов от номинальной стоимости.

Теперь перейдем ко второй части проблемы: что помещики сделали с той частью своих имений, которая осталась у них после передачи необходимого количества земли крестьянским общинам? Получили ли они косвенную компенсацию за утрату крепостного труда в результате последующих экономических изменений? Насколько они преуспели в переходе от крепостного права к свободному труду и какие доходы они получают теперь от своих имений? Ответы на эти вопросы сообщат читателю некоторые факты о нынешнем экономическом положении помещиков.

На всех помещиков отмена крепостного права оказала по крайней мере одно положительное воздействие: она насильно заставила их сойти с прежнего пути праздности и застоя и начать думать о своих делах и делать расчеты. Унаследованная апатия и вялость, традиционная привычка смотреть на имение с крепостными как на своего рода самодействующую машину, которая всегда должна самопроизвольно снабжать хозяина средствами к существованию, устаревшая практика тратить все наличные деньги и не заботиться о завтрашнем дне – все это вместе со всеми вытекающими последствиями было грубо сметено и ушло в прошлое. Широкая и легкая дорога, по которой помещики до сих пор позволяли себя вести силе внешних обстоятельств, внезапно разделилась на множество узких, трудных и тернистых троп. Каждому пришлось самому решать, какую дорогу выбрать, и, сделав свой выбор, шагать по ней в меру своих сил. Помнится, как-то раз я спросил одного помещика, как освобождение повлияло на людей его класса, и он дал мне ответ, достойный того, чтобы его записать. «Раньше, – сказал он, – мы не вели счетов и пили шампанское; теперь мы ведем бухгалтерию и довольствуемся квасом». Как все эпиграммы, этот лаконичный ответ далек от исчерпывающего описания действительности, однако он наглядно указывает на произошедшие перемены. Сразу после отмены крепостного права уже нельзя было жить подобно «цветам полевым». Многим помещикам, которые раньше прозябали в беззаботной апатии, пришлось задаться вопросом: как мне теперь снискать хлеб насущный? Каждый был вынужден задуматься о том, как самым прибыльным образом использовать оставшуюся у них землю.

Идеальное решение проблемы заключалось в том, чтобы после раздела крестьянской земли помещик использовал для обработки оставшейся части имения наемных работников и сельскохозяйственную технику, как это делается в Западной Европе и Америке. К сожалению, такой вариант годился далеко не для всех, потому что подавляющее большинство помещиков, даже если они обладали необходимыми практическими знаниями в области сельского хозяйства, не имели нужного капитала, и получить его им было неоткуда. Где взять деньги на покупку скота, лошадей и сельскохозяйственных орудий, на строительство конюшен и сараев для скота, а также на покрытие всех остальных первоначальных расходов? А если даже кому-то удастся запустить новую систему, откуда взять оборотный капитал? Прежнее государственное учреждение, куда можно было заложить поместье и получить деньги в зависимости от количества крепостных, окончательно закрылось, а новые земельно-кредитные товарищества еще не возникли. О том, чтобы брать взаймы у частных капиталистов, не могло быть и речи, поскольку денег было так мало, что ставка в 10 процентов считалась «божеской». Можно было, правда, обратиться за средствами к выкупным платежам, но в таком случае государство вычитало невыплаченную часть из непогашенной ипотечной ссуды, а остаток выплачивало обесцененными казначейскими облигациями. В таких условиях помещики, как правило, не могли пойти на то, что я назвал идеальным решением, и были вынуждены довольствоваться более простым и примитивным вариантом. Они могли нанять крестьян из соседних деревень для обработки земли и сбора урожая либо за оговоренную сумму за единицу земли, либо по испольной системе, либо сдать свою землю крестьянам в аренду на один, три или шесть лет за умеренные деньги.

В северной сельскохозяйственной зоне, где почвы плохие и примитивное земледелие со свободным трудом не приносит дохода, помещики были вынуждены сдавать землю в аренду за бесценок, и те из них, кто не смог найти себе места в сельской администрации, перебрались в города и искали работу на государственной службе или в многочисленных торгово-промышленных предприятиях, которые возникали в то время. Там они с тех пор и остались. Их загородные дома, если там вообще кто-нибудь живет, не пустуют только несколько летних месяцев и слишком часто являют собой меланхоличный вид запущенности и ветхости. Напротив, в черноземной зоне, где почва еще обладает достаточным природным плодородием, чтобы крупномасштабное земледелие приносило хорошую прибыль, поместья находятся в совершенно ином состоянии. Помещики обрабатывают по крайней мере часть своей земли и легко могут сдать крестьянам за разумную арендную плату ту часть, которую не хотят возделывать сами. Некоторые перешли на испольщину; у других крестьяне выполняют полевые работы по оговоренной цене за акр земли. Более энергичные и располагающие достаточным капиталом организуют фермы с наемными рабочими по европейскому образцу. Если они не так хорошо обеспечены, как раньше, то лишь потому, что стали вести менее патриархальный и более дорогостоящий образ жизни. Стоимость их земли за последние тридцать лет увеличилась вдвое и втрое, и доходы выросли если и не пропорционально, то по крайней мере значительно. В 1903 году я посетил несколько поместий в этом регионе и обнаружил, что они процветают, что в них применяются сельскохозяйственные машины английского или американского типа, увеличилось разнообразие посевных культур, значительно улучшились породы крупного рогатого скота и лошадей и прекрасно видны все остальные признаки постепенного перехода к более интенсивной и рациональной системе хозяйствования.

Однако надо признать, что даже в черноземной зоне помещики сталкиваются с огромными трудностями, главные из которых – это недостаток хороших сельскохозяйственных рабочих, частые засухи, низкие цены на зерновые и задержки с доставкой зерна в морские порты. О каждой из этих трудностей и о способах их решения я мог бы написать отдельную главу, но боюсь чрезмерно истощить терпение читателя и поэтому ограничусь несколькими замечаниями по вопросу о труде. По этому поводу по всей стране звучат громкие и частые жалобы. Говорят, что крестьяне стали ленивы, беспечны, пристрастились к пьянству и бессовестно нарушают свои обязательства, так что трудно хозяйствовать даже старыми примитивными методами, а радикально улучшить культуру ведения хозяйства попросту невозможно. В этих огульных обвинениях все же есть доля правды. Что мужик, работая на чужого дядю, старается напрягаться как можно меньше; что он мало внимания уделяет качеству проделанной работы; что проявляет безрассудную небрежность в отношении имущества своего нанимателя; что способен взять деньги вперед и не выполнить уговора; что иногда напивается; и что нередко ворует кое-что по мелочи, если представляется удобный случай, – все это, конечно, так, невзирая на все протесты со стороны предвзятых теоретиков и сентиментальных любителей крестьян[33].

Однако было бы ошибкой полагать, что вина полностью лежит на крестьянах, и столь же ошибочно полагать, что это зло можно исправить большей суровостью со стороны судов или совершенствованием паспортной системы, как это часто предлагается. Земледелие со свободным трудом, как и любая другая сфера человеческой деятельности, требует изрядного количества знаний, дальновидности, осмотрительности и такта, которые нельзя заменить хитроумными законами или суровостью карающих органов. При найме рабочих или служащих необходимо тщательно их отбирать и создавать такие условия, при которых точное исполнение договора было бы в их интересах. Русские помещики слишком часто забывают об этом. Придерживаясь ложных взглядов на экономию, они часто выбирают самых дешевых работников, не обращая внимания на их квалификацию, или пользуются денежными затруднениями крестьянина и заключают с ним договор на кабальных условиях, которые он вряд ли сможет исполнить. Весной, например, когда у него кончаются запасы провизии и начинают давить сборщики налогов, помещик снабжает его ржаной мукой или ссужает немного денег при условии, что он обязуется выполнить относительно большой объем летних работ. Он знает, что договор несправедлив по отношению к нему, но что ему остается делать? Он должен раздобыть пропитание для себя и своей семьи, да еще немного денег на уплату налогов, потому что общинные власти могут продать его корову, если он не покроет задолженность. В отчаянии он соглашается на условия и оттягивает черный день, утешаясь мыслью, что авось что-нибудь случится до той поры, но когда приходит время выполнить обязательства, дилемма вновь встает перед ним. По договору он должен почти все лето проработать у хозяина; но у него есть и своя земля, которую нужно возделывать, и он должен приготовиться к зиме. В таких условиях соблазн нарушить договор часто оказывается слишком велик.

В России, как и в других странах, действует принцип, согласно которому за хороший труд нужно платить справедливую цену. Несколько моих знакомых крупных землевладельцев, которые, как правило, соблюдают этот принцип, уверяют меня, что всегда могут найти столько хороших работников, сколько им требуется. Я должен, однако, добавить, что эти удачливые собственники обладают тем преимуществом, что владеют достаточным оборотным капиталом, и поэтому им не приходится, как многим из числа менее удачливых соседей, управлять поместьями по принципу «лишь бы хватило на еду».

Боюсь, что лишь меньшинство помещиков успешно справилось с этими и другими трудностями своего положения. Как класс они бедны и в долгах, но такое их состояние объясняется отнюдь не только отменой крепостного права. Дворянские долги – наследственная особенность, уходящая гораздо дальше в глубину веков. Некоторые авторитеты относят ее за счет законов Петра Великого, по которым все дворяне были обязаны проводить большую часть жизни на военной или гражданской службе и оставлять свои поместья на попечение некомпетентных управляющих. Как бы там ни было, несомненно, что с середины XVIII века и дальше такое положение дворян часто обращало на себя внимание правительства, которое неоднократно пыталось его исправить. Императоры и императрицы Елизавета, Екатерина II, Павел, Александр I, Николай I, Александр II и Александр III друг за другом пытались, по словам одного из старых указов, освободить дворянство от долгов и алчных ростовщиков, а также не дать родовым вотчинам попасть в чужие руки. Обычно для этого создавались государственные закладные банки, которые ссужали деньгами помещиков по сравнительно низкой ставке.

Эти учреждения, возможно, принесли пользу тем немногим, кто хотел выбраться из долговой ямы, но многим они сослужили дурную службу, так как не отучили их от беспечности, а скорее, наоборот, только закрепили ее. Накануне освобождения крестьян помещики имели задолженность перед государством в размере 425 миллионов рублей, и у них было заложено 69 процентов крепостных. Часть этого долга была постепенно погашена за счет выкупных платежей, так что к 1880 году было выплачено более 300 миллионов, но за это время успели накопиться новые долги. В 1873–1874 годах открылось девять частных закладных банков, и на их деньги возник такой ажиотажный спрос, что их бумаги перенасытили рынок и резко обесценились. Когда в 1875–1880 годах выросли цены на зерно, задолженность по закладным сократилась, но когда затем цены начали падать, долги снова поползли вверх и в 1881 году составили 396 миллионов. Поскольку процентная ставка считалась очень обременительной, среди помещиков бытовала уверенность в том, что правительство обязано им помочь, и в 1883 году дворяне Орловской губернии решили обратиться к императору с соответствующим ходатайством. В ответ на их обращение Александр III, убежденный консерватор, любезно заявил в указе, что действительно пора что-то предпринять для помощи дворянству, и в связи с этим был создан новый банк, ссужавший деньгами дворян под закладную. Предложенные им условия привлекли столько заемщиков, что за первые четыре года работы (1886–1890 гг.) он выдал помещикам более 200 миллионов рублей. Затем наступили два голодных года, и в 1894 году задолженность дворян по закладным в этом и других кредитных учреждениях оценивалась уже в 994 миллиона.

Некоторым помещикам удалось с помощью закладных выдержать бурю, но многие отчаялись, отказались от борьбы и переселились в города. В течение первых тридцати лет после освобождения крестьян было продано 20 тысяч поместий, в результате чего площадь принадлежащей дворянам земли уменьшилась на 30 процентов.

Эта «экспроприация дворянства», как ее называли, продолжалась с нарастающей быстротой. В течение первых двадцати лет после отмены крепостного права (1861–1881 гг.) средний объем ежегодно продаваемых дворянских земель составлял менее полутора миллионов акров и неуклонно возрастал до 1906–1908 годов, когда достиг в среднем более трех с половиной миллионов акров. За короткий период этих трех лет (1906–1908) доля дворянских земель непосредственно в России упала с 52,2 процента до 48 процентов от общей площади.

Обозначенное этими цифрами падение было, естественно, наиболее сильным среди землевладельцев неплодородных северных территорий, которые, как правило, не жили за счет доходов от своих поместий. В Олонецкой губернии, например, эти господа лишились около 90 процентов своей земли, и вследствие этого подобного рода землевладение практически исчезло. С другой стороны, в черноземных регионах нередко встречаются поместья, чьи владельцы в них же и проживают, и нет ни одной губернии, где было бы отчуждено более 35 процентов дворянских земель. В одной губернии этого региона (Тульской) отчуждено всего около 19 процентов.

Привычка закладывать и продавать поместья не обязательно означает обнищание помещиков как класса. Если привлеченный таким образом капитал направляется на улучшение хозяйства, результатом может стать рост богатства. К сожалению, в России реализованный капитал обычно используется не так. Очень большая его часть тратится непродуктивно – частично на предметы роскоши и поездки за границу, частично на убыточные коммерческие и промышленные спекуляции. Свирепствовавшая в то время промышленная и железнодорожная лихорадка заставила многих рискнуть и потерять свой капитал и косвенно привела к пагубным последствиям для всех: в городах стало много денег, и тот образ жизни, от которого дворяне-помещики не могли полностью отказаться, значительно подорожал.

До сих пор я говорил об отрицательных сторонах, но это еще не полная картина. За последние сорок лет производство и экспорт зерна, составляющего главный источник доходов для землевладельцев, существенно возросли, главным образом благодаря улучшенной транспортировке. В первое десятилетие после освобождения (1860–1870 гг.) среднегодовой экспорт зерна не превышал полутора миллионов тонн; во втором десятилетии (1870–1880 гг.) он подскочил до трех с половиной миллионов; в последнее десятилетие века он достиг шести миллионов; а за последний период, о котором у нас есть статистика (1903–1909 гг.), он составил около восьми миллионов – стоимостью около пятидесяти миллионов фунтов стерлингов. В то же время внутренняя торговля увеличилась вследствие быстрого роста населения городов. Все это должно было обогатить помещиков, и маловероятно, что буквально всю прибыль они промотали на предметы роскоши и убыточные спекуляции.

Однако пессимисты, а в России имя им легион, не признают, что столь громадный рост экспорта принес какие-либо долгосрочные выгоды. Напротив, они утверждают, что это национальное бедствие, поскольку оно быстро ведет к полному обнищанию. Они говорят, что оно быстро истощило большие запасы хлеба в деревнях, и поэтому, как только случился неурожайный год, правительству пришлось идти на помощь голодающему крестьянству и кормить его. Хуже того, оно поставило под угрозу будущее процветание страны. Находясь в затруднительном финансовом положении и, следовательно, стремясь заработать денег, помещики чрезмерно увеличили площадь сельскохозяйственных угодий за счет пастбищ и лесов, в результате чего сократилось поголовье скота и удобрение земли, а также снизилось плодородие почв, и значительно уменьшилось необходимое количество влаги в атмосфере. В этом утверждении есть доля правды; но, похоже, почва и климат пострадали не так сильно, как думают пессимисты, ибо последние годы были весьма урожайными.

В целом, я думаю, можно по справедливости сказать, что старания помещиков обрабатывать свои имения без крепостного труда пока еще не увенчались блестящим успехом. Те, кто потерпел неудачу, обычно сетуют на то, что не получили достаточной поддержки со стороны правительства, и обвиняют его в том, что оно систематически жертвует интересами сельского хозяйства – основы национального богатства – ради создания искусственных и ненужных промышленных производств. Насколько обоснованны такие жалобы и обвинения, я не берусь решать. Это сложная и спорная тема, углубляться в которую вместе со мной читатель, пожалуй, не пожелает…

Часть третья. Городская жизнь

Глава 10. Города и торговые классы

Если вы хотите наслаждаться иллюзией, создаваемой театральными декорациями и оформлением сцены, то не заглядывайте за кулисы. Точно так же если вы хотите пребывать в заблуждении, будто русские губернские города живописны, то ни в коем случае не заезжайте в них, а только любуйтесь ими издали.

Как бы внушительно губернский город ни смотрелся снаружи, при ближайшем рассмотрении, за очень редкими исключениями, это немногим больше, чем приукрашенная деревня. С виду они если и не совсем деревня, то по меньшей мере пригород. Улицы прямые и широкие, но либо плохо вымощены, либо не мостились вообще. Тротуары не считаются обязательными. Дома построены из дерева или кирпича, как правило, одноэтажные, отделенные друг от друга просторными дворами. Многие даже не снисходят до того, чтобы стоять фасадами к улице. Создается общее впечатление, что большинство горожан приехало из деревни и привезло с собой свои сельские дома. Магазинов с товарами, красиво расставленными на витринах, чтобы соблазнять прохожих, мало или нет совсем. Если вам нужно что-то купить, вы идете в Гостиный двор – то есть базар из длинных симметричных рядов низко крытых, тускло освещенных лавочек, зато украшенный впереди колоннадой. Там чаще всего собираются купцы, но в нем нет ничего от той суеты и хлопотливости, которые мы привыкли связывать с торговлей. Продавцы стоят у дверей или слоняются поблизости, поджидая покупателей. Но покупателей так мало, что остается предположить, что каждая сделка должна приносить поистине огромную прибыль.

В других частях города запущенность и застой ощущаются еще сильнее. На большой площади или на прогулочном бульваре, если городу посчастливилось иметь бульвар, можно увидеть коров и лошадей, которые спокойно пасутся, совершенно не осознавая своей неуместности. И, по правде сказать, было бы странно, если бы они ее осознавали, ведь ее не осознают ни полицейские, ни горожане. Ночью улицы могут освещаться лишь несколькими масляными фонарями, от которых темнота кажется только темнее, поэтому осмотрительные горожане, поздно возвращаясь домой, часто берут с собой фонарь. Еще в шестидесятых годах ученый историк Погодин, в то время депутат Московского городского совета, выступал против газового освещения городов, утверждая, что если человек желает ходить по улице ночью, то должен сам брать с собою фонарь. Его возражений не послушали, и Москва сейчас неплохо освещена, однако провинциальным городам пока еще до нее далеко. В одних сохранилось старое примитивное освещение, другие же наслаждаются роскошью электрических фонарей.

Малое количество крупных городов в России удивляет не меньше, чем их деревенский вид. По новейшим данным, число городов, официально носящих это звание, составляет 1321, но примерно в трех пятых из них проживает менее 5000 жителей, только в 104 – более 25 000 и лишь в 19 – более 100 000 человек. Эти цифры ясно говорят нам о том, что городской элемент в населении сравнительно невелик и, по данным статистики, составляет всего 14 процентов – сравните с 72 процентами в Великобритании; однако сейчас он увеличивается. Когда в 1877 году вышло в свет первое издание этой книги, в Европейской России в узком смысле слова, то есть исключая Финляндию, Прибалтику, Литву, Польшу и Кавказ, насчитывалось всего одиннадцать городов с населением более 50 000 человек, а сейчас их тридцать пять, то есть количество таких городов более чем утроилось. В других частях страны наблюдался аналогичный рост. Города, ставшие важными промышленно-торговыми центрами, естественно, росли быстрее всего. Например, за двенадцать лет (1885–1897 гг.) население Лодзи, Екатеринослава, Баку, Ярославля и Либавы выросло более чем вдвое. В пяти крупнейших городах империи – Санкт-Петербурге, Москве, Варшаве, Одессе и Лодзи – совокупное население выросло за последние двадцать пять лет с 2 423 000 до более чем 5 000 000 человек. В десяти других процветающих городах с населением от 50 000 до 282 000 человек число жителей в последнее время росло почти такими же темпами.

То, что у России ушло столько времени, чтобы стать в этом отношении похожей на Западную Европу, объясняется географическими и политическими условиями. Ее население не было связано достаточно прочными естественными или искусственными границами, чтобы сдерживать тенденции к расширению. На севере, востоке и юго-востоке раскинулись бескрайние просторы плодородной целины, манившей переселенцев соблазнительными условиями; и крестьяне всегда охотно пользовались этими возможностями. Вместо того чтобы совершенствовать примитивную систему земледелия, которая требует огромных площадей и быстро истощает почву, им всегда было проще и выгоднее переселиться на далекие целинные земли. Таким образом, территория иногда при поддержке властей, а иногда и вопреки ей постоянно расширялась и уже дошла до Северного Ледовитого океана, Тихого океана и северных гималайских отрогов. Небольшая область у истоков Днепра превратилась в могущественную империю, занимающую одну седьмую суши. Как ни плодородна русская земля, ее способность к воспроизводству не могла идти в ногу с ее территориальной экспансией, и в силу этого страна еще очень скудно заселена. По новейшим статистическим данным (за 1910 год), во всей империи проживает около 164 миллионов жителей, а средняя плотность населения составляет всего лишь около девятнадцати человек на квадратную английскую милю.

Даже в Европейской России, которая, конечно, гораздо более густо населена, чем азиатские губернии, в среднем живет не более 63 человек на квадратную милю, тогда как в Соединенном Королевстве плотность населения составляет около 374 человек на милю. Народ, владеющий таким изобилием земли и имеющий возможность добывать себе пропитание за счет сельского хозяйства, естественно, не склонен заниматься обрабатывающей промышленностью и скапливаться в городах.

На протяжении многих поколений аналогичное действие оказывали и другие важные факторы. Из них самым важным было крепостное право, отмененное лишь в 1861 году. Этот институт и административная система, важной частью которой он был, не способствовали росту городов, ограничивая естественную миграцию населения. К примеру, крестьяне, которые выучились ремеслам и должны были естественным образом перейти в класс горожан, по воле хозяев в основном оставались в имениях, где каждый день требовались всевозможные мастера, а тем немногим, кто отправлялся искать работу в городах, не разрешали поселиться там навсегда.

Таким образом, незначительная роль российских городов объясняется в основном двумя причинами. Обилие земли мешало развитию промышленности, а та скромная имевшаяся промышленность не позволяла капиталу накапливаться в городах из-за крепостного права. Но это объяснение явно неполное. Те же причины наблюдались и в Средние века в Центральной Европе, и тем не менее, несмотря на все это, процветающие города выросли и сыграли важную роль в общественно-политической истории Германии. В этих городах собирались торговцы и ремесленники, составлявшие особый социальный класс, отличный от дворян, с одной стороны, и крестьян, с другой, с особым родом занятий, особыми целями, особым интеллектуальным обликом и особыми нравственными понятиями. Почему эти влиятельные города и этот бюргерский класс не сложились в России, вопреки двум вышеупомянутым преградам?

Чтобы со всех сторон рассмотреть этот вопрос, нужно погрузиться в некоторые спорные вопросы средневековой истории. Я же могу только предложить читателю то, что представляется мне самым правильным объяснением.

В Центральной Европе на протяжении всего Средневековья шла постоянная борьба между различными политическими факторами, из которых состояло общество, и крупные города в определенном смысле были продуктами этой борьбы. Их сохраняло и поддерживало взаимное соперничество суверена, феодального дворянства и церкви; и те, кто хотел жить торговлей или производством, селились в них, дабы пользоваться защитой и иммунитетом, которые они предоставляли. В России никогда не было такой политической борьбы. Как только великие московские князья в XVI веке сбросили татарское иго и сделались царями всея Руси, их власть стала нерушимой и неоспоримой. Будучи полными хозяевами положения, они обустроили свою страну так, как считали нужным. Поначалу их политика способствовала развитию городов. Понимая, что торговые и промышленные классы могут стать богатым источником дохода, они отделили их от крестьянства, предоставили исключительное право торговли, не давая другим классам конкурировать с ними, и освободили от власти помещиков. Если бы государство проводило эту политику осторожно и рационально, то могло бы создать зажиточный бюргерский класс; но оно действовало с истинно восточной недальновидностью и во вред собственным интересам, обложив городское население чрезмерно высокими налогами и обращаясь с ним как со своими крепостными. Купцы побогаче были вынуждены служить таможенниками, часто вдали от дома[34], а ремесленников ежегодно вызывали в Москву для бесплатной работы на царей.

Кроме того, система налогообложения была в корне несовершенной, а местные чиновники, не получавшие заработной платы и практически никому не подконтрольные, нещадно обирали всех, кого могли. Одним словом, цари пользовались своей властью так неразумно и опрометчиво, что промышленное и торговое население, вместо того чтобы бежать в города за защитой, бежало из них, спасаясь от притеснений. В конце концов эмиграция из городов приняла такие размеры, что пришлось предотвращать ее с помощью административно-законодательных мер; и городское население было юридически прикреплено к городам, как сельское население – к земле. Беглецов возвращали, а тех, кто пытался бежать опять, пороли и отправляли в Сибирь[35].

С XVIII века началась новая эпоха в истории городов и городского населения. Во время своих путешествий по Западной Европе Петр Великий заметил, что богатство и процветание страны зависит главным образом от предприимчивого и образованного среднего класса, и бедность своей страны он объяснял отсутствием этого бюргерского элемента. Нельзя ли создать такой же класс и в России? Петр без колебаний предположил, что это возможно, и сразу же приступил к созданию его простым и понятным способом. В его владения свозили иностранных мастеров, иностранных купцов приглашали торговать с его подданными; молодых россиян отправляли за границу изучать полезные искусства; предпринимались усилия по распространению практических знаний путем перевода иностранных книг и открытия школ; поощрялись все виды коммерции, организовывались разнообразные промышленные предприятия. В то же время управление городами было основательно реорганизовано по образцу древних вольных городов Германии. Вместо прежнего устройства, представлявшего собой слегка измененную форму деревенской общины, они получили немецкие муниципальные учреждения с бургомистрами, городскими советами, судами, гильдиями купцов, корпорациями (цехами) ремесленников и бесконечный список инструкций касательно развития торговли и промышленности, строительства больниц, санитарных мер, основания школ, отправления правосудия, организации полиции и тому подобных вещей.

Екатерина II пошла по тому же пути. Если она меньше сделала для торговли и промышленности, то компенсировала это принятием законов и изданием высокопарных манифестов. В ходе своих исторических изысканий она узнала, как сама заявляет в одном из своих манифестов, что «начиная от древности, мраком покрытой, встречаем мы повсюду память градоздателей, возносимую наравне с памятию законодателей, и видим, что герои, победами прославившиеся, тщились градозданием дать бессмертие именам своим». Поскольку обессмертить свое собственное имя было ее главной целью в жизни, Екатерина действовала в соответствии с этим историческим прецедентом и основала 216 городов за короткий срок в двадцать три года. Казалось бы, это прекрасный результат, но и он не удовлетворил ее амбиций. Екатерина не только изучала историю, но и была горячей поклонницей модной политической философии своего времени. Эта философия уделяла много внимания третьему сословию, которое тогда приобретало во Франции большую политическую важность, и Екатерина полагала, что, создав дворянство по французскому образцу, она сможет создать и буржуазию. С этой целью она изменила муниципальную организацию, созданную ее великим предшественником, и даровала всем городам императорскую грамоту. Этот устав просуществовал без значительных изменений до публикации нового Городового положения в 1870 году.

Усилия правительства по созданию богатого и образованного третьего сословия не увенчались успехом. Его влияние всегда было сильнее на бумаге, нежели в реальной жизни. Большая часть населения оставалась привязана к земле в качестве крепостных, в то время как дворяне, то есть все, кто имел небольшое образование, требовались для военной и гражданской службы. Те, кого посылали за границу изучать полезные искусства, мало чему научились и редко применяли полученные знания на практике. Вернувшись на родину, они очень скоро пали жертвами снотворного воздействия окружающей атмосферы. Столь же мало практических следствий имело и «градоздание». Основать сколько угодно городов в официальном понимании этого слова было несложно. Чтобы превратить село в город, нужно было всего лишь выделить избу, то есть бревенчатый дом, под уездный суд, еще одну – под полицейский участок, третью – под тюрьму и так далее. В назначенный день губернатор прибывал в деревню, собирал чиновников, назначенных во вновь построенные или вновь обустроенные избы, приказывал попу провести простой церковный обряд, распоряжался составить официальный документ, а затем объявлял город «основанным». Все это требовало совсем небольших творческих усилий; создать же дух торгово-промышленной предприимчивости среди населения было куда труднее, и императорские указы здесь были бесполезны.

Не менее трудной задачей было вдохнуть жизнь в недавно завезенные муниципальные учреждения, не имевшие корней в традициях и обычаях народа. На Западе эти институты создавались медленно, на протяжении веков, ради того, чтобы удовлетворять реальные, остро ощущавшиеся практические потребности. В Россию их перенесли с целью создания этих потребностей, которые пока еще не ощущались. Пусть читатель представит себе нашу Торговую палату, которая снабжает капитанов рыболовецких судов точными картами, научными трактатами по навигации и подробными инструкциями о том, как надлежит проветривать каюты судов, и он получит некоторое представление о том, какое влияние оказало петровское законодательство на города. Чиновники, посаженные на места против собственной воли, не в состоянии были разобраться в сложной процедуре и понять многочисленных указов, которые предписывали им разнообразные обязанности и грозили самыми беспощадными карами за грехи действием и бездействием. Вскоре, однако, обнаружилось, что угрозы вовсе не так страшны, как казались; и вследствие этого городские власти, которым полагалось защищать и просвещать бюргеров, забыли о страхе перед Богом и царем и принялись вымогать так бесстыдно, что пришлось поставить их под контроль чиновников правительства.

Главный практический результат трудов Петра и Екатерины по созданию буржуазии состоял в том, что городских жителей удалось систематизировать по категориям с целью налогообложения и что налоги возросли. Все те части новой администрации, которые не имели прямого отношения к фискальным интересам правительства, оказались не очень жизнеспособными. Всю эту систему произвольно навязали народу, и ее двигателем служила одна только воля императора. Если бы эта движущая сила прекратилась и горожанам предоставили бы возможность решать свои собственные местные дела, система немедленно рухнула бы. Ратуша, бургомистры, гильдии, олдермены и все прочие мертвые тени, вызванные к жизни императорским указом, мгновенно развеялись бы в воздухе. В этом заключается одна из характерных черт исторического развития России в сравнении с Западной Европой. На Западе монархия была вынуждена бороться с городами, чтобы не дать им сделаться слишком сильными; в России же ей приходилось бороться с ними, чтобы не дать им покончить жизнь самоубийством или умереть от бездействия.

Согласно екатерининскому законодательству, действовавшему до 1870 года и сохранившемуся до сих пор в некоторых основных чертах, города были разделены на три категории: 1) губернские города, то есть столицы губерний, где сосредоточены различные органы управления провинциями; 2) уездные города, где располагается администрация уездов, на которые делятся губернии; и 3) заштатные города, не имеющие особого значения в территориальной администрации.

Во всех этих городах муниципальная организация одинакова. Без учета лиц, которые проживают в городах, но фактически принадлежат к знати, духовенству или низшим чинам, можно сказать, что городское население состоит из трех групп: купцы, бюргеры в более узком смысле слова (мещане) и ремесленники (цеховые). Эти категории не являются наследственными кастами, подобно дворянству, духовенству и крестьянству. Дворянин может стать купцом или горожанин может в этом году быть мещанином, в следующем году – ремесленником, а в третьем – купцом, если изменит род занятий и уплатит необходимые взносы. Но на данный момент категории образуют отдельные корпорации, каждая из которых обладает своей организацией и особыми привилегиями и обязанностями.

Из этих трех групп первая на шкале достоинства – это купцы. В нее в основном попадают из мещан и крестьян. Любой желающий заниматься коммерцией записывается в одну из трех гильдий в соответствии с размером своего капитала и характером деятельности, которой желает заниматься, и сразу после уплаты требуемых взносов он официально становится купцом. Как только он перестанет платить эти взносы, он перестанет быть купцом в юридическом смысле этого слова и вернется в тот класс, из которого вышел. Есть семьи, члены которых принадлежали к купеческому сословию на протяжении нескольких поколений, и в законе говорится о некой «Бархатной книге», куда должны быть вписаны их имена, но на самом деле они не образуют отдельной категории и сразу же теряют привилегированное положение, как только перестают платить ежегодные взносы в гильдию.

Ремесленники образуют связующее звено между городским населением и крестьянством, поскольку крестьяне часто записываются в цеха, не разрывая связей с сельскими общинами, к которым принадлежат. Каждое ремесло составляет цех, во главе которого стоит старшина и два помощника, избираемые членами цеха; а все цехи вместе образуют корпорацию под руководством ремесленного головы, которому помогает совет старшин различных цехов. Обязанность этого совета и его главы – регулировать все связанные с цехами вопросы и следить за должным соблюдением всех правил, касающихся мастеров, подмастерьев и учеников. Вот и все о теории; в действительности цехи практически отменены недавно принятым законодательством.

Мещанами в более узком смысле этого слова называется тот неопределенный класс, который включает в себя тех, кто внесен в списки постоянно проживающих в городах, но не принадлежит ни к одной гильдии или цеху. Как и две другие категории, они образуют отдельную корпорацию со старшиной и управой.

Такова теоретическая организация городского населения; на самом деле она различается в разных местах и в последние годы везде постепенно избавляется от средневековых форм, приспосабливаясь к современным потребностям.

В 1870 году вся городская администрация была реорганизована, и городская дума, которая при прежней системе служила связующим звеном между устаревшими корпорациями и состояла исключительно из членов этих органов, стала настоящим представительным органом из домовладельцев, независимо от того, к какому социальному классу они принадлежат.

Дворянин при условии, что владеет домом, мог стать городским головой или мэром, и таким образом в муниципальную администрацию вливалось определенное количество жизненных сил и прогрессивного духа. Благодаря этому школы, больницы и другие благотворительные учреждения были значительно улучшены, улицы содержались в чистоте, а мостовые – в более-менее исправном состоянии, и на какое-то время казалось, что города в России могут постепенно подняться до уровня западноевропейских. Но очарование новизны, которое так часто творит чудеса в России, вскоре рассеялось. Через несколько лет напряженных усилий лучшие люди города больше уже не выдвигались кандидатами в городские головы, а избранные уже не проявляли столько рвения и таланта в исполнении своих обязанностей.

В этих условиях правительство снова почувствовало, что должно вмешаться. Декретом от 11 июня 1892 года начался новый ряд реформ, в рамках которых городское самоуправление передавалось под руководство и контроль централизованной бюрократии, участие городских глав в периодических собраниях стало обязательным, а уклоняющимся грозят выговоры и штрафы.

Этот последний факт красноречиво свидетельствует о низкой жизнеспособности институтов и распространенной среди горожан апатии по отношению к муниципальным делам. Новые реформы не исправили и неудовлетворительного положения вещей; напротив, усиление вмешательства штатных чиновников скорее ослабило городское самоуправление, а так называемая реформа в целом вызвала осуждение как чрезмерно реакционная. Фактически здесь мы имеем дело с тем, что нередко случалось в истории администрации Российской империи со времен Петра Великого и о чем я еще не раз буду говорить. Центральная власть, считая себя не в силах сделать все, что от нее требуется, и желая продемонстрировать либерализм, идет на большие уступки местной автономии; а когда оказывается, что новые учреждения не выполняют всего, чего от них ожидали, и демонстрируют вредную непокорность и неуступчивость, она отчасти возвращается к прежним принципам централизованной бюрократии.

Громадное развитие торговли и производства в последние годы, конечно, обогатило торговые классы и повысило их образованность, главным образом за счет притока дворян, которые прежде избегали подобных занятий; но это еще не очень сильно повлияло на образ жизни тех, кто происходит из старых купеческих семей и крестьянства. Когда купец, подрядчик или фабрикант старого образца богатеет, он возводит для себя прекрасный дом или покупает и капитально ремонтирует усадьбу какого-нибудь разорившегося дворянина и без счету тратит деньги на паркетные полы, огромные зеркала, малахитовые столики, рояли лучших мастеров и прочие предметы мебели из самых дорогих материалов. Иногда, особенно по случаю свадьбы или смерти в семье, он устраивает великолепные банкеты и тратит непомерные деньги на гигантских стерлядей, отборную икру, заморские фрукты, шампанское и всевозможные дорогие деликатесы. Но эти щедрые показные траты не влияют на обычное течение его повседневной жизни. Войдя в эти роскошно обставленные комнаты, вы сразу заметите, что они не предназначены для повседневной жизни. Вы отмечаете жесткую симметрию и неописуемую наготу, которые неизбежно наводят на мысль, что после установки мебель уже никогда не переставлялась и не дополнялась. Дело в том, что большая часть дома используется только для торжественных приемов. Хозяин и его семья живут внизу в тесных грязных комнатушках, обставленных в совершенно ином и более удобном для них стиле. В обычное время красивые комнаты закрыты, а прекрасная мебель тщательно укутана от пыли.

Если после приема вы нанесете хозяину visite de digestion[36], вам, пожалуй, потребуется приложить некоторые усилия, чтобы попасть внутрь через парадную дверь. Вы несколько раз стучите или звоните в колокольчик, и наконец подходит кто-то из дальней комнаты и спрашивает, чего вам надо. Затем следует еще одна долгая пауза, и наконец в доме раздаются шаги. Задвижки отодвигаются, дверь открывается, и вы попадаете в просторную гостиную. У стены напротив окон обязательно стоит диван, а перед ним – овальный стол. На обоих концах стола и под прямым углом к дивану три кресла. Остальные стулья и кресла расставлены симметрично по комнате. Через несколько минут появляется хозяин в своем длинном двубортном черном кафтане и начищенных сапогах. Его волосы разделены на пробор, а бороды не касались ни ножницы, ни бритва.

После обмена обычными любезностями в комнату приносят стаканы чая с ломтиками лимона и вареньем или, возможно, бутылку шампанского в качестве освежающего напитка. Не ждите, что вам удастся повидать кого-то из женщин семейства, если только вы не являетесь близким другом, ибо старомодные купцы по-прежнему отчасти соблюдают женское уединение, которое бытовало в высших кругах общества до Петра Великого. Сам хозяин, вероятно, окажется умным, но совершенно необразованным и решительно неразговорчивым человеком. О погоде и посевах он может рассуждать достаточно бегло, но вряд ли выйдет за рамки этих тем. Возможно, вам захочется побеседовать с ним о предмете, с которым он лучше всего знаком по своему роду занятий; но если вы сделаете такую попытку, наверняка не узнаете много интересного и, может быть, столкнетесь с тем, что однажды случилось с моим попутчиком, русским джентльменом, которому два ученых общества поручили собрать информацию о торговле зерном. Когда он пришел к купцу, который обещал помочь ему в его изысканиях, его приняли со всем радушием; но стоило ему заикнуться о хлебной торговле в уезде, как купец внезапно перебил его и сказал, что расскажет ему одну историю. История такова.

У одного богатого помещика был до крайности избалованный сын; и как-то раз мальчик высказал отцу свое желание: чтобы все молодые крепостные пришли и спели песню перед дверями дома. Его пытались отговорить, но в конце концов выполнили его просьбу, и молодые крестьяне собрались у дома; но как только они запели, мальчик выбежал и всех прогнал.

Рассказав эту, на первый взгляд, бессмысленную историю, притом со множеством излишних подробностей, купец немного помолчал, налил чаю себе в блюдце, отхлебнул и спросил:

– Как по-вашему, в чем причина этого странного поведения?

Мой друг ответил, что эта загадка превосходит его умственные способности.

– Да что уж, – сказал купец, пристально поглядев на него, и многозначительно усмехнулся, – не было никакой причины; мальчик только и сказал, что «Пошли вон! Пошли вон! Я перехотел».

Невозможно было ошибиться в сути рассказа. Мой друг понял намек и ушел.

Любовь русского купца пускать пыль в глаза очень своеобразна и совершенно не похожа на английский снобизм. Он обожает пышное убранство залов, помпезные званые ужины, быстрых рысаков, дорогие меха; либо он демонстрирует свое богатство тем, что по-царски жертвует церквям, монастырям и благотворительным учреждениям; но во всем этом он никогда не притворяется кем-то иным, чем он есть на самом деле. Как правило, его одежда ясно обозначает его социальное положение; он не пытается перенять изысканных манер и утонченных вкусов и никогда не стремится получить доступ к тому, что в России называется la société[37]. Не имея желания казаться тем, кем он не является, он держится просто и непринужденно, а иногда и со спокойным достоинством, что выгодно контрастирует с аффектированной манерой тех дворян низшего ранга, которые претендуют на образованность и стремятся усвоить внешние формы французской культуры. Правда, на своих великолепных обедах купец любит видеть среди гостей как можно больше «генералов», то есть высокопоставленных лиц, и особенно кавалеров важных орденов; но он даже не мечтает таким образом сблизиться с этими лицами или получить от них ответное приглашение. Обе стороны прекрасно понимают, что ничего такого не имеется в виду. Приглашение дается и принимается по совершенно иным мотивам. Купец имеет удовольствие лицезреть за своим столом людей высокого положения и чувствует, что тем самым заручится еще большим почтением среди людей своего круга. Если ему удастся добиться того, чтобы к нему в гости явились целых три генерала, он одержит победу над соперником, который не может заполучить больше двух. Генерал, со своей стороны, получает первоклассный обед а-ля рюсс и неофициальное право просить денег на общественные цели и благотворительность.

Конечно, это негласное право обычно не что иное, как просто молчаливое согласие, но в некоторых случаях об этом говорится прямо. Я знаю один случай, когда это был форменный уговор. Некий купец пригласил к себе на обед одного из московских вельмож, и тот согласился прийти при полном параде – в официальном мундире со всеми своими медалями и орденами – при условии, что купец выпишет определенную сумму на благотворительное заведение, в котором вельможа принимал особое участие. Ходят слухи, что такие сделки иногда заключаются не от имени благотворительных организаций, а просто в интересах лица, принимающего приглашение. Мне трудно поверить в то, что находится немало высокопоставленных лиц, согласных на роль украшения стола, но это все-таки происходит, что доказывает следующий случай, о котором мне случайно стало известно. Один богатый купец из города Т. как-то раз попросил губернатора почтить его семейный праздник своим досточтимым присутствием и добавил, что если появится и «губернаторша», то он сочтет это за особую милость. Относительно второй просьбы его превосходительство высказал множество возражений и в конце концов дал просителю понять, что ее превосходительство не может прийти, поскольку у нее нет бархатного платья, которое могло бы сравниться по роскоши с платьями некоторых жен местных городских купцов. Через два дня после беседы губернатор получил от неизвестного дарителя отрез наилучшего бархата, который только можно было достать в Москве, и таким образом его жена смогла побывать на празднестве к полному удовлетворению всех заинтересованных сторон.

Надо отметить, что купцы не признают иной аристократии, кроме чиновной. Многие из них охотно дали бы двадцать фунтов за то, чтобы пригласить к себе действительного статского советника, который, быть может, даже и не слыхал о своем прадеде, но зато носит большую орденскую ленту; при этом они не дали бы и двадцати пенсов за князя без орденов и государственного сана, хотя бы он мог проследить свою родословную до самого легендарного Рюрика. О таком аристократе, скорее всего, сказали бы так: «Кто его знает, что он за человек?» Первый, напротив, невзирая на происхождение, явно обласкан царем, что, по мнению купца, неизмеримо важнее любых прав или притязаний, основанных на потомственных титулах и пышных генеалогических древах.

Купцы старой школы стараются заполучить и для себя некоторые знаки императорской благосклонности. Они не мечтают о больших орденских лентах – это выходит за рамки их самых смелых надежд, но делают все, что в их силах, чтобы заслужить те менее значительные награды, которые вручают торговому люду. Самый распространенный способ достижения этой цели – щедрая подписка на какое-либо благотворительное учреждение, а иногда и обычная сделка. Я знаю по крайней мере один случай, когда награда оговаривалась конкретно. Этот случай настолько хорошо иллюстрирует коммерческий характер подобных сделок, что я смею изложить факты в том виде, в каком их поведало мне главное заинтересованное лицо. Некий купец пожертвовал обществу, пользующемуся покровительством великой княгини, значительную сумму денег при условии, что взамен он получит Владимирский крест. Вместо желаемого ордена, который сочли слишком важным для пожертвованной суммы, ему пожаловали орден Святого Станислава; но жертвователь остался этим недоволен и потребовал вернуть ему деньги. Требование пришлось выполнить, а поскольку императорский дар нельзя возвратить, Станислав достался купцу совершенно даром.

Подобный оборот наград приводит к естественному результату – они обесценились, как бумажные деньги, выпущенные в чрезмерном количестве. Золотые медали, которые раньше очень ценились и которые с гордостью носили богатые купцы на шейной ленте, теперь уже мало кому нужны. Точно так же и высокопоставленные лица теперь внушают куда меньше почтения. Лет пятьдесят тому назад провинциальные купцы соперничали друг с другом в желании принять у себя любого сановника, оказавшего городу честь своим визитом, но теперь они чаще стремятся избежать этой дорогостоящей и бесполезной почести. Когда же она выпадает им, они выполняют обязанности гостеприимства самым щедрым образом. Порой, когда я жил в качестве почетного гостя в доме богатого купца, мне было трудно выпросить себе на обед какую-нибудь обычную еду, а не стерлядь, икру и шампанское.

По общему мнению, двумя серьезными пятнами на характере русского купечества как класса являются их невежество и нечестность. Относительно первого не может быть особых разногласий. В прошлом поколении многие купцы не умели ни читать, ни писать, и им приходилось хранить все счета в памяти или записывать их при помощи хитроумных значков, понятных только изобретателю. Другие умели разобрать календарь и жития святых, достаточно легко подписать свое имя и производить простые арифметические вычисления при помощи счетов – небольшого счетного прибора с деревянными шариками, нанизанными на медные проволочки, что-то вроде древнеримского абака, которые повсеместно используются в России. Лишь меньшинство понимало тайны обычного бухгалтерского учета, и очень немногие могли претендовать на звание образованных людей.

Все это претерпевает стремительные и радикальные перемены. Сейчас дети гораздо лучше образованы, чем их родители, и следующее поколение, несомненно, добьется дальнейшего прогресса, так что описанный выше тип старомодного купца почти исчез. Уже есть немало представителей молодого поколения, особенно среди богатых московских фабрикантов, получивших образование за границей, которых можно охарактеризовать как «tout à fait civilisés»[38], и их образ жизни мало чем отличается от образа жизни богатой знати; однако они остаются вне высшего общества и составляют свой собственный «свет».

Что касается нечестности, которая, как говорят, так распространена среди русских коммерсантов, то тут судить трудно. Нет никаких сомнений в том, что заключается огромное число недобросовестных сделок, но в этом вопросе иностранец, пожалуй, будет неоправданно суров. Мы склонны всегда применять свои собственные стандарты коммерческой морали и забывать, что торговля в России только выходит из того примитивного состояния, когда фиксированные цены и умеренная прибыль совершенно неизвестны. И когда мы обнаруживаем явную нечестность, она кажется нам особенно гнусной, потому что эти уловки примитивнее и грубее, чем те, к которым привыкли мы. Например, обвес и обмер, которые, само собой, встречаются в России, вероятно, вызовут у нас больше возмущения, чем хитроумные методы фальсификации, которые практикуются у нас и многими считаются чуть ли не законными. Кроме того, иностранцы, которые едут в Россию и пускаются в спекуляции, не обладая достаточным знанием характера, обычаев и языка народа, прямо-таки напрашиваются на обман и должны винить в этом самих себя, а не людей, которые наживаются на их невежестве.

Все это и многое другое в том же роде можно по справедливости предъявить как причину для смягчения суровых суждений, которые иностранные коммерсанты обычно выносят по поводу российской торговой морали, но перечеркнуть их такими доводами нельзя. Нечистоплотность и мошенничество, бытующие среди купцов, русские прекрасно осознают и сами. Во всех моральных вопросах низшие классы в России очень снисходительны и, как и американцы, зачастую восхищаются тем, кто за океаном зовется «ловким человеком», хотя, как известно, в этой ловкости есть большая примесь жульничества; и тем не менее vox populi в России решительно заявляет, что купцы как класс недобросовестны и нечестны. Есть одна грубая народная пьеса, в которой Черт – главный герой – успешно обманывает всех направо и налево, но в конце концов настоящий русский купец оказывается хитрее и одолевает его. Когда эта постановка шла в ярмарочном балагане в Санкт-Петербурге, публика неизменно выражала согласие с моралью сюжета.

Не следует думать, будто виной этих недостатков в устройстве российской коммерции является какая-либо радикальная особенность русского характера. Всем новым странам приходится проходить через подобное состояние, и в России уже есть признаки перемен к лучшему. Правда, в настоящее время широкое строительство железных дорог и быстрое развитие банков и акционерных обществ открыли новое поле для всех видов мошенничества; но, с другой стороны, теперь в каждом большом городе есть немало купцов, которые ведут дела на западноевропейский манер и на собственном опыте убедились, что честность – лучшая политика. Успех, которого добились многие из них, несомненно, заставит и других последовать их примеру. Старый дух кастовости и застоя, долгое время бытовавший среди купечества, быстро сходит на нет, и немало дворян уже меняют деревенскую жизнь и государственную службу на промышленные и торговые предприятия. Таким образом формируется ядро той богатой просвещенной буржуазии, которую Екатерина пыталась создать посредством законов; однако должно пройти много лет, прежде чем этот класс приобретет достаточное общественное и политическое влияние, чтобы заслужить право называться третьим сословием.

Глава 11. Москва и славянофилы

В… предыдущей [главе]… читатель, должно быть, заметил, что в какой-то момент в русской национальной жизни произошел внезапный слом, почти разрыв преемственности. Московское царство с его древними восточными одеяниями и византийскими традициями неожиданно исчезает, и в европейскую историю незваным гостем вступает Российская империя, облаченная в современные одежды и окрыленная духом современного прогресса. Из более древней цивилизации, если ее можно назвать таковой, лишь очень немногое пережило политическую трансформацию, и, по общему мнению, это немногое, словно призрак, витает над Киевом и Москвой. Поэтому именно в один из этих городов направляет свои стопы исследователь, желая узнать что-нибудь о подлинно старой русской жизни, незапятнанной иноземными влияниями.

Со своей стороны, я сначала подумывал на время поселиться в Киеве, старейшем и наиболее почитаемом из русских городов, где византийские миссионеры впервые насадили христианство на русской почве и куда тысячи паломников до сих пор ежегодно стекаются издалека поклониться святым образам в храмах и мощам блаженных, святых и мучеников в катакомбах великой лавры. Однако вскоре я обнаружил, что Киев, хотя и представляет в каком-то смысле столь дорогие русскому народу византийские традиции, не очень подходит для изучения русского характера. Он рано подвергся разорению со стороны кочевых племен степняков, а когда освободился от их набегов, то был захвачен поляками и литовцами и на протяжении столетий оставался под их господством. Лишь сравнительно недавно он начал возрождать свой исконный русский характер – с этой целью там основан университет после польского восстания 1830 года. Даже сейчас процесс русификации далек от завершения, а русский элемент в населении далек от чистоты с точки зрения национальности.

Город и его окрестности на самом деле малороссийские, а не великорусские, и между этими двумя слоями населения существуют глубокие различия в языке, костюме, традициях, народных песнях, пословицах, фольклоре, бытовых условиях, образе жизни и общественном устройстве. В этих и других отношениях малороссы, южнорусские, русины или хохлы, как их по-разному называют, отличаются от северных великороссов, которые составляют доминирующий фактор в империи и придают основные особенности ее удивительному зданию. В самом деле, если бы я не боялся чересчур раздражить патриотические чувства моих друзей-великороссов, у которых есть излюбленная теория по этому вопросу, я бы сказал, что мы наблюдаем здесь две разные национальности, более далекие друг от друга, чем англичане и шотландцы. Я считаю, что различия связаны частично с этнографическими особенностями, а частично с историческими условиями.

Поскольку я хотел изучать энергичных создателей Великой Российской империи, а не полусказочных, лукавых и добродушных потомков вольного казачества, вскоре я отказался от идеи поселиться в Святом граде на Днепре и выбрал Москву своим наблюдательным пунктом; именно там я в течение нескольких лет регулярно проводил зимние месяцы.

Первые недели моего пребывания в древней царской столице прошли так, как обычно бывает у интеллигентных туристов. Освоив содержание путеводителя, я внимательно осмотрел все общепризнанные достопримечательности: Кремль с его живописными башнями и шестью веками исторических связей; соборы с останками почитаемых мучеников, святых и царей; старые церкви с их причудливыми, архаичными, богато украшенными иконами; «Патриаршую сокровищницу», богатую драгоценными церковными облачениями и сосудами из серебра и золота; древний и современный дворец; этнологический музей с костюмами и обликами всех разнообразных народностей империи; археологические коллекции со множеством предметов, напоминающих о варварском великолепии старой Московии; картинную галерею с громадным полотном Иванова, где патриотически настроенные русские критики обнаруживают скрытые достоинства, благодаря которым оно возвышается превыше всего, когда-либо созданного Западной Европой! Конечно, я поднялся на вершину высокой колокольни, называемой Иваном Великим, и полюбовался на «золоченые купола»[39] церквей и ярко-зеленые крыши домов, а вдалеке за ними – на пологие склоны Воробьевых гор, откуда Наполеон, говоря языком Цицерона, «взирал на обреченный город». Иногда я ходил по базарам в надежде найти любопытные образцы подлинного художественного ремесла, и меня настойчиво уговаривали купить все мыслимые и немыслимые и совершенно не нужные мне вещи. Днем или вечером я посещал самые знаменитые трактиры, где познакомился с икрой, осетриной, стерлядью и другими местными деликатесами, которыми славятся эти заведения, – оглушенный низкими тонами колоссального валового органа, совершенно несоразмерного помещению; а чтобы увидеть, как простые люди проводят вечера, я заглядывал в трактиры поскромнее и с удивлением, но не без страха смотрел, какое невообразимое количество слабо заваренного чая поглощают тамошние завсегдатаи.

С тех первых недель моего пребывания в Москве миновало уже сорок лет, и многие ранние впечатления затуманены временем, но одна сцена глубоко врезалась в мою память. Был канун Пасхи, и мы с другом отправились в Кремль, чтобы посмотреть на традиционные религиозные церемонии. Хотя лил сильный дождь, огромное множество народу собралось в Успенском соборе и вокруг. Толпа была самой разношерстной. Там можно было увидеть и терпеливого бородатого мужика в потрепанной овчине; и крупного, дородного, самодовольного купца в его длинном черном лощеном кафтане; и дворянина в модной шинели, при зонтике; и бедно одетых старушек, дрожащих от холода, и молодых девушек с блестящими глазами, плотно закутанных в теплые плащи; и стариков с длинными бородами, котомками и странническими посохами; и озорных оборвышей с лицами, которые ненадолго приобрели неестественное для них смиренное выражение. И стар и млад в правой руке держали по зажженной свечке, и эти мириады мерцающих огоньков создавали любопытное освещение, придавая окружающим зданиям странную живописность, которой они не обладают при дневном свете. Все терпеливо стояли в ожидании радостной вести: «Христос воскресе!»

По мере приближения полуночи гул голосов постепенно утих, и когда часы пробили двенадцать, зазвонил низкий колокол Ивана Великого, и в ответ на этот сигнал все московские колокола вдруг открыли веселый трезвон. Каждый колокол – а имя им легион, казалось, отчаянно стремился заглушить голос соседа, и торжественный гул большого колокола наверху странным образом смешивался с резким и суетливым «динь-дилинь» его крошечных соперников. Если в Москве обитают демоны, которые, по народному поверью, не любят колокольного звона, то, надо думать, в этот самый миг силы тьмы охватила всеобщая паника вроде той, что описал Мильтон в его поэме о Рождестве; и, как если бы этого оглушительного шума было недостаточно, из расположенной поблизости артиллерийской батареи прогремело несколько залпов из крупнокалиберных орудий! Казалось, что шум пробуждает религиозный энтузиазм, и общее волнение чудесным образом подействовало на сопровождавшего меня русского друга. В своем обычном состоянии этот господин был тихим и сдержанным человеком, любителем науки, ярым приверженцем западной цивилизации в целом и дарвинизма в частности и абсолютным скептиком по отношению ко всем формам религиозных верований; но сейчас влияние окружающей обстановки оказалось слишком сильно даже для его философской невозмутимости. На мгновение его православная московская душа проснулась от летаргии космополитизма и скепсиса. Несколько раз перекрестившись – такой набожности я от него никогда прежде не видел, он схватил меня за руку и, указывая на толпу, произнес ликующим тоном: «Посмотрите! Такого не увидишь нигде, кроме Белокаменной! Разве русские не религиозный народ?»

На этот неожиданный вопрос я ответил односложным да и решил не нарушать новоявленного энтузиазма моего друга какой-либо противоречивой нотой; но должен признаться, что этот внезапный взрыв оглушительного шума и ослепительного света пробудил в моей еретической груди чувства скорее воинственные, чем религиозные. На мгновение я вообразил себя в древней Москве и представил себе, как набат призывает народ дать отпор монгольской орде, уже с криками подступившей к воротам!

Служба длилась два или три часа и завершилась любопытной церемонией освящения пасхальных куличей, выставленных длинными рядами за пределами собора и освещаемых зажженными свечами. В этот праздник практикуется не менее любопытный обычай – обмениваться поцелуями братской любви. Теоретически человек должен обняться со всеми присутствующими, как бы говоря о том, что все люди – братья во Христе, однако рафинированность современной жизни внесла в обычай некоторые новшества, и большинство ограничивается кругом своих друзей и знакомых. Когда два друга встречаются в эту ночь или на следующий день, один из них говорит: «Христос воскресе!» – а другой отвечает: «Воистину воскресе!» Затем они троекратно целуют друг друга поочередно в правую и левую щеку. Этот обычай более или менее соблюдается во всех слоях общества, и ему подчиняется сам император.

Это приводит мне на память один анекдот об императоре Николае I, который показывает, что тот был не настолько лишен человеческой доброты, как можно было подумать, судя по его властной и величественной наружности. Выйдя как-то раз пасхальным утром из своего кабинета, он обратился к солдату, который стоял на карауле у двери, с привычными словами приветствия: «Христос воскресе!», но вместо ожидаемого ответа услышал категорическое возражение: «Никак нет, ваше императорское величество!» Пораженный этим неожиданным ответом – ведь никто не осмеливался противоречить Николаю даже в самых осторожных и уважительных словах, – он немедленно потребовал объяснений. Солдат, трепеща от собственной дерзости, объяснил, что он иудей и не может искренне признать факт воскресения. Это смелое нежелание поступиться совестью так понравилось царю, что он преподнес солдату неплохой подарок на Пасху.

Через четверть века после упомянутой Пасхи, или, если точнее, 6 мая 1896 года, я снова оказался в Кремле по случаю большого религиозного обряда, который свидетельствует о том, что Белокаменный город на Москве-реке до сих пор остается в каком-то смысле столицей Святой Руси. На этот раз мой наблюдательный пост находился внутри собора, художественно украшенного пурпурными драпировками и заполненного самыми выдающимися личностями империи в ослепительных костюмах – великими князьями и великими княгинями, их императорскими высочествами, превосходительствами и сиятельствами, митрополитами и архиепископами, сенаторами и государственными советниками, генералами и высокопоставленными вельможами. В центре на высоком, богато убранном помосте восседали император с супругой-императрицей и матерью, вдовой Александра III. Хотя Николай II не отличается богатырской статью, свойственной многим Романовым, он хорошо сложен, держится прямо и демонстрирует спокойное достоинство в движениях; в то время как его лицо, похожее на лицо его двоюродного брата короля Георга V, выражает доброту и сочувствие. Императрица кажется еще более красивой, чем обычно, в декольтированном платье, скроенном по старинной моде, ее густые каштановые волосы, уложенные самым простым образом, без драгоценностей и прочих украшений, длинными локонами ниспадают на белые плечи. На этот раз она одета намного проще, чем вдовствующая императрица, на которой алмазная корона и огромная мантия из золотой парчи с горностаевой опушкой и подкладкой, а на длинном шлейфе в ярких красках вышит геральдический двуглавый орел императорского герба.

Каждое из этих августейших лиц восседает на сказочно убранном троне, освященном древней исторической памятью. Трон императора, дар персидского шаха Ивану Грозному, который зовут троном царя Михаила, основателя династии Романовых, покрыт золотыми пластинами и усыпан сотнями крупных, грубо ограненных драгоценных камней, в основном рубинов, изумрудов и бирюзы. Еще более древний престол занимает молодая императрица, поскольку его подарил папа Павел II царю Ивану III, деду Грозного, по случаю его брака с племянницей последнего византийского императора. Трон вдовствующей императрицы не менее любопытен, хотя и изготовлен позднее. Это трон царя Алексея, отца Петра Великого, покрытый бесчисленными и бесценными бриллиантами, рубинами и жемчугом, увенчанный имперским орлом из чистого золота и золотыми статуэтками святого Петра и Николая Чудотворца. Над каждым троном балдахин из пурпурного бархата с золотой бахромой, над которыми возвышаются величественные плюмажи в государственных цветах.

Их величества прибыли сюда по освященному веками обычаю, чтобы короноваться в этом старинном Успенском соборе, центральной точке Кремля, в двух шагах от собора Архангела Михаила, где покоятся останки прежних великих князей и царей Московии. Император уже прочел вслух ясным и твердым голосом из фолианта в богатом переплете, хранящегося у митрополита Санкт-Петербургского, православный символ веры; и его высокопреосвященство, призвав на его величество благословение Святого Духа, совершил мистический обряд возложения рук в форме креста на императорский лоб. Итак, все готово к самой важной части торжественной церемонии. Встав, император снимает с головы небольшой венец и собственноручно надевает большую алмазную корону, благоговейно протянутую митрополитом; затем он садится на свой трон, держа в правой руке скипетр, а в левой – державу. Просидев в таком положении несколько минут, он встает и венчает свою августейшую супругу, преклонившую перед ним колена. Сначала он прикасается к ее лбу своей короной, затем возлагает ей на голову корону поменьше, которую сразу же прикрепляют к ее волосам четыре фрейлины, одетые по старому обычаю московского двора. В то же время ее величество облачают в мантию из тяжелой золотой парчи, подобную мантии императора и вдовствующей императрицы, с опушкой и подкладкой из горностая.

Увенчанные и облаченные таким образом, их величества восседают в торжественной позе, в то время как протодиакон громким, зычным голосом читает длинный список громких наследственных титулов, принадлежащих по праву императору и самодержцу всея Руси, а хор нараспев молитвенно призывает на могущественного обладателя упомянутых титулов долгую жизнь и счастье: «Многая лета! Многая лета! Многая лета!» Затем начинается служба, проводимая с такой помпой и великолепием, которые можно увидеть разве только один или два раза за поколение. Шестьдесят сановников церкви в роскошных одеяниях высших иерархов исполняют свои функции с должной торжественностью и благоговением; но великолепие облачений и пышность церемониала вскоре забываются при звуках изысканной торжественной музыки, ибо глубокие басовые тона взрослых певчих на заднем плане, тщательно отобранных для такого случая со всех частей империи, разносятся, словно звуки огромного органа, и чудесно сплетаются с чистыми, мягкими, нежными нотами мальчиков-певчих в красных одеждах перед иконостасом.

Слушая с большим волнением, я невольно вспоминаю картины ангельских хоров Фра Анджелико и не могу не думать, что старый набожный флорентинец, чья душа была открыта всему божественному и прекрасному, должно быть, слышал эту музыку в своем сердце. Впечатление настолько сильное, что последующие детали долгой церемонии, включая помазание святым миром, не врезаются в мою память. Однако я помню один инцидент; и если бы он случился в более раннюю и суеверную эпоху, его, несомненно, занесли бы в летописи как важное знамение. Когда император хотел спуститься с помоста, увенчанный и помазанный, случайный луч солнца проник в одно из узких окон наверху и, прорезав тускло освещенный зал, упал на императорскую корону, на миг озарив ее и стократно усилив блеск огромного скопления бриллиантов.

В подробном описании коронации, которое я составил после того, как покинул Кремль, я читаю следующее: «Пышная церемония подошла к концу, и теперь Николай II – венчанный император и помазанный самодержец всея Руси. Да будут заботы империи легкими на его плечах! Такова должна быть искренняя молитва каждого верноподданного и каждого искреннего доброжелателя, ибо из всех живых смертных он, возможно, именно тот, на кого Провидение возложило величайшую силу и величайшую ответственность». Написав эти слова, я не предвидел, насколько тяжкими однажды станут его обязанности, когда империя войдет в полосу серьезных испытаний из-за внешней войны и внутреннего недовольства.

Позволю себе еще одно из старых московских воспоминаний, и все. Через день-два после коронации я увидел Ходынское поле – обширную равнину на окраине Москвы, усыпанную сотнями трупов! Накануне вечером здесь собрались огромные толпы людей из города и окрестных деревень, чтобы на восходе солнца по приказу царя получить небольшой гостинец в память о коронации: сверток с металлической кружкой и немного съестных припасов; и когда забрезжил день, в толпе, торопившейся добраться до ряда будок, откуда должны были раздавать подарки, было растоптано насмерть около двух тысяч человек. Это зрелище было ужаснее поля битвы, потому что большую часть погибших составляли женщины и дети, страшно искалеченные в давке. Словом, зрелище, от которого кровь стынет в жилах!

Возвращаясь к замечанию моего друга в пасхальную ночь в Кремле, русские в целом и москвичи в частности как квинтэссенция всего русского, безусловно, религиозный народ, но их благочестие иногда находит такое выражение, которое скорее шокирует протестанта. В качестве примера могу привести развоз Иверской иконы Богородицы по домам. Эта знаменитая икона, по причинам, которым я никогда не слышал убедительного объяснения, особенно почитается москвичами и в народном мнении занимает место божества-покровителя языческих городов. Так, когда Наполеон подступил к Москве в 1812 году, народ громко призывал митрополита взять образ Богородицы и вести их, вооруженных топорами, на воинство нехристей; а когда царь приезжает в Москву, он обычно прямо с вокзала едет в небольшую часовню у одного из входов в Кремль, где помещается икона, и там возносит короткую молитву. Каждый православный русский, проходя мимо этой часовенки, снимает головной убор и крестится, и всякий раз, когда в ней совершается богослужение, там всегда присутствует значительное число верующих.

Однако некоторые из москвичей побогаче не довольствуются таким прилюдным поклонением перед иконой. Им нравится время от времени видеть святой образ у себя дома, и церковные власти считают уместным потворствовать этой странной прихоти. Поэтому каждое утро можно видеть, как Иверская икона разъезжает по городу от одного дома к другому в экипаже, запряженном четверкой лошадей! Экипаж сразу же можно узнать не по какой-либо особенности его конструкции, поскольку это обычное ландо, какое можно нанять на извозчичьем двору, а по тому факту, что кучер сидит с непокрытой головой, а все прохожие на улицах снимают шапки и крестятся, когда он проезжает мимо. Когда икона прибывает в чей-то дом, ее проносят по всем комнатам, а в главной комнате перед ней проводят короткую службу. Когда ее приносят или уносят, иногда можно видеть, как служанки становятся на колени так, чтобы икону пронесли над их головами. На время отсутствия икону в часовне заменяют копией, трудно отличимой от оригинала, и, таким образом, богослужения и поток денежных пожертвований не прерываются. Эти дары вместе с платой за посещение домов составляют значительную сумму за год и, если я правильно информирован, идут в доход митрополита.

Достаточно только раз проехаться или прогуляться по Москве, чтобы путешественник, даже если он ничего не знает о русской истории, убедился в том, что город, в отличие от своего нынешнего соперника на Неве, является не искусственным созданием дальновидного и своенравного самодержца, а скорее результатом естественного медленного роста, который зависел от постоянно меняющихся потребностей населения. Одни улицы совсем европейские, кроме разве что мостовой, которая повсюду ужасного азиатского качества, – они по вкусу тем, кто усвоил европейскую культуру, но подавляющее большинство улиц пока еще сохраняет свой древний облик и первозданную неправильность. Стоит только отойти от основных проспектов, как перед нами встают одноэтажные дома, частью до сих пор деревянные, и возникает впечатление, что их перенесли сюда из деревни целиком вместе с двором, садом, конюшнями и другими пристройками. Разумеется, они жмутся друг к другу, потому что земля здесь довольно дорогая, но характер застройки нисколько не изменился, и трудно поверить, что ты находишься не в пригороде, а недалеко от центра крупного города. Уличной архитектуры как таковой просто не существует. Есть, правда, явные признаки того, что улицы проложены согласно заранее составленному плану, но у многих из них чувствуется своенравное прошлое, и они до сих пор отклоняются влево или вправо без всякого топографического смысла.

Дома тоже заметно отличаются друг от друга по стилю – очевидно, что при строительстве никто не обращал внимания на соседей. Поэтому мы не находим тут размеренных террас, площадей и скверов. Правда, есть двойное кольцо бульваров, но в обрамляющих их домах нет ничего от той упорядоченности, которую обычно подразумевает слово «бульвар». Обветшалые постройки, которые в западноевропейских городах прятались бы где-нибудь в узких проулках или глухих трущобах, здесь ничтоже сумняшеся стоят у всех на виду бок о бок с дворцами, ничуть не осознавая своей неуместности, так же как неотесанный мужик в своем неприглядном тулупе может стоять посреди толпы хорошо одетых людей, не ощущая никакой неловкости или неудобства.

Вся эта несуразица, однако, исчезает буквально на глазах. Москва стала центром огромной сети железных дорог, а также коммерческой и промышленной столицей империи, с полуторамиллионным быстро растущим населением. Стоимость земли и недвижимости удваивается и утраивается, на рынке лихорадка строительных спекуляций при помощи разнообразных кредитных заведений. Пусть люди старой закваски жалуются, что мир перевернулся вверх ногами, и сожалеют о былых днях с их патриархальной пышностью и косностью! Эти добрые старые времена прошли и больше уж не вернутся. Древняя столица, которая долго славилась своими историческими связями, теперь славится коммерческим процветанием и с уверенностью смотрит в будущее. Даже славянофилы, упрямые приверженцы ультрамосковского духа, со временем изменились и снизошли до уровня обычной прозаической жизни. Эти люди, которые прежде тратили годы на то, чтобы определить место Москвы в прошлой и будущей истории человечества, в последнее время стали, надо сказать к их чести, членами городского совета и отдают свои силы на то, чтобы найти способы и средства улучшения канализации и уличных мостовых! Но я позволяю себе забегать вперед самым безобразным образом. Сначала я должен объяснить читателю, кем были первые славянофилы и почему они старались исправить общепризнанные понятия всеобщей истории.

Читатель, возможно, слышал о славянофилах как о группе фанатиков, которые примерно в середине прошедшего века имели обыкновение расхаживать, как им представлялось, в древнерусском костюме, носили бороды вопреки знаменитому указу Петра Великого и явно выраженному желанию Николая I касательно бритья, восхищались московитским варварством и торжественно клялись в вечной вражде к европейской цивилизации и просвещению. Путешественники того времени, которые приезжали в Москву, считали их одной из самых любопытных особенностей города и, как правило, изображали их в не очень лестных тонах. В начале Крымской войны они были среди тех крайних шовинистов, которые требовали установить греческий крест на оскверненном куполе константинопольской Святой Софии и надеялись стать очевидцами того, как императора провозгласят «всеславянским царем»; а после окончания войны их часто обвиняли в том, что они выдумывали зверства, якобы совершаемые турками, разжигали недовольство среди славянских подданных султана и тайно сговаривались свергнуть Османскую империю. Все это было известно мне еще до моего приезда в Россию, и из-за этого славянофилы в моем воображении были окружены некоторым романтическим ореолом. Вскоре после моего приезда в Санкт-Петербург я услышал кое-что, что заставило меня заинтересоваться ими еще больше, – мне сказали, что они вызвали огромное смятение в высших официальных кругах своей петицией к императору о том, чтобы возродить некий старинный институт – Земский собор, который мог бы выполнять функции парламента! Это открыло их в новом свете; под маской археологических консерваторов они, как видно, стремились к проведению важных либеральных реформ.

Как иностранец и еретик, я ожидал очень холодного и сухого приема со стороны этих бескомпромиссных приверженцев всего русского и православной веры; но и в этом я был приятно разочарован. Все они принимали меня чрезвычайно радушно и приветливо, и вскоре я узнал, что мои предубеждения против них чрезвычайно далеки от истины. Вместо безумных фанатиков я нашел спокойных, невероятно умных, высокообразованных джентльменов, которые легко и красиво говорили на иностранных языках и были глубоко пропитаны западной культурой, которую, по распространенному мнению, они якобы презирали. Один из них, и отнюдь не самый заурядный, несколько лет проучился в Германии и был самым закоренелым гегельянцем среди всех, кого мне доводилось встречать в жизни. В целом они произвели на меня очень благоприятное впечатление, и это первое впечатление не раз подтверждалось на моем собственном опыте в течение нескольких лет дружеского общения. Они всегда выказывали себя людьми искренними и твердыми в убеждениях, но никогда не говорили и не делали ничего такого, из-за чего их можно было бы отнести к фанатикам. Как все философы-теоретики, они часто допускали, чтобы логика затмевала факты, но их рассуждения были крайне убедительны – настолько убедительны, что если б я был русским, они почти наверняка убедили бы меня стать славянофилом, по крайней мере на то время, пока длилась беседа.

Чтобы понять их учение, нужно узнать кое-что о том, как они появились и развивались.

Истоки славянофильских чувств – которые не следует путать с учением славянофилов – следует искать во второй половине XVII века, когда московские цари реформировали церковь и государство. Эти нововведения были глубоко неприятны народу. Большая часть низших классов, как я говорил в другой главе, искала себе прибежище в старообрядстве или сектантстве и воображала, что царь Петр, именовавший себя еретическим титулом «император», есть воплощенное зло. Дворяне так далеко не заходили. Они остались прихожанами государственной церкви и ограничились намеками на то, что Петр – сын не сатаны, а немецкого хирурга – по понятиям того времени, эта родословная была разве чуть менее сомнительной; но большинство приняло перемены с открытой враждебностью и горько жаловалось на новое бремя, которое эти перемены повлекли за собой. При преемниках Петра, когда не только принципы управления, но и многие из управителей были немцами, эта враждебность значительно усилилась.

Пока новшества ограничивались только официальными делами правительства, консервативные патриоты помалкивали; но когда иностранное влияние распространилось и на общественную жизнь придворной аристократии, оппозиция нашла себе литературное выражение. Во времена Екатерины II, когда франкомания достигла апогея в придворных кругах, комедии и сатирические журналы высмеивали тех, кто «ослепленные внешне блестящими дарами иноземцев, не только предпочли чужие страны своей отчизне, но и презирали соотечественников и полагали, что русский должен заимствовать все, даже свой характер. Как будто природа, обустраивая все с такой мудростью и осыпая все земли дарами и обычаями, уместными для каждого климата, проявила такую несправедливость и обделила русских собственным характером! Как будто она осудила их странствовать по всем землям и по крупинкам перенимать обычаи разных народов, чтобы замесить новый характер, не годный ни единому народу!» Я мог бы процитировать еще много подобных пассажей, где критиковалось «обезьянничанье» и «попугайство» тех, кто неразборчиво усваивает иностранные манеры и обычаи, – тех, кто «разъезжает по Европе и собирает все пороки». Иногда там использовались скорее грубые, нежели утонченные термины и метафоры. В одном сатирическом журнале, к примеру, рассказывалась забавная история о русских поросятах, которые отправились в чужие страны за просвещением, а вернулись к себе на родину уже взрослыми свиньями. Национальную гордость ранила мысль о том, что русских называли «разумными обезьянами, кормящимися плодами чужого ума», и многие авторы, уязвленные подобными упреками, впали в противоположную крайность, обнаруживая неслыханные достоинства русского ума и характера и громогласно осуждая все чужое, чтобы явить эти воображаемые превосходства в еще более ярком свете. Даже когда они признавали, что их страна не так развита и цивилизована, как некоторые другие, они поздравляли себя с этим фактом и для оправдания изобрели остроумную теорию, которую впоследствии развили славянофилы. «Народы Запада, – говорили они, – начали жить раньше нас и, следовательно, более развиты, чем мы; но по этой самой причине нам ни к нему им завидовать, ибо мы можем научиться на их ошибках и избежать тех глубоко укоренившихся зол, от которых страдают они. Новорожденный счастливее умирающего».

Таким образом, мы видим, что патриотическая реакция против введения иностранных институтов и чрезмерного преклонения перед иностранной культурой уже существовала в России в XVIII веке. Однако форму философской теории она приняла лишь в гораздо более поздний период, когда аналогичное движение наблюдалось в различных странах Западной Европы.

После краха великой империи Наполеона в Германии началась реакция против космополитизма, и по Европе, словно эпидемия, распространился романтически восторженный национализм. В то время в моду вошел слепой экзальтированный патриотизм. Каждый народ самодовольно восхищался собой, прославлял свой характер и деяния, идеализировал свое историческое и мифическое прошлое. Национальные особенности, «местный колорит», древние обычаи, традиционные предрассудки, короче говоря, все, что народ считал своеобразным и присущим исключительно ему одному, вызывало энтузиазм, сравнимый с тем, какой раньше возбуждали космополитические концепции, основанные на законах природы. Это движение принесло и хорошие, и дурные плоды. В серьезных умах оно привело к добросовестному и глубокому изучению истории, национальной литературы, народной мифологии и тому подобного; а в легкомысленных, легковозбудимых натурах оно породило всего лишь вихрь патриотического пыла и риторических преувеличений. Славянофилы стали русскими представителями этой националистической реакции, демонстрируя как серьезные, так и легкомысленные ее элементы.

Одним из важнейших продуктов этого движения в Германии стала гегелевская теория всеобщей истории. В учении Гегеля, которое среди интересующихся философскими вопросами считалось общепринятым, всемирная история описывалась как «прогресс в сознании свободы» (Fortschritt im Bewusstsein der Freiheit). В каждый период мировой истории, утверждал он, на какой-то народ или государство возлагалась высокая миссия – дать возможность Weltgeist – Мировому духу выразить себя в объективном существовании, в то время как другие народы и государства не имели на тот момент ни метафизического оправдания своему существованию, ни более высокого долга, чем рабское подражание удачливому сопернику, в котором Weltgeist покамест решил воплотиться. Такое воплощение сначала произошло в восточных монархиях, затем в Греции, далее в Риме и, наконец, в германском народе; считалось, даже если и не утверждалось открыто, что этот мистический метемпсихоз Абсолюта подошел к концу. Цикл существования завершен. В германских народах Weltgeist нашел свое высшее и окончательное выражение.

Русские в большинстве своем ничего не знали о немецкой философии и, следовательно, не были затронуты этими идеями, однако в Москве существовала небольшая группа молодых людей, страстно изучавших немецкую литературу и метафизику, и взгляды Гегеля их чрезвычайно шокировали. Со времен блестящего правления Екатерины II, которая победила турок и мечтала возродить Византийскую империю, и особенно после памятных событий 1812–1815 годов, когда Александр I явился освободителем восторженной Европы и вершителем ее судеб, русские были твердо уверены, что их стране суждено сыграть важнейшую роль в истории человечества. Уже великий русский историк Карамзин заявлял, что отныне Клио должна замолчать или отвести России видное место в истории народов. А сейчас, если верить теории Гегеля, славян всем скопом выставили на мороз, не дав им ни высокой миссии, ни каких-либо новых истин, чтобы поведать всему миру, и фактически не оставив им ничего лучшего, кроме как копировать немцев.

Патриотически настроенные московские философы, конечно, не могли с этим согласиться. Они объявили теорию неполной, хотя и приняли основные ее принципы. Неполнота заключалась в допущении, будто бы человечество уже вступило в завершающую стадию своего развития. Тевтонские народы, возможно, на тот момент и шагали во главе цивилизации, но не было никаких оснований предполагать, что они навсегда сохранят этот привилегированный статус. Напротив, уже наблюдались симптомы того, что их превосходство близится к концу. «Горькое и странное зрелище! – говорили они о Западной Европе. – Мнение против мнения, власть против власти, престол против престола… Погибают три главных деятеля общественной жизни! Осмелимся же выговорить слово, которое, может быть, теперь многим покажется странным и через несколько времени – слишком простым: Запад гибнет!.. Мы поставлены на рубеже двух миров: протекшего и будущего; мы новы и свежи; мы непричастны к преступлениям старой Европы… Велико наше звание и труден подвиг! Все должны оживить мы! Наш дух вписать в историю ума человеческого, как имя наше вписано на скрижалях победы. Другая, высшая победа – победа науки, искусства и веры – ожидает нас на развалинах дряхлой Европы»[40].

Этот вывод подтверждался аргументами из истории или по крайней мере из того, что они считали историей. Европейский мир представлялся состоящим из двух полушарий: восточного, или греко-славянского, с одной стороны и западного, или римско-католического и протестантского, с другой. Говорили, что эти два полушария отличаются друг от друга во многих краеугольных аспектах. В обоих христианство изначально составляло основу цивилизации, но на Западе оно подверглось искажению и направило интеллектуальное развитие в ложную сторону. Поставив рациональную логику ученых выше совести церкви, римское католичество породило протестантизм, провозгласивший право частного мнения и вследствие этого расколовшийся на бесчисленные секты. Взращенный таким образом сухой логический дух создал чисто интеллектуальную, однобокую философию, которая не может не закончиться чистым скептицизмом, заставив людей закрыть глаза на те великие истины, лежащие за пределами сферы рацио и логики. Греко-славянский мир, напротив, приняв христианство не от Рима, а от Византии, получил чистое Православие и истинное просвещение и таким образом был спасен как от папской тирании, так и от протестантского вольнодумства. Поэтому восточные христиане сохранили в неприкосновенности не только древние догматы, но и древний дух христианства, тот дух благочестивого смирения, покорности и братской любви, которому Христос учил и наставлениями, и собственным примером. Если у них еще нет философии, то они ее создадут, и она намного превзойдет все предыдущие системы; ибо в сочинениях греческих отцов можно найти зародыши куда более широкой, глубокой и истинной философии, нежели сухой, скудный рационализм Запада, философии, основанной не только на логических способностях, но и на более широкой основе человеческой природы вообще.

Основные свойства греко-славянского мира, как гласит теория славянофилов, проявились в истории России. Во всем западном христианском мире принципы индивидуального мнения и безрассудного частного эгоизма истощили социальные силы и поставили общество на грань непоправимой анархии и неизбежного распада, тогда как социально-политическая история России течет гармонично и мирно. В ней нет борьбы между общественными классами и конфликтов между церковью и государством. Все факторы работают в унисон, и развитие идет исключительно в духе чистого православия. Однако в этой безмятежной картине есть лишь одно, но большое и уродливое черное пятно – Петр, ложно названный «Великим», и его так называемые реформы. Вместо того чтобы следовать мудрому примеру предков, Петр отказался от национальных традиций и принципов и применил к своей стране, принадлежащей восточному миру, принципы западной цивилизации. Его реформы, задуманные в чуждом духе и разработанные людьми, не знающими народных чаяний, были навязаны стране против ее воли, и в итоге получилось именно то, чего и следовало ожидать. «Широкую славянскую натуру» не могут контролировать институты, придуманные узколобыми немецкими педантами, и, подобно второму Самсону, она разрушила здание, где чужеземные законодатели стремились ее заключить.

Еще хуже обернулась попытка внедрить чужую культуру. Высшие классы, очарованные и ослепленные блеском западной науки, безрассудно набросились на открывшиеся им сокровища и тем самым обрекли себя на моральное рабство и интеллектуальное бесплодие. К счастью – и в этом заключался один из основополагающих принципов славянофильской доктрины – ввезенная цивилизация совсем не заразила простой народ. Несмотря на все перемены в правительстве и дворянстве, крестьяне свято хранили в сердце «живое наследие древности», самую суть русского национального характера, «тихий, светлый ключ, он также воды льет живые, сокрыт, безвестен, но могуч»[41]. Вернуть это утраченное наследие путем изучения характера, обычаев и институтов крестьянства, возвратить образованные классы на тот путь, с которого они свернули, и возродить интеллектуальное и духовное единство, разрушенное заграничными новшествами, – вот задача, которую перед собой ставили славянофилы.

Глубоко проникшись тем романтическим духом, который искажает всю картину интеллектуальной деятельности того времени, славянофилы часто пускались в самые дикие преувеличения, осуждая все иностранное и превознося все русское. В таком духе они видели в истории Запада только насилие, рабство и эгоизм, а в истории собственной страны – свободу воли, независимость и мир. Тот факт, что в России нет свободных политических институтов, они называют драгоценным плодом того духа христианского смирения и самопожертвования, который возносит русских на неизмеримую высоту над гордым и эгоистичным европейцем; а поскольку в России так мало бытовых удобств и благоустройств, Запад обвиняют в том, что он поклоняется комфорту, словно божеству!

Нам нет нужды, однако, останавливаться на этих ребячествах, которые только снискали своим авторам репутацию невежественных и ограниченных людей, проникнутых ненавистью к просвещению и желающих вернуть свою родину к первобытному варварству. На самом деле славянофилы осуждали, по крайней мере в более спокойные времена, не европейскую культуру, а ее некритичное и неизбирательное усвоение их соотечественниками. Их тирады против чуждой культуры вполне извинительны, если вспомнить, что многие русские из высших слоев общества говорили и писали по-французски лучше, чем на родном языке, и что даже великий национальный поэт Пушкин не стыдился признаться – хотя это всего лишь притворство, – что «язык Европы» ему знаком лучше, чем родная речь!

Славянофильское учение, хотя и произвело большой шум в мире, не нашло многочисленных приверженцев. Петербургское общество считало его одним из тех безобидных провинциальных чудачеств, которые всегда можно найти в Москве. В новой столице с ее иностранным названием, улицами и площадями, построенными по европейскому образцу, дворцами и церквями в стиле Возрождения и страстной любовью ко всему французскому любая попытка возродить старые боярские времена смотрелась бы в высшей степени нелепо. И разумеется, неприязнь к Петербургу и «петербургской эпохе русской истории» – одна из характерных черт подлинного славянофильства. В Москве это учение нашло себе более благодатную почву. Здесь древние церкви с гробницами великих князей и святых мучеников, дворец, где жили московские цари, – Кремль, который не всегда успешно противостоял набегам диких татар и еретиков-поляков, почитаемые иконы, не раз защищавшие жителей от опасностей, каменная стена, с которой по торжественным случаям царь и патриарх обращались к собравшимся толпам, и сотни других освященных традицией памятников сохранили в народе смутные воспоминания о старине и еще способны пробудить патриотизм у любителей древностей.

В местных жителях тоже сохранилось кое-что от старого московского характера. В то время как сменявшие друг друга государи стремились превратить страну в прогрессивную европейскую империю, Москва оставалась приютом пассивного консерватизма и убежищем для недовольных, особенно для разочарованных претендентов на благосклонность царей. Покинутая нынешними императорами, она могла гордиться своими древними царями. Но даже москвичи не готовы были принять славянофильское учение в той крайней форме, которую оно приняло, и были немало озадачены эксцентричностью его сторонников. Обычные, разумные люди, хотя, быть может, и гордились тем, что живут в древней столице, и были не прочь посмеяться над Санкт-Петербургом, все же не могли понять тесного кружка энтузиастов, которые не стремились ни к государственным чинам, ни к прибыльным постам, пренебрегали многими условностями высшего класса, к которому принадлежали по рождению и образованию, любили брататься с простым народом и порой одевались в национальные костюмы, от коих дворяне отказались еще во времена Петра Великого.

Таким образом, славянофилы оставались лишь небольшим литературным кружком, числом, пожалуй, не более десятка человек, но их влияние было несоразмерно их численности. Они успешно проповедовали учение, согласно которому историческое развитие России носит своеобразный характер, что ее нынешний общественно-политический строй радикально отличается от строя западноевропейских стран, и, следовательно, общественно-политические бедствия, которые мучают ее, нельзя излечить теми средствами, которые доказали свою эффективность во Франции и Германии. Эти истины, которые сегодня кажутся банальными, раньше отнюдь не пользовались общим признанием, и славянофилы заслуживают похвалы хотя бы за то, что обратили на них внимание. Кроме того, они помогли пробудить в высших классах живое сочувствие к бедному, угнетенному и презираемому крестьянству. При императоре Николае они были вынуждены ограничиваться чисто литературной деятельностью; но во время великих реформ, начатых его преемником Александром II, они вышли на арену практической политики и сыграли весьма полезную и почетную роль в освобождении крестьян. И в новом местном самоуправлении, и в земстве, и в новых муниципальных учреждениях они трудились добросовестно и с полной отдачей…

А что же с их панславянскими мечтами? По своей же теории, им полагалось мыслить обо всей славянской народности вообще, но они были не столько славянами, сколько русскими, и не столько русскими, сколько москвичами. Поэтому панславизм занимал второстепенное место в славянофильском учении. Хотя они много сделали для того, чтобы пробудить сочувствие к южным славянам, и мечтали, чтобы сербы, болгары и родственные им славянские народы однажды сбросили рабство немцев и турок, они никогда не предлагали каких-либо разработанных проектов для решения восточного вопроса. Насколько я смог понять из их разговоров, они, по всей видимости, поддерживали идею великой славянской конфедерации, в которой место гегемона, разумеется, принадлежало бы России. В обычное время для осуществления этой идеи они ограничивались тем, что жертвовали деньги на школы и церкви для славянского населения Австрии и Турции и на обучение молодых болгар в России. Во время восстания на Крите они горячо сочувствовали повстанцам как единоверцам, но впоследствии, особенно во время кризиса восточного вопроса, который привел к Сан-Стефанскому договору и Берлинскому конгрессу (1878 г.), их грекофильские симпатии поостыли, поскольку греки показали, что имеют собственные политические чаяния, несовместимые с планами России, и что, скорее всего, будут соперниками, а не союзниками славян в борьбе за наследие «больного человека Европы».

С той поры, когда я жил в Москве и часто общался с ведущими славянофилами, прошло около тридцати пяти лет, и из тех, с кем я провел столько приятных вечеров за беседами об историческом прошлом и будущих судьбах славянских народов, не осталось в живых ни одного. Все великие пророки старого славянофильского учения – Юрий Самарин, князь Черкасский, Иван Аксаков, Кошелев – ушли, не оставив после себя ни одного подлинного ученика. Нынешнее поколение московских фрондеров, которые продолжают ругать Западную Европу и педантичный официоз Санкт-Петербурга, принадлежит уже к более современному и менее книжному типу. Их филиппики направлены не против Петра Великого и его реформ, а, скорее, против министров иностранных дел недавнего времени, которые, как считается, слишком покорствовали перед иностранными державами, и против графа Витте, который как министр финансов «поддерживал привлечение иностранного капитала и предпринимательства и приносил в жертву нездоровому промышленному развитию интересы сельскохозяйственных классов». Эти жалобы и диатрибы находят свободное выражение в частных беседах и в печати, но они не очень влияют на политику правительства или на естественный ход событий, поскольку Министерство иностранных дел продолжает развивать дружеские отношения с кабинетами Запада, а Москва в силу экономических условий быстро превращается в крупный промышленный и коммерческий центр империи.

Пожалуй, здесь стоит сказать несколько слов о новом виде славянофильства, центр которого находится в Санкт-Петербурге. Он несколько отличается от своего московского предшественника. В отличие от моих старых друзей-реакционеров, считавших, что величие России можно развивать только на основе самодержавия и восточного православия, славянофилы новой школы заявляют, что их теории вполне соответствуют либеральным, конституционным принципам и религиозной свободе в самом широком смысле этого слова. Во внешней политике они отвергают все территориальные завоевания, но, как и их предшественники, утверждают, что Россия должна иметь некоторое превосходство в славянском мире и упорно сопротивляться любому расширению германского влияния на Балканском полуострове. В соответствии с этим принципом они решительно протестовали против аннексии Боснии и Герцеговины Австрией в 1908 году и тем самым на время оказались в центре внимания общественности; но поскольку кабинет Вены не поддался простому дипломатическому давлению, а Россия не была готова применить оружие, их протесты не дали никаких практических результатов, и они отошли на задний план. Однако нет сомнений в том, что мы еще услышим о них во время очередного кризиса восточного вопроса.

Москва вполне может гордиться тем, что в определенном смысле является столицей России, но административным и бюрократическим центром империи – если город у границы страны можно назвать ее центром – давно стал и, похоже, останется величественный город Петра в устье Невы, куда я приглашаю читателя отправиться вместе со мной.

Глава 12. Санкт-Петербург и европейское влияние

С какой бы стороны путешественник ни подъезжал к Санкт-Петербургу, если он не прибывает туда по морю, ему придется преодолеть несколько сотен миль по лесам и болотам без каких-либо следов проживания людей или земледелия. Это обстоятельство значительно усиливает первое впечатление, которое город производит на путешественника. Посреди печальных и диких пустошей он внезапно попадает в великолепный рукотворный оазис.

Меж всех великих европейских городов больше всего на царскую столицу походит Берлин. Оба они построены на идеально ровной равнине; в обоих правильно расположенные широкие улицы; обоим свойственно общее впечатление строгости и симметрии, в которых чувствуется военная дисциплина и немецкая бюрократия. Но есть по крайней мере одно существенное отличие. Хотя географы говорят, что Берлин построен на Шпрее, мы могли бы долго прожить в городе, даже не замечая небольшого и медленного потока, которому незаслуженно присвоено звание реки. Санкт-Петербург, напротив, стоит на великолепной реке, составляющей главную особенность этого города. По своей ширине и огромному объему чистой, голубой, холодной воды, в последнее время несколько загрязненной промышленными предприятиями, Нева, безусловно, является одной из благороднейших рек Европы. За несколько миль до Финского залива она разбивается на несколько рукавов и образует дельту. Именно здесь и стоит Санкт-Петербург.

Как и река, в Петербурге все колоссального масштаба. Улицы, площади, дворцы, общественные здания, церкви, какими бы ни были их недостатки, обладают по крайней мере внешним величием и, кажется, были созданы для бесчисленных будущих поколений, а не для практических нужд его теперешних жителей. В этом отношении город прекрасно представляет империю, столицей которой и является. Даже частные дома возводились огромными кварталами и разделены на множество отдельных квартир. В тех, что построены для рабочего класса, порой проживает, я уверен, более тысячи обитателей. Сколько кубических футов воздуха приходится там на одного человека, я не знаю; боюсь, не так много, как рекомендуют передовые санитарные нормы.

За подробным описанием города я отсылаю читателя к путеводителям. Среди его многочисленных памятников, которыми россияне по праву гордятся, меня, признаюсь, больше всего заинтересовал не Исаакиевский собор с его величественным позолоченным куполом, колоссальными монолитными колоннами из красного гранита и красочным интерьером; не Эрмитаж с его великолепной коллекцией голландских картин; не мрачная, хмурая Петропавловская крепость с гробницами императоров. Эти и другие достопримечательности, возможно, заслуживают всех славословий, которые расточают им восторженные туристы, но гораздо более глубокое впечатление на меня произвел маленький деревянный домик, где жил Петр Великий, пока строилась его будущая столица. По стилю и устройству он больше походит на избушку землекопа, чем на резиденцию царя, но вполне соответствует характеру этого выдающегося человека. Петр в самом деле не чурался физического труда и не думал, что тем самым подрывает свое царское достоинство. Когда он решил возвести новую столицу на финском болоте, где обитали главным образом дикие птицы, он не удовлетворился тем, что отдал властный приказ, сидя в удобном кресле. Подобно древнегреческим богам, он сошел со своего олимпа и занял место в ряду простых смертных, наблюдая за работами собственными глазами и участвуя в них собственными руками. Если он и был столь же своевольным и деспотичным, как строители пирамид фараоны, то, по крайней мере, в свое оправдание мог сказать, что щадил себя не больше, чем свой народ, идя на все неудобства и опасности, которым подвергались тысячи тех, кто трудился с ним плечом к плечу.

Читая жизнеописание Петра, отчасти написанное его пером, нам легко понять, почему консервативная часть его подданных была не в силах признать его законным преемником православных царей. Старые цари держались солидно, напыщенно, глубоко проникнутые сознанием своего почти религиозного достоинства. Обычно живя в Москве или ее ближайших окрестностях, они проводили время в долгих богослужениях, советах с боярами, церемониальной охоте, поездках по монастырям и назидательных беседах с сановниками церкви и почитаемыми старцами. Если они куда-то уезжали, то, как правило, в паломничество к какой-нибудь святой реликвии; и, будь то в Москве или где-то еще, они всегда были защищены от контактов с обычными людьми непреодолимым препятствием в виде придворного церемониала. Словом, в них как бы объединились христианский монах и восточный властитель.

Петр был человеком совершенно иного склада и в размеренном, респектабельном, православном, чопорном московском мире сыграл роль слона в посудной лавке, который самым огульным образом осквернил все освященные веками традиционные представления о приличиях и этикете. Совершенно независимо от общественного мнения и народных предрассудков он отмел старые формальности, избегал всяких церемоний, насмехался над древними обычаями, предпочитал иностранные светские книги назидательным беседам, выбирал нечестивых еретиков себе в товарищи, путешествовал по иным странам, одетый в еретический костюм, брадобритием исказил образ Божий и подверг опасности свою душу, заставил дворян одеваться и бриться, как он сам, носился по всей империи, как ужаленный демоном беспокойства, прилагал свои августейшие руки к плотницким работам и прочим недостойным занятиям, открыто участвовал в буйных оргиях со своей иностранной солдатней, словом, делал все, чего никто не мог ожидать от «божьего помазанника». Неудивительно, что москвичей возмутило его поведение, и кое-кто из них заподозрил, что он вовсе не царь, а замаскированный антихрист. И неудивительно, что Петр чувствовал гнетущую атмосферу Москвы и предпочитал жить в новой столице, которую построил сам.

Основывая Петербург, Петр заявил, что его цель – «прорубить окно, через которое русские смотрели бы на цивилизованную Европу»; и город выполнил свое предназначение. С момента его основания, можно сказать, начался европейский период русской истории. До петровских времен Россия принадлежала к Азии, а не к Европе, и, несомненно, англичане и французы относились к ней примерно так же, как мы сейчас относимся к Бухаре или Кашгару; с того времени она стала неотъемлемой частью европейской политической системы, и ее интеллектуальная история отражала интеллектуальную историю Западной Европы, видоизмененную и окрашенную национальным характером и своеобразными местными условиями.

Говоря об интеллектуальной истории нации, на самом деле мы обычно имеем в виду интеллектуальную историю прогрессивных высших классов. Применительно к России, пожалуй, больше, чем к любой другой стране, об этом уточнении ни в коем случае нельзя забывать. Петру удалось навязать европейскую цивилизацию знати, но народ остался не затронут. Нация как бы раскололась надвое, и с каждым последующим поколением эта пропасть расширялась. В то время как массы упорно цеплялись за свои освященные веками обычаи и верования, дворяне стали смотреть на предметы народного почитания как на пережитки варварского прошлого, которых цивилизованная нация должна стыдиться.

Начатое Петром интеллектуальное движение носило чисто практический характер. Сам он был прагматиком до мозга костей и ясно осознавал, что его народу нужно не богословское или философское просвещение, а простые практические знания, отвечающие на нужды повседневной жизни. Ему не требовались ни теологи, ни мыслители, а военные и морские офицеры, администраторы, ремесленники, горняки, фабриканты и негоцианты, и для этой цели он ввел светское техническое образование. Для подрастающего поколения создавались начальные школы, а для старших учеников переводились на родной язык лучшие зарубежные труды по фортификации, архитектуре, мореплаванию, металлургии, инженерии и тому подобным предметам. В страну привозили ученых и искусных мастеров, а молодых россиян отправляли за границу изучать иностранные языки и полезные искусства. Одним словом, было сделано все, что могло поднять россиян на уровень материального благополучия, уже достигнутый более развитыми странами.

В этом и заключается одна важная особенность интеллектуального развития России. В Западной Европе дух современной науки как непосредственное порождение множества сопутствующих исторических причин возник естественным путем, и вследствие этого общество, прежде чем породить его, вынесло тяжесть беременности и долгие родовые муки. В России же, напротив, этот дух появился внезапно, словно уже взрослый чужак, усыновленный деспотичным отцом семейства. Таким образом, Россия совершила переход от Средневековья к современности без какой-либо ожесточенной борьбы между старым и новым, как это происходило на Западе. Церковь, успешно удерживаемая императорской властью от всякого активного противодействия, сохранила неизменными свои древние догматы; в то время как дворяне, отбросив традиционные воззрения и привычки, беспрепятственно шли вперед по тому пути, который их отцы и деды считали прямой дорогой к погибели.

В первую половину правления Петра Россия не испытывала на себе влияния какой-то одной страны. Великий реформатор, абсолютно космополитичный в своих симпатиях, в отличие от современных японцев, был готов заимствовать у любой иностранной нации, немецкой, голландской, датской или французской, все, что казалось ему подходящим для его целей. Но вскоре географическая близость к Германии, присоединение прибалтийских провинций, причастных к немецкой цивилизации, и смешанные браки между членами императорского семейства и различными германскими династиями позволили немецкому влиянию одержать решительный перевес. Когда императрица Анна, племянница Петра, бывшая герцогиня Курляндская, передала все управление страной своему любимцу Бирону, немецкое влияние стало почти исключительным, и двор, чиновничество и школы были онемечены.

Суровое, жестокое, тираническое правление Бирона вызвало сильную реакцию, закончившуюся переворотом, в результате которого на престол взошла Елизавета, незамужняя дочь Петра, жившая в уединении без всяких забот при немецком засилье. От нее ждали, что она избавит страну от иноземцев, и она сделала все, что смогла, чтобы оправдать возложенные на нее ожидания. Громко заявляя о патриотических чувствах, она сместила немцев со всех важных постов, потребовала, чтобы в будущем члены Академии избирались из числа урожденных русских, и повелела, чтобы российскую молодежь тщательно готовили к разного рода государственной службе.

Эта попытка сбросить немецкое иго не привела к интеллектуальной независимости. Во время бурных реформ Петра Россия безжалостно отбросила собственное историческое прошлое со всеми зародышами, которые в нем содержались, и теперь у нее не осталось ни одного элемента подлинной национальной культуры. Она оказалась в положении бежавшего раба, который, обнаружив, что ему грозит голодная смерть, стал искать себе нового хозяина. Высшие классы, уже вкусив от иностранной цивилизации, не успели отбросить все немецкое, как тут же стали искать, какую бы другую цивилизацию поставить на ее место. И им не пришлось долго колебаться с выбором, ибо в то время всякий неравнодушный к культуре и утонченности обращал взоры к Парижу и Версалю. Все самое блестящее и изысканное можно было найти при дворе французских королей, под покровительством которых искусство и литература Возрождения достигли своего наивысшего развития. Даже Германия, которая сопротивлялась честолюбивым планам Людовика XIV, подражала манерам его двора. Каждый мелкий немецкий князек стремился копировать пышность и достоинство Великого Монарха; а вельможи, считавшие все немецкое грубым и варварским, переняли французскую моду и говорили на смешанном жаргоне, который считали гораздо более красивым, чем их родной язык. Одним словом, галломания распространилась по обществу словно эпидемия, и она не могла не заразить и не преобразить такой класс, как русское дворянство, не обладавшее большим ассортиментом стойких национальных убеждений.

Сначала французское влияние проявлялось главным образом во внешних формах, то есть в одежде, манерах, языке и мебельной обивке, но постепенно и очень быстро после восшествия на престол Екатерины II, дружившей с Вольтером и энциклопедистами, оно проникло гораздо глубже. Каждый дворянин, претендующий на звание «культурного», научился бегло говорить по-французски и хотя бы поверхностно познакомился с французской литературой. Трагедии Корнеля и Расина, комедии Мольера регулярно разыгрывались в придворном театре в присутствии императрицы и вызывали в публике настоящий или притворный энтузиазм. Для тех, кто предпочитал читать на родном языке, публиковались многочисленные переводы, один список которых занял бы несколько страниц. Среди них мы находим не только Вольтера, Руссо, Лесажа, Мармонтеля и других излюбленных французских авторов, но и все шедевры европейской литературы, древней и современной, которые в то время высоко ценились французскими знатоками: Гомер и Демосфен, Цицерон и Вергилий, Ариосто и Камоенс, Мильтон и Локк, Стерн и Филдинг.

О Байроне рассказывают, будто он никогда не описывал сцены, пока она происходила перед ним в действительности; и этот факт говорит об одном важном психологическом принципе. Человеческий разум, пока он вынужден напрягать способности восприятия, не в состоянии создавать ту «поэзию», если воспользоваться термином в его греческом смысле, которую обычно называют «оригинальным творением». И это касается не только отдельных людей, но и целых народов. Принимая в совокупности чужую культуру, нация на какое-то время неизбежно обрекает себя на интеллектуальное бесплодие. Пока она занята восприятием и усвоением потока новых идей, незнакомых концепций и чужеродного образа мыслей, она не будет производить ничего оригинального, и все ее старания в лучшем случае приведут лишь к удачной имитации. Поэтому не следует удивляться тому, что русские, знакомясь с иностранной литературой, стали эпигонами и плагиаторами. Природная гибкость ума и мощный театральный талант позволили им добиться в этом необычайного успеха. Оды, псевдоклассические трагедии, сатирические комедии, эпические поэмы, элегии и все остальные признанные формы поэтического сочинительства возникали во множестве, и многие авторы научились замечательно владеть родным языком, который до той поры считался неотесанным и варварским. Но во всей этой массе подражательной литературы, ныне преданной заслуженному забвению, очень мало следов подлинной оригинальности. В то время главной мечтою русских литераторов было заслужить титул русского Расина, русского Лафонтена, русского Пиндара или русского Гомера.

Наряду с модной литературой русские образованные классы переняли кое-что и от модной философии. Им было особенно трудно противостоять урагану «просвещения», охватившего Европу во второй половине XVIII века, который для начала сломал или вырвал с корнем общепринятые философские системы, богословские концепции и научные теории, а затем потряс до самого фундамента существующие общественно-политические институты. У русской знати не было ни традиционного консервативного духа, ни твердых, аргументированных и логических убеждений, которые в Англии и Германии создавали мощный барьер на пути распространения французского влияния. Они слишком недавно пережили трансформацию и слишком стремились перенять чужую культуру, чтобы у них возникли хотя бы зачатки консервативного духа. Быстрота и беспощадность, с которой проводились реформы Петра, вместе с особым духом греческого православия и низким интеллектуальным уровнем духовенства не позволили теологии отождествиться с новым порядком вещей. Высшие классы отдалились от верований предков, не обретя других, которые могли бы заменить утраченные. Старые религиозные понятия были неразрывно связаны с тем, что уже считалось устаревшим и примитивным, в то время как новые философские идеи были связаны со всем современным и цивилизованным. Помимо этого, государыня Екатерина II, вызывавшая безграничное восхищение высшего света, открыто заявляла о своей приверженности новой философии и искала совета и дружбы с ее главными представителями. Если принять во внимание все эти факты, то не приходится удивляться тому, что среди русской знати того времени оказалось значительное число так называемых «вольтерьянцев» и множество свято уверовавших в непогрешимость Энциклопедии.

Что несколько более удивительно, так это то, что новая философия порой проникала и в духовные семинарии. Знаменитый Сперанский рассказывает, что в петербургской семинарии один из преподавателей, когда не находился в состоянии алкогольного опьянения, имел обыкновение проповедовать учения Вольтера и Дидро!

Возникновение сентиментальной школы в Западной Европе привело к значительным изменениям в русской литературе, подорвав чрезмерное восхищение французской псевдоклассической школой. Флориан, Ричардсон, Стерн, Руссо и Бернарден де Сен-Пьер нашли сначала переводчиков, а затем и подражателей, и вскоре громкие декламации и многословное экстатическое отчаяние театральных героев потонули в глубоких вздохах и жалобных стенаниях влюбленных кавалеров и покинутых юных пейзанок. Похоже, что в России эта мания протекала даже тяжелее, чем в странах, где она зародилась. Взрослые бородатые мужчины плакали, потому что не родились в мирные первозданные времена, «когда все люди были пастухами и братьями». Сотни вздыхающих юношей и девушек посещали описанные сентиментальными писателями места, бродили по рекам и прудам, где в отчаянии топились героини. Люди говорили, писали и размышляли о «влечении созданных друг для друга сердец», «молчаливом общении родственных душ» и многом тому подобном. Сентиментальные путешествия стали любимым развлечением и темой весьма популярных книг, полных слезливых нелепостей, которые в наше время вызовут скорее смех, чем слезы. Один путешественник, например, бросается на колени перед старым дубом и обращается к нему с речью; другой ежедневно рыдает на могиле любимой собаки и мечтает жениться на крестьянской девушке; третий беседует о любви с луной, шлет поцелуи звездам и желает прижать небесные светила к своей груди! Какое-то время публика не читала ничего, кроме абсурдных произведений подобного рода, и Карамзин, великий литературный авторитет того времени, прямо заявил, что истинная задача искусства – «распространять в области чувствительного приятные впечатления».

Любовь к французской философии прошла так же внезапно, как и чрезмерное преклонение перед французской псевдоклассической литературой. Когда в Париже разразилась Великая революция, модная философская литература в Петербурге исчезла. Люди, рассуждавшие о политической свободе и правах человека, ни на минуту не задумываясь о том, чтобы ограничить самодержавную власть или освободить крепостных, естественно, были удивлены и напуганы, обнаружив, к чему могут привести либеральные принципы, примененные к реальной жизни. Потрясенные ужасными сценами террора, они поспешили отказаться от принципов, которые привели к таким результатам, и погрузились в своего рода оптимистический консерватизм, прекрасно гармонировавший с модным тогда добродетельным сентиментализмом. Пример подала сама императрица. Августейшая ученица и друг энциклопедистов в последние годы своего правления стала решительной реакционеркой.

Во время Наполеоновских войн, когда разгорелись патриотические чувства, возникла резкая враждебность к иностранному интеллектуальному влиянию; периодически делались слабые попытки сбросить идейное рабство. Вторжение в страну в 1812 году Великой армии и сожжение Москвы подлили масла в огонь патриотизма. В течение какого-то времени всякий, кто осмеливался выражать хотя бы умеренное восхищение французской культурой, рисковал получить клеймо предателя своей страны и вероотступника. Но этот патриотический фанатизм вскоре сошел на нет, и преувеличения ультранационалистов стали объектом сатиры и пародии. Когда политическая опасность миновала и люди вернулись к своим обычным занятиям, поклонники иностранной литературы вспомнили о былых любимцах или, как называли это ультрапатриоты, продолжили «валяться в грязи», просто потому родная литература не могла предоставить им то, чего они желали. «Мы вполне готовы, – говорили они своим ругателям, – восхищаться вашими великими произведениями, как только они появятся, но пока, пожалуйста, позвольте нам наслаждаться тем, что у нас есть». Таким образом, в последние годы правления Александра I патриотическая оппозиция западноевропейской литературе постепенно сошла на нет и начался новый период неограниченного интеллектуального импорта.

Эти «товары», которые попадали в страну теперь, существенно отличались от тех, что ввозились при Екатерине. Французская революция, наполеоновское владычество, отечественные войны, возрождение Бурбонов и другие великие события той памятной эпохи в свое время вызвали глубокие изменения в умственном и политическом состоянии Западной Европы. Во время Наполеоновских войн Россия стала тесно связана с Германией; и сейчас характерное брожение умов в немецких образованных классах отразилось на санкт-петербургском обществе. Оно никак не проявилось в печати, поскольку незадолго до того была введена цензура на изложенных Меттернихом принципах, но и этот факт не смог снизить его накала. В то время как газеты и журналы полнились банальными размышлениями о юности, весне, любви к искусству и подобных невинных темах, юное поколение обсуждало в салонах все животрепещущие вопросы, которые Меттерних и его сторонники старались погасить.

Эти дискуссии, если их можно так назвать, были не слишком глубокими. Как полагается истинным дилетантам, модные молодые философы извлекали из новейших книг новейшие мысли и теории и тиражировали их в салонах и бальных залах. И всегда находили внимательных слушателей. Чем более ниспровергающей была идея или догма, тем больше была вероятность, что ее встретят благосклонно. Независимо от того, исходила ли она от рационалистов, мистиков, масонов или методистов, она неизбежно снискивала симпатию при условии, что была нова и представлена в элегантной форме. Эклектичные умы того любопытного времени могли получать одинаковое удовольствие от блестящих дискурсов реакционного иезуита де Местра, революционных од Пушкина и мистицизма фрау фон Крюденер. Большинству расплывчатые теософские доктрины и проекты духовного союза правительств и народов, пожалуй, казались чрезвычайно привлекательными, особенно потому, что пользовались защитой и симпатией самого императора. Благочестивые души открыли в мистических разглагольствованиях Юнг-Штиллинга и Баадера окончательное решение всех имеющихся трудностей политического, социального и философского характера. Люди менее мечтательного склада полагались на политическую экономию и конституционные теории и искали основу для своих любимых схем в прошлой истории страны и предполагаемых особенностях национального характера. Подобно молодым немецким демократам, которые в то время с энтузиазмом рассуждали о германцах, херусках, скальдах, тени Арминия и героях саги о Нибелунгах, эти молодые русские знатоки распознали в ранней русской истории, которую реконструировали в меру своей фантазии, высокие политические идеалы и в своем новоприобретенном энтузиазме мечтали воскресить древние институты во всем их первозданном воображаемом великолепии.

Каждая эпоха признает свои социальные и политические панацеи. Одно поколение полагается на религию, другое – на благотворительность, третье – на писаные конституции, четвертое – на всеобщее голосование, пятое – на народное просвещение. В эпоху Реставрации, как ее называют, любимой панацеей на всем континенте были тайные политические объединения. Вскоре после свержения Наполеона народы, поднявшиеся, чтобы с оружием в руках добиться политической независимости, обнаружили, что у них просто сменились хозяева. Князья реконструировали Европу по своему усмотрению, не уделяя особого внимания патриотическим упованиям, и забыли о том, что обещали ввести либеральные институты, как только вновь прочно уселись на своих тронах. Многие, естественно, почувствовали себя жестоко обманутыми. Молодое поколение, лишенное всякого участия в политической жизни и задавленное строгим полицейским надзором, стремилось реализовать свои политические стремления с помощью тайных обществ, более или менее похожих на масонские братства. В Германии были Burschenschaften; Союз и «Aide toi et le ciel t’aidera» во Франции; орден Молота в Испании; карбонарии в Италии; гетайры в Греции. В России молодые дворяне тоже последовали моде. Появились тайные общества, и в декабре 1825 года была предпринята попытка поднять военное восстание в Санкт-Петербурге с целью свергнуть императорскую семью и провозгласить республику; но эта попытка провалилась, и смутные утопические мечты романтических реформаторов-неудачников развеялись под градом картечи.

Эта «декабрьская катастрофа», о которой до сих пор сохранилась живая память, была для петербургского общества как обвал пола в людном зале. Еще лишь миг назад все были оживлены, беспечны и счастливы; и вдруг на каждом лице испуг и оцепенение. Салоны, которые еще вчера кипели оживленными диспутами о морали, эстетике, политике и теологии, умолкли и опустели. Многие из тех, кто обыкновенно возглавлял эту беспечную болтовню, оказались в тюремных казематах, а те, кто избежал ареста, трепетали за себя и друзей, поскольку в последнее время почти все в той или иной степени баловались теорией и практикой революции. Сообщение о том, что пятеро заговорщиков приговорены к виселице, а остальные – к каторге, никого не успокоили. Общество походило на сбитого с толку ребенка, который в восторге и волнении от фейерверка сильно обжег себе пальцы.

На смену сентиментальному и нерешительному Александру I пришел его суровый и энергичный брат Николай и отдал приказ, чтобы не было больше никаких фейерверков, дилетантского философствования и политических амбиций. Однако в таком приказе не было необходимости. Общество, по крайней мере на время, полностью излечилось от всякой склонности к политическим чаяниям. К своему удивлению и тревоге, оно обнаружило, что эти новые идеи, которые должны были принести не райское, а мирское спасение человечеству и сделать всех людей счастливыми, добродетельными, утонченными и поэтичными, в действительности привели к ссылкам и эшафоту! Приятным снам пришел конец, и модный свет, отказавшись от прежних привычек, предался безобидным занятиям: карточным играм, развлечениям и чтению французской беллетристики. «Французская кадриль, – как лаконично выразился автор того времени, – заменила Адама Смита».

Когда буря утихла, в салоны снова вернулась жизнь, но она сильно отличалась от той, что была раньше. Больше уж не было разговоров о политической экономии, богословии, народном просвещении, чиновных злоупотреблениях, социальных и политических реформах. Любых тем, которые хоть как-то были связаны с политикой в широком смысле этого слова, собеседники по молчаливому согласию избегали. Дискуссии остались, но теперь они ограничивались литературными вкусами, теориями искусства и тому подобными невинными предметами.

Это безразличие или даже решительное отвращение к философии и политологии, усиленное и продленное репрессивным режимом при Николае, конечно, фатальным образом повлияло на разностороннюю интеллектуальную деятельность, процветавшую в предыдущее царствование, но при этом стало чрезвычайно благоприятной средой для развития художественной литературы. Напротив, исключив те практические интересы, которые мешают художественному творчеству и поглощают внимание публики, оно способствовало тому, что на языке того времени называлось «чистосердечным поклонением музам». Поэтому не следует удивляться тому, что правление Николая, которое привычно и несправедливо считают эпохой общественного и умственного застоя, можно в определенном смысле назвать золотым веком русской литературы.

Уже в предшествующее царствование борьба между классической и романтической школами, между приверженцами традиционных эстетических принципов и сторонниками безудержного поэтического вдохновения, которая велась в Западной Европе, нашла свое отражение и в России. Группа молодых людей из санкт-петербургского высшего света с энтузиазмом восприняла новые доктрины и объявила войну «классицизму», под которым они понимали все устаревшее, сухое и педантичное. Отказавшись от величественных, громоздких, тяжеловесных фраз, до той поры бывших в моде, они писали в легком, гибком, энергичном стиле и образовали литературное общество с явной целью высмеять самых признанных классических авторов. Новые принципы нашли много приверженцев, а новый стиль – поклонников, но это лишь усилило неприязнь со стороны литературных консерваторов. Уравновешенные и респектабельные предводители старой школы, всю жизнь трепетавшие перед Буало и считавшие его заповеди непогрешимыми догматами эстетической мудрости, громили нечестивые новшества как явные признаки литературного упадка и морального вырождения, а громких молодых бунтарей изображали распущенными донжуанами и опасными вольнодумцами.

Таким образом, в течение некоторого времени в России, как и в Западной Европе, «бушевала война на Парнасе». Сначала правительство неодобрительно относилось к новаторам из-за нескольких революционных од, написанных одним из их числа; но когда Романтическая Муза, отвернувшись от настоящего как чересчур прозаичного, вернулась в далекое прошлое и улетела в область возвышенных абстракций, самые зоркие цензоры печати не нашли причин осуждать поклонение ей, и власти практически не ограничивали свободного поэтического вдохновения. Романтическая поэзия пользовалась покровительством двора и правительства, а имена Жуковского, Пушкина и Лермонтова, трех главных представителей русской романтической школы, стали нарицательными во всех слоях образованного общества.

У этих трех великих светил литературного мира, конечно же, было множество спутников разной величины, которые прилагали все усилия, дабы ниспровергнуть романтические принципы путем доведения их до абсурда. Наделенные по большей части значительной легкостью композиции, рифмоплеты изливали свои чувства с безудержным безрассудством, требуя свободы для вдохновения и проклиная век, сковавший их прозаическими заботами, холодным рассудком и сухой наукой. В то же время драматурги и романисты создавали героев безупречного характера и ангельской чистоты, наделенных в высшей степени всеми добродетелями, и, в качестве контраста, ужасных, сатанинских персонажей с дикими страстями, блестящими кинжалами, смертельными ядами и всевозможными бессмысленно мелодраматичными злодействами. Эти напыщенные сочинения, перемежающиеся легкими сатирическими эссе, историческими очерками, литературной критикой и забавными анекдотами, составляли содержание журналов и полностью удовлетворяли потребности читающей публики. В то время почти никто не интересовался государственными делами или внешней политикой. Наибольшее внимание привлекали такие действия правительства, как повышения по службе и награждения. Публикация нового рассказа Загоскина или Марлинского – двух писателей, ныне почти забытых, – казалась куда важнее любого количества законодательных актов, а такие события, как французская революция 1830 года, меркли перед выходом в свет новой поэмы Пушкина.

Трансцендентальная философия, которая в Германии шла рука об руку с романтической литературой, также нашла лишь слабое отражение в России. Ряд молодых профессоров и студентов в Москве, горячих поклонников немецкой литературы, перешли от произведений Шиллера, Гете и Гофмана к сочинениям Шеллинга и Гегеля. Получив образование в романтической школе, эти молодые философы сначала обнаружили в мистической системе Шеллинга особый шарм, изобилующий туманными поэтическими метафорами и изображающий неясную, но грандиозную картину вселенной; но постепенно они ощутили нехватку какой-то логической основы для своих рассуждений, и их любимцем стал Гегель. Они отважно боролись с громоздкой терминологией и эпиграмматическими парадоксами великого мыслителя и пробивались сквозь густые дебри его логических построений. С пылом неофитов они рассматривали каждое явление, даже самый тривиальный случай повседневной жизни, с философской точки зрения, днем и ночью говорили о принципах, идеях, субъективном духе, миропонимании и тому подобных абстрактных вещах и по привычке атаковали «гидру нефилософии» путем анализа явлений и отнесения составных элементов к категориям. В обычной жизни это были люди спокойного, серьезного, созерцательного нрава, но их лица краснели, а кровь вскипала, когда они обсуждали такие чрезвычайно важные вопросы, как, например, возможно ли логически перейти от чистого Бытия через Небытие к концепции Развития и Определенного Существования!

Мы знаем, что в Западной Европе романтизм и трансцендентализм в их разнообразных видах канули в Лету и сменились литературой, более тесно связанной с привычными, прозаическими потребностями и простой повседневной жизнью. Образованная публика устала от писателей-романтиков, которые вечно «вздыхали, как печь», наслаждаясь одиночеством, холодной вечностью и лунным светом, затопляя весь мир своими душеизлияниями и призывая небеса и землю в оцепенении взирать на их прометеевы муки и вертерово отчаянье. Здоровая человеческая природа восстала против восторженных поэтов, утративших способность видеть вещи в их естественном свете и непрерывно предающихся болезненному самоанализу, губительному для искренних чувств и энергичных поступков. И в этой здоровой реакции философы оказались не лучше поэтов, с которыми у них поистине было много общего. Закрыв глаза на видимый мир вокруг себя, они занялись тем, что погрузились в таинственные глубины Абсолютного Бытия, борясь с эго и не-эго, конструируя великий мир, видимый и невидимый, из своего собственного мелкого внутреннего самосознания, стараясь присвоить все области человеческой мысли и придавая каждому предмету, которого касались, сухость и ригидность алгебраической формулы. Постепенно люди с настоящими человеческими склонностями начали понимать, что от всего этого философского хаоса мало реальной пользы. Стало слишком очевидно, что философы полностью примирились со всяким злом в мире, при условии, что оно не противоречит их теориям; что это люди того же типа, что и врач из комедии Мольера, чья главная забота заключалась в том, чтобы его пациенты умирали selon les ordonnances de la médecine[42].

В России реакция раньше всего проявилась в эстетической литературе. Ее первым заметным представителем был Гоголь (родился в 1808 г., умер в 1852 г.), которого можно в определенном смысле назвать русским Диккенсом. Подробное сравнение этих двух великих юмористов, возможно, выявило бы столько же различий, сколько и сходств, но внешнее сходство между ними бросается в глаза. Оба они обладали неиссякаемым запасом юмора и необычайной живостью воображения. Оба обладали способностью видеть смешную сторону обычных вещей и талантом создавать карикатуры, чудесным образом похожие на действительность. Достаточно лишь немного подумать, чтобы понять, что изображенные ими персонажи по большей части психологически невозможны; но, впервые знакомясь с ними, мы настолько поражены одной или двумя реалистичными чертами и всевозможными ловко ввернутыми мелочами, и в то же время мы настолько увлечены потоком веселого повествования, что у нас нет ни времени, ни желания применять к нему критический метод. Очень быстро слава Гоголя разлетелась по всей империи, и многие из его персонажей стали для его соотечественников такими же своими людьми, как Сэм Веллер и миссис Гэмп для англичан. Его описания были столь живописны, столь похожи на окружающий всем известный мир! Персонажи казались старыми знакомыми, взятыми прямо из жизни; и читатели упивались тем особым удовольствием, которое в большинстве своем испытываем мы при виде того, как кто-то ловко изображает наших друзей. Даже Железный царь не устоял перед весельем и юмором «Ревизора» и не только от души посмеялся, но и защитил автора от произвола литературных цензоров, полагавших, что сие произведение написано недостаточно «благонамеренно». Словом, читающая публика смеялась, как никогда раньше, и это благотворное, искреннее веселье во многом разрушило болезненную склонность к байроническим героям и романтической аффектации.

Романтическая муза не сразу сошла с пьедестала, но с ростом популярности Гоголя ее господство практически подошло к концу. Напрасно консервативные критики кляли нового фаворита бездарным, прозаичным и вульгарным. Нельзя лишать публику развлечения ради каких-то абстрактных эстетических соображений; и молодые авторы, взяв за образец Гоголя, стали брать сюжеты из реальной жизни и старались нарисовать ее с правдивостью во всех мельчайших деталях.

Это новое интеллектуальное движение поначалу оставалось чисто литературным и затрагивало лишь манеру, в которой писались романы, новеллы и стихи. Критики, прежде требовавшие красоты форм и элегантности выражения, теперь стали требовать точности описания, осуждали стремление к так называемому высокому искусству и громко хвалили тех, кому удавалось наиточнейшим образом отразить жизнь. Но авторы и критики недолго оставались на этой чисто эстетической точке зрения. Авторы, описывая действительность, стали намекать на моральное одобрение и осуждение, а критика перешла от критики представлений к критике представленных реалий. Поэму или повесть часто использовали словно подставку для моральных нотаций, и вымышленных персонажей распекали за всевозможные грехи. Много говорилось о защите угнетенных, женской эмансипации, чести и гуманизме; безжалостно высмеивались все формы невежества, апатии и застойного духа. Обычный рефрен заключался в том, что отныне общественность должна отказаться от того, что раньше считалось поэтическим и возвышенным, и заняться практическими заботами о реальных потребностях общества.

Таким образом, литературное движение превращалось в движение за социальные и политические реформы, как вдруг его остановили политические события на Западе.

Февральская революция в Париже и политическое брожение, охватившее в 1848–1849 годах почти все европейские страны, встревожили императора Николая и его советников. Русская армия отправилась в Австрию подавлять венгерское восстание и спасать династию Габсбургов, были приняты самые строгие меры для предотвращения беспорядков внутри страны. Одна из первых мер для сохранения внутреннего спокойствия заключалась в том, чтобы заткнуть рот печати крепче прежнего и затушить стремления к реформе и прогрессу; с тех пор уже нельзя было напечатать ничего, что не находилось бы в строгом соответствии с ультрапатриотической теорией российской истории, которую так выразил один из главных государственных мужей: «Прошедшее России было удивительно, ее настоящее более чем великолепно, что же касается до будущего, то оно выше всего, что может нарисовать себе самое смелое воображение!» Тревога, вызванная революционными беспорядками, распространилась на неофициальный мир и привела к взрыву патриотических самовосхвалений. «Европа нам завидует, – шумело общество, – и если б лучше нас знала, если б видела, как мы благоденствуем у себя дома, то еще пуще стала бы завидовать, но из этого не следует, чтоб нам должно было оставить о ней попечение. Вражда ее не должна нас лишать нашего высокого призвания спасти порядок, возвратить народам покой, научить их повиноваться властям так, как мы сами им повинуемся, одним словом, внести в мир, преданный безначалию, наше спасительное начало. Я уверен, что в этом случае вы совершенно разделяете мое мнение и не захотите, чтоб Россия отказалась от своего назначения, указанного ей и царем небесным, и царем земным»[43].

Люди, увидевшие в громком политическом извержении 1848 года только вспышку бессмысленной и бесцельной анархии, которые считали, что их стране предназначено восстановить порядок во всем цивилизованном мире, конечно, не желали думать о том, как привести в порядок их собственный дом. Никто уже не говорил о необходимости перестроить общество; недавно пробудившиеся чаяния и ожидания, казалось, были полностью забыты. Критики вернулись к старой теории искусства ради искусства, которое не должно использоваться в качестве средства распространения идей, чуждых самое его природе. Словом, казалось, что все плодотворные идеи, на какое-то время оказавшиеся в центре общественного внимания, были «написаны вилами на воде» и ныне бесследно исчезли.

На самом деле новому движению суждено было очень скоро возродиться с десятикратной силой… Еще со времен Петра Великого между Россией и Западной Европой была такая тесная связь, что любое интеллектуальное движение, которое появлялось во Франции и Германии, отдавалось эхом, хотя и в преувеличенной, искаженной форме, в образованном обществе Санкт-Петербурга и Москвы. Таким образом, окно, которое прорубил Петр, чтобы его подданные заглянули в Европу, хорошо послужило своей цели.

Глава 13. Господин Великий Новгород

Жить в российской деревне довольно приятно летом или зимой, но между летом и зимой есть промежуток в несколько недель, когда дождь и грязь превращают загородный дом в место, очень похожее на тюрьму. Чтобы избежать заточения, я решил в октябре покинуть Ивановку и на несколько месяцев выбрал своей штаб-квартирой Новгород – старинный город, который не надо путать с его тезкой Нижним Новгородом на Волге, где ежегодно проходит большая ярмарка.

Для такого выбора у меня было несколько причин. Мне не хотелось ехать в Санкт-Петербург или Москву, ибо я предвидел, что в любом из этих городов мои изыскания непременно прервутся. В тихом, сонном провинциальном городке у меня будет гораздо больше шансов познакомиться с людьми, которые не умеют свободно говорить ни на одном из западноевропейских языков, и гораздо больше возможностей для изучения местной жизни и самоуправления. Из губернских столиц Новгород находился ближе всего и представлял наибольший интерес среди своих соперников; у него любопытная история, намного более древняя, чем у Санкт-Петербурга или даже Москвы, и в нем еще видны следы былого величия. Хотя сейчас это третьесортный город, всего лишь тень самого себя, он все же насчитывает около 27 000 жителей и является административным центром большой губернии.

Примерно в восьмидесяти милях от Санкт-Петербурга Московская железная дорога пересекает Волхов, быструю и мутную реку, соединяющую озеро Ильмень с Ладожским озером. В месте пересечения я сел на пароходик и проплыл вверх по течению к озеру Ильмень – около пятидесяти миль[44]. Путешествие было утомительным, так как местность там ровная и однообразная, и пароход, хотя сильно пыхтел и фыркал, развивал не более девяти узлов. На закате на горизонте показался Новгород. Издалека в мягких сумерках он казался необычайно живописным. На восточном берегу лежала большая часть города, очертания которой приятно прерывались зелеными крышами и грушевидными куполами многочисленных церквей. На противоположном берегу возвышался кремль. Через реку был перекинут старинный каменный мост, наполовину скрытый временным деревянным мостом на время ремонта старого. Один циничный попутчик заверил меня, что временный мост превратится в постоянный, потому что он приносит приличный доход некоторым чиновникам, но это мрачное предсказание не сбылось.

В той части Новгорода, которая находится на восточном берегу реки и в которой я поселился на несколько месяцев, нет ничего достойного особого упоминания. Как в большинстве российских городов, улицы там прямые, широкие, плохо мощенные, все они идут параллельно или под прямым углом друг к другу. В конце моста просторная рыночная площадь, с одного боку на ней стоит ратуша, с другого – дома губернатора и главного военного начальника уезда. Единственные другие примечательные здания – это многочисленные церкви, в основном маленькие и не представляющие никакого интереса для знатоков архитектуры. Вообще эта часть города, бесспорно, банальна. Образованный археолог может обнаружить в ней некоторые следы далекого прошлого, но обычному путешественнику там посмотреть не на что.

Если теперь мы перейдем на западный берег реки, то сразу же столкнемся с тем, чем могут похвастаться очень немногие российские города, – с кремлем, или цитаделью. Это большой огороженный участок на небольшом возвышении, окруженный высокими кирпичными стенами и частично остатками рва. До появления тяжелой артиллерии эти стены должны были представлять серьезное препятствие для осаждающих, но с тех пор они давно уже утратили какое-либо военное значение, и сегодня это не более чем исторический памятник. Пройдя через выходящие к мосту ворота, мы попадаем в большое открытое пространство. Справа от кафедрального собора стоит небольшая почитаемая церковь, не претендующая на архитектурную красоту, и беспорядочная группа построек, где располагается консистория и резиденция архиепископа. Слева – длинный симметричный ряд зданий с правительственными учреждениями и судами. На полпути между ними и собором, в центре большой открытой площади, стоит колоссальный монумент в виде массивного округлого каменного пьедестала и огромного шара, на котором и вокруг которого собрано множество знаковых и исторических фигур. Этот любопытный памятник, который, по крайней мере, отличается оригинальным замыслом, был воздвигнут в 1862 году в ознаменование тысячелетия Руси и, как предполагается, изображает историю России вообще и Новгорода в частности за последнюю тысячу лет. Он поставлен именно тут потому, что Новгород – старейший из русских городов, и потому, что где-то в этих местах состоялось событие, которое обычно считается основанием Российской империи. Это событие так описывается в древнейшей летописи:

«Варяги из заморья взимали дань с чуди, и со словен, и с мери, и с кривичей. А хазары брали с поля, и с северян, и с вятичей по серебряной монете и по белке от дыма. Изгнали варяг за море, и не дали им дани, и начали сами собой владеть, и не было среди них правды, и встал род на род, и была у них усобица, и стали воевать друг с другом. И сказали себе: „Поищем себе князя, который бы владел нами и судил по праву“. И пошли за море к варягам, к руси. Те варяги назывались русью… Сказали руси чудь, словене, кривичи и весь: „Земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет. Приходите княжить и владеть нами“. И избрались трое братьев со своими родами, и взяли с собой всю русь, и пришли, и сел старший, Рюрик, в Новгороде, а другой, Синеус, – на Белоозере, а третий, Трувор, – в Изборске. И от тех варягов прозвалась Русская земля… Через два же года умерли Синеус и брат его Трувор. И принял всю власть один Рюрик, и стал раздавать мужам своим города».

Эта простая легенда вызвала большие споры среди ученых, и историки яростно сражались друг с другом из-за важного вопроса: что это были за люди по прозванию русь? Долгое время считалось, что это скандинавы. Славянофилы поняли легенду буквально в этом смысле и построили на ней хитроумную теорию русской истории. По их словам, народы Запада были покорены захватчиками, которые завоевали землю и создали феодальную систему для своей собственной выгоды; таким образом, история Западной Европы – это долгая летопись кровавой борьбы между победителями и побежденными, и старая вражда по сию пору живет в политическом соперничестве социальных классов. Русские-славяне, напротив, не были побеждены, а добровольно призвали чужеземного владыку прийти и править ими; следовательно, все общественно-политическое развитие России в основном шло мирно, и русский народ ничего не знает ни о социальных кастах, ни о феодализме. Эта теория давала некоторую пищу для самоудовлетворения патриотов, однако она вызвала недовольство самых крайних русофилов, которым пришлась не по нраву мысль о том, что порядок у них на родине установили представители тевтонского народа. Они предпочитают думать, что Рюрик и его соратники были славянами с балтийских берегов.

Хоть я и посвятил изучению этого вопроса больше времени и труда, чем он, возможно, заслуживает, я не собираюсь просить читателя вместе со мной разбираться во всей этой утомительной полемике. Достаточно сказать, что по тщательном рассмотрении и со всем должным уважением к современным историкам я склонен согласиться со старой теорией и считать скандинавских норманнов в каком-то смысле основателями Российской империи. Из других источников мы знаем, что в IX веке произошел массовый исход из Скандинавии. Жадные до добычи, снедаемые духом авантюризма, северяне на своих легких открытых судах пронеслись вдоль берегов Германии, Франции, Испании, Греции и Малой Азии, грабя приморские города и селения и по рекам добираясь до самого сердца стран. Сначала это были простые мародеры, и повсюду они действовали с такой свирепостью и жестокостью, что их стали считать чем-то вроде мора и голода, и к молитвам добавилась новая просьба: «От гнева и злобы северян избави нас, Господи!» Но к середине века характер набегов изменился. Они превратились в военные вторжения, и захватчики стремились завоевать земли, которые прежде лишь грабили, «ut acquirant sibi spoliando regna quibus possent vivere pace perpetua»[45]. Вожди принимали христианство, женились на дочерях или сестрах правителей и получали завоеванные территории в качестве феодов. Так возникли норманнские княжества в Нидерландах, во Франции, Италии и на Сицилии; и скандинавы, быстро слившись с местным населением, вскоре проявили столько же политического таланта, сколько прежде – безрассудной и беспощадной доблести.

Было бы действительно странно, если бы эти авантюристы, которым удалось добраться до Малой Азии и побережья Северной Америки, не заметили бы России, которая, можно сказать, лежала у самого их порога. Волхов, протекавший через Новгород, составлял часть большого водного пути, который обеспечивал почти непрерывное водное сообщение между Балтийским и Черным морями; и мы знаем, что несколько позднее скандинавы использовали этот путь, чтобы путешествовать в Константинополь. На перемены, которые претерпело движение скандинавов в других местах, ясно указывают и русские летописи: сначала варяги пришли как сборщики дани и вызвали такое массовое сопротивление, что были изгнаны, а затем пришли как правители и поселились в стране. Можно сомневаться в том, что они действительно прибыли по приглашению, но то, что они усвоили язык, религию и обычаи местных жителей, не противоречит тому утверждению, что они были норманнами. Напротив, здесь мы имеем скорее дополнительное подтверждение этому, поскольку норманны повсюду поступали так же. На севере Франции они почти сразу же переняли французский язык и религию, так что даже сына и преемника знаменитого Роллона[46] иногда упрекали в том, что он больше француз, чем скандинав[47].

Хотя трудно сказать, насколько легенда соответствует истине, нет никаких сомнений в том, что событие, которое она более или менее точно описывает, оказало важное влияние на русскую историю. С этого времени начинается быстрое распространение русско-славянского течения, которое продолжается и по сей день. На севере, востоке и юге были сформированы новые княжества под властью людей, утверждавших, что являются потомками Рюрика, и вплоть до конца XVI века ни один русский, кроме потомков этого великого рода, не пытался создать суверенное государство.

В течение шести веков после так называемого приглашения Рюрика у города на Волхове была странная и очень пестрая история. Он быстро завоевал соседние финские племена и превратился в мощное независимое государство с территорией, простирающейся до Финского залива и на север до Белого моря. В то же время возросло его торговое значение, и он стал форпостом Ганзейского союза. В этом потомки Рюрика сыграли важную роль, но они всегда строго подчинялись народной воле. Политическая свобода шла в ногу с коммерческим процветанием. Какими способами Рюрик наводил и поддерживал порядок, мы можем только гадать, но летописи свидетельствуют о том, что его преемники в Новгороде обладали лишь той властью, которую им по своей воле даровал народ. Высшая власть принадлежала не князю, а собранию граждан, которых созывали на рыночную площадь звуком большого колокола. Это вече издавало законы для князя и для народа, вступало в союзы с иностранными державами, объявляло войну и заключало мир, вводило налоги, собирало войско и не только избирало магистратов, но также судило и смещало их по своему усмотрению. Князь был немногим более чем наемным командиром войск и главой судебной администрации. Приступая к исполнению обязанностей, он должен был торжественно поклясться, что будет добросовестно соблюдать древние законы и обычаи, а если нарушит слово, то будет немедленно свергнут и изгнан. В народе ходила рифмованная поговорка «Коли худ князь, так в грязь!». И обычно так и бывало. Больше того, управлять этими упрямыми и непокорными горожанами было столь тягостной задачей, что кое-кто из князей отказывался даже браться за нее, а другие, попробовав какое-то время, добровольно снимали с себя полномочия и уходили. Но эти частые смещения и отречения – за один век их произошло до тридцати – не нарушали искони существующий порядок вещей. Потомков у Рюрика было много, и на вакантную должность всегда находился не один кандидат. Городская республика продолжала наращивать мощь и богатство, и в XIII–XIV веках гордо именовала себя Господин Великий Новгород.

Затем – «все переменчиво в людских делах» – кое-что изменилось. На востоке возникло Московское княжество – не древняя, богатая городская республика, а молодое, сильное государство, управляемое чередой хитроумных, энергичных, амбициозных и беспринципных князей-Рюриковичей, которые освободили страну от татарского ига и постепенно присоединили к своим владениям – честным и бесчестным путем – соседние княжества. В это же время на западе литовские князья объединили несколько небольших княжеств и образовали крупное независимое государство. Таким образом, Новгород оказался в критическом положении. При сильном правительстве он мог бы выстоять против соперников и сохранить независимость, но его силы уже были подорваны внутренними распрями. Политическая свобода привела к анархии. Снова и снова на этой большой открытой площади, где сейчас стоит национальный памятник, и на рыночной площади по ту сторону реки происходили беспорядки и лилась кровь, и не раз на мосту сражались противоборствующие фракции. Иногда это были соперничающие семьи, а иногда борьба шла между городской аристократией, стремившейся сосредоточить в своих руках всю политическую власть, и простолюдинами, желавшими получить большую долю в управлении. Разделенное таким образом государство не могло долго сопротивляться агрессивным поползновениям могущественных соседей. Искусная дипломатия могла лишь отсрочить черный день, и не нужно было быть пророком, чтобы предсказать, что рано или поздно Новгород станет либо литовским, либо московским. Великие роды склонялись к Литве, но народная партия и духовенство, питавшие неприязнь к католичеству, обратились за помощью к Москве, и великие князья Московии в конечном счете и выиграли этот трофей.

Варварский способ, которым великие князья присоединили Новгород, показывает, насколько глубоко они пропитались духом татарского государственного управления. Тысячи семей перевезли в Москву, а на их место поселили московские семьи; а когда, несмотря на это, старый дух возродился, Иван Грозный решил применить метод физического истребления, который он столь эффективно использовал для уничтожения собственной знати. Выступив с многочисленной армией, не встречая сопротивления, он опустошил страну огнем и мечом и, прожив в городе пять недель, перебил множество жителей с лютой свирепостью, невиданной, быть может, и у восточных деспотов. Если бы эти старые стены могли говорить, они рассказали бы много леденящих душу историй. В летописях их сохранилось достаточно, чтобы дать нам некоторое представление об этом страшном периоде. Монахов и священников подвергли татарскому наказанию – так называемому правежу, который заключался в том, что жертву привязывали к столбу и ежедневно били до тех пор, пока за его освобождение не выплачивали определенную сумму денег. Купцов и чиновников истязали огнем, а затем бросали с моста в реку вместе с женами и детьми. Чтобы никто не мог спастись вплавь, солдаты на лодках добивали тех, кто не утонул сам. В наше время под самым мостом иногда начинает бурлить вода, из-за чего не замерзает даже зимой, и, по народному поверью, это бурлят неупокоенные души убитых грозным царем. О тех, кого перебили в деревнях, ничего не известно, но в одном только городе, по слухам, погибло не менее 60 000 человек – чудовищная гекатомба на алтарь национального единства и самодержавной власти!

Это трагическое событие, произошедшее в 1570 году, завершает историю Новгорода как независимого государства. Его истинная независимость давно канула в Лету, и ныне угасла и последняя искра прежнего духа. Цари не могли допустить существования даже тени политической независимости в пределах своих владений.

В старину, когда в город ежегодно приезжало множество ганзейских купцов, а рынок, мост и кремль часто становились ареной ожесточенных политических столкновений, жить в Новгороде, пожалуй, было интересно; теперь же его слава потухла, и с точки зрения социальных ресурсов это даже не первостатейный губернский город. Киев, Харьков и другие города, расположенные на большем удалении от столицы, в достаточно плодородных районах, чтобы заставить дворян обрабатывать свою землю, можно сказать, в каком-то смысле являются небольшими полунезависимыми культурными центрами. У них есть театр, библиотека, два или три клуба и большие дома богатых помещиков, которые проводят лето у себя в имениях, а зимовать приезжают в город. Эти помещики вместе с городскими чиновниками образуют многолюдное общество, и зимой званые обеды, балы и прочие мероприятия отнюдь не редкость. В Новгороде общество гораздо более ограничено. Там нет университета, как в Киеве, Харькове и Казани, нет домов богатой знати. Немногие губернские землевладельцы, живущие у себя в имениях и достаточно богатые, чтобы проводить часть времени в городе, перебираются на зиму в Санкт-Петербург. Таким образом, общество состоит исключительно из чиновников да офицеров, расквартированных в городе и ближайших окрестностях.

Среди всех, с кем я познакомился в Новгороде, мне припоминаются только два человека, которые не занимали какой-либо официальной должности, гражданской или военной. Одним из них был врач на пенсии. Он пытался заниматься сельским хозяйством на научных принципах, но, насколько я помню, вскоре отказался от этих попыток и переехал в другое место. Вторым был польский католический епископ, скомпрометированный восстанием 1863 года и приговоренный жить здесь под надзором полиции. Про него можно было лишь условно сказать, что он принадлежит к местному обществу; хотя иногда он и появлялся на еженедельных неофициальных приемах у губернатора, и все присутствующие неизменно относились к нему с уважением, он не мог не сознавать шаткости своего положения, и его редко, если вообще когда-нибудь, видели в других домах.

В официальных кругах такого города, как Новгород, наверняка сыщется немало умеренно образованных и обладающих приятными манерами людей, но тамошнее общество уж точно не назовешь ни блестящим, ни интересным. Хотя из-за частых переводов чиновников с одного места на другое тамошнее общество мало-помалу постоянно обновляется, город, несмотря на вливание новой крови, упорно остается апатичным. Когда прибывает новый чиновник, он обменивается визитами со всеми известными горожанами и на несколько дней производит настоящий фурор в этом тесном обществе. Если он появляется на людях, с ним много говорят, а если не появляется, то о нем много говорят. Снова и снова пересказывают его биографию и обсасывают всевозможные достоинства и недостатки.

Если он женат и привез жену с собой, то поле для комментариев и дискуссий значительно расширяется. В первый раз, когда мадам появляется в обществе, она превращается в ту, что «с ума округу сводит». Ее черты, цвет лица, волосы, платье и украшения внимательно замечаются и критикуются. Может быть, она привезла с собой из столицы или из-за границы какие-то платья, сшитые по последней моде. Как только это обнаруживается, она сразу же становится объектом особого любопытства у дам и завистливой ревности у тех, кто считает личным оскорблением наличие туалета более красивого или модного, чем их собственный. За ее манерой держаться тоже тщательно следят. Если она дружелюбна и приветлива, ее всюду приглашают; если она отстранена и замкнута, ее осуждают, считая напыщенной гордячкой. Так или иначе, она почти наверняка близко сдружится с кем-нибудь из старших дам – местных жительниц, и несколько недель обе будут неразлучны, пока какое– нибудь неосторожное слово или поступок не нарушит новообретенной идиллии, и преданные подруги не станут заклятыми врагами. Вольно или невольно в ссору вовлекаются и мужья. В характерах всех заинтересованных сторон обнаруживаются крайне неприятные качества, которые становятся предметом озлобленных придирок. Затем вражда утихает, и внимание публики привлекает очередная вражда подобного рода. Г-жа А. интересуется, как это ее знакомые г-н и г-жа Б. могут позволить себе каждый вечер проигрывать значительные суммы в карты, и подозревает, что они влезли в долги или морят голодом себя и своих детей; по ее скромному мнению, им следует пореже устраивать званые ужины и не стремиться отравить своих гостей. Близкая подруга, кому это говорится, прямо или косвенно пересказывает разговор г-же Б., и г-жа Б., естественно, наносит ответный удар. Вот и новая ссора, которая на какое-то время дает повод для пересудов.

Когда нет ссор, обязательно случится какой-нибудь скандальчик. Хотя российское провинциальное общество отнюдь не отличается ханжеством и скорее склонно к чрезмерной снисходительности, оно все же не может совершенно игнорировать условности. У мадам В. всегда много поклонников-мужчин, и кто может ее за это осудить, особенно если ее супруг всем доволен, но все-таки следует сказать, что слишком уж явно она демонстрирует свое предпочтение г-ну Д. на балах и приемах. Потом есть ещё мадам Г. с большими мечтательными глазами. Как она может оставаться в городе после того, как ее мужа на дуэли убил брат-офицер? Якобы причиной ссоры стал пустяковый инцидент за карточным столом, но всем известно, что на самом деле они дрались из-за нее. И так далее, и тому подобное. В отсутствие более серьезных интересов общество, само собой, уделяет чрезмерное внимание личным делам своих членов; и ссоры, сплетни и скандалы помогают праздным людям убивать тягостные часы скуки.

Какими бы действенными ни были эти инструменты, их недостаточно, чтобы убить все время досуга. Утром господа заняты служебными обязанностями, а дамы ездят по магазинам или с визитами, а все остальное время посвящают домашним делам и детям; но дневные заботы заканчиваются около четырех часов, и еще предстоит чем-то заполнять долгий вечер. Полуденный отдых может занять час-полтора, но около семи часов непременно нужно найти какое-нибудь занятие. Поскольку невозможно посвятить весь вечер обсуждению обычных городских новостей, почти всегда приходится прибегать к картам, ими здесь увлекаются до такой степени, о которой мы и не подозревали у себя в Англии, пока к нам не завезли бридж. Час за часом русские обоих полов готовы сидеть в жаркой комнате в клубах табачного дыма, который постоянно пополняется в том числе и при помощи большинства дам, и молча играют в преферанс или ералаш – игру, напоминающую вист[48]. Те, кто по каким-то причинам вынужден быть в одиночестве, могут развлечься пасьянсом, для которого партнер не требуется. В других играх ставки обычно очень малы, но игра зачастую продолжается так долго, что можно выиграть или проиграть два или три фунта стерлингов. Для господ нет ничего необычного в том, чтобы провести за игрой восемь или девять часов подряд. На еженедельных клубных обедах, перед тем как подают кофе, почти все присутствующие нетерпеливо мчатся в карточную комнату и преспокойно сидят там с пяти часов дня до часа или двух ночи! Когда я спрашивал друзей, почему они так много времени отдают этому невыгодному занятию, они неизменно давали мне примерно один и тот же ответ: «А что нам еще делать? Мы весь день читаем или пишем официальные бумаги, и вечером нам хочется немного расслабиться. Когда мы собираемся вместе, нам почти не о чем говорить, потому что мы все читали ежедневные газеты и больше ничего. Единственное, что нам остается, – это сесть за карточный стол, где можно приятно потратить время без необходимости поддерживать разговор».

Помимо ежедневных газет, некоторые читают ежемесячные журналы, выходящие большими толстыми фолиантами с серьезными статьями на исторические и общественные темы, отрывками из одного-двух романов, сатирическими очерками и длинными обзорами внутренней и внешней политики по образцу Revue des Deux Mondes. Некоторые из этих журналов ведутся превосходно и предлагают читателям большой объем ценной информации; но я заметил, что в серьезной части листы часто остаются неразрезанными. Перевод сенсационного романа моднейшего французского или английского автора находит гораздо больше читателей, чем статья историка или политэкономиста. Что до книг, то их, по-видимому, читают очень мало, поскольку за все время, пока я жил в Новгороде, я ни разу не нашел книжной лавки, и, когда мне требовались книги, мне приходилось заказывать их из Петербурга. Местная администрация, правда, задумала основать музей и библиотеку, но при мне этот проект так и не был осуществлен. Из всех великолепных проектов, которые составляются в России, в жизнь претворяется лишь очень небольшой процент, и зачастую совсем ненадолго. Русские познакомились с интеллектуальными потребностями развитой цивилизации и всегда готовы бросаться в грандиозные планы, которые подсказывают им теоретические познания; но очень немногие в действительности и в течение длительного времени испытывают эти потребности, и потому институты, искусственно созданные для их удовлетворения, очень быстро чахнут и умирают. В провинциальных городах активно открываются и процветают магазины по продаже гастрономических деликатесов, а вот магазины с пищей для ума встречаются редко.

Примерно в начале декабря привычное однообразие новгородской жизни несколько разбавляется ежегодным Губернским собранием, которое заседает каждый день в течение двух-трех недель и обсуждает экономические нужды губернии. На это время в город съезжается довольно много помещиков, которые обычно живут в имениях или в Санкт-Петербурге. Они немного оживляют общество. Но приближается Рождество, депутаты разъезжаются восвояси, и город снова окутывает та «вечная тишина», которую местный поэт объявил важнейшей чертой русской провинции.

Часть четвертая. Крестьяне

Глава 14. Крестьянская семья старого уклада

Ивану [Петрову] лет, наверное, шестьдесят, но это все еще крепкий и сильный мужчина, славящийся тем, что за несколько часов может скосить больше сена, чем любой другой крестьянин в его деревне. Голова Ивана могла бы послужить прекрасной моделью для художника-портретиста. Как это принято вообще у русских крестьян, его волосы разделены на пробор посередине – возможно, этот обычай связан с иконами. Благообразному виду, который придает его лицу длинная светлая борода с проседью, отчасти противоречат его глаза, в коих горит странный огонек – то ли смешинка, то ли хитринка, сказать трудно. При любых обстоятельствах, будь то в легкой невзрачной летней рубахе, или в теплом тулупе, или в длинном, блестящем, темно-синем двубортном кафтане, который он надевал по воскресеньям и праздникам, он всегда выглядит упитанным, респектабельным, зажиточным членом общества; в то же время его невозмутимость и сдержанность и полное отсутствие подобострастия или грубости в манере явно говорят о том, что он обладает немалой долей спокойного и глубокого самоуважения. Незнакомец, поглядев на него, легко бы поверил, что это деревенский староста, хотя на самом деле Иван – такой же простой общинник, как и его сосед, бедняк Захар Лешков, который не упускает ни единой возможности напиться, вечно сидит в долгах и вообще имеет более чем сомнительную репутацию.

За несколько лет до того Иван действительно был старостой. Когда его выбрали на крестьянском собрании вопреки его собственной воле, он только и сказал: «Хорошо, дети мои, прослужу я вам свои три года»; а по окончании этого срока, когда его хотели переизбрать, твердо ответил: «Нет, дети мои; я свой срок отслужил. Теперь очередь кого-нибудь помоложе, у кого времени побольше. Вон Петр Алексеев, человек хороший и честный, можете его выбрать». И община выбрала указанного крестьянина, потому что Иван, хоть и простой общинник, а все-таки пользуется большим влиянием в общинных делах, чем полдюжины любых других крестьян, вместе взятых. Ни один серьезный вопрос не решается без совета с ним, и был по крайней мере один случай, когда деревенский сход отложил свою встречу на неделю, пока он ездил в Санкт-Петербург.

Ни один незнакомец, случайно встретив Ивана, ни на миг не заподозрил бы, что этот крупный мужчина со спокойным и властным видом большую часть своей жизни был крепостным. И все же он был крепостным от самого своего рождения примерно до тридцати лет – и не просто государственным крепостным, а крепостным помещика, который обычно жил у себя в имении. В течение тридцати лет своей жизни он зависел от своеволия хозяина, который имел законное право пороть его кнутом так часто и так жестоко, как ему заблагорассудится. На самом деле Ивана никогда не подвергали телесным наказаниям, поскольку его помещик был справедливым и умным хозяином, хотя кое в чем и довольно суровым.

Неглупое и симпатичное лицо Ивана рано привлекло внимание хозяина, и было решено, что ему следует учиться ремеслу. Для этого его отправили в Москву, где он учился у плотника. Проработав четыре года подмастерьем, он смог не только зарабатывать себе на хлеб, но и помогать семье платить налоги и ежегодно уплачивать хозяину фиксированную годовую сумму – сначала десять, затем двадцать, затем тридцать и, наконец, за несколько лет перед самым освобождением, семьдесят рублей. В обмен на эту годовую сумму он имел право работать и странствовать по своему желанию и некоторое время активно пользовался своей условной волей. Мне так и не удалось получить от него хронологический отчет о его путешествиях, но из отрывочных замечаний я заключил, что он обошел значительную часть Европейской России. Очевидно, в юности он был тем, кого в просторечии зовут «перекати-поле», и отнюдь не ограничивался ремеслом, которым овладел за четыре года ученичества. Как-то раз он доплыл на плоту от Ветлуги до Астрахани – расстояние около двух тысяч миль. В другой раз он добрался до Архангельска и Онеги, что на берегу Белого моря. Санкт-Петербург и Москва были ему хорошо знакомы, успел он побывать и в Одессе.

Чем именно занимался Иван в этих странствиях, я не сумел у него выведать, поскольку при всей своей открытости он предпочитает помалкивать о коммерческих делах. На все мои вопросы этого рода он по обыкновению туманно отвечал: «Лесное дело», и из этого я делаю вывод, что главным его занятием была торговля лесом. Действительно, когда я его узнал, он, хотя уже и не был обычным торговцем, но всегда был готов купить любую древесину, которую продавали в округе по разумной цене. За весь этот кочевой период своей жизни Иван никогда полностью не разрывал связей с родной деревней или крестьянским бытом. В возрасте около двадцати лет он провел несколько месяцев дома, занимаясь полевыми работами, и женился на сильной, здоровой молодой женщине, которую выбрала для него мать и посоветовала ему по причине ее доброго характера и физической крепости. По мнению Ивановой матери, красота – это в некотором роде роскошь, которую могут позволить себе только дворяне да купцы, а для простого люда лицо – дело десятое, на него и вовсе можно не обращать внимания. Так считала и жена Ивана. Она всегда говорила, что никогда не была красавицей, но всегда была доброй женой своему супругу. Он никогда не жаловался на ее недостаточную красоту и никогда не гонялся за женщинами по причине их миловидности. Говоря об этом, она всегда сначала чуть наклонялась вперед, потом выпрямлялась в полный рост и, наконец, слегка дергала головой в сторону, как бы утвердительно. Тогда светлые глаза Ивана блестели ярче обычного, и он спрашивал ее, почем она это знает, и напоминал, что не всегда бывает дома. Так Иван любил поддразнивать жену, и всякий раз, как он это делал, та звала его «старым пугалом» или чем-нибудь вроде того.

Возможно, однако, что шутка Ивана была ближе к правде, чем хотелось бы признать его жене, ибо в первые годы супружеской жизни они очень мало виделись друг с другом. Через несколько дней после свадьбы, в самый, по нашим понятиям, разгар медового месяца, Иван на несколько месяцев уехал в Москву, оставив молодую жену на попечение отца и матери. Молодая жена не считала это каким-то из ряда вон выходящим испытанием, ведь такова была участь многих ее подруг, да и вообще в этой части страны это было совершенно обычное дело. Более того, можно сказать, что вообще в браках русских крестьян очень мало романтики и сантиментов. В этом, как и в других отношениях, русское крестьянство как класс чрезвычайно практично и прозаично в своих представлениях и привычках и вовсе не склонно предаваться каким-либо возвышенным и неземным чувствам. У них в характере очень мало или вовсе нет ничего от, если можно так выразиться, Германа и Доротеи, и поэтому им очень мало знакомы те сентиментальные и романтические идеи, которые, по нашим представлениям, обычно предшествуют заключению брака. Даже те авторы, что пытаются идеализировать крестьянскую жизнь, редко решаются превратить свой рассказ в сентиментальную любовную интригу. Само собой разумеется, что в реальной жизни жена воспринимается как помощница или, говоря простым языком, работница, а не как спутница жизни, и свекровь оставляет ей очень мало времени на то, чтобы предаваться бесплодным мечтаниям.

Время шло, его отец старел и слабел, Иван приезжал на родину все чаще и чаще, и, когда старик в конце концов уже не мог работать, Иван окончательно поселился дома и взял на себя руководство хозяйством. Тем временем подросли его собственные дети. Когда я знал эту семью, она, помимо двух дочерей, которые рано родились и уехали жить в мужнины семьи, состояла из Ивана и его жены, двух сыновей, трех невесток и неопределенного и часто меняющегося числа внуков. То, что в семье было три невестки и только два сына, объяснялось тем, что младшего сына забрали в армию вскоре после женитьбы. Двое оставшихся проводили дома лишь небольшую часть года. Один работал плотником, другой – каменщиком, и оба бродили по стране в поисках работы, как их отец в молодые годы. Однако было и одно отличие. Их отец не просто занимался своим ремеслом, а всегда имел деловую жилку и потому обычно жил и путешествовал в одиночку. Сыновья же, напротив, ограничивались своим ремеслом и всегда в рабочий сезон устраивались в артель.

Артель в ее разных формах – довольно любопытный институт. Те артели, куда устраивались сыновья Ивана, представляли собой всего лишь временные кочевые товарищества рабочих, которые в летние месяцы вместе жили, вместе кормились, вместе работали и периодически делили между собой прибыль. Это примитивная форма артели, и сейчас она встречается нечасто. Здесь, как и везде, дал о себе знать капитал, разрушив равенство, существовавшее между членами артели в указанном выше смысле слова. Теперь работники, вместо того чтобы объединиться во временный союз, как правило, заключают договор с подрядчиком, у которого есть небольшой капитал, и получают от него фиксированную ежемесячную заработную плату. Единственное объединение, имеющееся в данном случае, – это совместная закупка и готовка продуктов, и даже эти обязанности очень часто возлагаются на подрядчика.

В некоторых крупных городах есть артели гораздо более сложного типа – долговременные объединения с большим капиталом, несущие денежную ответственность за действия отдельных членов. Из них, безусловно, самая знаменитая – артель банковских посыльных. Эти люди располагают неограниченными возможностями для воровства, и им часто поручают охрану и транспортировку огромных сумм; но у банкиров нет оснований для беспокойства, ведь они знают, что если у них что-нибудь украдут, то артель возместит все убытки. Такие неприятные происшествия случаются очень редко, да и сама эта схема отнюдь не так необычна, как думают многие. Артель, неся ответственность за своих членов, очень осторожно принимает к себе новичков, а после приема за ними внимательно наблюдают не только те, кому это положено по должности, но и все их товарищи по артели, кто имеет такую возможность. Если новичок начинает слишком расточительно тратить деньги или пренебрегает обязанностями, даже если работодатель об этом не подозревает, у других артельщиков сразу же возникают подозрения, после чего проводят расследование, и, если подозрения оправдались, виновного увольняют без судебного разбирательства. Словом, взаимная ответственность создает весьма эффективную систему взаимного контроля.

Из сыновей Ивана тот, что был плотником, навещал семью лишь изредка и нерегулярно; каменщик, напротив, поскольку в России в холодную пору строить нельзя, большую часть зимы проводил дома. Оба они отдавали большую часть дохода в семейную казну, которой полностью распоряжался их отец. Если он хотел вложить куда-то значительные средства, то советовался по этому поводу с сыновьями; но поскольку это был человек осторожный и рассудительный и пользовался уважением и доверием в семье, то не встречал сильного сопротивления. Все полевые работы он выполнял вместе с невестками и только во время сбора урожая нанимал в помощь одного или двух работников.

Хозяйство и домочадцы Ивана – прекрасный образец русской крестьянской семьи старого типа. До освобождения 1861 года было много таких хозяйств, где вместе жили представители трех поколений. Все члены семьи, молодые и старые, жили патриархальным укладом под властью главы дома, которого обычно называли хозяином или, в некоторых районах, большаком. В основном это важное место занимал дед или, если тот уже умер, старший брат, но это правило соблюдалось не очень строго. Если, например, дед стал немощным или старший брат был не в состоянии руководить хозяйством вследствие безалаберности или по какой-то иной причине, место главы занимал кто-нибудь другой, это даже могла быть женщина, если она была хорошей хозяйкой и обладала самым высоким моральным авторитетом.

Отношения между главой семьи и остальными ее членами зависели от их личного характера и семейных обычаев и, следовательно, значительно варьировались от семьи к семье. Если большак был человек умный, решительный и энергичный, как мой друг Иван, в доме, скорее всего, стояла идеальная дисциплина, за исключением, быть может, женского языка, который с трудом подчиняется даже своим хозяйкам; но очень часто бывало, что большак не вполне годился для своей роли, и в таком случае в семье неизбежно велись бесконечные ссоры и препирательства. Эти ссоры, как правило, вызывали и разжигали женщины, и это не удивительно, если понять, как сложно должно быть нескольким невесткам уживаться вместе с детьми и свекровью в тесных рамках крестьянского хозяйства. Жалобы молодой невестки, на плечи которой свекровь перекладывает всю тяжелую работу, – излюбленная тема народной поэзии.

Дом с пристройками, скот, сельскохозяйственные орудия, зерно и другие продукты, одним словом, деньги от продажи этих продуктов, дом и почти все вещи в нем находились в совместной собственности у семьи. Следовательно, ничто не покупалось и не продавалось кем-либо из ее членов, даже самим хозяином, если, конечно, он не обладал какой-то необычайной властью, без явного или молчаливого согласия других взрослых мужчин, и все заработанные деньги вкладывались в общий котел. Когда один из сыновей уезжал из дома на заработки, он должен был привезти или отправить домой все заработанные деньги, за исключением того, что требовалось ему на прокорм, жилье и прочие бытовые нужды; а если слово «нужды» он понимал слишком широко, то по возвращении его ждал нагоняй. В его отсутствие, которое могло продлиться целый год, а то и несколько лет, его жена и дети оставались в доме, и заработанные им деньги можно было потратить на уплату семейных налогов.

Таким образом, крестьянское хозяйство старого типа представляло собой примитивное трудовое объединение, члены которого имели общее имущество, и это весьма немаловажный факт, что крестьянин воспринимал его именно как хозяйство, а не как семью. Это проявилось даже в языке, ибо глава семьи звался не каким-то термином, соответствующим «отцу семейства», а хозяином – словом, которое в равной степени применяется и к фермеру, и владельцу магазина, и к главе завода, и совсем не передает идею кровного родства. Об этом же говорит и то, как происходил раздел хозяйства. В таких случаях при распределении имущества степень кровного родства не учитывалась. Все взрослые члены мужского пола получали равные доли.

Незаконнорожденные и приемные сыновья, если они вносили долю своим трудом, имели те же права, что и рожденные в законном браке. Замужние дочери, которые, напротив, считались принадлежащими к семье мужей, и сыновья, уже успевшие отделиться от хозяйства, исключались из числа наследников. Строго говоря, личное наследство ограничивалось носильной одеждой и какими-то личными вещами покойного члена семьи. Дом и все, что в нем находилось, принадлежали совместно небольшой семейной общине; и, следовательно, если она разделялась из-за смерти хозяина или по иной причине, члены ее не наследовали, а лишь получали в личную собственность то, чем они до сих пор владели коллективно. Таким образом, это было не наследование или правопреемство, а ликвидация и распределение имущества между членами. Писаные законы о порядке наследования, основанные на концепции личной собственности, были совершенно неизвестны крестьянам и неприменимы к их образу жизни. Таким образом, большой и самый важный раздел свода законов оставался мертвой буквой примерно для четырех пятых населения страны.

Это преобладание практических экономических соображений также можно проиллюстрировать на примере того, как заключались браки в этих больших семьях. В обычной для России примитивной системе земледелия естественная рабочая единица, если позволите воспользоваться таким термином, включала мужчину, женщину и лошадь. Поэтому, как только мальчик становился трудоспособным работником, он должен был получить две необходимые вещи, чтобы стать полноценной рабочей единицей. Обязанность предоставить ему лошадь, купив или вырастив жеребенка, лежала на главе дома; добыть ему жену входило в обязанности «большачки». И главное соображение при выборе и того и другого было одно и то же. Рачительному хозяину или хозяйке дома не пристало соблазняться изящными лошадьми и красивыми невестами; они искали не красоту, а физическую силу и работоспособность. Когда юноше исполнялось восемнадцать, ему говорили, что он должен жениться, и как только он соглашался, начинались переговоры с родителями подходящей молодой особы. В более крупных деревнях переговоры иногда брали на себя пожилые женщины – свахи, служившие посредниками в таких делах; но очень часто дело устраивали напрямую или через посредство какого-нибудь общего друга.

Конечно, нужно было позаботиться об отсутствии каких-либо юридических препятствий, а их не всегда легко было избежать в маленькой деревушке, жители которой давно уже переженились между собой. По российскому церковному праву, незаконным был не только брак между двоюродными братьями и сестрами, но и родство по браку считается равносильным кровному родству, то есть свекровь и невестка считаются матерью и сестрой, и даже такие фиктивные отношения, как у крестного отца и крестной матери – которые просто стояли рядом у купели младенца, закон признает родством, и они могут служить препятствием для супружества. Если же все предварительные переговоры увенчались успехом, брак состоялся, то жених приводил невесту к себе в дом. В качестве приданого она не брала ничего, кроме личных вещей, однако приносила с собой пару крепких умелых рук и тем обогащала новую семью. Конечно, порой случалось так, ибо человеческая природа повсюду одна и та же, что молодой крестьянин влюблялся в кого-то из бывших подруг по детским играм и приводил свой маленький роман к счастливому завершению у алтаря; но такие случаи очень редки, и можно сказать, что, как правило, браки у русских крестьян заключались под влиянием экономических, а не романтических соображений.

Обычай жить большими семьями имеет много экономических преимуществ. Все мы знаем поучительную притчу об умирающем человеке, который на примере веника показал сыновьям преимущества дружной жизни и взаимопомощи. В обычных условиях необходимые расходы большого домохозяйства из десяти человек значительно меньше, чем совокупные расходы двух домохозяйств по пять человек, а если наступает «черный день», то большая семья гораздо успешнее справляется с временными трудностями, чем маленькая. Эти принципы работают по всему миру, но в жизни русского крестьянина они имеют особую силу. Каждый взрослый крестьянин владеет, как я подробнее расскажу ниже, долей общинной земли, но этой доли недостаточно для того, чтобы занять все его время и рабочую силу. Одна супружеская пара легко обрабатывает две доли, по крайней мере в тех губерниях, где крестьянские наделы не очень велики. Итак, если семья состоит из двух супружеских пар, один из мужчин может уехать на заработки, а второй со своей женой и невесткой может обрабатывать две семейные доли земли. Если же, наоборот, семья состоит из одной пары с маленькими детьми, мужчина должен либо оставаться дома, и в этом случае ему трудно будет найти работу на все свое время, либо же ему придется уйти из дома, а обработку своей доли земли поручить жене, которая вынуждена уделять большую часть времени домашним делам.

Во времена крепостничества собственники прекрасно осознавали эти и тому подобные преимущества и принуждали крепостных жить большими семьями. Семью нельзя было разделить без согласия помещика, а такое согласие получить было нелегко, если только семья не разрослась совсем уж непомерно и покой в ней нарушался постоянными домашними ссорами. Также большинство помещиков систематически следили и за супружескими делами своих крепостных, и не обязательно из какого-то мелочного желания вмешаться, а потому, что это затрагивало их же материальные интересы. Помещик, например, не позволил бы дочери одного из своих крепостных выйти замуж за чужого крепостного, ибо таким образом он терял работницу, – если только ему, конечно, не предложили какую-то компенсацию. Это могли быть деньги, или дело устраивалось на принципе взаимности, когда хозяин жениха разрешал одной из своих крепостных девушек выйти замуж за крестьянина, принадлежащего хозяину невесты.

Как бы выгоден ни был обычай жить большой семьей с экономической точки зрения, он имеет очень серьезные недостатки как в теории, так и на практике.

То, что семьи, связанные кровными узами и браком, могут легко жить вместе в гармонии, – это одна из тех общепринятых аксиом, о которых все говорят, но никто не верит. Все мы и на собственном, и на чужом опыте знаем, что добрым отношениям двух таких семей угрожает необходимость проживания в тесноте. Жить на одной улице нежелательно; в соседних домах – просто опасно; а под одной крышей – губительно для длительных добрых отношений. Обе стороны могут иметь самые лучшие намерения, демонстрировать яркие проявления нерушимой любви и находить бесконечные неочевидные родственные связи между собою, но ни родство, ни любовь, ни добрые намерения не могут устоять против постоянных трений и периодических скандалов, без которых не обходится ни одна семья.

Сейчас я хочу, чтобы читатель попытался понять, что русские крестьяне, даже в овечьих тулупах, такие же люди, как мы. Хотя их частенько изображают в виде отвлеченных сущностей, цифр в статистических таблицах и точек на графиках, разве нет у них «рук, органов, членов тела, чувств, привязанностей, страстей»? Если и не совсем «та же самая пища насыщает их», то «разве не то же оружие ранит их, разве они не подвержены тем же недугам, разве не те же лекарства исцеляют их» и разве не действуют на них те же раздражители, что и на нас? А те из них, кто живет в больших семьях, вынуждены проходить такое испытание, которое большинству из нас даже не снилось. Семьи, входящие в одну большую семью, не только живут вместе, но и владеют почти всем совместно. Каждый ее член трудится, но не на себя одного, а на всю семью, и все, что зарабатывает, отдает в общий котел. Такой порядок почти неизбежно приводит к одному из двух следствий: либо в семье постоянные раздоры, либо порядок водворяется непререкаемой домашней тиранией.

Поэтому вполне естественно, что когда указ об освобождении крестьян 1861 года отменил власть помещиков, почти все большие крестьянские семьи распались. Произвольное владычество хозяина основывалось на произволе помещика и поддерживалось им, и естественно, что они рухнули вместе. В 1870 году, когда я проводил осень в Ивановке, крупные домохозяйства вроде того, что у нашего друга Ивана, сохранились только в тех исключительных случаях, когда глава дома пользовался необычайно сильным моральным влиянием на остальных членов семьи; с тех пор их число быстро сокращается.

Эта перемена, несомненно, гибельным образом сказалась на материальном благополучии крестьянства, но при этом должна была сделать их проживание в семье значительно более удобным и, может быть, даже положительно сказаться на их моральном состоянии. Однако сейчас отрицательные последствия заметнее всего. Каждый женатый крестьянин стремится иметь собственный дом, и многим приходится обращаться за помощью к ростовщикам, чтобы покрыть необходимые расходы. Это очень серьезная проблема. Даже если бы крестьяне могли получить деньги под пять или шесть процентов, положение должников все равно было бы достаточно тяжелым, но на самом деле оно намного хуже, ибо у деревенских ростовщиков двадцать или двадцать пять процентов считаются отнюдь не чрезмерной ставкой. Государство предпринимало похвальные попытки решить эту проблему с помощью деревенских банков, но они мало где увенчались успехом. Как правило, крестьянин-должник с большим трудом выплачивает проценты и в обычное время, а уж если с ним случается беда, к примеру неурожай или кража лошади, скорее всего, он безнадежно утонет в долгах. Я видел, как крестьяне – не пропойцы и не рабы иных пагубных пристрастий – полностью разорялись и оказывались в совершенно беспомощном состоянии. К счастью для таких неплатежеспособных должников, закон относится к ним очень снисходительно. У них нельзя конфисковать ни дома, ни доли в общинной земле, ни сельскохозяйственных орудий, ни лошади, словом, ничего из того, без чего они не могут прожить. Община, однако, имеет сильные рычаги давления на тех, кто не платит своих налогов. Когда в семидесятые годы я жил среди кресть ян, обычным средством были телесные наказания по распоряжению общины; и хотя Николай II своим указом запретил этот обычай, я вовсе не уверен, что он полностью исчез из реальной жизни. В России традиции порой успешно сопротивляются даже императорской власти.

Глава 15. Мир, или сельская община

Составив себе четкое представление о семейной жизни и занятиях крестьян, далее я обратил свое внимание на устройство деревни. Эта тема меня особенно интересовала, поскольку я знал, что «мир» – самый своеобразный из российских институтов. Задолго до приезда в Россию я познакомился со знаменитым трудом фон Гакстгаузена, благодаря которому особенности устройства русской деревни впервые стали известны Западной Европе, и в мое пребывание в Санкт-Петербурге умные и образованные россияне нередко говорили мне, что деревенская община содержит практическое решение многих сложных социальных проблем, с которыми так долго и тщетно борются философы и государственные деятели Запада. «Западные народы, – таково было содержание бесчисленных слышанных мною речей, – сейчас идут прямиком к политической и общественной анархии, и Англия может похвастать тем сомнительным достижением, что лидирует в этой гонке. Естественный прирост населения вместе с экспроприацией мелких землевладений крупными породил опасный, постоянно растущий пролетариат – огромную дезорганизованную массу народа без дома, без постоянного места жительства, без какой-либо собственности на землю и места в общественном устройстве. Часть его зарабатывает жалкие гроши, нанимаясь батраками, и живет в условиях, бесконечно худших, чем крепостничество. Остальные навсегда оторвались от земли и скапливаются в больших городах, где еле зарабатывают на жизнь на фабриках и заводах или пополняют собой ряды преступников. В Англии у вас уже нет крестьян в собственном смысле этого слова, и если вы не примете радикальных мер, и как можно скорее, то вам никогда не создать этого класса, ведь те, кто длительное время находился под нездоровым влиянием городской жизни, физически и нравственно уже неспособны стать земледельцами».

«До сих пор, – продолжались рассуждения, – Англия вследствие своего географического положения, политической свободы и огромных природных запасов угля и железа занимала совершенно исключительное место в индустриальном мире. Не боясь конкуренции, она провозгласила принципы свободной торговли и затопила мир своими товарами, недобросовестно пользуясь мощным флотом и всеми остальными рычагами, имеющимися в ее распоряжении, чтобы разрушить любые преграды на пути потоков из Манчестера и Бирмингема. Таким образом она смогла кормить свой голодный пролетариат. Однако промышленное превосходство Англии близится к концу. Народы распознали коварную ложность принципов свободной торговли и теперь учатся сами производить товары для своих собственных нужд, вместо того чтобы платить Англии огромные суммы за их производство. Очень скоро английские товары станут не нужны на внешних рынках, и как же вам тогда кормить свой голодный пролетариат? Производство зерна в Англии уже далеко не достаточно для удовлетворения потребностей населения, поэтому даже в урожайные годы ваша страна в огромных объемах завозит пшеницу со всех концов земного шара. До сих пор это зерно оплачивалось ежегодно вывозимыми промышленными товарами, но как вы будете его закупать, если в них перестанут нуждаться иностранные потребители? И что тогда будет делать голодный пролетариат?»

Передо мной часто рисовали эту мрачную картину будущего Англии и почти каждый раз уверяли меня, что Россию от этого страшного зла спасла сельская община – институт, который, несмотря на его простоту и безмерную полезность, западные европейцы, как видно, совершенно неспособны понять и оценить.

Теперь читатель легко поймет, с каким интересом и какой энергией я приступил к изучению этого замечательного феномена. Устройство, претендующее на решение сложнейших общественных проблем будущего, встретишь не каждый день, даже в России, которая особенно богата материалом для интересующихся общественными науками.

По прибытии в Ивановку мои знания о нем носили тот расплывчатый и поверхностный характер, который обычно свойственен тем, кто больше склонен к широким обобщениям и риторическим декламациям, нежели к серьезному и терпеливому изучению явлений. Я знал, что главное лицо в русской деревне – это сельский староста и что все важные общественные дела решаются на сельском сходе. Кроме того, я знал, что земля вокруг деревни принадлежит общине и периодически распределяется между ее членами таким образом, что каждый трудоспособный крестьянин имеет свою долю, достаточную или почти достаточную для пропитания. Помимо этих элементарных данных, я не знал почти ничего.

Первая попытка расширить мои знания не увенчалась успехом. Надеясь, что мой друг Иван сможет мне помочь, и зная, что в народе общину называют миром, я задал ему прямой и простой вопрос: «Что такое этот мир?»

Ивана нелегко было сбить с толку, но на этот раз он задумался и растерянно воззрился на меня. Когда я попытался объяснить ему свой вопрос, он лишь нахмурился и почесал затылок. Этим жестом русский крестьянин ускоряет работу своего мозга; но в данном случае он не дал никакого результата. Несмотря на все усилия, Иван не смог продвинуться дальше фразы «Да как вам сказать?».

Нетрудно было понять, что я применил совершенно ложный метод исследования, и достаточно было хоть на минуту задуматься, чтобы убедиться в абсурдности моего вопроса. Я попросил необразованного человека дать мне философское определение вместо того, чтобы извлечь из него материал в виде конкретных фактов и на их основе самостоятельно составить определение. Такие конкретные факты Иван мог и хотел мне сообщить; и как только я применил рациональный способ опроса, я получил от него все, что хотел. Эти сведения, которые он дал мне, наряду с результатами многих последующих бесед и чтений я намерен далее изложить своими словами.

Крестьянская семья старого уклада представляет собой, как мы видели выше, своего рода примитивное трудовое объединение, почти все имущество которого находится в общей собственности у членов. Деревню же можно грубо назвать таким же примитивным трудовым объединением, но более крупного размера.

Между этими двумя общественными единицами есть большое сходство. У той и у другой общие интересы и общие обязанности. У обеих есть глава, который в каком-то смысле является ее внутренним руководителем и внешним представителем; в одном случае его зовут хозяином, а в другом – старостой, то есть старейшиной. И там, и там власть главы ограничена: в одном случае – взрослыми членами семьи, в другом – главами домохозяйств. И там и там речь идет об общей собственности: в первом случае это дом и почти все, что в нем находится, а в другом – пахотная земля и, возможно, небольшое пастбище. И там и там существует определенная общая ответственность: в одном случае – по всем долгам, в другом – по всем налогам и общинным обязательствам. Обе в какой-то степени защищены от юридических последствий банкротства, ибо назойливые кредиторы не могут лишить семью дома или необходимых орудий, а общину – ее земли.

С другой стороны, есть и множество важных различий. Община, конечно, намного больше семьи, и взаимоотношения ее членов отнюдь не так тесно переплетаются. Все члены семьи занимаются хозяйством вместе, и те из них, кто зарабатывает деньги из других источников, должны вносить свою лепту в общий котел; тогда как домохозяйства, составляющие общину, действуют самостоятельно и вносят в общую казну определенную оговоренную сумму.

Из этих кратких замечаний читателю сразу станет ясно, что русская деревня значительно отличается от деревни в нашем понимании этого слова и что деревенских жителей связывают узы, совершенно неизвестные английским сельчанам. У семьи из английской деревни нет особых причин интересоваться соседскими делами. Изоляция отдельных семей никогда не бывает полной, поскольку человек, будучи общественным животным, обязательно проявляет какой-то интерес к делам окружающих людей, и слабый пол порой выполняет этот общественный долг с большим рвением, чем необходимо для общественного блага; однако семьи могут прожить много лет в одной деревне, не имея никаких общих интересов. До тех пор, пока Джонсы не грешат против общественного порядка, например не перегораживают общую дорогу и не поджигают свой дом, их соседи Брауны, скорее всего, не будут лезть в их дела и каким-либо образом ограничивать их полную свободу действий. У семей, составляющих русскую деревню, такое изолированное состояние невозможно. Главы домохозяйств должны регулярно собираться и совещаться на сельском сходе, и решения общины влияют на их повседневную жизнь. Они не могут начать покос или вспахать паровое поле до тех пор, пока сход не примет резолюцию по этому вопросу. При старой системе, если крестьянин напивался или принимал не менее эффективные меры к тому, чтобы стать неплатежеспособным, любая семья в деревне имела право пожаловаться на него не только в интересах общественной морали, но и из эгоистичных соображений, поскольку все домохозяйства несли коллективную ответственность за уплату податей. Эта общая ответственность была отменена императором в 1903 году по совету г-на Витте, да и другие общинные узы впоследствии были постепенно ослаблены Думой под влиянием г-на Столыпина, энергичного противника старого общинного уклада. Сейчас крестьянин, если хочет, может вообще выйти из общины, как только выполнит все свои обязательства перед ней, или потребовать, чтобы его долю общинной земли перевели в частную собственность.

По указанной выше причине ни один крестьянин не мог насовсем уйти из деревни без согласия общины, а согласия не дают до тех пор, пока заявитель не предоставит удовлетворительную гарантию того, что выполнит все свои настоящие и будущие обязательства. Если крестьянин хотел ненадолго уехать, чтобы поработать в других местах, он должен был получить письменное разрешение, служившее ему паспортом на время отсутствия; и по распоряжению общины его могли вызвать назад в любой момент. На самом деле такое происходило редко, при условии, что он регулярно отправлял домой всю сумму налогов, включая пошлину за временный паспорт, но иногда община пользовалась своим правом отзыва в корыстных целях. Если, например, становилось известно, что отсутствующий член получает хорошее жалованье или иным образом неплохо зарабатывает, он мог в один прекрасный день получить официальный приказ немедленно вернуться к себе в родную деревню, но при этом неофициально ему сообщали, что его присутствие не требуется, если он пришлет в общину некоторую сумму. Присылаемые таким образом деньги обычно использовались общиной на гулянки. С ослаблением общинных оков, о чем я уже говорил и еще буду говорить ниже, подобные злоупотребления должны исчезнуть.

Во всех странах теория управления и хозяйствования значительно отличается от реальной практики. В России эта разница особенно велика, а сильнее всего она проявляется в сельской общине. Поэтому мы должны разобраться и с теорией, и с практикой; и лучше начать с первой, поскольку она попроще. Когда мы полностью усвоим теорию, нам будет легче понять, какие поправки вносят в нее специфические местные условия.

Итак, согласно теории, все крестьяне мужского пола во всех частях империи включаются в списки, на основе которых составляется прямое налогообложение. Эти списки время от времени пересматриваются, и все мужчины, живые на момент «ревизии», считая младенцев и столетних стариков, должным образом записываются. Каждая община имеет такой список и выплачивает государственным органам ежегодную сумму, пропорциональную количеству содержащихся в списке имен, или, говоря по-простому, ревизских душ. В промежутки между ревизиями финансовые власти не учитывают ни рождений, ни смертей. Община, где на момент ревизии насчитывается сто мужчин, через несколько лет может иметь значительно больше или значительно меньше душ, но все равно она должна платить подати за сто человек, пока по всей империи не проведут новую ревизию.

Сейчас в России, по крайней мере у сельского населения, уплата податей неразрывно связана с землевладением. Предполагается, что каждый крестьянин, платящий налоги, должен иметь долю в общинной земле. Если общинные ревизские списки содержат сто имен, значит, общинную землю надо разделить на сто долей, и каждая ревизская душа получает свою долю в обмен на уплачиваемые подати.

Читатель, который до сих пор следил за моей мыслью, может, естественно, заключить, что уплачиваемые крестьянами подати на самом деле являются разновидностью ренты за используемую землю. Такой вывод не совсем верен. Когда человек арендует участок земли, он действует по собственному усмотрению и заключает добровольный договор с собственником; но русский крестьянин обязан платить налоги независимо от того, хочет он владеть землей или нет. Следовательно, теория, что подати – это просто земельная рента, не выдерживает никакой критики. Столь же несостоятельна теория, что это разновидность земельного налога. В любой разумной системе земельного налогообложения ежегодно взимаемая сумма в той или иной степени соразмерна количеству и качеству используемой земли; но в России бывает так, что члены одной общины владеют шестью акрами плохой земли, а члены соседней общины – семью акрами хорошей земли, и при этом подати в обоих случаях одинаковы. На самом деле подати являются личными и рассчитываются в соответствии с количеством мужских «душ», и власти не дают себе труда разбираться с распределением общинной земли. Община должна вносить в государственную казну ежегодную установленную сумму в соответствии с количеством своих ревизских душ и распределять землю между членами по своему усмотрению.

Как же в таком случае община распределяет землю? На этот вопрос невозможно ответить коротко, в общих чертах, поскольку каждая община действует так, как считает нужным[49]. Одни действуют строго в соответствии с теорией. Во время ревизии они делят свою землю на части по числу ревизских душ и каждой семье дают то количество долей, которое соответствует числу относящихся к ней ревизских душ. С хозяйственной точки зрения эта схема гораздо проще всех остальных. Ревизские списки определяют, каким количеством земли будет распоряжаться каждая семья, и доли пересматриваются только во время ревизий, проводимых через нерегулярные промежутки времени[50]. Однако, с другой стороны, у этой системы есть серьезные недостатки. Ревизские списки содержат всего лишь количественный состав домохозяйств, а количество вовсе не пропорционально рабочей силе. Представим, ради примера, две семьи, в каждой на момент ревизии по пять членов мужского пола. Согласно переписи, эти две семьи равны и должны получить равные доли земли; но на самом деле может получиться так, что в одной есть отец в расцвете сил и четыре рослых сына, а в другой – вдова и пятеро маленьких мальчиков.

Потребности и рабочая сила этих двух семей, конечно, значительно отличаются, и если применить к ним описанную выше схему распределения земли, мужчине с четырьмя взрослыми сыновьями и доброй корзинкой внуков, скорее всего, земли не хватит, а вдове с ее пятью малышами будет трудно возделывать выделенные ей пять долей и совершенно невозможно уплатить соответствующие подати, поскольку, как мы помним, во всех случаях общинные налоги распределяются в той же пропорции, что и земля.

Но почему, спросите вы меня, вдова не может условно взять эти пять долей и сдать кому-нибудь часть лишней земли? А на остаток арендной платы после уплаты податей растить своих детей.

Так это рисуется тем, кто знаком только с сельским хозяйством в Англии, где земли мало и она всегда дает доход, более чем достаточный для покрытия налогов. Но в России владение наделом общинной земли – это зачастую не привилегия, а бремя. В некоторых общинах земля настолько скудна и ее так много, что ее невозможно сдать ни за какую цену. В других местах земля окупает свою обработку, однако справедливой ренты недостаточно для уплаты всех податей и налогов.

Чтобы устранить недостатки этой простой схемы, многие общины решили действовать по-другому: выделять землю по числу не ревизских душ, а рабочих рук. Таким образом, в рассмотренном примере вдова получила бы, скажем, две доли, а большое домохозяйство с пятью трудоспособными мужчинами – возможно, семь или восемь. После распада больших семей такое неравенство, как в моем примере, конечно, встречается редко; однако все же неравенство имеет место и оправдывает отход от схемы распределения земли по числу душ.

Даже если на момент ревизии земля распределена по справедливости и поровну, вскоре по причине естественных колебаний численности жителей распределение может стать несправедливым и неудобным. Рождение и смерть всего за несколько лет могут полностью изменить относительную трудоспособность семей. Сыновья вдовы могут вырасти, а два или три работника из другой семьи могут умереть во время эпидемии. Таким образом, задолго до новой ревизии распределение земли уже не будет соответствовать потребностям и возможностям семей в составе общины. Решаются подобные дела по-разному. Одни общины передают наделы от одной семьи другой, если того требуют обстоятельства; а другие периодически между ревизиями полностью перераспределяют землю. Из этих двух схем в настоящее время чаще используется первая.

Какую схему распределения выберет община, зависит исключительно от ее желания. В этом вопросе общины пользуются полнейшей автономией, и никакому крестьянину даже в голову не придет обжаловать решение общины[51]. Вышестоящие власти не только воздерживаются от всякого вмешательства в раздел общинных земель, но и ничуть не интересуются тем, по какой схеме действуют общины. Хотя императорская администрация питает всепожирающую страсть к симметричным статистическим таблицам – а многие из них формируются главным образом на основе материалов, извлеченных из таинственного подсознания чиновников низшего ранга, – насколько мне известно, до сих пор не делались попытки собрать статистику, которая могла бы пролить свет на эту важную тему. Несмотря на систематические и настойчивые усилия централизованной бюрократии по скрупулезному регулированию всех сфер жизни страны, сельские общины, включающие в себя около пяти шестых населения, во многом остаются для нее полностью вне сферы влияния и даже за пределами видимости! Но пусть читатель не слишком удивляется. Со временем он узнает, что Россия – страна парадоксов; а между тем сейчас он услышит кое-что еще более поразительное. В «великой цитадели царского деспотизма и централизованной бюрократии» эти деревенские общины, где проживает около пяти шестых населения, являются важнейшими образцами представительного конституционного правления крайне демократического типа!

Когда я говорю, что сельская община – хороший образец конституционного правления, это выражение я использую в английском, а не в континентальном смысле. В континентальных языках конституционный режим подразумевает наличие пространного официального документа, где тщательно проговариваются функции различных институтов, полномочия органов власти и порядок действий. О таком документе не слыхали в русских деревенских общинах, за исключением тех, что относятся к императорским владениям, а при освобождении крестьян особые регулировавшие их законы были отменены. В настоящее время конституция деревенских общин представляет собой английского типа конституцию из неписаных традиционных понятий, которые развивались и видоизменялись под влиянием вечно меняющейся практической необходимости. Разумеется, некоторые определения функций и взаимоотношений общинных властей можно найти в законе об освобождении и последующих официальных документах, но, как правило, ни деревенский староста, ни члены деревенского схода о них и не слыхивали; но при этом любой крестьянин как бы по наитию знает, что может и чего не может каждая из этих властей. Община, по существу, – это живой институт, чья стихийная жизненная сила позволяет ей обходиться без помощи и руководства писаных законов, и ее конституция в высшей степени демократична. Староста всего лишь представляет исполнительную власть. Реальная власть принадлежит сходу, в котором участвуют все главы домохозяйств[52].

Простой порядок или, скорее, отсутствие каких-либо формальных процедур на этих сходах превосходно иллюстрирует практический по своей сути характер данного института. Совещания почти всегда проходят по воскресеньям или праздникам, когда у крестьян много свободного времени, под открытым небом, поскольку в деревне нет достаточно крупных построек, чтобы вместить всех сельчан, – кроме церкви, но ее можно использовать только в религиозных целях. Любое открытое пространство может служить местом форума. Порой ведутся весьма оживленные дискуссии, но редко кто пытается выступить с речью. Если кто-нибудь из молодежи проявляет ораторские поползновения, его то и дело бесцеремонно перебивают старшие, совершенно равнодушные к красивым речам. Сход представляет собой толпу людей, которые случайным образом разделяются на небольшие группы и обсуждают местные вопросы. Постепенно какая-то группа из двух-трех крестьян, пользующихся более высоким авторитетом, нежели их односельчане, привлекает остальных, и обсуждение становится общим. Несколько крестьян могут говорить одновременно, перебивая друг друга, просто и без прикрас, совсем не парламентским языком, и дискуссия может превратиться в сумбурный и неразборчивый гам; но когда уже кажется, что сход вот-вот превратится в потасовку, гам стихийно утихает или, может быть, раздается общий хохот после того, как кто-то удачно прошелся по своему оппоненту или едко его осадил. Так или иначе, спору не угрожает перейти в рукопашную. В мире нет людей более добродушных и миролюбивых, чем русские крестьяне. В трезвом состоянии они никогда не ссорятся и даже пьяные более склонны к чрезмерным проявлениям любви, а не к брани. Если выпивают двое, даже если они раньше и не видали друг друга, велика вероятность, что уже через пару минут они будут в самой преувеличенной форме выражать взаимное уважение и нежность, то и дело подтверждая слова дружескими объятиями.

Теоретически у этого сельского парламента есть спикер в лице старосты. Слово «спикер» («говорящий») этимологически менее спорно, нежели «председатель», поскольку данная фигура никогда не сидит, а стоит в толпе, как обычные общинники. На это можно возразить, что староста говорит гораздо меньше многих других участников, но то же можно сказать и о спикере палаты общин. Как его ни назвать, староста официально является главным лицом на сходе и носит официальный знак в виде медальки, которая висит у него на шее на тонкой латунной цепочке. Однако его обязанности самые необременительные. В них не входит призывать к порядку тех, кто прерывает обсуждение. Если он и называет уважаемого человека дураком или перебивает оратора лаконичным «Молчи!», он делает это на основании не особой прерогативы, а освященного веками права, которым в равной степени пользуются все присутствующие и которым можно безнаказанно воспользоваться против него самого. В целом можно сказать, что терминология и порядок ведения схода не подчиняются никаким строгим правилам. Староста играет заметную роль, лишь когда надо поставить вопрос на голосование. В таких случаях он выходит из толпы и говорит: «Ну что, православные, вы так решили?» – и толпа, скорее всего, воскликнет в ответ: «Ладно! Ладно!», что означает «Решено! Решено!».

Таким образом, общинные решения принимаются путем устного одобрения; но иногда бывает, что мнения настолько расходятся, что трудно сказать, какая из двух сторон имеет большинство. В этом случае староста просит одну сторону встать справа, а другую – слева. Затем подсчитывается число обеих групп, и меньшинство подчиняется большинству, ибо никто даже и не мечтает открыто выступить против воли мира.

В правление Николая I предпринималась попытка ввести писаные законы, регулирующие порядок проведения сельских сходов у государственных крестьян, и среди прочего предусматривалось голосование бюллетенями; однако новшество так и не прижилось. Крестьяне не одобряли нового метода и презрительно звали его «игрой в бирюльки». Здесь перед нами вновь один из тех чудесных и явно аномальных фактов, которые так часто встречаются у исследователей русских обычаев: император Николай I, воплощенное самодержавие и поборник реакционной партии во всей Европе, пытается навязать нескольким миллионам своих подданных тайное голосование – хитроумную выдумку крайних радикалов!

В северных губерниях, где постоянно отсутствует значительная часть мужского населения, в деревенских сходах обычно участвует довольно много женщин. Это женщины, которые по причине отъезда или смерти мужей на тот момент являются главами домохозяйств. Как таковые, они имеют право присутствовать, и никто не ставит под сомнение их право участвовать в обсуждении. По вопросам, которые затрагивают общее благосостояние общины, они выступают редко, а если и решаются высказать мнение в таких случаях, то у них мало шансов обратить на себя внимание, потому что русские крестьяне еще мало прониклись современными доктринами о женском равноправии и свое мнение о женском уме выражают такой незамысловатой пословицей: «Волос долог, да ум короток». Другая пословица говорит, что «у семи баб – одна душа», а еще более бестактная народная поговорка утверждает, что души у женщин вообще нет, а есть один только пар. Таким образом, женщина вообще в силу своего пола не заслуживает особого внимания, но зато конкретная женщина как глава семьи имеет право выступать по всем вопросам, непосредственно затрагивающим подопечное ей домохозяйство. Если, например, предлагается увеличить или уменьшить долю ее домохозяйства в земле и податях, ей разрешается свободно говорить на эту тему и даже лично оскорблять оппонентов-мужчин. Правда, таким образом она и сама ставит себя под угрозу нелестных замечаний; но все нападки она почти наверняка возместит с лихвой, с приличествующей случаю ядовитостью рассказав о том, что творится дома у оскорбляющих ее. А если споры и ругань ни к чему не приведут, она может попробовать вызвать к себе жалость, подкрепив этот довод горючими слезами.

Поскольку сельский сход действительно является представительным органом в полном смысле этого слова, он верно отражает положительные и отрицательные качества сельского населения. Поэтому для его решений, как правило, характерен простой и практический здравый смысл, но иногда случаются и досадные отклонения вследствие пагубных влияний, в основном алкогольного характера. Подобный случай как раз имел место во время моего пребывания в Ивановке. Речь шла о том, нужно ли открывать в селе кабак. Купец из уездного города пожелал его там открыть и предложил общине ежегодно платить за необходимое разрешение. Более трудолюбивые и уважаемые члены общины при поддержке всего женского населения категорически возражали против проекта, прекрасно понимая, что кабак непременно приведет к разорению не одной семьи; но у предприимчивого купца были веские аргументы, соблазнительные для большинства сельчан, и ему удалось добиться решения в свою пользу.

Сход обсуждает все вопросы, влияющие на благосостояние общин, и, поскольку эти вопросы никогда не имели юридического определения, сфера его полномочий чрезвычайно широка. Он назначает время сенокоса и вспашки паровых полей; он определяет, какие меры применить к тем, кто своевременно не платит податей; он решает, принимать ли в общину новых людей и разрешать ли старым уехать на другое место; разрешает или запрещает строить новые здания на общинной земле; подготавливает и заключает все договоры общины с кем-то из ее членов или посторонними лицами; вмешивается при необходимости во внутренние дела хозяйств; выбирает старосту, а также сборщика податей и сторожа, если такие должности предусмотрены, и общинного мальчика-пастуха; но прежде всего делит и распределяет общинную землю между членами по своему усмотрению.

Для английского читателя естественным будет предположить, что самое шумное и захватывающее из всех этих разнообразных дел – это выборы. Но читатель ошибется. Выборы проходят без особых волнений по той простой причине, что, как правило, никто не желает быть избранным. Рассказывают, что как-то раз крестьянину, виновному в каком-то проступке, мировой судья – чиновник, о котором я расскажу ниже, – сказал, что больше он не сможет занимать никаких общинных должностей; и вместо того, чтобы сожалеть о таком ущемлении его гражданских прав, этот крестьянин отвесил судье низкий поклон и со всем почтением поблагодарил за такую милость. Возможно, это всего лишь байка, но она прекрасно иллюстрирует тот несомненный факт, что русский крестьянин считает пост старосты не почестью, а бременем. В этих маленьких сельских «республиках» нет административных амбиций, а привилегия носить бронзовую медальку, которая не пользуется никаким уважением, и получать несколько рублей в качестве жалованья – это недостаточная компенсация за хлопоты, неприятности и ответственность, которую приходится брать на себя деревенскому старосте. Поэтому выборы, как правило, проходят очень скучно и неинтересно. Приведу вам один пример в качестве иллюстрации.

Стоит воскресный полдень. Крестьяне, мужчины и женщины, наряжены по-воскресному, и яркие платья женщин вместе с солнечными лучами расцвечивают сцену, которая в обычное время однообразна и сера. Постепенно народ собирается на открытом пространстве неподалеку от церкви. Представлены все слои населения. На самом краю стайка светловолосых веселых ребятишек – одни стоят или лежат на траве, внимательно наблюдая за происходящим, а другие бегают и играют. Неподалеку группа молодых девушек, они сгибаются от сдерживаемого смеха. Причина их веселости – юноша лет семнадцати, очевидно, деревенский остряк, он стоит возле них с гармонью в руках и вполголоса рассказывает, что его собираются выбрать старостой и какие безумные проделки он устроит, когда его выберут. Когда одна из девушек откровенно смеется, стоящие рядом матроны оборачиваются и хмурятся; и одна из них выступает вперед и властным тоном приказывает возмутительнице спокойствия убираться домой, если она не в состоянии вести себя прилично. Пристыженная девушка умолкает, а юноша, виновник веселья, обращает случившееся в очередную шутку. Между тем начинается обсуждение. Большинство присутствующих переговариваются или поглядывают на небольшую группу из трех крестьян и женщины, что стоит поодаль от остальных. На самом деле именно там и обсуждается важный вопрос. Женщина со слезами на глазах, то и дело без толку повторяясь, объясняет, что ее «старик» – теперешний староста – очень болен и не может выполнять своих обязанностей.

– Но он еще и года не отслужил, да и получшает ему, – замечает один крестьянин, очевидно, самый младший из их маленькой группы.

– Кто знает? – со всхлипами отвечает женщина. – На все Божья воля, но, похоже, ему уже не подняться. Фельдшер уж четыре раза к нему приходил, а один раз и сам доктор приезжал и сказал, что его нужно класть в больницу.

– Чего ж не положили?

– А как положить-то? Кто его повезет? Что ж он, младенец, по-твоему? До больницы верст сорок. Положишь его в телегу, так он помрет раньше, чем проедет версту. Да и кто знает, что они там делают с людьми в больнице?

Этот ее вопрос, пожалуй, и есть истинная причина, почему не выполнены предписания врача.

– Ладно, хватит, помолчи, – говорит женщине седобородый мужик и потом, обращаясь к другим крестьянам, замечает: – Ничего не поделаешь. Становой (сельский полицейский) приедет на днях и опять устроит скандал, если не выберем нового старосту. Кого будем выбирать?

Как только раздается этот вопрос, несколько крестьян опускают глаза в землю или стараются каким-то иным образом стать незаметными, чтобы их имена не назвали. Молчание продолжается с минуту или две, и седобородый говорит:

– Вон Алексей Иванов. Он еще не служил!

– Да, да, Алексей Иванов! – восклицают полдюжины голосов, вероятно, тех, кто опасается, как бы не выбрали их самих.

Алексей протестует самым решительным образом. Он не может сослаться на болезнь, потому что его большое румяное лицо прямо опровергло бы его ложь, однако находит полдюжины других причин, по которым его не следует выбирать, и соответственно просит отвода. Но его возражений не слушают, и вопрос считается решенным. Деревенский староста избран, как положено.

Гораздо важнее выборов передел общинной земли. Для главы семьи не имеет большого значения, как пройдут выборы, при условии, что выберут не его. Он с полной невозмутимостью согласится и на Алексея, и на Ивана или Николая, потому что роль старосты очень невелика в общинных делах. Но он не может пассивно и безразлично наблюдать за тем, как делят землю, поскольку материальное благополучие каждого хозяйства в значительной мере зависит от количества земли и сопутствующих обременений.

В южных губерниях, где почва плодородна, а подати не превышают обычной ренты, процесс раздела и передела сравнительно прост. Здесь каждый крестьянин желает получить как можно больше земли, и, следовательно, каждое хозяйство претендует на всю землю, на которую имеет право, то есть на количество долей по числу мужчин, внесенных в списки в последнюю ревизию. Поэтому сходу не приходится решать сложных вопросов. Общинный список определяет количество долей, на которые следует поделить землю, и количество долей, которые будут выделены каждой семье. Единственная возможная сложность состоит в том, какие именно наделы получит конкретная семья, но обычно дело решается жеребьевкой. Правда, могут возникнуть разногласия относительно того, когда перераспределять наделы, но этот вопрос легко решается голосованием на сходе.

Совсем по-другому делят и распределяют землю во многих общинах северных губерний. Там земля часто неплодородна, а подати с нее превышают обычную ренту, и поэтому бывает так, что крестьяне стремятся иметь как можно меньше земли. В таких случаях могут происходить следующие сцены.

Ивана спрашивают, сколько долей общинной земли он возьмет, и он медленно и задумчиво отвечает:

– У меня два сына, да еще я сам, так что я возьму три доли или поменьше, если вам угодно.

– Поменьше! – восклицает крестьянин среднего возраста. Он не староста, но пользуется влиянием в деревне, и его мнение очень важно. – Чепуху городишь. Сыновья твои уже достаточно велики, чтобы тебе помогать, а скоро женятся и приведут тебе еще двух работниц.

– Старший сын у меня все время работает в Москве, – объясняет Иван, – а другой часто уезжает на лето.

– Так они оба присылают тебе деньги, а когда женятся, жены будут жить при тебе.

– Бог знает, что там еще будет, – отвечает Иван, пропустив мимо ушей первую часть реплики оппонента. – Кто знает, женятся ли они?

– Это ты легко можешь устроить!

– Нет, не могу. Не те времена. Молодежь поступает, как хочет, а после свадьбы все хотят жить своим домом. Трех долей мне с лихвой хватит!

– Ну уж нет. Если они захотят от тебя отделиться, так и землю твою возьмут. Ты должен взять не меньше четырех. Старые жены с маленькими детьми не могут брать землю по числу душ.

– Да он богатый мужик! – говорит кто-то из толпы. – Считайте на нем пять душ! (Иными словами, дайте ему пять долей земли и налогов.)

– Пять душ! Это мне не по силам! Христом Богом клянусь!

– Ладно, возьмешь четыре, – говорит Ивану главный, а потом, обращаясь к толпе, спрашивает: – Быть посему?

– Четыре! Четыре! – повторяет толпа, и вопрос считается решенным.

Дальше очередь одной из упомянутых старых жен. Ее муж – инвалид, у нее трое маленьких сыновей, из которых только один достаточно взрослый для полевых работ. Если брать за основу распределения число душ, ей полагается четыре доли, но ей нипочем не заплатить четыре доли общинных податей. Поэтому ей нужно меньше земли. На вопрос, сколько она возьмет, вдова, потупив глаза, отвечает:

– Как мир решит, так тому и быть!

– Тогда возьмешь три.

– Что ж ты говоришь такое, отец? – кричит женщина, вдруг сбрасывая с себя мину покорности и смирения. – Слышите, православные? Хотят навалить на меня три души! Да слыхано ли такое? С самого Петрова дня мужик мой с постели не встает, как заколдовали его, ничего ему не помогает. Даже ногу на землю не может спустить, все равно как мертвец, только хлеб ест!

– Не болтай, – возражает сосед. – Он был в кабаке на той неделе.

– А ты-то! – парирует женщина, отклоняясь от темы. – Ты что натворил на прошлый праздник? Не ты ли напился и избил жену, так что она криками всю деревню перебудила? И это в воскресный-то день – тьфу!

– Слушай! – строго говорит старик, прерывая поток брани. – Надо тебе взять не меньше двух с половиной долей. Если сама не управишься, так возьми кого-нибудь в помощь.

– Да как это может быть? Откуда мне взять денег платить работнику? – спрашивает женщина, заливаясь слезами. – Пожалейте бедных сирот, православные! Бог вас вознаградит, – и так далее и тому подобное.

Я не стану утомлять читателя дальнейшим описанием этих сцен, которые всегда очень долгие и порой бурные.

Все присутствующие глубоко заинтересованы в исходе, ибо распределение земли – это, безусловно, важнейшее событие в жизни русского крестьянина, и его невозможно произвести без бесконечных обсуждений. После того, как определено число долей, приходящихся на каждую семью, распределяются участки, что вызывает новые осложнения. Семьи, которые обильно удобряли свою землю, хотят получить свои прежние участки, и община уважает их требования, так как они согласуются с новым порядком; но часто бывает так, что частные права и общинные интересы невозможно примирить, и в таких случаях первые приносятся в жертву таким образом, какой англосаксы сочли бы недопустимым. Однако к серьезным последствиям это не приводит. Крестьяне привыкли работать вместе, идти на уступки ради блага общины и безоговорочно подчиняться воле мира. Я знаю немало случаев, когда крестьяне бросали вызов власти полиции, губернатора и даже центрального правительства, но я никогда не слышал, чтобы кто-нибудь открыто сопротивлялся воле мира.

На предыдущих страницах я неоднократно говорил о «долях общинной земли». Во избежание неверного понимания я должен пояснить, что конкретно означают эти слова. Доля означает не просто земельный участок; напротив, она всегда содержит не менее четырех, а то и гораздо больше отдельных участков. И в этом еще одно отличие русской деревни от западноевропейской.

Общинная земля в России бывает трех видов: земля, на которой стоит деревня, пахотная земля и луг или покос, если деревне посчастливилось владеть таковым. На первой стоят дома с садом и огородом, которые являются наследственным имуществом семьи и никогда не перераспределяются. Два других вида подлежат переделу, но на несколько разных принципах.

Вся общинная пахотная земля прежде всего делится на три поля в рамках трехгодичного севооборота культур, затем каждое поле делится на несколько длинных узких полос по числу мужчин в общине, как можно более равных по площади и качеству. Иногда поле приходится делить на несколько частей в зависимости от качества почвы, а потом уже каждую из частей – на необходимое количество полос.

Таким образом, во всех случаях все домохозяйства имеют хотя бы по одной полосе на каждом из полей; а если требуется дальнейший раздел, то каждое хозяйство получает себе полосу в каждой из частей, на которые поделено поле. Поэтому зачастую полосы очень узкие, и в распоряжении каждой семьи оказывается много мелких участков. Полосы шириной в шесть футов отнюдь не редкость. В 124 деревнях Московской губернии, по которым у меня есть конкретные данные, их ширина варьируется от 3 до 45 ярдов, в среднем же – 11 ярдов. Таких узких полос на одном поле может быть до тридцати! Сложный процесс раздела производится самими крестьянами с помощью простого землемерного стержня, и точность результата поистине изумляет.

Луг, предназначенный для покоса, делится на такое же количество долей, что и пашня. Однако эта земля делится и перераспределяется не через регулярные промежутки времени, а ежегодно. Каждый год в назначенный сходом день жители деревни всем скопом приходят к этому участку и делят его на нужное количество частей. Затем бросают жребий, и каждая семья сразу же начинает косить отведенную ей часть. В некоторых общинах луг косят все крестьяне совместно, а затем уже сено распределяют по жребию между семьями; но эта система применяется не так уж часто.

Поскольку вся общинная земля, таким образом, до некоторой степени напоминает большую ферму, приходится устанавливать определенные правила ее обработки. На отведенном участке семья может сеять что угодно, но все семьи как минимум должны укладываться в принятую систему севооборота. Точно так же семья не может начать осеннюю вспашку раньше назначенного срока, потому что это нарушит права других семей, использующих паровое поле под пастбище.

Довольно-таки удивительно, что эта примитивная система землевладения дожила до XX века, а еще примечательнее то, что институт, неотъемлемой частью которого она является, многие неглупые люди считают одним из великих институтов будущего и почти что панацеей от общественно-политических бедствий. Эти факты мы попытаемся объяснить в следующей главе.

Глава 16. Крепостные

Прежде чем приступить к тому, как освобождали крестьян, следует вкратце объяснить, как русские крестьяне стали крепостными и каким в действительности было крепостное право в России.

В древнейший период истории России сельское население состояло из трех отдельных классов. В самом низу стояли рабы, которых было очень много. Их число постоянно росло за счет военнопленных, свободных людей, добровольно продавшихся в рабство, неплатежеспособных должников и некоторых категорий преступников. Сразу над рабами стоя ли свободные сельские батраки, не имевшие постоянного места жительства, они бродили по стране и временно селились там, где находилась работа за удовлетворительную плату. И третьим классом, отличающимся от этих двух и в некоторых отношениях стоящим выше на социальной лестнице, были крестьяне в собственном смысле этого слова[53].

Эти собственно крестьяне, которых можно не очень точно назвать мелкими фермерами, в двух отношениях отличались от свободных сельскохозяйственных рабочих: они владели землей по праву собственности или узуфрукта и входили в сельскую общину. Общины представляли собой свободные примитивные корпорации, которые выбирали своих старшин из числа глав семейств и посылали делегатов в качестве судей или заседателей при княжеском дворе. Одни общины владели землей, а другие селились на земле помещика или в обширных владениях монастырей. В последнем случае крестьянин платил установленную годовую ренту деньгами, продуктами или трудом – по условиям его договора с землевладельцем или монастырем, но он никоим образом не лишался личной свободы. Выполнив все предусмотренные договором обязательства и рассчитавшись с землевладельцем, он мог по своему желанию переселиться в другое место.

Если мы теперь обратимся от этих ранних времен к XVIII веку, то обнаружим, что за этот период положение сельских жителей радикально изменилось. Полностью исчезло различие между рабами, сельскохозяйственными работниками и крестьянами. Все три категории слились в общий класс, называемый крепостными и находящийся в собственности у помещиков или государства. «Обычай был в России, который и ныне есть, что крестьян и деловых и дворовых людей мелкое шляхетство продает врознь, кто похочет купить, как скотов, чего во всем свете не водится, а наипаче от семей, от отца или от матери дочь или сына помещик продает, отчего немалый вопль бывает»[54]. И все же правительство, делая вид, что сожалеет о подобной практике, не принимает никаких активных мер для ее пресечения. Напротив, оно лишает крепостных всякой правовой защиты и прямо повелевает, что любой из крепостных, буде он осмелится жаловаться на своего хозяина, должен быть наказан кнутом и пожизненно отправлен в нерчинские рудники (указ от 22 августа 1767 года)[55].

Как же произошла эта значительная перемена и чем она объясняется?

Если спросить любого образованного русского, который никогда специально не разыскивал в истории корни российского крепостного права, он, вероятно, ответит примерно так: «На Руси никогда не бывало рабства (!), и даже крепостную зависимость в западноевропейском смысле закон никогда не признавал! В древности деревенские жители были совершенно свободны, и любой крестьянин мог сменить место жительства в Юрьев день, то есть в конце сельскохозяйственного года. Это право на миграцию отменил царь Борис Годунов, кстати, наполовину татарин и более чем наполовину узурпатор, в этом и заключается суть крепостничества в русском понимании. Крестьяне никогда не были собственностью помещиков, но всегда обладали личной свободой; и единственным юридическим ограничением их свободы было то, что им не разрешалось менять место жительства без разрешения собственника. Если так называемых крепостных иногда продавали, то эти случаи – всего лишь злоупотребление, которое не поддерживалось законами».

Такое простое объяснение, в котором ощущается нотка патриотической гордости, распространено в России почти повсеместно; однако, как и большинство популярных представлений о давнем прошлом, оно состоит из любопытной мешанины фактов и вымысла. Серьезные исторические исследования обычно приходят к тому выводу, что власть помещика над крестьянами возникла не внезапно, в результате указа, а складывалась постепенно, как следствие непрерывно действующих экономических и политических причин, и что Борис Годунов был виновен в этом не более многих тех, кто был прежде и после него.

Хотя крестьяне в Древней Руси имели право свободного передвижения, уже очень рано, задолго до воцарения Бориса Годунова, у князей, помещиков и общин проявилась отчетливая тенденция препятствовать переселению крестьян. Нетрудно понять, откуда взялась эта тенденция, если вспомнить, что земля без рабочих рук бесполезна, а в тогдашней России населения было недостаточно для имеющегося количества земли, как уже освоенной, так и той, которая легко поддается освоению. Князья хотели иметь у себя в княжестве как можно больше жителей, поскольку размеры их доходов зависели от численности населения. Землевладельцы желали иметь у себя на земле как можно больше крестьян, чтобы те возделывали для них поля, оставленные ими для собственных нужд, и ежегодно платили за остальную часть деньгами, оброком или барщиной. Свободные общины хотели иметь столько членов, сколько нужно для обработки всей общинной земли, ибо каждая община должна была ежегодно выплачивать князю установленную сумму деньгами или сельскохозяйственной продукцией, и чем больше было трудоспособных членов в общине, тем меньше приходилось платить каждому из них. Говоря языком политэкономии, князья, землевладельцы и свободные общины выступали на рынке труда в качестве покупателей, и спрос намного превышал предложение.

В наше время, когда молодые колонии и землевладельцы в отдаленных уголках мира точно так же нуждаются в рабочей силе, они стараются восполнить этот недостаток за счет регулярного и систематического ввоза рабочих, а к незаконным и насильственным способам, таким как похищение людей, прибегают только в исключительных случаях. В старой России такая организованная система была невозможна, и поэтому незаконные и насильственные способы были не исключением, а правилом. Главным практическим преимуществом частых военных походов для их участников была возможность добыть пленных, которых обычно обращали в рабов. Если даже, как утверждают некоторые, только некрещеные пленники по закону считались законной добычей, то на практике до объединения княжеств под властью московских царей, несомненно, не проводилось особых различий между захваченными некрещеными чужеземцами и православными русскими. Подобные методы иногда применялись и для захвата свободных крестьян: более сильные землевладельцы устраивали походы с целью похищения людей и насильно уводили крестьян, живших на землях их более слабых соседей.

При таких обстоятельствах вполне естественно, что те, кто владел этим ценным товаром, всеми силами старались его сохранить. Многие, если не вообще все, свободные общины ввели такую меру, как отказ своим членам в переселении до тех пор, пока они не найдут кого-нибудь на свое место. Помещики никогда, насколько известно, официально не вводили такого принципа, но на деле любыми способами стремились удержать проживающих на их земле крестьян. Для этого одни просто применяли силу, другие действовали под прикрытием юридических формальностей. Крестьянин, который арендовал землю у помещика, редко привозил с собой необходимые орудия, скот и капитал, чтобы сразу же приступить к работе и прокормить себя и семью до времени жатвы. Поэтому ему приходилось брать взаймы у землевладельца, и таким образом долг легко превращался в средство удержания его на месте в том случае, если он желал переселиться. Вдаваться в дальнейшие подробности нет необходимости. Помещики были капиталистами того времени. Частые неурожаи, эпидемии, пожары, военные набеги и тому подобные бедствия нередко доводили до нищеты даже зажиточных крестьян. Вероятно, крестьяне в то время, как и сейчас, слишком часто брали ссуды, не подумав хорошенько о том, как будут их возвращать. Законы о долгах были чрезвычайно суровыми, а для защиты слабых не существовало никакой мощной юридической системы. Если иметь в виду все эти факты, то мы ничуть не удивимся, узнав, что значительная часть крестьянства практически превратилась в крепостных еще до официального признания крепостного права по закону.

Пока страна была раздроблена на независимые княжества и каждый помещик был почти что независимым властителем у себя на земле, крестьяне легко находили способ спастись от этих злоупотреблений – бегство. Они бежали к соседнему хозяину, который мог защитить их от бывшего помещика и его притязаний, или укрывались в соседнем княжестве, где им было, конечно, еще безопаснее. Все это изменилось, когда независимые княжества превратились в Московское царство. У царей появились новые причины для того, чтобы противодействовать переселению крестьян, и новые способы удержать их на месте. Старые князья просто жаловали земли тем, кто им служил, и позволяли поступать с этой землей по их усмотрению; цари же, напротив, передавали землю тем, кто им служил, только на условиях узуфрукта и тщательно соизмеряли ее количество с положением и обязанностями получателя.

В этой перемене явно заключалась новая причина прикрепления крестьян к земле. Фактическая ценность дара зависела не столько от количества земли, сколько от числа живущих на ней крестьян, и потому всякое переселение жителей было равносильно сносу древних межей, то есть нарушению повеления царя. Допустим, например, что царь пожаловал боярину или какому-то знатному человеку рангом пониже поместье с сотней крестьянских семей, из которых впоследствии пятьдесят переселились к соседним помещикам. В этом случае получатель мог бы справедливо пожаловаться на утрату половины своего имущества, хотя количество земли никоим образом не уменьшилось, и на этом основании утверждать, что не может выполнить свои обязательства. Такие жалобы редко поступали от крупных сановников, если такое вообще случалось, ведь они располагали средствами привлекать крестьян к себе в поместья[56]; но у мелких собственников были веские основания жаловаться, и царь был обязан устранить причину их недовольства. Прикрепление крестьян к земле фактически было естественным следствием феодального землевладения, составлявшего неотъемлемую часть московской политической системы. Царь, принуждая дворян служить ему, не имел возможности платить им деньгами. Поэтому он был вынужден предоставлять им иные средства к существованию. Очевидно, простейший способ разрешить эту трудность состоял в том, чтобы жаловать им землю вместе с известным числом работников и препятствовать их миграции.

По тем же причинам царям приходилось действовать так же и по отношению к свободным общинам. Общины, как и знать, имели обязательства перед государем и не могли бы их выполнить, если бы крестьянам разрешалось свободно переселяться с места на место. В известном смысле они были собственностью царя, и вполне естественно, что царь постарался сделать для себя то же, что сделал для своей знати.

Наряду с этими новыми причинами закрепления крестьян на земле появились, как уже говорилось выше, и новые средства недопущения их миграции. Раньше крестьянину было легко убежать в соседнее княжество, а теперь все княжества объединились под единым правителем и были заложены основы централизованного управления. Появились суровые законы о беглых крестьянах, направленные против тех, кто хотел переселиться на новое место, и против помещиков, укрывающих беглецов. Если только крестьянин не решал взвалить на себя бремя проживания на самовольно захваченной земле в неприветливых северных лесах или бросить вызов трудностям бескрайних степей, ему было негде скрыться от тяжелой руки Москвы[57].

Косвенные последствия такого прикрепления крестьян к земле проявились не сразу. Крепостные сохранили все гражданские права, которыми пользовались до тех пор, за исключением права перемены места жительства. Они по-прежнему могли предстать перед судом как свободные люди, свободно заниматься торговлей или ремеслом, заключать всевозможные договоры и арендовать землю для обработки.

Но с течением времени начали проявляться перемены в правовых отношениях между двумя классами. Прикрепляя крестьянство к земле, власти были настолько поглощены финансовыми мотивами, что совершенно упустили из виду или сознательно закрыли глаза на те скрытые следствия, которые неизбежно вытекали из проводимой ими политики. Очевидно, что как только отношения между помещиком и крестьянином вышли из области добровольного договора, так как сделались нерасторжимыми, более слабая из двух юридически связанных между собой сторон непременно должна была оказаться в полной зависимости от более сильной, если только ее активно не защищал закон и администрация. На это неизбежное следствие правительство не обратило внимания. Оно не только не старалось оградить крестьян от гнета помещиков, но даже не определило законом взаимных обязательств между двумя классами. Воспользовавшись этим упущением, помещики вскоре стали навязывать крестьянам любые обязанности, кои считали нужными; а поскольку они не располагали законными способами принуждения к их исполнению, то постепенно ввели патриархальную юрисдикцию, подобную рабовладельческой, со штрафами и телесными наказаниями как средствами принуждения. Вскоре они пошли еще дальше и начали продавать своих крестьян без земли, на которой те проживали. Сначала это было не более чем вопиющим злоупотреблением, не санкционированным законами, ибо крестьяне официально не объявлялись частной собственностью помещика; однако правительство молчаливо санкционировало эту практику и даже взимало процент с таких продаж, как с продажи рабов. Наконец, право продажи крестьян без земли было официально узаконено различными императорскими указами[58].

В помещичьих имениях все еще существовала старая общинная организация, которая юридически так и не была лишена своей власти, но теперь она утратила возможность защищать своих членов. Хозяин мог легко преодолеть любое активное сопротивление, продав или обратив в домашнюю прислугу крестьян, осмелившихся противиться его воле.

Таким образом, крестьяне оказались на положении крепостных, практически лишенных правовой защиты и оставленных на произвол собственников; но все же в определенных отношениях они юридически и фактически отличались от рабов, с одной стороны, и свободных людей, с другой. Эти различия стер Петр Великий и его ближайшие преемники.

Для осуществления своих великих гражданских и военных реформ Петру требовался ежегодный доход в таком размере, о котором и не мечтали его предшественники, и поэтому он постоянно искал, что бы еще обложить налогом. Естественно, что при этом его взгляд упал на рабов, домашнюю прислугу и свободных сельскохозяйственных рабочих. Все эти классы не платили налогов, что явно противоречило его основополагающим принципам государственного устройства, согласно которому каждый подданный должен так или иначе служить государству. Поэтому он велел провести всенародную перепись, по итогам которой все разнообразные классы сельских жителей – холопы, домашние слуги, сельскохозяйственные рабочие, крестьяне – были занесены в одну категорию; и всех членов этой категории он поровну обложил подушной податью взамен прежней поземельной, которую платили исключительно крестьяне. Чтобы облегчить сбор этой подати, на хозяев возложили ответственность за их крепостных; а «вольным людям», не желавшим поступить в армию, предписывалось под страхом отправки на галеры записываться в общины или в крепостные к какому-нибудь помещику.

Эти меры существенно повлияли если не на фактическое положение крестьянства, то по крайней мере на юридические представления о них. Заставив помещика платить подушную подать за крепостных, как если бы они были рабами или скотом, закон, можно сказать, санкционировал ту идею, что они являются частью его движимого имущества. Кроме того, он ввел совершенно новый принцип: любого сельского жителя, не прикрепленного по закону к земле или собственнику, следует рассматривать как бродягу и относиться к нему соответственно. Таким образом нашел свое полное осуществление тот принцип, согласно которому каждый подданный должен тем или иным образом служить государству. В России уже не осталось места для вольных людей.

Изменившееся положение крестьян наряду со всеми лишениями и притеснениями, которыми оно сопровождалось, естественно, увеличило количество беглецов и бродяг. Тысячи крепостных бежали от своих господ, уходили в Степь или старались поступить в армию. Для предотвращения этого правительство сочло необходимым принять суровые и энергичные меры. Крепостным запрещалось вербоваться в армию без разрешения их господ, а тех, кто упорствовал, следовало жестоко бить кнутом и отправлять на рудники[59]. Помещики, напротив, получили право без суда переселять своих непокорных крепостных в Сибирь и даже пожизненно отправлять на рудники[60].

Если эти суровые меры и подействовали, то ненадолго, ибо вскоре у крепостных возник еще более сильный дух недовольства и неповиновения, который грозил вылиться в общенародное крестьянское восстание и фактически породил движение, во многом напоминающее жакерию во Франции и крестьянскую войну в Германии. Взгляд на причины этого движения поможет нам понять истинную природу крепостного права в России.

До того момента крепостное право, несмотря на все вопиющие злоупотребления, пользовалось известным теоретическим оправданием. Оно, как мы уже видели, было лишь частью общей политической системы, где все классы населения обязаны были нести службу. Крепостные служили дворянам, чтобы дворяне могли служить царю. В 1762 году эту теорию полностью опроверг манифест Петра III об отмене обязательной службы для дворян. По справедливости за этим повелением должно было последовать освобождение крепостных, ибо, если дворяне были уже не обязаны служить государству, то они не имели и права претендовать на службу крестьян. Правительство до такой степени забыло о первоначальном смысле крепостного права, что и не подумало довести эту меру до ее логического конца, но крестьяне упорно держались старых понятий и с нетерпением ждали второго манифеста, который освободил бы их от власти помещиков. Ходили слухи, что такой манифест действительно был, но дворяне его скрыли. Поэтому у крестьян возник дух неповиновения, и в некоторых частях империи вспыхнули локальные восстания.

В этот критический момент Петр III был свергнут и убит в результате придворного заговора. Крестьяне, которые, разумеется, ничего не знали об истинных мотивах заговорщиков, думали, что царя убили те, кто хотел сохранить крепостное право, и считали его мучеником, пострадавшим за их освобождение. При известии об этой беде их надежды на освобождение рухнули, но вскоре ожили под влиянием новых слухов. Говорили, что царь бежал от заговорщиков и скрывается. Вскоре он явится своим верным крестьянам и с их помощью вернет себе трон и накажет злых узурпаторов. Его нетерпеливо ждали, и наконец пришла радостная весть, что он объявился на Дону, что под его знамя встали тысячи казаков, что всюду он беспощадно казнит помещиков и скоро войдет в древнюю столицу!

На самом деле Петр III спокойно лежал в своей могиле, но в этих слухах все же была страшная доля правды. Самозванец, казак по имени Пугачев, действительно объявился на Дону и взял на себя ту роль, которой крестьяне ждали от покойного царя. Продвигаясь по нижней Волге, он занял несколько важных пунктов, предал смерти всех помещиков, которых сумел найти, не раз разбивал посланные против него войска и угрожал дойти до самого сердца империи. Казалось, вот-вот вернутся старые смутные времена, как будто страну вновь будут грабить эти дикие орды казаков из южных степей. Но самозванец показал, что неспособен играть возложенную на себя роль. Его нечеловеческая жестокость оттолкнула многих, кто в противном случае мог бы последовать за ним, а кроме того, ему не хватило решительности и энергии, чтобы воспользоваться благоприятными обстоятельствами. Если это правда, что он намеревался создать «мужицкое царство», то не в его силах было осуществить этот замысел. После ряда ошибок и поражений он был пленен, а восстание – подавлено.

Тем временем преемницей Петра III стала его супруга Екатерина II. Поскольку она не имела законного права на престол и была иностранкой по рождению, она не могла завоевать расположение простого народа и была вынуждена добиваться благосклонности дворянства. В таком трудном положении она не могла пойти на то, чтобы применить свои гуманные принципы к вопросу крепостничества. Даже в первые годы правления, когда ей нечего было опасаться крестьянских волнений, она не ослабила, а усилила власть помещиков над крепостными, а восстание Пугачева лишь утвердило ее на этом курсе. Можно сказать, что при Екатерине крепостное право достигло своего апогея. Крепостные по закону считались частью господского недвижимого имущества[61], частью оборотного капитала поместья и в таком качестве их покупали, продавали и дарили[62] сотнями и тысячами, иногда с землей, а иногда без земли, иногда с семьями, а иногда и по одному. Единственным юридическим ограничением было то, что их нельзя было выставлять на продажу во время конскрипции и что их не разрешалось продавать на публичном аукционе, ибо такой обычай считался неподобающим для европейского государства. Во всех других отношениях с крепостными можно было обращаться как с частной собственностью, и это мнение содержится не только в законодательстве, но и в народных представлениях. Появился обычай, сохранявшийся до 1861 года, мерить состояние дворянина не по ежегодному доходу или размеру имения, а по количеству крепостных. Вместо того чтобы сказать, что у такого-то лица столько-то сотен или тысяч ежегодного дохода или столько-то акров земли, обычно говорили, что у него столько-то сотен или тысяч «душ». И над этими «душами» он пользовался самой неограниченной властью. У крепостных по закону не было никаких способов самозащиты. Власти опасались, что предоставление им судебной или административной защиты неизбежно пробудит в них дух непокорства, и поэтому было приказано тех, кто осмеливался жаловаться, наказывать и ссылать на рудники[63]. Только в крайних случаях, когда до государя случайно доходили сведения о каких-то изуверских жестокостях, власти вмешивались в помещичью юрисдикцию, и эти отдельные случаи не оказывали на помещичество в целом решительно никакого влияния[64].

Последние годы XVIII века можно считать поворотным пунктом в истории крепостного права. До того времени власть помещиков неуклонно возрастала и крепостничество быстро расширялось. При императоре Павле (1796–1801) мы находим первые явные симптомы реакции. Он считал помещиков своими самыми эффективными полицейскими, но хотел ограничить их власть, и с этой целью издал указ о том, что крепостных запрещается заставлять работать на хозяина более трех дней в неделю. После восшествия на престол Александра I в 1801 году начался длинный ряд безрезультатных проектов всеобщего освобождения и бесконечных попыток исправить наиболее вопиющие злоупотребления; а в правление Николая I в разное время было сформировано не менее шести комиссий для рассмотрения данного вопроса. Но практический итог этих усилий был ничтожен. Обычай жаловать землю с крестьянами отменили; власть помещиков была кое в чем слегка ограничена; несколько худших представителей данного класса были отстранены от управления поместьями; немногие, осужденные за зверства, высланы в Сибирь[65], и несколько тысяч крепостных были действительно освобождены; однако никаких решительных и радикальных мер не было предпринято и крепостные не получили даже права обращаться к властям с официальными жалобами. По сути крепостничество стало считаться неотъемлемой частью государственного устройства и единственным надежным оплотом самодержавия. Поэтому с ним обращались аккуратно, и дарованные различными указами права и защиты фактически носили иллюзорный характер.

Если сравнить развитие крепостного права в России и в Западной Европе, мы найдем множество точек соприкосновения, но в России оно имело свои особенности. Одна из важнейших объяснялась быстрым развитием самодержавной власти. В феодальной Европе, где не было сильной центральной власти, которая контролировала бы дворянство, свободные сельские общины полностью или почти полностью исчезли. Их либо присвоили дворяне, либо они добровольно отдались могущественным землевладельцам или монастырям, и таким образом вся сельскохозяйственная земля, за редкими исключениями, становилась собственностью знати или церкви. В России мы видим такую же тенденцию, но она была сдержана императорской властью еще до того, как вся земля оказалась в собственности. Дворяне могли обратить в кабалу крестьян, поселившихся в их поместьях, но не могли завладеть свободными общинами, ибо такое присвоение ущемляло бы права и уменьшало бы доходы царя. Правда, вплоть до начала прошлого века привилегированным лицам из дворянства жаловались большие поместья вместе с крепостными, а при Павле (1796–1801) значительное число поместий было передано в пользование императорского семейства под видом удельных имений (апанажа); но, с другой стороны, обширные церковные земли, секуляризованные Екатериной II, были не розданы дворянам, как во многих других странах, а обращены в государственные владения. Таким образом, ко времени отмены крепостного права в 1861 году гораздо большая часть земли принадлежала государству, а половину сельского населения составляли так называемые государственные крестьяне.

Что касается положения этих государственных крестьян, или царских крестьян, как их иногда называют, могу вкратце сказать, что они в известном смысле были такими же привязанными к земле крепостными, как и остальные; но их положение, как правило, было несколько лучше, чем у крепостных в более узком понимании этого слова. Им приходилось немало страдать от тирании и лихоимства со стороны тех, кто ими управлял, однако у них было больше земли и свободы, чем у обычных крестьян местных помещиков, и их положение было отнюдь не таким тяжелым. Часто говорят, что чиновники, поставленные управлять царской земельной собственностью, были хуже крепостников, потому что не были лично заинтересованы в благоденствии крестьян, как помещики; но это априорное рассуждение не выдерживает испытания практикой.

Будет небезынтересно посмотреть на численное соотношение и географическое распределение этих двух сельских классов. В Европейской России в целом около трех восьмых населения составляли крепостные, принадлежавшие дворянам, но если взять губернии по отдельности, обнаруживаются большие отклонения от этого среднего значения. В пяти губерниях крепостных было менее 3 %, а в других они составляли более 70 % населения! И это не случайное явление. В географическом распределении крепостничества отразились происхождение и история этого института.

Точные цифры, по официальным данным, таковы:

Общее население – 60 909 309

Крестьяне всех классов – 49 486 665

Из них:

Государственные крестьяне – 23 138 191

Крестьяне на землях помещиков – 23 022 390

Крестьяне на царских землях и землях иного типа – 3 326 084

Если бы мы захотели составить карту географического распространения крепостных, мы бы, конечно, сразу увидели, что оно шло от Москвы. Начиная с этого города как с центра и продвигаясь во всех направлениях к границам империи, мы находим, что – с учетом некоторых местных отклонений – доля крепостных постоянно снижается от губернии к губернии. В регионе старого Московского царства они составляют значительно больше половины сельского населения. Непосредственно к югу и востоку от него, на территории, которая постепенно присоединялась на протяжении XVII века и первой половины XVIII века, доля колеблется от 25 до 50 процентов, а в недавно присоединенных провинциях неуклонно уменьшается и почти достигает нуля.

Можно заметить также, что процент крепостных уменьшается по направлению к северу гораздо быстрее, чем по направлению к востоку и югу. Это указывает на преимущественно сельскохозяйственный характер крепостного права в его зачаточном состоянии. На юге и востоке было много богатого чернозема, славившегося своим плодородием, и дворяне в поисках поместий, естественно, предпочитали этот край негостеприимному северу с его бедными почвами и суровым климатом.

Более внимательное изучение этой воображаемой карты выявило бы и другие интересные факты. Позволю себе отметить один такой факт в качестве иллюстрации. Если бы крепостное право сложилось в результате завоевания, мы увидели бы, что славяне проживают на государственной земле, а финские и татарские племена являются источниками крепостных для дворян. В действительности мы находим диаметрально противоположное; финны и татары – почти исключительно государственные крестьяне, а крепостные помещиков – почти все славяне. Это объясняется тем, что финские и татарские племена населяют преимущественно окраины, где крепостничество никогда не достигало таких масштабов, как в центре империи.

С крепостных взимались повинности трех видов: трудом, деньгами и сельскохозяйственной продукцией. Последняя настолько малозначительна, что о ней будет достаточно сказать несколько слов. В основном ее составляли яйца, куры, ягнята, грибы, лесные ягоды и льняная ткань. Количество этих разнообразных продуктов полностью зависело от воли хозяина. Два других вида повинностей, как более важные, мы рассмотрим внимательнее.

В случае если у помещика было много плодородной земли и он хотел самостоятельно заниматься своим хозяйством, то, как правило, он принуждал крепостных как можно больше трудиться на него. При таком хозяине крепостные, скорее всего, освобождались от денежных повинностей, а свои обязательства перед ним выполняли тем, что работали на его полях летом и возили его зерно на рынок зимой. Когда же, напротив, у помещика было больше крепостных, чем ему требовалось для обработки его полей, он ставил лишних крепостных «на оброк», то есть разрешал им идти и работать по собственному усмотрению, но при условии выплаты оговоренной ежегодной суммы. Иногда помещик и вовсе не занимался хозяйством и тогда всех своих крепостных переводил «на оброк», обыкновенно отдавая в пользование общине всю пашню и пастбища. Таким образом, «мир» играл роль арендатора.

Здесь мы имеем основание для простой и важной классификации поместий во времена крепостного права: 1) поместья, где повинности взимались исключительно трудом; 2) поместья, где повинности взимались частью трудом, а частью деньгами; и 3) поместья, где взимались исключительно денежные средства.

Способы взимания трудовых повинностей были весьма разнообразны. По знаменитому манифесту Павла I, крестьянина нельзя было принуждать работать более трех дней в неделю; но этот закон отнюдь не соблюдался повсеместно, а те, кто его все-таки соблюдал, применяли его по-разному. Одни восприняли его буквально и ввели правило, по которому крепостные должны были работать на них три назначенных дня в неделю, например по понедельникам, вторникам и средам, но это был крайне неудобный метод, поскольку он не позволял вести полевые работы на регулярной основе. Гораздо более рациональной была система, при которой половина крепостных работала первые три дня недели, а другая половина – остальные три дня. Таким образом, без всякого нарушения закона имело место регулярное и непрерывное использование рабочей силы. Однако, по всей видимости, подавляющее большинство помещиков не следовало каким-либо строгим методам и полностью игнорировало манифест Павла, тем более что тот не предоставил крестьянину никаких законных средств для предъявления официальных жалоб. Такие помещики просто ежедневно вызывали на работу столько работников, сколько им требовалось. Это плохо сказывалось на урожаях крестьян, но отчасти проблему можно было решить за счет того, что крестьяне сеяли свой хлеб несколько позже хозяйского, так что жатва хозяйского заканчивалась или почти заканчивалась прежде, чем созревали их поля. Подобная комбинация, однако, не всегда удавалась, и в случаях столкновения интересов, разумеется, всегда проигрывали крепостные. Все, что им оставалось делать в таких случаях, – это стараться хоть немного поработать на своих полях до шести часов утра и после девяти часов вечера, а чтобы это было возможно, они экономили силы и в течение дня работали на хозяйских полях спустя рукава.

Часто отмечалось, и в этом есть большая доля правды, что – хотя неразборчивое применение этого принципа нередко приводило и приводит к неоправданному бездействию законодателей – практический результат института зависит не столько от его абстрактного внутреннего характера, сколько от характера тех, кто ими управляет. Так было и с крепостным правом. Когда помещик, как правило, поступал со своими крепостными разумно, гуманно и так, как подобает просвещенному человеку, то у крестьян было мало оснований жаловаться на свое положение, и жизнь их была гораздо легче, чем у многих, живущих в состоянии полной личной свободы и неограниченной и несдерживаемой конкуренции. Каким бы парадоксальным ни казалось это утверждение тем, кто по привычке смотрит на все формы рабства с сентиментальной точки зрения, нет никаких сомнений в том, что положение крепостных при таком собственнике было куда завиднее положения большинства английских сельскохозяйственных рабочих. Каждая семья имела свой дом с огородом, одну или несколько лошадей, одну или две коровы, несколько овец, домашнюю птицу, сельскохозяйственные орудия, долю общинной земли и все остальное, необходимое для ведения своего мелкого хозяйства; а в обмен на это она должна была предоставить хозяину долю своего труда, которую отнюдь нельзя назвать непосильной. Если, к примеру, у крепостного было трое взрослых сыновей, а в то время, как я уже упоминал, семьи, как правило, были многочисленны, то двое из них могли работать на хозяина, а сам отец и третий сын могли заниматься исключительно семейными делами. Им не грозило разориться из-за событий, которые раньше назывались «Божьей карой». Если бы сгорел его дом, или его скот полег от мора, или череда неурожайных лет оставила бы его без семян для посадки, он всегда мог рассчитывать на временную помощь барина. Он был огражден и от всякого притеснения или поборов со стороны чиновников, ибо полиция, если был повод для ее вмешательства, обращалась к помещику, который в известной степени отвечал за своих крепостных. Так крепостной мог прожить спокойную, сытую жизнь и умереть в глубокой старости, так и не осознав тяжкого бремени крепостной зависимости.

Если бы все крепостные жили так, мы, может быть, даже пожалели бы об отмене крепостного права. В действительности же, как говорят французы, у медали две стороны, и крепостничество намного чаще проявлялось в форме, весьма отличной от изображенной выше. К сожалению, не все помещики относились к просвещенному и гуманному типу. Среди них было много тех, кто требовал от своих крепостных непосильного труда и обращался с ними самым бесчеловечным образом.

Этих угнетателей можно разделить на четыре категории. Во-первых, это помещики, которые сами управляли своими поместьями и угнетали крепостных просто для увеличения собственных доходов. Во-вторых, это некоторые отставные военные, желавшие установить известный порядок и дисциплину у себя в имениях и применявшие с этой целью варварские меры, бытовавшие в то время в армии, полагая, что беспощадные телесные наказания есть единственное средство излечения от лени, халатности и других пороков. В-третьих, это помещики, обосновавшиеся в городах, которые жили не по средствам и требовали от управляющего под угрозой отдать его самого или его сына в рекруты гораздо больше доходов, чем могло дать поместье. И, наконец, на исходе крепостничества некоторые покупали поместья в качестве торговой спекуляции и старались в кратчайший срок выжать из них как можно больше денег.

Самыми страшными из вышеописанных типов были последние. Совершенно равнодушные к благополучию крепостных и дальнейшей судьбе имущества, они рубили лес, продавали скот, взимали большие денежные оброки под угрозой забрить крепостных или их детей в солдаты, предоставляли военным властям больше рекрутов, чем требовалось по закону, за счет продажи зачетных квитанций купцам и мещанам, подлежавшим призыву, но не желавшим служить, вынуждали некоторых из более зажиточных крепостных выкупать свою свободу за огромные деньги, одним словом, извлекали прибыль всеми способами, законными и незаконными. При такой системе управления они полностью разоряли имение за несколько лет; однако к тому времени они, вероятно, успевали вернуть себе всю уплаченную сумму и получить от операции весьма неплохую прибыль; кроме того, и ее они могли значительно увеличить за счет продажи крестьянских семей для перевозки на другое место жительства (на своз) или заложив имущество в Опекунский совет – казенное учреждение, которое ссужало деньги под земельную собственность, не особо разбираясь в характере заклада.

Что касается способов притеснения крестьян, которыми располагали помещики, то здесь надо различать законные и фактические. Законных способов было более чем достаточно. «Владелец, – сказано в Полном собрании законов (т. IX, 1045, издание 1857 г.), – может налагать на крепостных своих людей всякие работы, взимать с них оброк и требовать исправления личных повинностей, с тем только, чтобы они не претерпевали чрез сие разорение и чтобы положенное законом число дней оставляемо было на исправление собственных их работ»[66]. Кроме того, он имел право обращать крестьян в домашнюю прислугу и мог не использовать их у себя в хозяйстве, а отдавать внаем другим лицам, имевшим права и привилегии дворянства (1047–1048). За все проступки и преступления против помещика и его семейства или его крестьян и дворовых людей предусматривались телесные наказания, не превышающие сорока ударов розгами или пятнадцати ударов палками (1052), а если он считал кого-либо из своих крепостных неисправимым преступником, то мог отдать его в солдаты или отправить в Сибирь по своему усмотрению (1053–1055). В случае неповиновения, когда обычных дисциплинарных мер оказывалось недостаточно, он мог обратиться в полицию и армию для поддержания своей власти.

Таковы были законные способы, которыми хозяин мог угнетать своих крестьян, и нетрудно понять, что они допускали множество вариантов применения. По закону помещик имел право требовать от крестьянина исполнения любых трудовых или денежных повинностей по своему усмотрению, и крепостные были обязаны всегда быть послушными (1027). Телесные наказания, хотя и ограниченные законом, в действительности могли применяться без ограничений. Разумеется, никто из крепостных и очень мало кто из помещиков знал, что закон устанавливает какие-то границы. Все помещики имели обыкновение наказывать крестьян так, как считали нужным, и если только владелец не наделал шума какой-то нечеловеческой жестокостью, то власти и не думали вмешиваться. Однако в глазах крестьян телесные наказания были еще не самыми страшными. Гораздо больше розог и кнута они боялись того, что помещик отдаст их самих или их сыновей в солдаты. В законе предполагалось, что это крайнее средство должно применяться только против тех крепостных, кои покажут себя неисправимо преступными или непокорными; но власти набирали рекрутов, не проводя никаких расследований, и поэтому владелец мог пользоваться этой своей властью как весьма эффективным средством устрашения.

Крепостные не имели никакой защиты от подобной эксплуатации и угнетения. Закон не давал им способов противостоять каким-либо несправедливостям или призвать к ответу барина, притеснявшего и разорявшего их. Правительство, несмотря на искреннее желание оградить крестьян от непомерных тягот и жестокого обращения, редко вмешивалось в дела между господами и крепостными, боясь подорвать этим авторитет помещиков и пробудить в крестьянстве дух неповиновения. Таким образом, крепостные были предоставлены сами себе и должны были защищаться, как могли. Самым простым способом был открытый мятеж; но это случалось редко, ибо они по опыту знали, что любая попытка такого рода будет немедленно подавлена армией и беспощадно наказана. Гораздо более популярными и эффективными методами были пассивное сопротивление, бегство, поджог или убийство…

Говоря о крепостных, я до сих пор ограничивался членами сельской общины, или мира, то есть крестьянами в узком смысле этого слова; но кроме них были еще и дворовые люди, то есть домашние слуги, и о них тоже следует сказать несколько слов.

Дворовые были домашними рабами, а не собственно крепостными. Не будем, однако, без нужды уязвлять чувства русских употреблением столь дурно звучащего слова. Можно называть рассматриваемый класс «прислугой», помня при этом, что это была не совсем домашняя прислуга в привычном смысле этого слова. Они не получали заработной платы, не имели права менять хозяев, не имели почти никаких законных прав, и владельцы могли наказывать их, сдавать внаем и продавать без какого-либо нарушения писаного закона.

Этой «прислуги» было очень много, их число было несоразмерно выполняемой работе, и вследствие этого они могли вести праздный образ жизни[67]; однако у крестьян считалось большим несчастьем попасть в их ряды, ибо таким образом они теряли свою долю общинной земли и ту небольшую независимость, которой еще пользовались. Но надо сказать, помещики очень редко брали в слуги трудоспособных крестьян. Обычно численность прислуги поддерживалась способом естественного прироста, законного и незаконного, а иногда волей-неволей пополнялась за счет сирот, оставшихся без попечения близких родственников, если никакая другая семья не желала их усыновить. К этому классу относились лакеи, горничные, повара, кучера, конюхи, садовники и множество стариков и старух, не имевших четко определенных функций. Если помещик заводил у себя частный театр или оркестр, то именно из этих людей он набирал актеров и музыкантов. Те из них, кто был женат и имел детей, занимали промежуточное положение между обычной домашней прислугой и крестьянами. С одной стороны, они получали от барина месячное довольствие в виде продуктов и ежегодный запас одежды и были обязаны проживать в непосредственной близости от господского дома; но, с другой стороны, каждый из них имел отдельный дом или несколько комнат с небольшим огородом и, как правило, маленьким участком земли для выращивания льна. Незамужние и холостые жили во всех отношениях как обычная домашняя прислуга.

Так как количество этих домашних крепостных, как правило, было несоразмерно работе, которую им приходилось выполнять, они были проникнуты потомственным духом праздности и свои обязанности исполняли лениво и небрежно. С другой стороны, они часто были искренне привязаны к семье, которой служили, и эту верность и любовь порой доказывали поступками. Вот один пример из многих, за подлинность которых я могу поручиться. Старая няня, хозяйка которой опасно заболела, поклялась, что, если больная выздоровеет, она совершит паломничество сначала в Киев, Святой Град на Днепре, а затем в Соловецк, весьма почитаемый монастырь на острове в Белом море. Больная поправилась, и старушка в исполнение своего обета прошла пешком более двух тысяч миль!

Этот класс крепостных вполне можно было бы назвать домашними рабами, но я должен предупредить читателя о том, чтобы он не употреблял это выражение в разговоре с русскими, поскольку они чрезвычайно чувствительны в этом вопросе. Крепостное право, говорят они, коренным образом отличается от рабства, а рабства в России никогда не было.

Первая часть этого утверждения совершенно верна, а вторая – совершенно ложна. В старину, как я говорил выше, рабство было признанным институтом на Руси, как и в других странах. Едва ли можно прочесть хоть несколько страниц старых летописей, не наткнувшись на упоминание о рабах; и я отчетливо помню, хотя и не могу в данный момент привести главу и строку, что один из старых русских князей так доблестно и так успешно вел свои войны, что при нем раба можно было купить за несколько медяков. Еще в начале прошлого века домашние крепостные продавались так же, как продавались домашние рабы в странах, где рабство было законным институтом. Вот образец обычного объявления; я взял его почти наобум из «Московских ведомостей» 1801 года:

«ПРОДАЮТСЯ: три кучера, хорошо обученные и красивые; две девушки, одна восемнадцати, другая пятнадцати лет, обе миловидные, опытные рукодельницы. В этом же доме продаются два парикмахера; один, в возрасте двадцати одного года, умеет читать, писать, играть музыку и выполнять обязанности егеря; другой умеет причесывать дам и господ. В этом же доме продаются пианино и органы».

Чуть дальше в том же номере газеты на продажу выставлены первоклассный приказчик, резчик и лакей, а причина продажи – избыток поименованных товаров («за излишеством»). В некоторых случаях, по-видимому, крепостные и скот сознательно помещались в одну категорию, как в следующем объявлении: «В доме можно купить кучера и голландскую стельную корову». Стиль этих объявлений и частое повторение одних и тех же адресов свидетельствуют о том, что в то время в Москве существовали натуральные работорговцы. Гуманный Александр I запретил подобного рода рекламу, но не отменил соответствующего обычая, а его преемник Николай I не принял действенных мер для его пресечения.

Из всего числа помещичьих крепостных домашняя прислуга составляла, по переписи 1857 года, не менее 6^3/4 процентов (6,79), и количество ее быстро росло, так как, согласно предыдущей переписи, она составляла всего 4,79 процента от общего числа. Этот факт кажется тем более важным с учетом того, что за тот же период число крепостных крестьян сократилось.

На этом я вынужден закончить эту длинную главу. Моя цель состояла в том, чтобы описать крепостное право в его характерных, типичных формах, а не в случающихся порой чудовищных эксцессах. Что касается последних, то я располагаю коллекцией материалов, которых хватило бы на целую серию сенсационных романов, но я воздержусь от цитирования их здесь, ибо считаю, что криминальные анналы страны не дают верного представления о ее реальных условиях. С другой стороны, я не хочу и обелять крепостное право или приукрашивать его дурные последствия. Ни одна большая группа людей не могла бы долго обладать столь громадной неконтролируемой властью и не впасть при этом в злоупотребление ею[68], и ни одна большая группа людей не могла бы долго жить под такой властью, не испытывая при этом нравственных и физических страданий. Если крепостное право и не создало той моральной апатии и умственной летаргии, которые пропитали атмосферу русской провинции, то по крайней мере оно весьма способствовало ее поддержанию. Словом, крепостничество было главным препятствием на пути любого материального и нравственного прогресса, и во времена морального пробуждения, подобного тому, что я описал в предыдущей главе, вопрос об освобождении крестьян, естественно, сразу же выдвигался на первый план.

Глава 17. Освобождение крепостных

Основополагающим принципом российской политической организации было то, что всякая инициатива в общественных делах должна была исходить от самодержавной власти. Поэтому популярное стремление освободить крепостных не находило свободного выражения вплоть до тех пор, пока император молчал о своих намерениях. Образованные сословия с нетерпением ждали какого-нибудь знака, и вскоре он был им дан. В марте 1856 года, через несколько дней после опубликования манифеста о мире с западными державами, его величество обратился к предводителям дворянства в Москве с такими словами: «Между вами разнеслись слухи о намерении моем уничтожить крепостное право. В отвращение разных неосновательных толкований по предмету столь важному считаю нужным объявить всем вам, что я не имею намерения сделать это сейчас, но, конечно, и сами вы понимаете, что существующий порядок владения душами не может оставаться неизменным. Лучше начать уничтожать крепостное право сверху, нежели дождаться того времени, когда оно начнет само собой уничтожаться снизу. Прошу вас обдумать, как бы удобнее привести все это в исполнение. Передайте слова мои дворянам для соображения».

Это заявление было сделано с целью выяснить настроения помещиков и побудить их высказаться в пользу освобождения крестьян, но не возымело должного действия. Энтузиазм аболиционистов редко встречался среди высшей знати, а те, кто действительно ждал отмены крепостного права, сочли высказывание императора слишком расплывчатым и двусмысленным, чтобы побудить их выступить с инициативой. Поскольку в течение некоторого времени никаких дальнейших шагов не предпринималось, вызванное этим случаем возбуждение вскоре улеглось, и многие предположили, что рассмотрение вопроса отложено на неопределенный срок. «Правительство, – говорили они, – очевидно, собиралось поставить вопрос, но, заметив равнодушие или враждебность помещиков, испугалось и отступило».

На самом деле император был разочарован. Он ожидал, что его «верное московское дворянство», к которому он обыкновенно причислял и самого себя, тотчас же откликнется на его призыв и что древняя столица возьмет на себя честь положить почин. И если бы Москва показала пример, то он не сомневался, что скоро за ней последовали бы и другие губернии. Теперь же он понял, что главные принципы, на которых будет осуществляться освобождение, должно установить правительство, и с этой целью создал тайный комитет из нескольких высокопоставленных сановников.

Этот Главный комитет по крестьянскому делу, как назвали его впоследствии, шесть месяцев изучал историю вопроса. Планы освобождения отнюдь не были чем-то новым для России. Еще со времен Екатерины II правительство думало о том, как улучшить положение крепостных, и не раз помышляло о всеобщем освобождении. Таким образом, вопрос постепенно созрел, и некоторые основные принципы стали считаться неоспоримыми. Из этих принципов самый важный заключался в том, что государство не должно идти ни на какие проекты, отрывающие крестьянина от земли и позволяющие ему бродить где угодно, ибо такая мера сделала бы невозможным сбор податей и, по всей вероятности, привела бы к ужаснейшему беспорядку в сельском хозяйстве. А из этого общего принципа вытекало одно важное следствие: если свободная миграция будет строго ограничена, то необходимо обеспечить крестьянство землей в непосредственной близости от деревень; в противном случае они неизбежно вновь попадут под власть помещиков, и таким образом возникнет новый и даже худший вид крепостной зависимости. Но чтобы дать землю крестьянам, нужно было забрать ее у помещиков; и эта экспроприация многим казалась недопустимым нарушением священных прав собственности. Именно это соображение и удерживало императора Николая от принятия каких-либо решительных мер в отношении крепостного права; да и затем оно представлялось весьма веским в глазах членов комитета, из которых почти все были крупными землевладельцами.

Несмотря на все старания великого князя Константина, назначенного в комитет специально для ускорения процесса, комитет не проявил должного усердия и энергии, которых от него ждали. Тогда поступило распоряжение предпринять какие-либо решительные меры. И тут как раз представился удобный случай.

В литовских губерниях, где дворяне имели польское происхождение и тяготели к Польше, бедственное положение крестьянства побудило власти при предыдущем царе ограничить произвол крепостников так называемыми инвентарями, где определялись и регламентировались взаимные обязательства между хозяевами и крепостными. Помещики были весьма недовольны этими инвентарями и теперь выступили с предложением об их пересмотре. Правительство решило этим воспользоваться. Исходя из довольно натянутого предположения, будто тамошние помещики желают освободить своих крестьян, был подготовлен императорский рескрипт, одобрявший их мнимое желание и уполномочивавший создать комитеты для подготовки конкретных проектов[69]. В самом рескрипте составители старательно избегали слова «освобождение», однако не было никаких сомнений в том, что именно оно и подразумевалось, так как в дополнительных рекомендациях прямо говорилось, что к отмене крепостного права следует приступить «не вдруг, а постепенно». Через четыре дня министр внутренних дел в соответствии с тайным приказом императора разослал губернаторам и предводителям дворянства по всей России циркуляр, где сообщалось, что дворяне литовских губерний признали необходимость освобождения крестьян и что «сие благородное намерение» доставило особое удовольствие его величеству. Циркуляр сопровождался копией рескрипта и перечнем основных принципов, которые надлежало соблюдать, на случай если дворяне других губерний изъявят такое же желание.

Этот циркуляр произвел настоящую сенсацию по всей стране. Невозможно было хоть на мгновение неверно истолковать слова о том, что дворяне других провинций «могут» изъявить желание освободить своих крепостных. Такие расплывчатые слова, когда их произносит самодержец, имеют вполне определенный и ясный смысл, который проницательные верноподданные понимают без труда. Если кто-то и сомневался, то их сомнения вскоре развеялись, ибо через несколько недель император публично выразил надежду, что с Божьей помощью и при содействии дворянства дело будет успешно завершено.

Жребий был брошен, и правительство с нетерпением ожидало результата.

Периодическая печать – которая была одновременно и продуктом, и подстрекателем либеральных чаяний – с огромным энтузиазмом приветствовала сам факт, что этот вопрос поднят. Говорилось, что освобождение крестьян, безусловно, откроет новую и достославную эпоху в истории страны. Крепостное право называлось язвой, давно отравлявшей кровь народа; непосильным бременем, под которым стонала вся страна; непреодолимым препятствием, мешающим всякому материальному и нравственному прогрессу; неподъемным грузом, делавшим невозможным любое свободное и энергичное действие и не дававшим России подняться на уровень западных народов. Если уж России удалось остановить поток несчастий, несмотря на этот мельничный жернов, висящий на ее шее, каких невиданных высот она смогла бы достичь, если была бы свободной от оков! Все литературные круги нашли аргументы в поддержку неизбежного вывода. Моралисты заявляли, что все общественные пороки есть продукт крепостного права и что нравственный прогресс невозможен в атмосфере рабства; юристы полагали, что произвол помещиков над крестьянами не имеет законного основания; экономисты объясняли, что свободный труд является непременным условием промышленного и торгового процветания; историки-философы доказывали, что нормальное историческое развитие страны требует немедленной ликвидации этого пережитка варварства; а сентиментальные авторы пустились в бесконечные излияния о братской любви к слабым и угнетенным. Словом, на миг всю печать охватило единодушие и то лихорадочное возбуждение, которое непременно требовало обильного употребления прилагательных в превосходной степени.

Этот восторженный тон вполне соответствовал чувствам значительной части знати. Почти все дворяне в той или иной степени были затронуты новоявленным энтузиазмом по отношению ко всему справедливому, гуманному и свободолюбивому. Разумеется, своих самых ярых сторонников эти настроения нашли среди представителей образованной молодежи; но они отнюдь не ограничивались молодыми людьми, выпускниками университетов, которые издавна считали крепостное право пятном на национальной чести. Среди пророков освобождения нашлось немало Савлов. Многие старики, седовласые, с внуками, всю жизнь безмятежно наслаждавшиеся плодами крепостного труда, теперь заговорили о крепостном праве как о чем-то устаревшем, несовместимом с современными гуманистическими представлениями; и немало людей всех возрастов, которым раньше и в голову не приходило читать книги или газеты, теперь усердно штудировали периодическую печать и поднаторели в использовании либерально-гуманистических фраз, изливавшихся со всех газетных страниц.

Это рвение значительно усиливалось под действием некоторых политических идей, которые не освещались в печати, но пользовались в то время широкой поддержкой. Несмотря на цензуру, значительная часть образованных классов познакомилась с политической литературой Франции и Германии и переняла от нее безграничное восхищение конституционным правлением. Считалось, что конституция обязательно устранит все политические пороки и положит начало чему-то вроде политического золотого века. И это должна быть не обычная конституция – плод компромисса между враждующими политическими партиями, а система, разработанная строго по новейшим данным политической науки и устроенная таким образом, чтобы все классы добровольно способствовали общему благу. Необходимой прелюдией к этой счастливой эре политической свободы, конечно, должна была стать отмена крепостного права. Отказываясь от власти над крепостными, дворяне получали конституцию в качестве компенсации и награды.

Однако многие аристократы старой закваски остались невосприимчивы ко всем этим новым чувствам и мыслям. На них сама постановка вопроса об освобождении крестьян произвела совсем иное впечатление. У них не было иного источника доходов, кроме поместий, и они не представляли себе, каким образом будут обрабатывать эти поместья без крепостного труда. Если крестьяне ленивы и нерадивы даже под строгим надзором, то какими же они станут, когда над ними не будет власти хозяина? Если прибыли от земледелия уже настолько малы, то насколько же они упадут, если никто не будет работать бесплатно? И это было еще не самое худшее, ибо из циркуляра ясно следовало, что будет поставлен вопрос о земле и что от каждого имения значительная часть будет передана, по крайней мере на время, освобожденным крестьянам.

Собственникам, которые смотрели на вопрос под этим углом, перспектива освобождения, само собой, пришлась совсем не по нраву, но не следует думать, будто они чувствовали то же, что чувствовали бы английские землевладельцы, если бы им угрожала подобная опасность. В Англии наследственное имение представляет для семьи гораздо большую ценность, нежели та, которую оно могло бы принести на рынке. Оно считается единым и неделимым, и любое его расчленение рассматривается как настоящая семейная трагедия. В России, напротив, поместья не имеют такого почти что священного характера и могут быть в любое время расчленены, не оскорбляя семейных чувств и памяти о предках. Более того, нередко, когда владелец умирает, оставив только одно имение и нескольких детей, оно дробится на части и делится между наследниками. Даже перспектива денежных потерь русских пугала не так сильно, как встревожила бы англичан. Когда человек не ведет счетов и не задумывается о завтрашнем дне, он гораздо менее неприязненно относится к финансовым жертвам – будь то на разумные или глупые цели, – чем тот, кто всеми силами старается сводить концы с концами.

Тем не менее, после учета всех этих особенностей, надо признать, что чувства тревоги и неудовлетворенности распространились очень широко. Перспектива потерять часть земли и доходов не нравится даже россиянам. Однако протестов не раздавалось, возражений не поступало. Противники освобождения крестьян стыдились выказать себя эгоистами и непатриотами. В то же время они прекрасно понимали, что император при желании мог бы освободить крестьян вопреки всему их недовольству и что сопротивление лишь навлекло бы на них царскую немилость, но не дало бы ничего взамен. Они также знали, что опасность исходит снизу, и понапрасну сопротивляться происходящему было бы равносильно тому, чтобы играть со спичками в пороховом погребе. Скоро крепостные узнают, что царь хочет их освободить, и если они заподозрят, что помещики пытаются помешать благим намерениям царя, то могут попытаться насильно сломить оппозицию. Страх перед крестьянским бунтом уже овладел многими робкими умами. Кроме того, собственники любых классов придерживались того мнения, что если уж иного выхода нет, то пусть лучше этим занимаются дворяне, а не бюрократы. Дворяне сумеют учесть интересы помещиков, а если все вопросы будет решать чиновничья администрация без их согласия и содействия, то об их интересах никто не позаботится и неизбежно возникнет множество злоупотреблений и спекуляций. Ввиду этих соображений, дворяне разных губерний друг за другом испрашивали дозволения образовать свой комитет для рассмотрения данного вопроса, и за 1858 год такие комитеты возникли почти во всех губерниях, где были крепостные.

Таким образом, вопрос освобождения, на первый взгляд, был передан на рассмотрение дворянам, но в действительности от дворян требовалось только давать рекомендации, а не составлять законы. Правительство не только само заложило основные принципы этого процесса, но и постоянно контролировало его проведение и оставило за собою право менять или отклонять все предлагаемые комитетами проекты.

Эти основные принципы гласили, что крепостные будут освобождаться постепенно и в течение некоторого времени останутся прикрепленными к земле в подчинении у помещиков. В этот переходный период они должны будут выкупить свои дома и огороды либо деньгами, либо трудом и получить в личное пользование надел земли, достаточный для того, чтобы прокормиться и выполнить финансовые обязательства перед государством и помещиком. В обмен на эту землю они должны ежегодно нести денежную, продуктовую или трудовую повинность сверх годовой суммы выкупа за дома и огороды. Касательно же того, что следует делать по истечении переходного периода, то на этот счет у правительства, по всей видимости, не было четких планов. Вероятно, оно рассчитывало, что к тому времени помещики и их освобожденные крепостные сами придумают какой-нибудь удобный для всех modus vivendi и что со стороны властей не потребуется ничего, кроме небольшой регламентации его в законах. Однако внести радикальные изменения в законодательство – это все равно что выбить дно у бочки с водой. Упомянутые принципы, которые изначально принимались ввиду насущной практической необходимости, вскоре приобрели совсем иное значение. И чтобы разобраться в этом, нам опять придется вернуться к журналам и газетам.

Пока не началась дискуссия о крестьянском вопросе, стремления реформаторов оставались очень расплывчатыми, и поэтому среди сторонников реформ наблюдалось удивительное единодушие. Подавляющее большинство образованных классов единогласно придерживалось того взгляда, что Россия должна как можно быстрее перенять у Запада все те либеральные принципы и институты, отсутствие которых мешало стране подняться до уровня западных наций. Но очень скоро явственно проявились признаки раскола. В то время как в литературе вообще пока еще проповедовалось учение о том, что Россия должна воспринять все «либеральное», стали раздаваться отдельные голоса, предостерегающие неосторожных о том, что многое именуемое либеральным на самом деле уже устарело и утратило смысл, что России не следует слепо идти по стопам других народов, а лучше воспользоваться их опытом и избежать совершенных ими ошибок.

Главной из этих ошибок, по мнению этих новых учителей, было аномальное развитие индивидуализма и введение принципа laissez faire, составляющего основу того, что можно назвать ортодоксальной школой политэкономии. Говорили, что индивидуализм и неограниченная конкуренция развились на Западе в нечто ненормальное и уродливое. Опираясь на принцип laissez faire, они привели – и неизбежно продолжат вести – к угнетению слабых, произволу капитала, обнищанию масс в пользу немногих и образованию голодного и опасного пролетариата! Это уже признают самые передовые мыслители Франции и Германии. Если старые страны не могут сразу же излечить эти бедствия, то тем более России не следует ими заражаться. Она пока еще находится в начале своего пути, и было бы безумием с ее стороны добровольно годами скитаться по пустыне, когда прямой путь к земле обетованной уже открыт.

Чтобы дать читателю некоторое представление о том, насколько влиятельной была эта школа мысли, я должен напомнить ему, хотя и рискую повториться, то, что говорил в предыдущей главе. У русских, как я уже отмечал, своеобразный подход к политическим и социальным вопросам. Получив политическое образование из книг, они, что естественно, придают теоретическим соображениям чрезмерное, по нашим понятиям, значение. Когда возникает какой-то важный или пустяковый вопрос, они тотчас бросаются в море философских постулатов и обращают внимание не на мелкие предметы под самым носом, а на крупные, едва виднеющиеся на дальнем горизонте будущего. И когда они берутся за любую политическую реформу, они начинают с чистого листа. Поскольку у них нет ни традиционных предрассудков, которые сковывали бы их, ни традиционных принципов, которыми они могли бы руководствоваться, то, естественно, они действуют сообразно новейшим выводам политической философии.

Имея все это в виду, посмотрим, как это повлияло на вопрос освобождения крестьян. Пролетариат, изображаемый в виде опасного чудовища, которое вот-вот поглотит западноевропейское общество и в любой момент способно пересечь границу, если не остановить его посредством решительных мер, овладел народным воображением и вызвал страх у читающей публики. Многим казалось, что наилучшим способом помешать образованию пролетариата в России было закрепление земли за освобожденными крепостными и бережное сохранение сельской общины. «Ныне настала пора, – говорили они, – решить важный вопрос, должна ли Россия, подобно западным народам, пасть жертвой этого страшного зла или навечно защититься от него. В решении этого вопроса кроется будущая судьба страны. Если крестьяне будут освобождены без земли или если будут упразднены те общинные институты, которые дают каждому человеку долю земли и закрепляют это неоценимое благо за еще не рожденными поколениями, в таком случае нас ждет скорое образование пролетариата и превращение крестьянства в массу бездомных бродяг, подобных английским сельскохозяйственным рабочим. Если же, напротив, им предоставят справедливую долю земли и если община сделается ее собственником, то опасность образования пролетариата будет навсегда устранена, и Россия тем самым станет примером для всего цивилизованного мира! Никогда еще ни у одного народа не было такого шанса совершить огромный скачок вперед по пути прогресса, и больше он уже никогда не представится. Западные народы осознали свою ошибку слишком поздно, когда крестьянство уже лишилось земли, а рабочие классы в городах уже стали жертвой ненасытной алчности капиталистов. Напрасно виднейшие мыслители предостерегают и увещевают их. Обычные средства уже не работают. Но Россия еще может избежать этих опасностей, если поступит в этом деле мудро и прозорливо. Крестьяне фактически, если и не юридически, уже владеют землей, а в городах еще нет пролетариата. Поэтому необходимо просто устранить произвол помещиков, не экспроприируя землю у крестьян и не нарушая сложившихся общинных институтов, которые составляют самую действенную преграду перед обнищанием».

Эти идеи были горячо поддержаны многими помещиками и оказали огромное влияние на работу губернских комитетов. В этих комитетах, как правило, складывалось две партии. Большинство, делая большие уступки требованиям справедливости и целесообразности, стремилось, насколько возможно, защитить интересы своего класса; меньшинство, отнюдь не безразличное к интересам класса, к которому оно само принадлежало, шло на поводу у более отвлеченных теоретических соображений. Сначала большинство считало, что сформулированные правительством принципы слишком уж потворствуют крестьянам, и собиралось возражать; но, поняв, что общественное мнение, представленное печатью, уже пошло гораздо дальше правительства, оно уцепились за эти принципы – которые по крайней мере обеспечивали помещику хотя бы владение землей – как за спасательный круг. Между обеими партиями, естественно, возникла сильнейшая вражда, и власти, желая заручиться поддержкой меньшинства, посчитали целесообразным, чтобы обе стороны представили свои проекты.

Поскольку губернские комитеты работали независимо друг от друга, выводы, к которым они пришли, оказались весьма разнообразны. Задача по систематизации этих выводов и разработки на их основе общей схемы освобождения крестьян была возложена на особую государственную комиссию, состоявшую частично из чиновников, а частично из землевладельцев, назначенных императором[70]. Те, кто считал, что вопрос в самом деле передан на решение дворянству, думали, что эта комиссия всего лишь кодифицирует материалы, представленные губернскими комитетами, и что закон о крестьянской реформе будет впоследствии разработан национальным собранием депутатов, избранных дворянами. В действительности же комиссия, работавшая в Петербурге под непосредственным руководством и контролем правительства, выполняла совсем другую и гораздо более важную функцию. Используя объединенные проекты в качестве простого архива, из которого она могла черпать нужные предложения, она сформулировала новый проект, который в конце концов, после внесения подробнейших поправок, получил одобрение императора. Вместо того чтобы просто служить канцелярией, как рассчитывали многие, она в определенном смысле стала автором закона об освобождении.

Как мы видели, почти во всех губернских комитетах сложились большинство и меньшинство, причем первое стремилось защитить интересы помещиков, а второе больше внимания уделяло теоретическим соображениям и старалось обеспечить крестьянству побольше земли, а общинам – самоуправление. В Редакционной комиссии сложились те же две партии, но их влияние радикально отличалось. Здесь сторонники теории составляли не меньшинство, а большинство, и пользовались поддержкой правительства, руководившего процессом. Из рекомендаций комиссии видно, насколько ее решения созревали под влиянием теоретических соображений. Исчезли без следа идеи о том, что освобождать крестьян следует постепенно; напротив, прямо заявляется, что прямым следствием закона должна быть полная отмена помещичьей власти. Есть даже признаки явного намерения по возможности лишить помещика возможности как-либо влиять на жизнь своих бывших крепостных. Резкое разграничение между землей, занимаемой деревней, и пахотной землей, подлежащей передаче в пользование, также исчезло, и говорится только о том, что следует приложить все усилия к тому, чтобы крестьяне получили возможность стать собственниками потребной им земли.

Таким образом, цели правительства стали ясными и определенными. Ему предстояло выполнить следующую задачу: немедленно и при наименьшем ущербе для имеющихся экономических условий превратить крепостных в класс мелких общинников, то есть в класс свободных крестьян, имеющих дом с садом и долю общинной земли. Для этого нужно было только объявить крепостных лично свободными, провести четкую границу между общинной и помещичьей землей и определить цену или ренту, которая должна уплачиваться за эту общинную собственность, включая землю, на которой стоит деревня.

Закон был подготовлен в строгом соответствии с этими принципами. Что же касается количества подлежащей передаче земли, то было решено сохранить в общих чертах сложившуюся эмпирически систему, – другими словами, закрепить за крестьянами ту землю, которой они фактически пользуются; а чтобы предотвратить крайние случаи несправедливости, для каждого округа были установлены максимум и минимум. Таким же образом, что касается выплат, было решено взять за основу расчетов существующий порядок, но изменить сумму в зависимости от размера земельного надела. В то же время надлежало создать условия для перевода трудовых повинностей в ежегодные денежные выплаты и предоставления крестьянам возможности для выкупа при государственной помощи в виде кредита.

Эта идея выкупа поначалу вызвала у помещиков тревогу. Уступать большую часть поместья в пользование крестьянам и так уж неприятно, а тут новая напасть – придется продавать. Выкуп представлялся чем-то вроде массовой конфискации. Но очень скоро стало очевидно, что выкуп земли выгоден обеим сторонам. Уступка в бессрочный узуфрукт по факту была равносильна отчуждению земли, в то время как немедленный выкуп позволял землевладельцам, обычно не имевшим или почти не имевшим наличных денег, расплатиться с долгами, очистить поместья от закладных и сделать необходимые вложения для перехода к свободному труду. Поэтому большинство помещиков открыто говорило: «Пусть правительство компенсирует нам отнятую землю деньгами, чтобы мы тотчас же были избавлены от всех дальнейших хлопот и неприятностей».

Когда стало известно, что комиссия не просто упорядочивает и систематизирует материалы, а разрабатывает собственный закон и регулярно представляет свои решения на высочайшее утверждение, во всей стране разлетелось чувство недовольства. Дворяне поняли, что дело взяли у них из рук и передали небольшой группе из бюрократов и государственных назначенцев. То есть после того, как они добровольно пожертвовали своими правами, их же бесцеремонно оттеснили в сторону! Однако у них еще оставались способы исправить положение. Император публично обещал, что, прежде чем проект станет законом, в Петербург будут созваны депутаты губернских комитетов для возражений и внесения поправок.

Комиссия и правительство охотно отказались бы от дальнейших советов дворянства, но император должен был сдержать обещание. Поэтому в столицу были созваны депутаты, но им, вопреки всем их надеждам, не позволили образовать народное собрание для обсуждения вопроса. Все их усилия по проведению собраний ни к чему не привели, от них требовалось всего лишь письменно ответить на печатный список вопросов о разных мелочах. Им сказали, что император уже одобрил основные принципы и, следовательно, они долее не обсуждаются. Желающих поговорить о деталях приглашали индивидуально на заседания комиссии, где они находили себе одного-двух оппонентов, готовых заняться с ними небольшой диалектической пикировкой. Это, конечно, не доставило депутатам особого удовлетворения. Более того, иронический тон, в котором слишком часто велась эта пикировка, только усиливал уже имевшееся раздражение. Было слишком очевидно, что комиссия победила, и некоторые ее члены могли по праву похвастаться тем, что утопили депутатов в чернилах и похоронили под кипами бумаги.

Полагая или, по крайней мере, заявляя о том, что администрация обманывает государя в этом вопросе, несколько групп депутатов представили его величеству петиции, где почтительно протестовали против того, как с ними обошлись. Но этим поступком они всего лишь подставили себя под «предательский удар кинжалом». Подписавшие петиции получили официальный выговор через полицию!

Такое обращение с депутатами и, главное, это беспричинное оскорбление вызвало среди дворян бурю негодования. Они почувствовали, что попали в западню! Правительство искусно заставило их разработать проекты по освобождению крепостных, а теперь, после того как их использовали в качестве орудия для ограбления их же самих, бесцеремонно отправили вон за ненадобностью! Те, кто лелеял надежду получить политические права, ощутили удар еще острее. На первую же мягкую и уважительную попытку протеста последовал диктаторский выговор через полицию! Вместо того чтобы привлечь их к активному участию во внутренней и внешней политике, с ними обошлись как с непослушными школьниками. Ввиду этого оскорбления все разногласия на время были забыты, и все партии решили сообща энергично выступить против бюрократического произвола и наглости.

Удобную возможность выразить этот протест законным порядком, казалось бы, предоставили губернские дворянские собрания, которые проводились раз в три года. Они должны были как раз состояться в нескольких губерниях. Во всяком случае, были такие надежды, но тут власти поставили дворянам шах и мат. Перед открытием собраний был издан циркуляр, который запрещал им ставить на повестку вопрос освобождения крестьян. Некоторые собрания решили не исполнять этого приказа и сумели-таки устроить небольшую демонстрацию, заявив его величеству, что пришло время для других реформ, таких как разделение исполнительной и судебной власти и создание местного самоуправления, публичного судебного разбирательства и суда присяжных.

Все эти реформы император провел добровольно через несколько лет, однако сама манера, в которой они были ему предложены, попахивала неподчинением и явилась вопиющим нарушением того принципа, согласно которому вся инициатива в государственных делах должна исходить от центрального правительства. Вследствие этого были применены новые репрессивные меры. Некоторым предводителям дворянства объявили выговор, других сместили. Из видных вождей двоих сослали в отдаленные губернии, а прочих поставили под полицейский надзор. Хуже всего то, что вся эта агитация только укрепила комиссию, так как убедила императора в том, что большинство дворян враждебно настроено по отношению к его благожелательным планам[71].

Закончив работу, комиссия передала свои предложения в две высших инстанции – Комитет по крестьянскому делу и Государственный совет, и в обеих инстанциях государь прямо заявил, что не может допустить никаких коренных изменений. От всех членов он потребовал позабыть о прежних разногласиях и добросовестно выполнять его приказы; «ибо вы должны помнить, – многозначительно прибавил он, – что в России законы издает самодержавная власть». 3 марта (19 февраля по старому стилю) 1861 года закон был подписан, и этим актом свободу получило более 20 000 000 крепостных крестьян[72]. Манифест с изложением главных принципов закона сразу же разослали по всей стране, и было дано указание читать его во всех церквях.

Закон определил три основополагающих принципа:

1. Крепостные немедленно получают гражданские права свободных сельских обывателей, а власть помещика заменяется общинным самоуправлением.

2. Сельские общины по возможности сохраняют землю, которой фактически пользовались, и взамен должны отбывать барщину или платить оброк.

3. Правительство с помощью кредита помогает общинам произвести эти выплаты или, иными словами, выкупить земли, переданные им в пользование.

Что касается дворни, было постановлено, что они продолжат служить своим господам в течение двух лет, а затем получат полную свободу, однако не будут иметь права на земельный надел.

Казалось бы, есть все основания предположить, что крепостные восприняли манифест с бесконечной благодарностью и восторгом. Наконец-то сбылись их давние упования. Им даровали свободу, и не только свободу, но и изрядную часть земли – около половины всей пахотной земли, которой владели помещики.

В действительности же манифест вызвал у крестьян чувство скорее разочарования, чем восторга. Чтобы понять, почему это произошло, попробуем встать на точку зрения крестьянина.

Прежде всего надо отметить, что все расплывчатые риторические фразы о свободном труде, человеческом достоинстве, национальном прогрессе и т. п., которые легко, хоть и ненадолго, внушают образованному человеку известное воодушевление, для крестьянского уха звучат словно капли дождя по гранитной скале. Модная риторика философского либерализма так же непонятна ему, как витиеватый многословный стиль восточного автора был бы непонятен городскому дельцу. Идея свободы в абстрактном виде и слова о правах, лежащих за пределами его повседневной жизни, не пробуждают в душе крестьянина энтузиазма. Да и вообще к словам он глубоко равнодушен. Какое ему дело до того, что отныне он официально именуется не «крепостным», а «вольным селянином», если перемены в терминологии не сопровождаются какими-либо прямыми материальными выгодами? Что ему нужно, так это дом, пригодный для жизни, пища, чтобы не умереть с голоду, и одежда, чтобы не замерзнуть, и чтобы все эти вещи первой необходимости достались ему с наименьшим трудом.

На данный вопрос он смотрел исключительно с двух точек зрения – исторического права и материальной выгоды, – и с обеих точек зрения закон об освобождении представлялся ему весьма неудовлетворительным.

Что касается исторических прав, то крестьяне имели свои исконные представления, радикально противоречившие писаному закону. По действующему законодательству, общинная земля входила в состав поместья и, следовательно, принадлежала помещику; но по крестьянским понятиям она принадлежала общине, а помещик пользовался только той личной властью над крепостными, которую пожаловал ему царь. Крестьяне, конечно, не могли облечь эти понятия в строгую юридическую форму, но часто выражали их по-своему, с безыскусной лаконичностью, говоря своему барину: «Мы ваши – а земля наша». И надо признать, что этот взгляд, хотя и юридически несостоятельный, имел известное историческое оправдание. В старину земля принадлежала дворянам на основе феодального владения, и если они не выполняли своих обязательств перед государством, ее могли отнять. Эти обязательства были давно отменены, а феодальное землевладение превратилось в безусловное право собственности, но крестьяне цеплялись за старые идеи, что поразительно ярко иллюстрирует живучесть укоренившихся народных представлений. По их мнению, помещики – это всего лишь временные обитатели, которым царь разрешил взимать с крепостных барщину и оброк. Так что же тогда означает это освобождение? Конечно, отмену всех обязательных отработок и денежных повинностей, а может быть, и полное изгнание помещиков. По этому последнему пункту мнения разделились. Все считали само собой разумеющимся, что общинная земля останется в собственности общины, но что делать с остальной землей, было уже не так ясно. Некоторые думали, что она останется за помещиком, но очень многие полагали, что всю землю отдадут общинам. Таким образом, освобождение соответствовало бы историческому праву и материальной выгоде крестьянства, исключительно в интересах которого, как представлялось им, и проводилась эта реформа.

Вместо этого крестьяне обнаружили, что все так же должны платить – даже за общинную землю, которую считали безусловно своей! Так, по крайней мере, говорили толкователи закона. Но в это невозможно поверить. Либо помещики скрывают или неверно толкуют закон, либо это всего лишь предварительный шаг, за которым последует настоящее освобождение. Таким образом, в крестьянстве пробудился дух недоверия и подозрительности и распространилась уверенность, что будет второй императорский манифест, который поделит всю землю и отменит все барщины и оброки.

На дворян манифест произвел совсем иное впечатление. Тот факт, что им поручили привести закон в исполнение, и лестные намеки на проявленный ими дух великодушия и самопожертвования пробудили в них достаточный энтузиазм, чтобы заставить на время позабыть о своих справедливых обидах и неприязни к чиновничеству. Оказалось, что условия освобождения отнюдь не столь ужасны, как они опасались; и призыв императора к их великодушию и патриотизму заставил многих с пылом отдаться порученной им важной задаче.

К сожалению, они не смогли сразу же приступить к работе. Закон так торопили на последних стадиях подготовки, что не успели завершить ее ко времени обнародования манифеста. Задачу по регламентации будущих отношений между помещиками и крестьянами возложили на уездных помещиков, так называемых мировых посредников; однако прошло три месяца, прежде чем этих арбитров наконец-то смогли назначить. В течение этого срока некому было разъяснять крестьянам закон и разрешать споры между ними и помещиками; и вследствие этого во многих местах вспыхивали недовольства и беспорядки. Мужики, естественно, вообразили, что, если царь сказал, что они свободны, значит, они уже не обязаны работать на бывшего барина, что сразу после оглашения манифеста всякие обязательные работы прекращаются. Напрасно помещики пытались убедить их в том, что, как то предписывает закон, между ними должны сохраняться старые трудовые отношения вплоть до введения новых. Ко всем разъяснениям и увещеваниям крестьяне оставались глухи, а сельскую полицию слишком часто встречали упорным, хотя и пассивным сопротивлением. Во многих случаях для восстановления порядка хватало одного приезда высшего начальства, так как присутствие кого-то из царских слуг убеждало многих в том, что приказ пока что работать по-прежнему – это не просто выдумка помещиков. Но нередко приходилось браться за розги. Более того, судя по многочисленным рассказам очевидцев, которые я слышал от них самих, я склонен думать, что крепостных редко, если вообще когда-либо, пороли так много, как в эти первые три месяца после освобождения. Порой даже приходилось вызывать войска, и трижды они стреляли по крестьянам боевыми патронами. В ходе самых серьезных беспорядков, когда один молодой крестьянин объявил себя пророком и провозгласил, что закон об освобождении – подделка, пятьдесят один крестьянин погиб, а семьдесят семь получили более или менее серьезные ранения.

Несмотря на эти прискорбные инциденты, не случилось ничего такого, что даже самый отчаянный паникер мог бы назвать восстанием. Нигде не сложилось ничего такого, что можно было бы назвать организованным сопротивлением. Даже в вышеупомянутом случае три тысячи крестьян, по которым стреляли войска, были совершенно безоружны, не пытались сопротивляться и сразу же разбежались, как по ним открыли стрельбу. Если бы военные власти проявили немного больше здравого смысла, такта и хладнокровия, то история освобождения крестьян не была бы запятнана даже этими тремя случаями ненужного кровопролития.

Конец этому переходному периоду между эпохами крепостного права и свободы положило назначение мировых посредников. Их первой обязанностью было разъяснить закон и организовать новое крестьянское самоуправление. Низшая инстанция, или первичный орган этого самоуправления, – сельская община – уже существовала и сразу же, как только была устранена власть помещиков и они перестали вмешиваться в ее дела, тотчас же во многом вернула себе былую силу. Вторую инстанцию – волость, территориально-административную единицу из нескольких смежных общин, – пришлось уже создавать, поскольку раньше в дворянских имениях ничего подобного не было. Однако у царских крестьян она существовала уже почти четверть века, и потому пришлось только скопировать уже имеющийся образец.

Сразу после организации волостей мировым посредникам пришлось взвалить на себя гораздо более тяжелую ношу по регулированию аграрных отношений между помещиками и общинами – вспомним, что с единоличными крестьянами помещики не имели никаких прямых отношений. Закон устанавливал, что будущие аграрные отношения между обеими сторонами должны по возможности определяться добровольными соглашениями; и соответственно, каждому помещику предлагалось заключить договор с общиной или общинами у себя в поместье. На основании этого договора составлялась уставная грамота, где указывалось число крепостных мужского пола, количество земли, которой они фактически пользовались, какие-либо предполагаемые изменения этого количества, подлежащие уплате повинности и т. п. Если посредник находил, что условия соответствуют закону и понятны крестьянам, он подтверждал устав, и договор считался заключенным. Если обе стороны не смогли прийти к согласию в течение года, посредник составлял грамоту по своему усмотрению и представлял ее на утверждение вышестоящим властям.

Расторгнуть партнерство, если можно так выразиться, между помещиком и его крепостными в одних случаях было очень легко, а в других – очень трудно. Во многих поместьях грамота лишь легализовала уже существующее устройство, но нередко приходилось прибавлять что-то к общинной земле или отнимать от нее, а иногда – даже переносить деревню в другую часть имения. Во всех случаях, конечно, были свои конфликты интересов и сложности, так что мировому посреднику всегда с лихвой хватало работы. Кроме того, ему приходилось выступать арбитром в тех разногласиях, которые, естественно, возникали в переходный период, когда власть помещика была уже упразднена, а разделения двух классов еще не произошло. Неограниченная патриархальная власть, которой раньше обладал помещик или его управляющий, теперь с известными ограничениями перешла в руки посредников, и эти миротворцы большую часть времени тратили на поездки из поместья в поместье, чтобы бороться со случаями неповиновения, часть из которых, надо признать, существовала только в воображении помещиков.

Поначалу работа по мировым соглашениям шла медленно. Землевладельцы в целом были настроены мирно, и некоторые из них великодушно предлагали крестьянам гораздо более выгодные условия, чем того требовал закон; но крестьяне были полны смутных подозрений и боялись брать на себя обязательства, скрепленные на бумаге. Подозревали даже глубоко уважаемых помещиков, воображавших, будто они пользуются безграничным доверием крестьян, и считали их великодушные предложения наживкой, ведущей в западню. Я часто слышал, как старики, заставшие то время, порой со слезами на глазах говорили о недоверии и неблагодарности мужика. Многие крестьяне все еще были уверены, что помещики скрывают настоящий закон, и люди с чересчур богатой фантазией или злонамеренные подпитывали эту веру, заявляя, будто бы знают, что написано в настоящем законе. Ходили самые нелепые слухи, и иногда они овладевали целыми деревнями. Например, в Московской губернии одна община послала к помещику депутацию, которая сообщила ему, что, поскольку он всегда был хорошим хозяином, «мир» разрешает ему сохранить дом и сад до конца его дней. В другом месте прошел слух, что царь каждый день сидит на золотом троне в Крыму, принимает всех приходящих к нему крестьян и дает им столько земли, сколько они пожелают; и много народу отправилось туда, чтобы успеть воспользоваться императорской щедростью, – столько, что их пришлось останавливать войсками!

В качестве иллюстрации крестьянских иллюзий того времени приведу здесь один из многих характерных случаев, рассказанных мне господами, коим довелось послужить мировыми посредниками.

В Рязанской губернии была одна община, она в некотором роде прославилась своим упрямством, с которым отказывалась от всяких договоров с хозяином. Тот, кто рассказал мне об этом, служил мировым посредником в тех местах и в конце концов был вынужден составить уставную грамоту без согласия общины. Однако он хотел, чтобы крестьяне добровольно приняли предложенный им устав, и потому созвал их, чтобы поговорить об этом деле. Досконально разъяснив им ту часть закона, которая относилась к их вопросу, он спросил, почему они не хотят заключить честный договор со своим прежним барином. Некоторое время он не получал ответа, но постепенно, расспрашивая отдельных сельчан, он выяснил причину их упрямства: крестьяне были твердо уверены, что не только общинная земля, но и все остальное имение принадлежит им. Чтобы развеять это заблуждение, он принялся их урезонивать, и завязался следующий весьма характерный диалог:

Посредник: Если царь отдал всю землю крестьянам, то чем же он возместит ее помещикам, которым эта земля принадлежит?

Крестьянин: Царь даст им жалованье по их службе.

Посредник: Чтобы выплатить эти жалованья, ему потребуется гораздо больше денег. Откуда же ему взять эти деньги? Ему придется увеличить подати, из-за этого вам все равно придется платить.

Крестьянин: Царь может взять столько денег, сколько хочет.

Посредник: Если царь может взять столько денег, сколько хочет, почему же он заставляет вас каждый год платить подушную подать?

Крестьянин: Подати, которые мы платим, идут не царю.

Посредник: Кому же они идут?

Крестьянин (с понимающей улыбкой, немного подумав): Само собой, чиновникам!

Постепенно, благодаря усилиям посредников, крестьяне лучше разобрались в своем истинном положении, и работа пошла быстрее. Но вскоре застопорилась по другой причине. К концу первого года «либеральный» патриотический энтузиазм дворян поостыл. Сентиментальные, идиллические тенденции растаяли при первом же соприкосновении с действительностью, и те, кто воображал, что свобода сразу же благотворно повлияет на моральный облик бывших крепостных, признались, что разочарованы. Многие сетовали, что крестьяне проявили жадность и упрямство, воровали в лесу дрова, пускали свой скот на господские поля, не выполняли законных обязательств, нарушали добровольные уговоры. В то же время утихли страхи перед крестьянским восстанием, так что успокоились даже самые робкие. По этим причинам примиренческий настрой помещиков пошел на убыль.

Вследствие этого работа по улаживанию споров осложнилась, но подавляющее большинство посредников оказалось на высоте и проявило похвальную беспристрастность, такт и терпение. Именно им Россия во многом обязана тем, что освобождение прошло так мирно. Если бы они пожертвовали общим благом ради интересов своего класса или действовали бы в том суровом административно-военном духе, из-за которого произошли упомянутые выше случаи кровопролития, то пророчества паникеров, вероятно, сбылись бы и перед историком освобождения лег бы страшный список законных расправ. К счастью, они сыграли роль мировых арбитров, что и означает их имя, а не распорядителей в бюрократическом смысле этого слова, и руководствовались скорее справедливостью и гуманностью, а не просто духом законности. Вместо того чтобы просто изложить закон и приказать немедленно выполнить их приказы, они неизменно были готовы долгими часами при помощи терпеливых и подробнейших рассуждений убеждать помещиков в несправедливости их притязаний или крестьян – в ложности их идей и невежестве их упрямства. Это было новое зрелище для России – видеть, как важную общественную функцию выполняют добросовестные люди, которые отдавались своему делу всей душой, не ища ни карьерных успехов, ни наград и уделяя меньше внимания скрупулезному соблюдению предписанных формальностей, нежели поставленным перед ними реальным задачам.

Правда, нашлись некоторые посредники, к которым такое описание неприменимо. Одни находились под влиянием чувств и понятий, порожденных крепостничеством. Другие, наоборот, ошиблись в другую сторону. Желая обеспечить будущее благополучие крестьян и завоевать себе определенную популярность и в то же время воодушевляясь буйным духом псевдолиберализма, они иногда забывали, что их долг состоит не в щедрости, а в справедливости и что они не имеют права проявлять щедрость за чужой счет. Все это я прекрасно знаю и мог бы даже назвать одного-двух арбитров, виновных в явной пристрастности, но я все же думаю, что это были редкие исключения. Подавляющее большинство выполняло свой долг добросовестно и хорошо.

Работа по заключению договоров об уплате выкупа или, иными словами, о приобретении земли в бессрочное пользование шла медленно. Схема была такая: государство сразу же выплачивало помещикам четыре пятых от выкупной суммы. Крестьяне должны были выплатить помещику оставшуюся пятую часть либо сразу же, либо в рассрочку, а правительству – по 6 процентов от выплаченной помещикам суммы в течение 49 лет. Помещики охотно согласились на этот план, так как он давал им наличные деньги и освобождал от обременительной задачи по сбору денег. Зато крестьяне не спешили участвовать в выкупной операции. Одни все еще ждали второго освобождения, а другие, уже не надеясь на это, не хотели идти на жертвы сейчас ради выгод в далеком будущем, которое наступит не раньше чем через полвека.

В большинстве случаев помещикам приходилось полностью или частично прощать крестьянам эту пятую часть выкупной суммы. Общины часто отказывались платить ее на каких бы то ни было условиях, поэтому многие помещики потребовали так называемого обязательного выкупа, по которому они получали от государства четыре пятых суммы в качестве полной выплаты, и таким образом выкупная операция осуществлялась без согласия крестьян. Общее число освобожденных крепостных мужского пола составило около 9 750 000 человек[73], из них лишь примерно 7 250 000 заключили к началу 1875 года выкупные договоры. Из подписанных в то время договоров около 63 процентов были «обязательными». В 1887 году выкуп сделали обязательным для всех сторон, а в 1905 году император простил крестьянам выкупные платежи, и сельские общины стали полноправными собственниками земли, ранее находившейся у них в бессрочном пользовании.

Таким образом, крепостные крестьяне не только получили свободу, но и превратились в общинных землевладельцев, а прежние общинные учреждения сохранились и продолжали развиваться. На вопрос, кто осуществил эту колоссальную реформу, можно ответить, что главная заслуга, несомненно, принадлежит Александру II. Если бы он не обладал громадным мужеством, то не стал бы и поднимать этот вопрос и не позволил бы и другим поднимать его, а если бы он не проявил гораздо больше решимости и энергии, чем от него ожидали, то решение было бы отложено на неопределенный срок. Среди членов императорского семейства Александр нашел способного и деятельного помощника в лице своего брата великого князя Константина и горячее сочувствие крестьянскому вопросу со стороны великой княгини Елены, немецкой принцессы, всем сердцем преданной благополучию своей новой родины. Но нельзя упускать из виду и важную роль дворян. Их поведение было весьма типичным. Как только встал вопрос об освобождении, многие с энтузиазмом поддержали либеральные идеи; а как только стало очевидно, что отмена крепостничества неизбежна, все отказались от своих древних прав и пожелали немедленно же освободиться от всяких отношений с крепостными. Более того, когда закон был принят, именно помещики добросовестно претворили его в жизнь. Наконец, вспомним о том, что и крестьян следует похвалить за их терпение среди разочарований и за благонравное поведение, после того как они поняли закон и признали его царским повелением. Таким образом, можно по справедливости сказать, что освобождение крестьян было делом рук не одного человека, не одной партии или одного класса, а всего народа.

Глава 18. Освобожденное крестьянство

…Я уже описал в общих чертах, почему так сложно четко перечислить прямые последствия отмены крепостного права. Сейчас, приступая к вопросу о том, как эта грандиозная реформа повлияла на крестьянство, я чувствую, что сложность достигла своего апогея. Иностранец, который хочет лишь составить общее представление о данном предмете, едва ли будет вдаваться в подробности, но и даже если бы он взял на себя труд внимательно их изучить, то и тогда он не получил бы реальной картины. Ему требуется просто ясное, лаконичное, тезисное изложение общих итогов. Улучшилось ли материальное и моральное состояние крестьянства после освобождения? Вот простой вопрос, который его интересует, и, естественно, он ждет на него простого и категорического ответа.

Приступая к исследованию этой любопытной темы, я даже не представлял себе, какие трудности меня ждут. Мне думалось, что достаточно будет просто расспросить умных и компетентных людей, имевших возможности для наблюдения, а затем критическим взглядом осмотреть собранные данные и сделать из них краткую выжимку; но когда я попробовал применить этот метод на самом деле, меня ждал полный провал. Очень скоро я понял, что мои источники – отнюдь не беспристрастные наблюдатели. Большинство явно страдает от крушения иллюзий. Они думали, что освобождение сразу же необычайным образом улучшит жизнь и характер крестьян и они в мгновение ока станут трезвыми, трудолюбивыми и образцовыми земледельцами.

Эти расчеты не оправдались. Прошел год, затем пять лет, затем десять лет, а ожидаемых преобразований так и не произошло. Наоборот, проявились некоторые очень уродливые явления, которых в планах не было вообще. Говорили, что крестьяне стали больше пить и меньше работать, а в общинах царили такие нравы, которые никак не назвать желательными. На сельских сходах, к несчастью, влиянием стали пользоваться «горлопаны», а во множестве волостей крестьянские судьи, выбранные односельчанами, завели скверную привычку – продавать свои решения за водку. Естественно, что по всем этим причинам те, кто ожидал слишком многого, впали в отчаяние, и им казалось, что дела обстоят гораздо хуже, чем на самом деле.

Те же, кто ничего особенного не ожидал и не поддерживал освобождения крестьян в той форме, в какой оно осуществлялось, оценивали сложившуюся ситуацию в таком же пессимистическом духе, хотя и по другим причинам. В любом безобразном явлении они видели подтверждение своей правоте. Ведь именно это они и предсказывали. Крестьяне воспользовались свободой и привилегиями во вред себе и в ущерб другим!

Крайние «либералы» по своим причинам тоже присоединяли свои голоса к хору скорбящих. Они полагали, что положение крестьян следует и далее улучшать посредством законодательных постановлений, и поэтому изображали недостатки предельно мрачными красками.

Так, по разным причинам большинство образованных классов необоснованно представляли себе фактическое состояние крестьянства в крайне неблагоприятном свете, и я почувствовал, что мне никогда не получить от них того lumen siccum[74], к которому я стремился. Поэтому я решил попробовать другой метод – расспросить самих крестьян. Ведь должны же они сами знать, как им стало жить, – лучше или хуже, чем до освобождения.

Но и тут меня постигло разочарование. Нескольких месяцев расспросов хватило, чтобы убедить меня в том, что мой новый метод вовсе не так результативен, как я надеялся. Необразованные люди редко делают обобщения, не имеющие практической полезности, и я уверен, что очень немногие русские крестьяне когда-либо ставили перед собою такой вопрос: «Живу ли я теперь лучше, чем раньше, во времена крепостного права?» Если задать им этот вопрос, они впадают в ступор. Да и в самом деле, далеко не так просто сложить все за и против и подвести точный баланс – за исключением отдельных случаев, когда помещики явно и грубо злоупотребляли своей властью. Нынешние денежные повинности и подати часто более обременительны для крестьян, чем барщина в прежние времена. Если у крепостных было много нечетко определенных обязанностей, например, возить хозяйское зерно на рынок, заготавливать для барина дрова, снабжать его яйцами, курами, домотканым льном и т. п., в то же время у них было и довольно много нечетко определенных привилегий. Часть года они пасли свой скот на помещичьей земле; они получали древесину на растопку и на ремонт своих изб; иногда барин сдавал им на время или отдавал бесплатно корову или лошадь в случае мора или кражи скота; да и в голодные времена они могли рассчитывать на помощь со стороны помещика. Теперь всему этому пришел конец. И тяготы, и выгоды их положения были в один миг уничтожены и заменены четко определенными, неукоснительными, ригидными правовыми отношениями. Теперь они должны платить по рыночной цене за каждое сожженное в печке полено, за каждое бревно, которое требуется им для починки избы, за каждый клочок земли, на котором пасется их скот. Теперь ничего нельзя получить бесплатно. Требования оплаты встречают их на каждом шагу. Если падет корова или конокрады уведут лошадь, крестьянин уже не может пойти к барину в надежде на дар или хотя бы беспроцентную ссуду, и вынужден, если у него нет наличных, обращаться к деревенскому ростовщику, который, скорее всего, считает ставку в 20 или 30 процентов вполне божеской.

Кроме того, с экономической точки зрения, в жизни деревни произошел полный переворот. Раньше члены крестьянской семьи получали почти все необходимое из своих домашних ресурсов. Пищу они добывали на полях, огородах и скотном дворе. Источником одежды служили лен, выращенный на своем же участке, или шерсть с собственных овец, из которых ткали ткань женщины. Дрова на растопку, как я уже говорил, и лучины для освещения избы – ибо масло стоило слишком дорого, а керосин был неизвестен – доставались им даром. Овец, крупный рогатый скот и лошадей они разводили сами, а сельскохозяйственные орудия, за исключением тех случаев, когда для их изготовления требовалось железо, они могли сработать себе своими руками без каких-либо денежных затрат. Деньги требовались только для покупки немногочисленной и дешевой домашней утвари, такой как чугуны, сковороды, ножи, топоры, деревянные миски и ложки, а также на уплату податей, которые были невелики, да и то их часто уплачивал помещик. В таких условиях у крестьян в обращении находилось ничтожное количество денег, и если в деревне происходил какой-то товарообмен, то, как правило, путем меновой торговли. Подати и водка, без которой не обходятся деревенские празднества, свадьбы и похороны, были единственными крупными статьями расходов в течение года, и они, как правило, покрывались доходами, которые приносили домой члены семьи, уезжавшие на работу в города.

Совсем иначе обстоит дело сейчас. Прядение, ткачество и другие виды домашнего производства уничтожены крупными фабриками, и крестьянам приходится продавать лен и шерсть, чтобы получить хоть немного наличных денег на множество новых расходов. Все приходится покупать – одежду, дрова, керосин, улучшенные орудия и многие другие вещи, которые теперь считаются предметами первой необходимости, – притом что работа в городе приносит сравнительно мало, так как большие семьи распались, и домашнее хозяйство теперь, как правило, состоит из мужа и жены, которые вынуждены оба оставаться дома, и их детей, еще не достигших возраста, когда они могут кормить семью. Вспоминая все эти и другие плюсы и минусы своего фактического положения, старый мужик, естественно, с большим трудом подводит баланс и может быть вполне искренен, когда на вопрос, как ему живется – лучше или хуже, чем в крепостное время, чешет затылок и отвечает неуверенно, с озадаченным выражением на морщинистом лице: «Как вам сказать? И лучше, и хуже!» Если же вы попробуете нажать на него и спросите, не хочется ли ему, чтобы вернулись прежние времена, он наверняка ответит, медленно покачав головой и блеснув глазами, как будто припомнив какой-то забытый пункт в списке: «Ну уж нет!»

Тот факт, что в положении отдельных домохозяйств произошли большие перемены, существенно усложняет составление общей картины. Одни сильно разбогатели, другие обеднели. Это одно из самых характерных последствий освобождения. В прежние времена благодаря общему экономическому застою и бесконтрольной власти помещика все деревенские хозяйства оставались примерно на одном уровне. У разумного и предприимчивого крепостного было мало шансов разбогатеть, а если ему и удавалось увеличить доход, то, скорее всего, значительную часть он вынужден был отдавать помещику, если только ему не посчастливилось принадлежать такому великому человеку, как граф Шереметев, который гордился тем, что среди его крепостных были настоящие богачи.

С другой стороны, помещик по очевидным корыстным соображениям, как, впрочем, и из благих побуждений, не давал обанкротиться менее умным и менее предприимчивым членам общины. Теперь же искусственно сохраняемое равенство исчезло, ничто не сдерживает индивидуальной свободы действий, борьба за жизнь обострилась, и как всегда бывает при этом, сильные возвышаются, а слабые погибают. По всей стране мы видим, с одной стороны, зачатки деревенской аристократии или, может быть, следует назвать ее плутократией, ведь она основана на деньгах, а с другой стороны, все возрастающее обнищание. Одни крестьяне владеют капиталом, на который покупают землю вне общины или начинают торговлю, а другим приходится продавать свой скот, а иногда и уступать соседям свой надел общинной земли. Об этих переменах в деревенской жизни так часто говорят, что для ее описания придумали новый варваризм – дифференциация.

Надеясь получить больше информации за счет протекции со стороны начальства, я пристроился к одному из разъездных отделений сельскохозяйственной комиссии, назначенной властями, и целое лето помогал собирать данные в приволжских губерниях. Результатом этих изысканий стал гигантский доклад объемом почти 2500 страниц в пол-листа, но общие выводы оказались крайне расплывчатыми. Крестьянство, дескать, как и помещики, находятся в переходном периоде, когда еще не определились основные черты их будущей нормальной жизни. В одних местах их положение решительно улучшилось, в других улучшилось мало или вовсе не улучшилось. Затем следовал длинный список рекомендаций: государственная помощь, улучшение агрономического образования, конкурсные выставки, разнообразие севооборота и больше усердия со стороны духовенства в деле распространения в народе нравственных начал вообще и трудолюбия в частности.

Не слишком просветившись в ходе этой официальной миссии, я вернулся к своим частным занятиям и по истечении шести лет опубликовал свои впечатления и выводы в первом издании этой книги. Признавая, что будущее действительно очень туманно, я в целом все же был склонен смотреть на ситуацию с надеждой. Однако и мне сложно было постоянно поддерживать такой утешительный настрой. После отъезда из России в 1878 году до меня из разных мест страны стали доходить все более мрачные известия, которые отчасти подтвердились в мои короткие приезды в Россию в 1889–1896 годах. Наконец, летом 1903 года я решил вновь вернуться в некоторые из знакомых мест и посмотреть на все собственными глазами. В это время какие-то гостеприимные друзья пригласили меня погостить у них в загородном доме в Смоленской губернии, и я с радостью согласился, потому что Смоленская губерния, когда я знал ее прежде, была одной из беднейших областей, и я подумал, что было бы неплохо начать мои новые штудии с того, чтобы изучить обнищание, о котором я так много слышал, в его самом крайнем проявлении.

От железнодорожной станции в Вязьме, куда я прибыл одним прекрасным утром на восходе солнца, мне оставалось проехать верст двадцать, и как только городок остался позади, я тут же стал зорко озираться. То, что я видел вокруг, на первый взгляд, противоречило всем доходившим до меня мрачным новостям. Деревни, через которые я проезжал, вовсе не выглядели ни ветхими, ни убогими, как я ожидал. Напротив, дома стали больше и лучше прежнего, и в каждом из них была труба! Это очень важно, поскольку раньше значительная часть крестьян этого края не имела такой роскоши и дым из печи выходил прямо в открытую дверь. Напрасно искал я хоть одну старую избу, и ямщик уверял меня, что мне придется немало проехать, чтобы ее сыскать. Потом я заметил довольно много железных плугов европейского образца, и ямщик сказал мне, что в округе уже нигде не встретишь их предшественницы – сохи, прекрасно мне знакомой. Далее я обратил внимание, что в окрестностях деревень много посевов льна. Это уж никак нельзя было назвать признаком нищеты, потому что лен – дорогостоящее растение, оно требует хорошо унавоженной почвы, а для этого требуется немало скота. Наконец, не доезжая до места назначения, я заметил, что на полях растет клевер. От удивления я вытаращил глаза, ведь введение в традиционный севооборот искусственных трав свидетельствует о переходе к более высокой и интенсивной системе земледелия. Поскольку я никогда не видал клевера в России, кроме как в имениях очень передовых помещиков, то сказал ямщику:

– Послушай, братец! Это помещичье поле?

– Да нет, барин, это мужицкая земля.

Приехав к друзьям, я рассказал им об увиденном, и они мне все растолковали. Смоленск уже не входит в число беднейших губерний; он поживает сравнительно неплохо. В двух-трех уездах производится много льна, который приносит земледельцам большой доход; в других уездах есть хорошая возможность заработать на вырубке леса. Повсюду молодежь регулярно ездит на заработки в города и привозит домой деньги, которых хватает на уплату податей и остается еще немного про запас на домашние дела. Через несколько дней деревенский секретарь принес мне свои гроссбухи и показал, что недоимок практически нет.

Что касается других губерний, то я нашел такие же признаки прогресса и процветания, но в то же время и немало признаков обеднения; и мною снова начала овладевать прежняя неуверенность в том, что я вообще смогу прийти к каким-либо общим выводам, как вдруг на помощь мне пришел старый друг, князь Александр Щербатов из Васильевского, сам первоклассный авторитет с многолетним опытом практической работы. Он поведал мне, что несколько специалистов недавно подробнейшим образом изучили нынешнее экономическое состояние сельских жителей, и любезно предоставил в мое распоряжение их многостраничные выводы прямо у себя в чудесной подмосковной усадьбе. Там в течение многих недель я упивался собранной статистикой и по мере сил проверял сделанные из них выводы. Многие мне пришлось отвергнуть с шотландским вердиктом «не доказано», в то время как другие показались мне убедительными. Из этих последних самыми важными были данные о количестве недоимок по податям и платежам.

Недоимки – довольно надежный барометр, показывающий истинное положение деревенских жителей, ибо крестьянин, как правило, платит свои налоги и подати, когда у него есть на это деньги; если же он постоянно попадает в долги, причем в большие долги, можно предположить, что он беднеет. Если долги колеблются от года к году, то причины обеднения, скорее всего, случайные и, может статься, временные, но если они накапливаются постоянно, приходится заключить, что здесь что-то в корне неправильное. Помня обо всем этом, давайте же посмотрим, что нам говорит статистика.

В первые двадцать лет после освобождения (1861–1881 гг.) все шло своим чередом. Бедные губернии оставались бедными, а в плодородных губерниях не было никаких признаков обнищания. За следующие двадцать лет (1881–1901 гг.) недоимки во всей европейской части страны возросли примерно с 27 до 144 миллионов рублей, причем рост, как ни странно, приходился главным образом на плодородные губернии. В 1890 году, например, из 52 миллионов почти 41 миллион, или 78 процентов, пришлось на долю губерний Черноземья. В семи из них средняя задолженность на одного мужчину, составлявшая в 1882 году всего 90 копеек, выросла к 1893 году до 600 рублей, а к 1899 году – до 2200! И это несмотря на снижение налогов на 37 миллионов рублей в 1881–1883 годах и несколько последовательных субсидий из государственной казны в 1891–1899 годах по случаю голода на сумму 203 миллиона[75]. С другой стороны, в губерниях с бедной землей недоимки значительно уменьшились. Например, в Смоленске они упали с 202 до 13 процентов от подлежащей уплате ежегодной суммы, и почти во всех остальных западных и северных губерниях ситуация примерно так же изменилась к лучшему.

Эти и многие другие цифры, которые я мог бы привести, свидетельствуют о том, что постепенно происходила большая и очень любопытная экономическая революция. Черноземная зона, раньше считавшаяся неистощимой житницей империи, обеднела, а губернии, считавшиеся прежде безнадежными, теперь находятся в сравнительно неплохом состоянии. Этот факт признан официально. В классификации губерний по степени их зажиточности, составленной специальной экспертной комиссией в 1903 году, наверху списка стоят губернии с бедными светлыми почвами, а в конце – со знаменитыми черноземами. В своих выводах комиссия ссылается на множество причин такого необычайного положения дел. Большинство работает лишь на местном уровне. Однако если рассматривать ситуацию в целом, она, как мне кажется, говорит о том, что вследствие некоторых перемен, о которых я скажу ниже, крестьянство Европейской России долее не в состоянии добывать себе пропитание традиционными методами земледелия даже в самых плодородных районах – им требуются для этого некоторые дополнительные меры по образцу тех, что имеют место в менее плодородных губерниях.

Еще один признак обнищания – сокращение поголовья скота. По имеющейся весьма несовершенной статистике, на каждую сотню жителей поголовье лошадей уменьшилось с 26 до 17, поголовье крупного рогатого скота – с 36 до 2,5, а овец – с 73 до 40. Это очень серьезно, ведь это значит, что земля не так хорошо удобряется и возделывается, как раньше, и, следовательно, уже не так производительна. Некоторые экономисты попытались точно определить, в какой степени снизилась производительность, но, признаюсь, я мало доверяю точности их выводов. Г-н Полено, например, весьма способный и добросовестный исследователь, подсчитал, что между 1861 и 1895 годами по всей России объем произведенного продовольствия по отношению к численности населения сократился на 7 процентов. Его методы вычисления весьма остроумны, но статистические данные, которыми он оперирует, настолько далеки от достоверности, что его выводы по данному вопросу, на мой взгляд, не представляют особой научной ценности, а то и вовсе никуда не годятся. При всем уважении к русским экономистам замечу в скобках, что они очень любят жонглировать небрежно собранной статистикой так, как если бы эти данные были математически точными.

Некоторые земства также занимались вопросом крестьянского обнищания, и собранные ими данные, мягко говоря, не внушают оптимизма. Например, в Московской губернии подробное исследование показало следующие результаты: 40 процентов крестьянских дворов стали безлошадными, 15 процентов совсем бросили земледелие и около 10 процентов остались без земли. Однако не следует думать, как это часто бывает, что крестьянские семьи, не имеющие ни скота, ни пашни, полностью разорены. В действительности многие из них живут лучше соседей, которые по официальной статистике входят в категорию зажиточных, так как нашли иные источники дохода – ремесла и другие занятия в деревнях, городах, на фабриках или в помещичьих имениях. Надо иметь в виду, что Москва – центр одного из регионов, где в последние полвека мануфактурная промышленность развивалась гигантскими темпами, и было бы действительно странно, если бы в таком регионе крестьяне, из которых город и фабрики черпают рабочую силу, оставались бы процветающими хлеборобами. То, что многие русские удивляются и ужасаются сложившемуся положению вещей, показывает, до какой степени образованные классы пребывают в иллюзии, будто бы Россия может создать для себя промышленность, способную конкурировать с западноевропейской, не оторвав от земли даже части ее сельского населения.

Только в чисто земледельческих районах семьи, официально причисляемые к крестьянским, можно считать стоящими на грани обнищания по той причине, что у них нет скота, да и в их отношении я бы не решился этого предполагать, поскольку русские мужики, как я уже имел случай заметить, имеют странные кочевые привычки, неизвестные сельским жителям других стран. Поэтому было бы ошибкой высчитывать бюджет русского крестьянина исключительно на основе местных ресурсов.

Пессимистам, уверяющим меня, что, по их подсчетам, крестьянство в целом должно стоять на грани голодной смерти, я отвечу, что даже в тех таблицах, на которые они опираются, многие факты идут вразрез с их выводами. Позвольте сослаться на несколько таких примеров для иллюстрации. Крестьяне не только выкупили землю, полученную ими при освобождении, но и значительно увеличили ее своими собственными силами – путем выкупа при содействии Крестьянского поземельного банка, учрежденного властями как раз с этой целью в 1882 году. За первые двадцать лет своей деятельности это учреждение потратило свыше 40 миллионов фунтов стерлингов на покупку 19 миллионов акров земли, которые были перепроданы в кредит сельским общинам, крестьянским союзам и единоличным крестьянам. В последующие годы эти операции значительно расширились и ускорились. За три года – в 1906, 1907 и 1908-м – количество земли, купленной крестьянами при содействии банка, составило 5 827 000 акров, то есть прибавку в размере около одной двенадцатой доли от уже имевшейся у них земли. Все эти приобретения, конечно, остаются в закладе до тех пор, пока долг банку не будет погашен за счет выкупного фонда, а тот факт, что собственники охотно платят не менее 7,5 процента, считая ставку по ссуде и в выкупной фонд, говорит о том, что крестьянство как класс весьма далеко от абсолютной нищеты. Несомненно, есть и другая сторона медали. В то время как многие крестьяне таким образом увеличивают свои земельные наделы, другие беднеют, но это лишь один из тех неизбежных результатов экономического прогресса, о которых я говорил выше.

Другим признаком того, что обнищание крестьянства не так велико, каким его часто рисуют, является распространение сберегательных банков и мелких кредитных товариществ. С 1865 по 1909 год число отделений Государственного сберегательного банка увеличилось с 47 до 6752, число вкладчиков – с 72 тысяч до более чем 6 миллионов, сумма вкладов с 564 тысяч фунтов стерлингов до более чем 120 миллионов, из которых около одной четверти приходится на долю сельских жителей. Кроме того, в настоящее время имеется 3556 деревенских сберегательных касс, державших в 1910 году вкладов на сумму £2 780 000, и множество сельских кредитных товариществ, из которых 1476 держали вклады на сумму £6 000 000. Для такой большой страны, как Россия, это немного, но это всего лишь начало, и оно говорит о том, что обнищание отнюдь не такое серьезное и повсеместное, как уверяют нас пессимисты.

Таким образом, возможны разногласия относительно того, насколько обнищало крестьянство, но нет никаких сомнений, что его положение трудно назвать удовлетворительным, и перед нами встает серьезный вопрос: почему отмена крепостного права не привела к тем благотворным последствиям, которые так уверенно предсказывали даже ее умеренные сторонники, и как исправить нынешнее положение вещей.

Те, кто никогда всерьез не занимался этой темой, чаще всего склоняются к тому объяснению, что дело в падении нравственности народа. В этом мнении есть некоторая доля истины. В том, что крестьяне из-за пьянства и недостатка предусмотрительности вредят своему же материальному благополучию, нет никаких сомнений, это подтверждает и пример сравнительного благополучия некоторых старообрядческих и молоканских деревень, где нет пьянства и община строго следит за моралью своих членов. Если бы православная церковь умела так же заставить крестьян воздерживаться от чрезмерного употребления крепких напитков, как заставляет их на протяжении большей части года воздерживаться от мясной пищи, и если бы она умела внушить им несколько простых нравственных принципов так же глубоко, как внушила им веру в действенную силу таинств, она, безусловно, принесла бы народу неоценимую пользу. Но этого мы вряд ли дождемся. Подавляющее большинство деревенских священников совершенно не годятся для этой задачи, а те немногие, кто и хотел бы попытаться, редко пользуются большим моральным авторитетом среди своих прихожан.

Возможно, от школьного учителя можно ждать большего, чем от иерея, но пройдет еще много времени, прежде чем школы приведут народ хотя бы к частичному нравственному возрождению. Как ни странно, они зачастую ведут в диаметрально противоположную сторону. Когда во всей деревне всего только пара крестьян умеют читать и писать, это дает им такие возможности объегоривать «темных» соседей, что они нередко используют свои знания во вред другим; и поэтому иногда случается так, что самый образованный человек оказывается самым большим негодяем в округе. На подобные факты часто ссылаются противники народного просвещения, но на самом деле они лишь подтверждают, что необходимо как можно скорее распространить начальное образование. Когда все крестьяне научатся читать и писать, они станут не такими легкими жертвами мошенников, и, соответственно, уменьшится и соблазн смошенничать. Между тем надо признать, что сельские школы иногда скорее деморализуют, чем морализируют крестьянство, так как насаждают грубые социалистические представления. Например, во время революционного движения 1905–1907 годов сельские учителя в ряде случаев помогали студентам-агитаторам разжигать беспорядки в деревнях.

Второй неискоренимый порок после пьянства, на который списывают беды крестьянства, – это неисправимая лень. Но тут мне хотелось бы сослаться на смягчающие обстоятельства в пользу мужика. Конечно, он очень медлителен в своих поступках, возможно, медлительнее английского деревенского жителя, и обладает поразительной способностью зря терять драгоценное время, не испытывая никаких угрызений совести; но в этом отношении он, если позволите мне воспользоваться излюбленной фразой социологов, является «продуктом окружающей среды». Помещикам, которые обычно упрекают его в безделии, он мог бы ответить очень сильным аргументом – tu quoque[76], который можно адресовать и другим группам населения. Например, петербургский чиновник, пишущий назидательные рассуждения о лености крестьян, уверен, что, просиживая у себя в конторе по четыре часа в день, большая часть которых посвящена такому малопродуктивному занятию, как курение папирос, занимается честным трудом. Правда в том, что в России борьба за жизнь далеко не так остра, как в более густонаселенных странах, и общество устроено так, что все могут жить, не особенно напрягаясь. Поэтому русские кажутся прибывшему с Запада путешественнику ленивым и апатичным народом. Если же путешественнику случится приехать с Востока, особенно если он жил среди пастушеских племен, то русские покажутся ему энергичными и трудолюбивыми. Характер их в этом отношении соответствует географическому положению страны: они стоят посредине между трудолюбивым, кропотливым, предприимчивым населением Западной Европы и ленивым, недисциплинированным, подверженным эпизодическим приступам активности населением Средней Азии. Они способны многого добиться энергичными, но не долгими усилиями, свидетельством чему являются крестьяне во время жатвы или петербургские чиновники, когда какой-нибудь крупный законопроект требуется представить государю к определенному сроку, однако они еще не научились быть трудолюбивыми постоянно. Короче говоря, русские могли бы перевернуть мир, если бы могли сделать это одним рывком, но им пока еще не хватает спокойной настойчивости и неослабевающего упорства, характерных для тевтонских народов.

Здесь я оставлю попытки установить, в какой мере нравственные изъяны крестьян вредят их материальному благополучию, и перейду к внешним причинам, которые, по общему мнению, в значительной мере ухудшают их положение, и в первую очередь коснусь недостатков крестьянского самоуправления.

То, что крестьянское самоуправление оставляет желать лучшего, это вынужден будет признать любой беспристрастный наблюдатель. Трудолюбивые и зажиточные крестьяне всячески стараются не избираться в начальники, если только не собираются прямо или косвенно использовать это положение в корыстных целях, таким образом управление остается в руках не самых уважаемых членов общины. Нередко волостной староста торгует на деньги, собранные на уплату податей; бывает так, что после растраты крестьянам приходится выплачивать все по второму разу. Деревенские сходы тоже уже не те, что во времена крепостного права. В то время глав домохозяйств – напомню читателю, что только они имеют право голоса при принятии решений, – было не так много, все это были люди трудолюбивые, крепкие хозяева и держали в повиновении лентяев и бузотеров. Теперь же, когда большие семьи распались и почти каждый взрослый крестьянин является главой дома, общинные дела решаются шумным большинством; а иногда для нужного решения общинников «подлечивают», то есть раздают им вдоволь водки. Я сам слышал, как об этом говорили старики и заканчивали такими словами: «Нонче порядка нет, народ избаловался, при господах было лучше».

Все эти пороки вполне реальны, и я не собираюсь их умалять, но полагаю, что они отнюдь не так страшны, как их обычно изображают. Если бы нерадивые и негодные люди действительно руководили общинными делами, то мы бы увидели, что в северных сельскохозяйственных районах, где земля требует удобрения, землю делили бы очень часто, ведь при очередном переделе ленивый крестьянин имеет хорошие шансы получить хороший, удобренный участок взамен того, который он успел истощить. В действительности же, насколько я заметил, подобные общие переделы земли происходят не чаще, чем раньше.

Среди разнообразных функций крестьянского самоуправления, пожалуй, чаще и резче всего критикуют судебную. И, конечно, недаром, ведь волостные суды слишком часто не могут устоять перед алкоголем, а в некоторых уездах крестьяне говорят, что человек берег грех на душу, когда становится судьей. Однако я вовсе не уверен, что следует вообще упразднить эти суды, как предлагают некоторые. Во многом они больше соответствуют нуждам крестьян, чем обычные суды. Судопроизводство в них несравненно проще, быстрее и неизмеримо дешевле, и они руководствуются обычаями и простым здравым смыслом, тогда как обычные суды должны судить по гражданскому закону, который крестьянам неизвестен и не всегда применим к их делам. Немногие рядовые судьи разбираются в мельчайших подробностях крестьянского быта, чтобы быть в состоянии по справедливости решать дела, которые обычно передаются в волостные суды; и даже если бы судья обладал достаточными знаниями, он не смог бы усвоить крестьянские понятия о морали и праве. Как правило, они существенно отличаются от таковых понятий у высших классов. Например, если речь идет о раздельном проживании супругов, образованный человек, естественно, исходит из того, что если встанет вопрос об алиментах, то муж должен выплачивать их жене. Крестьянин же, напротив, считает естественным, что жена, перестав быть членом семьи, должна выплатить компенсацию за потерю рабочей силы, которую влечет за собой раздельное проживание. Равным образом, по традиционному крестьянскому закону, если неженатый сын работает вне дома, то его заработок принадлежит не ему, а его семье, и глава домохозяйства может предъявить претензию на эти деньги в волостном суде.

Иногда, правда, уважение к старым традициям вообще и к авторитету родителей в частности заходят у крестьянских судей слишком уж далеко. Недавно мне рассказали об одном деле, случившемся недавно в сотне миль от Москвы, по которому судьи постановили выпороть добропорядочного молодого крестьянина за то, что тот отказался отдать отцу деньги, заработанные им на службе конюхом у соседнего помещика, хотя в округе все прекрасно знали, что его отец – бесчестный старый пропойца, который прогуливал в кабаке все деньги, полученные и честным и нечестным путем. Когда же я заметил собеседнику, рассказавшему мне об этом происшествии, – надо сказать, он не был поклонником крестьянских порядков, – что оно напомнило мне patria potestas[77] у древних римлян, он воззрился на меня с удивлением и негодованием и лаконично воскликнул: «Patria potestas? Ну уж нет! Просто водка!» Он, как видно, был убежден, что этот низкий тип добился порки порядочного сына благодаря тому, что «попотчевал» судей водкой. В подобных случаях порка теперь уже не применяется, так как волостные суды недавно были лишены права налагать телесные наказания.

Эти административные и судебные злоупотребления постепенно дошли до правительства, и в 1889 году оно попыталось устранить их, учредив институт земских начальников. При их надзоре и контроле иногда удавалось предотвратить или исправить отдельные злоупотребления, наказать или уволить уличенных в мошенничестве волостных секретарей, но крестьянское самоуправление в целом заметно не улучшилось, а начальники, или земские капитаны, как их иногда называют, стали крайне непопулярны. В Думе, да и в других местах я часто слышал, как их называют орудиями бюрократического произвола.

Посмотрим же теперь, что думают сторонники того мнения, что материальному прогрессу крестьянства препятствуют в первую очередь не злоупотребления общинной администрации, а сами принципы общинной системы и особенно практика периодического передела общинной земли. В бесконечных дискуссиях на эту тему между противниками крепостничества и консерваторами обе стороны виновны в больших преувеличениях. Отсталость крестьян в действительности невозможно объяснить влиянием одного только конкретного института или обычая; это результат экономического, социального и политического развития народа в целом; и среди многочисленных факторов традиция регулярного передела общинной земли играла, как мне кажется, весьма второстепенную роль.

В принципе нет никаких сомнений в том, что хорошо вести хозяйство на множестве узких полосок земли, из которых многие расположены далеко от скотного двора, гораздо труднее, чем на едином участке, который фермер может делить и возделывать как ему заблагорассудится; также ясно как дважды два, что земледелец будет лучше заботиться об улучшении своей земли, если будет владеть ею на постоянной основе. Все это и многое другое в том же роде – непререкаемая истина, но не имеет прямого отношения к конкретному практическому вопросу: почему русские крестьяне показывают столь скромные успехи в земледелии. То, что общинные институты якобы помешали им ввести у себя те или иные приемы интенсивного земледелия, – эту теорию едва ли стоит принимать всерьез. Подобные радикальные новшества даже не приходили им в голову, а если и приходили, то крестьяне не обладали ни знаниями, ни капиталом, необходимыми для их внедрения. После отмены крепостного права во многих деревнях некоторые из самых умных и предприимчивых крестьян стали скупать землю за пределами общины и обрабатывать ее по своему усмотрению; но и в своих частных владениях они редко совершенствуют традиционные способы ведения хозяйства. И в этом нет ничего удивительного, ведь и соседние имения богатых помещиков возделываются точно таким же примитивным образом.

Но разве не правда, что община мешала эффективной культивации земли в рамках фактически действовавшей системы? Чтобы ответить на этот вопрос, мне придется немного отступить от темы.

За исключением Крайнего Севера и степей, где земледелие носит особый характер, приспособленный к местным условиям, крестьяне неизменно обрабатывают свою землю в рамках привычной трехпольной системы, при которой эффективная культивация означает, практически говоря, обильное применение навоза. Так что же, наличие общины мешает крестьянам хорошо унавоживать свои поля?

Многие рассуждающие на эту тему с тоном авторитета, как видно, воображают себе, будто крестьяне в большинстве своем вовсе не удобряют полей. Это полная чепуха. Действительно, в тех районах, где богатые черноземы в основном еще сохранили свое первозданное плодородие, навоз используют в качестве топлива или просто выбрасывают, так как крестьяне считают невыгодным удобрять им свои поля, и это их мнение, по крайней мере в какой-то степени, обосновано[78]; но в северных сельскохозяйственных регионах, где неудобренная земля приносит очень скудный урожай, крестьяне удобряют поля всем имеющимся у них навозом. Если его недостаточно, то просто потому, что у них не хватает скота.

Периодические переделы земли происходят только в южных губерниях, где не требуется навоз. Чем дальше на север, тем переделы случаются реже; и в северных сельскохозяйственных регионах, где без навоза не обойтись, общие переделы крайне редки. В Ярославской губернии, например, общинная земля обычно делится на две части: удобренную землю возле деревни и неудобренную, которая находится дальше. Перераспределяют только вторую. На первой же редко меняют привычные наделы, а когда возникает необходимость выделить долю новому домохозяйству, это делается так, чтобы как можно меньше навредить уже сложившемуся землепользованию.

Курс правительства всегда состоял в том, чтобы допускать передел в принципе, но не слишком часто. С этой целью закон об освобождении крестьян предусматривал, что передел земли можно производить только при условии, что за него выскажется большинство на сельском сходе – три четверти участников, а в 1893 году новый закон положил еще одну преграду: срок между двумя переделами должен составлять не менее двенадцати лет, и их ни в коем случае нельзя проводить без санкции сельского начальства.

Каковы бы ни были достоинства и недостатки русской общинной системы, этому почтенному институту сейчас, похоже, приходит конец. В официальных кругах его стали рассматривать как одно из величайших препятствий на пути экономического развития, поскольку он тормозит самую трудолюбивую и предприимчивую часть крестьянства; считается, что он способствует распространению революционных идей, препятствуя росту здорового уважения к праву частной собственности. Одним из самых решительных противников общины был г-н Столыпин. Вскоре после прихода к власти он подготовил законопроект о ее постепенной ликвидации, и этот законопроект был обнародован в виде указа 22 ноября 1906 года. С того времени по всей стране усердно трудятся местные комиссии, подготавливая переход от общинной собственности к индивидуальной, и их труды уже приносят достойные плоды. 1 мая 1911 года не менее 1 518 800 глав крестьянских дворов совершили этот переход, и около 30 000 000 акров общинной земли перешли в частную собственность. Если работа этих комиссий, умелая и энергичная, и дальше пойдет так же быстро, как до сих пор, то за считаные годы она произведет поразительный переворот в хозяйственной жизни крестьянства. А до той поры все серьезные исследователи России ждут ее итогов с большим интересом.

До сих пор я рассматривал так называемые причины крестьянского обнищания, о которых много говорят, но которые, на мой взгляд, имеют лишь второстепенное значение. Теперь же я перейду к более существенным причинам, оказавшим на положение крестьян более ощутимое влияние. И в первую очередь это чрезмерное налогообложение.

Это очень обширная тема, по ней одной можно было бы написать увесистый том, но я постараюсь ее максимально сократить, ведь я знаю, что рядовой читатель не любит, когда его утруждают пространной финансовой статистикой. Говоря вкратце, освобожденный крепостной должен был платить три вида прямых налогов: императорский – центральному правительству, местный – земству и общинный – миру и волости; кроме того, он должен был выплачивать ежегодную сумму за выкуп земельного надела, полученного при освобождении. В совокупности эти суммы составляли тяжелое бремя, но в течение десяти-двенадцати лет выплачивались довольно регулярно. Затем стали появляться симптомы бедственного положения, особенно в губерниях со скудной почвой, и в 1872 году правительство прислало в губернии следственную комиссию, в работе которой я имел честь неофициально участвовать. Расследование показало, что требуются безотлагательные меры, но в то время власти были так заняты административными реформами и развитием промышленности и торговли, что у них не оставалось времени на то, чтобы изучать и улучшать экономическое положение молчаливого, многострадального мужика.

Лишь почти десять лет спустя, когда государство почувствовало на себе бремя все возрастающей задолженности, оно осознало, что пора помочь сельскому населению. С этой целью оно отменило соляной и подушный налог и неоднократно снижало размер выкупных платежей, пока полностью не отменило их в 1906–1907 годах. Новое облегчение принесла в 1899 году важная реформа взимания прямых налогов. Из рук полиции, которая часто разоряла крестьян-домовладельцев, без разбору арестовывая кого попало, сбор налогов передали в ведение специальных органов, которые учитывали временные затруднения налогоплательщиков. Еще один плюс этой реформы для крестьянства заключался в том, что отдельные члены общины перестали нести ответственность за фискальные обязательства общины в целом.

После этих послаблений ежегодная сумма, подлежащая уплате непосредственно крестьянами, составила 173 миллиона рублей, а среднегодовая, подлежащая уплате каждым крестьянским двором, колебалась в разных местностях от 11,5 до 20 рублей. Вдобавок на них лежало тяжелое бремя накопившихся недоимок, особенно в центральных и восточных губерниях, составивших к 1899 году 143 миллиона. О косвенных налогах я не могу сказать ничего определенного, потому что невозможно даже приблизительно подсчитать ту их долю, которая приходится на сельских жителей, но и их тоже надо иметь в виду. За десять лет пребывания г-на Витте на посту министра финансов (1893–1903 гг.) доходы императорской казны почти удвоились, и хотя этот рост произошел отчасти за счет улучшения финансового управления, трудно поверить, что крестьяне хотя бы в какой-то мере не способствовали этому росту. Во всяком случае, в таких условиях им было очень трудно, если не вовсе невозможно, улучшить свое экономическое положение. С этим согласны все российские экономисты. Один из наиболее компетентных и трезвомыслящих авторитетов, покойный г-н Шванебах, подсчитал, что глава крестьянского двора за вычетом необходимого для пропитания семьи хлеба должен был уплачивать в государственную казну, в зависимости от уезда проживания, от 25 до 100 процентов от своего сельскохозяйственного дохода. Если эти расчеты хотя бы приблизительно верны, то они неизбежно приводят нас к выводу, что требовались срочные финансовые реформы, особенно в тех губерниях, где население жило исключительно за счет сельского хозяйства.

С тех пор бремя крестьянина несколько уменьшилось, особенно после освобождения от выкупных платежей, о чем я уже говорил, но оно все еще слишком тяжело по сравнению с его скудными средствами. При хорошем урожае он может свести концы с концами и не влезать в долги по налогам, но если случится урожай хуже обычного, он оказывается на мели; а так как у него слишком часто почти или совсем нет сбережений на черный день, второй неурожай может поставить его на грань разорения.

Каким бы несомненно тяжелым ни было бремя налогов, возможно, крестьянские семьи смогли бы нести его без особых неудобств, если бы умели продуктивно использовать все свое время и силы. К сожалению, при существующей экономической организации большая часть их времени и энергии неизбежно тратится впустую. Освобождение перевернуло их экономическую жизнь с ног на голову, и им пока еще не удалось перестроить ее в соответствии с новыми условиями.

Во времена крепостного права поместье, с экономической точки зрения, образовывало кооперативное сельскохозяйственное объединение под руководством управляющего, обладавшего неограниченной властью, а иногда и злоупотреблявшего ею, но в общем достаточно практичного, чтобы понимать, что для процветания целого требуется процветание составных частей. С отменой крепостного права это объединение оказалось распущено и ликвидировано, и крепкое, сплоченное целое распалось на кучку самостоятельных единиц со своими и часто взаимно враждебными интересами. Некоторые минусы этого превращения для крестьянства я уже перечислил выше. Но самое важное назову сейчас. В силу закона об освобождении каждая семья получала такое количество земли, которое склоняло ее к тому, чтобы продолжить заниматься земледелием добровольно, но не позволяло зарабатывать на жизнь и при этом уплачивать налоги и сборы. Таким образом крестьянин превратился в нечто вроде амфибии – наполовину земледельца, наполовину кого-то еще, который возделывал свой надел ради хлеба насущного и вынужден был заниматься каким-то другим ремеслом, чтобы покрыть неизбежный дефицит домашнего бюджета. Если ему повезло найти недалеко от дома участок земли, который можно взять в аренду за разумную плату, то он мог обрабатывать его вдобавок к своему наделу и таким образом добывать себе пропитание; но если ему не посчастливилось найти такого участка неподалеку, то приходилось искать какое-то дополнительное занятие на часы досуга; а где было взять такое занятие в обычной русской деревне? В прежние годы он, возможно, занимался бы тем, что возил помещичье зерно на дальние рынки или еще дальше – в морские порты, но этот скромный способ подработки сошел на нет из-за расширения сети железных дорог. Таким образом, сейчас он фактически встал перед следующей альтернативой: либо возделывать свой надел и проводить большую часть года в праздности, либо предоставить обработку земли жене и детям и искать работу в других местах, причем зачастую в такой дали, что заработки едва ли покроют расходы на дорогу. И в том, и в другом случае много времени и сил тратится впустую.

Дурные последствия такого положения дел только усугубила новая перемена, ставшая результатом освобождения. Во времена крепостного права крестьянские семьи, как я уже отмечал, как правило, были очень многочисленны. Они жили вместе, отчасти под влиянием патриархальных представлений, но главным образом потому, что помещики, сознавая преимущество крупных хозяйств, не допускали их распада. Как только власть помещика исчезла, начался и быстро распространился процесс распада. Все захотели жить самостоятельно, и в очень короткое время почти все трудоспособные женатые крестьяне завели свои дома. Экономические последствия оказались катастрофическими. На строительство новых домов и хозяйственных пристроек приходилось тратить большие средства; пришлось отказаться от старого обычая, когда один мужчина оставался дома, чтобы обрабатывать надел земли вместе с женщинами, а остальные отправлялись на заработки в другие места. Многие большие семьи, которые раньше жили благополучно и состоятельно по крестьянским понятиям, распались на три-четыре мелких на грани нищеты.

Последняя причина крестьянского обнищания, о которой я должен упомянуть, пожалуй, самая важная из всех: я имею в виду естественный прирост населения без соответствующего прироста доходов. Со времени освобождения 1861 года население почти удвоилось, в то время как количество общинных земель в подавляющем большинстве общин осталось прежним. Поэтому неудивительно, что в разговоре с крестьянами об их теперешнем положении постоянно слышится отчаянный крик: «Земли мало!»; и невозможно не заметить, что люди, которые хоть немного заглядывают вперед, с тревогой вопрошают: «Что же будет с нашими детьми? Общинный надел уже слишком мал для наших нужд, а чужая земля дорожает вдвое и втрое! Что же будет дальше?»

Так должны ли мы принять для России мальтузианское учение о том, что население растет быстрее, чем ресурсы, и что только мор, чума, война и другие опустошительные бедствия позволят избежать голода? Думается, нет. Да, это чистая правда, что если бы количество земли, которой фактически владеет крестьянство, и нынешняя система ее обработки оставались бы неизменными, то полуголодное существование стало бы неизбежным итогом уже сравнительно скоро; однако эту опасность можно предотвратить, да и за средствами защиты далеко ходить не надо. Если Россия страдает от перенаселения, то не иначе как по своей собственной вине, ибо это самая малонаселенная страна в Европе, за исключением Норвегии и Швеции, и у нее более чем достаточно плодородной почвы и полезных ископаемых.

Если мы взглянем на карту плотности населения в различных губерниях, то мы увидим очевидный способ решения проблемы, и я рад сообщить, что оно уже применяется. Жители перенаселенных районов центра постепенно, словно капля масла на листе промокательной бумаги, перетекают в сторону малонаселенных районов юга и востока. Таким образом, обширная область с миллионами акров, расположенная к северу от Черного моря, Кавказа, Каспийского моря и Средней Азии, с каждым годом становится все более населенной, и сельское хозяйство неуклонно отбирает землю у пастбищ. Заводчики овец и крупного рогатого скота, которые прежде жили и процветали в западной части этого огромного региона, вытесняются на восток из-за быстрого удорожания земли, и их место занимают предприимчивые земледельцы. Если взять севернее, то другой поток эмиграции течет в Центральную Сибирь. Он течет не так быстро, потому что в этой части империи, в отличие от безлесных, плодородных степей юга, землю нужно сначала расчистить, прежде чем засеивать, и первопроходцам-колонистам приходится работать не покладая рук в течение года или двух, прежде чем они получат хоть какую-то награду за свой тяжкий труд; но государство и частные общества приходят им на помощь, и в последние двадцать лет их число неуклонно растет. В 1886 году годовой контингент составлял всего около 25 тысяч душ, тогда как в 1908 году достиг уже огромной цифры в 626 тысяч человек. Грубо говоря, можно сказать, что за последние пятнадцать лет более трех с половиной миллионов крестьян из Европейской России благополучно обосновались в азиатских провинциях.

Даже в европейской части империи можно было бы использовать миллионы акров земли, которые в настоящее время ничего не производят. Всякий, кто путешествовал по железной дороге из Берлина в Петербург, не мог не заметить, как резко меняется пейзаж сразу после пересечения границы. Покинув процветающие сельскохозяйственные угодья, поезд долгие утомительные часы едет по региону, где нет почти никаких признаков человеческого жилья, хотя местная почва и климат весьма похожи на почву и климат Восточной Пруссии. Различие объясняется количеством вложенного труда и капитала. По официальной статистике, площадь Европейской России насчитывает приблизительно 406 миллионов десятин, из которых 78 миллионов, или 19 процентов, относятся к категории неудобных, то есть непригодных для культивации; 157 миллионов, или 39 процентов, покрыты лесами; 106 миллионов, или 26 процентов, это пахотные земли; и 65 миллионов, или 16 процентов, используются под пастбища. Таким образом, пашни и пастбища составляют только 42 процента от общей площади, то есть значительно меньше половины. Из земель, признанных непригодными для культивации, большая часть – 19 процентов, включая тундру Крайнего Севера с ее вечной мерзлотой, неизбежно и в будущем останется непроизводительной; однако в широтах с более мягким климатом эта категория земель представляет собой по большей части обыкновенные болота и заболоченные земли, которые путем осушения могут быть превращены в пастбища и даже в пашни при умеренных затратах. В доказательство этого могу привести пример осушения больших Пинских болот, начатого властями в 1872 году. Если доверять официальному отчету о ходе работ от 1897 года, то площадь в 2 855 000 десятин (более семи с половиной миллионов акров) была осушена при средних затратах около 3 шиллингов за акр, а цена земли выросла с 4 до 28 рублей за десятину.

В других местах мелиорацию болот можно осуществить в гораздо более умеренных масштабах. Наблюдательный путешественник на дорогах и весях северных губерний замечает на берегах почти каждой реки множество акров болотистой земли, где растет только тростник да буйная жесткая трава, на которую не взглянет ни одна порядочная корова. Даже при элементарных познаниях в инженерном деле и умеренных трудозатратах эти болота можно было бы превратить в превосходные пастбища или даже в высокопродуктивные огороды; но крестьяне пока еще не научились пользоваться такими возможностями, а реформаторы, которые вообще занимаются исключительно крупными проектами и ищут научную панацею от обнищания, считают такие пустяки недостойными своего внимания. Шотландская пословица, гласящая, что береженый пенни фунт бережет, содержит толику бытовой мудрости, неведомой русским образованным классам.

После топей и болот идут леса, составляющие 39 процентов всей площади, и естественно, возникает вопрос, нельзя ли некоторую их часть выгодно превратить в пастбища или пахотные земли. На юге и востоке они сократились до такой степени, что это пагубно влияет на климат, следовательно, в этой части страны следует не уменьшать, а увеличивать площадь лесов; но в северных губерниях обширные лесные массивы, раскинувшиеся на миллионы акров, возможно, было бы полезно ограничить. Однако землевладельцы предпочитают сохранять их в нынешнем состоянии, поскольку леса приносят скромный доход без каких-либо капитальных затрат.

В этом и заключается серьезное препятствие для мелиорации земель в России: она требует затрат капитала, а капитала в царской империи крайне мало. До тех пор, пока его не станет больше, площадь пахотных земель и пастбищ, вероятно, значительно не вырастет, и для недопущения обнищания крестьян придется принимать какие-то иные меры.

Менее затратный способ подсказывает статистика внешней торговли. В предыдущей главе мы видели, что с 1860 по 1900 год среднегодовой экспорт зерна неуклонно возрастал с менее чем 1,5 миллиона до более чем 6 миллионов тонн.

Таким образом, очевидно, что в продовольственном снабжении не только не было дефицита, но даже имел место большой и постоянно растущий излишек. Если крестьянство сидело на голодном пайке, то не потому, что объем произведенного продовольствия не соответствовал потребностям населения, а потому, что оно неравномерно распределялось. Правда в том, что крупные землевладельцы производят больше, а крестьяне – меньше, чем потребляют, и многим, естественно, приходило в голову, что нынешнее положение вещей можно было бы улучшить, если бы часть пахотных земель без каких-либо социалистических, революционных мер перешла от одного класса к другому.

Эта операция, как мы видели выше, уже началась и быстро идет при содействии Крестьянского поземельного банка, но процесс идет слишком медленно, чтобы соответствовать всем требованиям сложившегося положения. Следовательно, необходимо найти какое-то дополнительное средство, и в поисках его мы, естественно, обращаемся к опыту более старых стран с более плотным населением.

В более густонаселенных странах Западной Европы предохранительным клапаном для чрезмерного роста сельского населения стало развитие мануфактурной промышленности. Высокая заработная плата и приятность городской жизни влекут деревенских жителей в промышленные центры, и миграция усилилась до такой степени, что уже слышны жалобы на уменьшение населения деревень. В России подобное движение также имеет место, но в меньшем масштабе. За последние пятьдесят лет при благотворном влиянии протекционистского тарифа мануфактурная промышленность сделала гигантские шаги, как мы увидим в следующей главе, и поглотила уже около двух миллионов рабочих рук, ставших лишними в деревне; однако она не может идти в ногу с быстро растущим избытком населения. Два миллиона – совсем небольшая доля от 160 миллионов человек. Основная масса народа всегда была и еще долго останется чисто земледельческой; и именно на своих полях они вынуждены добывать средства к существованию. Если поля не дают достаточно пропитания при нынешних примитивных методах обработки земли, следует перейти к методам получше. Если воспользоваться популярным околонаучным выражением, Россия сейчас подошла к такому рубежу своего экономического развития, когда должна отказаться от традиционной экстенсивной системы земледелия и перейти к более интенсивной системе. Пока с этим согласны все компетентные органы. Но как осуществить переход, требующий технических знаний, предприимчивости, громадного капитала и множества прочих вещей, которых в настоящее время у крестьян нет? Вот тут-то и начинаются заметные разногласия.

До сих пор этой важнейшей проблемой занимались главным образом теоретики и доктринеры, которые обожают радикальные решения в виде панацей и мало склонны детально разбираться в конкретных условиях и вводить постепенные улучшения. Я имею в виду не только так называемых «спасителей Отечества» – благонамеренных чудаков и провидцев, изобретающих хитроумные средства сразу же превратить родную страну в процветающую и счастливую. Я говорю о подавляющем большинстве разумных, образованных людей, уделяющих хоть какое-то внимание этой проблеме. Их излюбленный метод борьбы с ней таков: интенсивная система земледелия требует научных знаний и более высокого уровня интеллектуальной культуры. Поэтому необходимо создать сельскохозяйственные училища, снабженные всеми новейшими средствами агрономических исследований, и воспитать крестьянство до такой степени, чтобы оно смогло воспользоваться рекомендованными наукой средствами.

В течение многих лет эта доктрина господствовала в печати, среди читающей публики и даже среди начальства. Соответственно, правительство старались убедить усовершенствовать и умножить число агрономических училищ и школ всевозможных видов. Публиковались научные диссертации по химическому составу различных почв, действию атмосферы на разнообразные факторы, необходимости проведения тщательных метеорологических наблюдений и множеству других подобных тем; а воображающие себя реформаторами, не склонные к таким высокотехническим исследованиям, могли утешаться мыслью, что они способствуют насущным интересам страны тем, что обсуждают сравнительные достоинства общинного и личного землевладения и в целом склоняются в пользу первого, так как оно больше соответствует особенностям российских, в отличие от западноевропейских, принципов общественно-экономического развития.

Пока таким образом страна бесполезно тратила драгоценное время и силы, оставаясь на той гипотезе, что старую систему можно не трогать до тех пор, пока не будет подготовлено какое-то радикальное решение, некоторые неприятные факты, которые уже невозможно было игнорировать, постепенно убедили влиятельные круги в том, что вопрос гораздо более неотложен, чем это считается. Неуклонно растущие недоимки задели чувствительную струну в сердце правительства, и с тех пор оно стало принимать спазматические попытки исправить эту проблему. Администрация на местах тоже признала актуальность вопроса, и теперь земства принимают меры к тому, чтобы помочь крестьянам осуществить постепенный переход к той передовой организации сельского хозяйства, которая только и способна на постоянной основе спасти их от голода. С этой целью во многих уездах назначены квалифицированные специалисты, они изучают местные условия и рекомендуют сельским жителям простые улучшения, ввести которые им по карману. Эти улучшения можно разделить на следующие категории:

1) Повышение урожайности зерновых за счет более качественных семян и усовершенствованных орудий.

2) Изменение севооборота путем введения определенных трав и корнеплодов, которые улучшают почву и служат кормом для скота.

3) Улучшение и увеличение поголовья скота с целью получить больше рабочей силы, больше навоза, больше молока и мяса.

4) Увеличение доли выращиваемых овощей и фруктов.

С этими целями земство открывает хранилища, где по умеренной цене продаются улучшенные сельскохозяйственные орудия и семена, причем купить их можно в рассрочку, чтобы даже беднейшие члены общины могли воспользоваться предлагаемыми удобствами. Быков и жеребцов держат в центральных пунктах с целью улучшения породы крупного рогатого скота и лошадей, и хорошие результаты уже видны. В начальных школах вводится обучение азам земледелия и садоводства. В некоторых уездах труды земства дополняются усилиями мелких сельскохозяйственных обществ, товариществ взаимного кредита и сельских банков, которым в известной мере помогает центральное правительство. Но не все полезное, что предпринимается в этом направлении, носит официальный характер. Многие землевладельцы заслуживают большой похвалы за прогрессивное влияние и помощь, которую они оказывают окрестным крестьянам; и надо признать, что их терпеливость часто подвергается суровому испытанию, ибо крестьянам свойственно упрямство, типичное для невежественных людей, и другие малоприятные качества. Я знаю одного замечательного помещика, который начал свои цивилизаторские труды с того, что подарил общине ближайшей деревни железный плуг в качестве образца и прекрасного породистого барана в качестве производителя, а вернувшись из заграничной поездки, обнаружил, что в его отсутствие плуг обменяли на водку, а барана съели, прежде чем он успел дать потомство! Несмотря на это, помещик не опускает рук и все же добивается некоторого успеха.

Едва ли нужно говорить, что прогресс крестьянства идет не так быстро, как хотелось бы. Мужик от природы консервативен и на все новшества смотрит подозрительно. Даже если он наполовину убежден в пользе какого-либо изменения, ему все равно приходится долго обдумывать его и снова и снова обговаривать с друзьями и соседями, и эта предварительная стадия может длиться годами. Если только это не человек необычайного ума и энергии, то только в том случае, если он своими собственными глазами увидит, что какой-то скромный трудяга, такой же, как он сам, действительно получил выгоду от того, что бросил заведенный порядок и пошел новым путем, только тогда он решится и сам последовать его примеру. «И все-таки она вертится!» – все-таки крестьяне понемногу трогаются с места. Дух прогресса начинает колыхать давно стоячие воды, и прогресс, однажды начавшись, наверняка продолжится со все возрастающей скоростью. А когда за спиной наступает голод, даже самые упорные консерваторы вряд ли остановятся и повернут назад.

Часть пятая. Религия

Глава 19. Деревенское духовенство

При официальном представлении принято более-менее неразборчиво произносить имена знакомящихся. В данном случае обстоятельства непреодолимой силы вынуждают меня отступить от принятого обычая. Дело в том, что я не знаю имен тех двоих, которых собираюсь вам представить! Читатель, который знает, как зовут его самого, охотно простит мне половину моего незнания, но, естественно, он полагает, что мне известно имя человека, с которым я якобы знаком и с которым ежедневно на протяжении нескольких месяцев вел продолжительные беседы. Однако, как ни странно, оно мне неизвестно. За все время моего пребывания в Ивановке я ни разу не слышал, чтобы к нему обращались как-то иначе нежели «батюшка». А надо сказать, что «батюшка» – это вовсе не имя, а просто уменьшительная форма устаревшего слова, означающего «отец», и так по привычке называют всех деревенских священников. «Юшка» – типичный уменьшительно-ласкательный суффикс, а корень «бат», по-видимому, тот же, что и в латинском «патер».

Хоть я и не знаю фамилии батюшки, но все же могу сообщить о ней два любопытных факта: в детстве у него ее не было вовсе, и она не та, что носил его отец.

Читатель, чья интуиция сверхъестественно обострена благодаря знакомству с не одним десятком детективных романов, скорее всего, сделает вывод, что батюшка – это некий таинственный персонаж, совсем не тот, кем представляется, – либо незаконнорожденный сын какого-нибудь высокопоставленного лица, либо человек знатного происхождения, виновный в каком-то тяжком грехе и ныне ищущий забвения и искупления в смиренном труде приходского священника. Позвольте мне сразу же развеять все подобные заблуждения. Батюшка не только юридически, но и фактически является законным сыном обычного деревенского священника, который до сих пор живет милях в двадцати, и на протяжении многих поколений все его предки по отцовской и материнской линии, мужчины и женщины, принадлежали к семьям духовенства. Таким образом, он – левитом чистейшей воды, и характер его соответствующий. Хотя по опыту ему отчасти и знакомы плотские слабости, но он никогда не совершал никаких романтических грехов, да и скрывать свое происхождение у него нет никаких причин. Все эти любопытные факты – всего лишь следствие своеобразного обычая, существующего среди русского духовенства. Согласно этому обычаю, когда мальчик поступает в семинарию, он получает от епископа новую фамилию. Это может быть фамилия Богославский, Боголюбов и тому подобная, происходящая от какого-то религиозного термина, либо от названия родного села мальчика, да, впрочем, и от любого другого слова, которое почему-то понравилось епископу. Я знаю один случай, когда епископ выбрал для этой цели два французских слова. Он хотел назвать мальчика Великосельским в честь его родного села, которое звалось Великим; но узнав, что в семинарии уже есть один Великосельский, и находясь в шутливом расположении духа, нарек новоприбывшего Гранвиллажевским – и эта фамилия, может статься, еще заставит поломать голову какого-нибудь будущего филолога.

Мой преподобный наставник был высоким, мускулистым мужчиной лет сорока, с окладистой темно-каштановой бородой и длинными прямыми волосами, ниспадающими на плечи. Видимые части его облачения состояли из трех предметов: грязно-коричневой рясы из грубой материи, застегнутой наглухо у шеи и спускающейся до земли, широкополой шляпы и пары массивных, тяжелых ботинок. Что касается эзотерических частей его одеяния, тут я воздержусь попыток навести справки. Его жизнь текла без каких-либо происшествий. Еще в отрочестве его отправили в семинарию в губернский город, где он заслужил себе репутацию прилежного ученика со средними способностями.

– В то время, – говорил он мне, имея в виду эту часть своей жизни, – семинария была не та, что сейчас. Нынче учителя рассуждают о человеколюбии, и если б кого-нибудь из мальчишек выпороли, они решили бы, что это покушение на их человеческое достоинство. При этом им не приходит в голову, что они сами унижают свое человеческое достоинство, когда пьянствуют и ходят в такие места, которых я и не видывал. Меня самого пороли частенько, и вряд ли я из-за этого стал хуже; и хоть я никогда не слыхал тогда о педагогической науке, которой сейчас все уши прожужжали, на латыни я читаю не хуже лучших из них. По окончании учебы, – продолжил батюшка простую историю своей жизни, – епископ нашел мне жену, и я сменил в приходе ее отца, который к тому времени состарился. Так я стал священником в Ивановке, и с тех пор так и служу. Жить здесь нелегко – приход большой, а участок мой не очень плодороден, но, слава Богу, я здоров и силен и неплохо справляюсь.

– Вы сказали, что епископ нашел вам жену, – заметил я. – Он, вероятно, был вашим близким другом.

– Вовсе нет. Епископ подыскивает жен всем семинаристам, которые желают быть рукоположены, – это важная часть его пастырских обязанностей.

– Что вы говорите! – изумленно воскликнул я. – Это уж слишком даже для отеческого попечения. Зачем же его преосвященству вмешиваться в дела, которые его не касаются?

– Но они его касаются. Он защитник вдов и сирот, особенно священнослужителей своей епархии. Когда батюшка умирает, кто позаботится о его супруге и дочерях?

Не вполне понимая смысла его последней ремарки, я отважился предположить, что батюшки должны делать сбережения ввиду возможных будущих затруднений.

– Легко сказать, – ответил батюшка. – Как говорится, скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. Что тут сбережешь? Еле сводим концы с концами, откуда ж еще накопить.

– Значит, вдова и дочери могут пойти работать и добыть себе пропитание.

– Где же, помилуйте, им работать? – спросил батюшка и помолчал в ожидании ответа. Видя, что ответа не будет, он продолжил: – Даже дом и земля принадлежат не им, а новому священнику.

– Если бы такое случилось в романе, – сказал я, – я бы мог предсказать, что будет дальше. Автор заставил бы нового священника влюбиться и жениться на одной из дочерей, и потом вся семья, включая тещу, жила бы долго и счастливо до глубокой старости.

– Так ведь именно это епископ и устраивает. Что делает писатель со своими выдумками, епископ делает с настоящими людьми из плоти и крови. Как разумный человек, он не может пустить все на самотек. Да, кроме того, такие дела надо решать до принятия сана, ведь по церковным правилам после рукоположения жениться нельзя. Если сговариваются еще до того, как освобождается приход, то старый священник может спокойно доживать свой век, зная, что его семья не пойдет по миру.

– Что ж, батюшка, вы изложили все чрезвычайно убедительно, но все же ваша аналогия страдает двумя изъянами. Писатель может сделать так, чтобы двое полюбили друг друга и жили-поживали вместе с тещей к всеобщему удовольствию, но, при всем уважении к его преосвященству, надо сказать, это не во власти епископа.

– Я вовсе не уверен, – сказал батюшка, уклоняясь от моего довода, – что браки по любви самые счастливые; что же касается тещи, то раньше, до освобождения крепостных, почти в каждом крестьянском доме жили теща и несколько невесток.

– И что же, в крестьянских семьях царит гармония?

– Это уж зависит от главы дома. Если это человек правильный, то сможет удержать женщин в узде.

Это он проговорил энергичным тоном, с явным намерением уверить меня в том, что сам-то он «человек правильный»; но я не придал этому большого значения, поскольку нередко мне доводилось слышать, как мужья-подкаблучники выражаются в таком же высокопарном духе, пока их жены не слышат. В целом же я никоим образом не был убежден, что система подобного обеспечения вдов и сирот при помощи браков по расчету так уж хороша, однако решил отложить свои выводы до тех пор, пока не разузнаю побольше.

Такой шанс представился мне неделю или две спустя. Однажды утром, войдя в дом батюшки, я нашел с ним его знакомого, священника из деревни милях в пятнадцати. Не успели мы покончить с обычным обменом условностями – парой реплик о погоде и урожае, как к дому на телеге подъехал крестьянин и сообщил, что в соседней деревне умирает старик и желает получить последнее утешение в скорбях. Поэтому батюшке пришлось нас покинуть, а мы с его другом договорились неспешно прогуляться в сторону той деревни, куда он уехал, и встретить его на обратном пути. Урожай уже собрали, и наша дорога за деревней лежала через жнивье. Потом мы вошли в сосновый бор, и к тому времени мне удалось перевести разговор на тему браков у духовенства.

– Я много об этом думал, – сказал я, – и мне очень хотелось бы узнать ваше мнение.

Мой новый знакомый был мужчина высокий, худощавый, черноволосый, с желтоватой кожей и кислым выражением лица – очевидно, один из тех несчастных, которые от природы смотрят на все сущее с пессимизмом и указывают ближним на самые мрачные стороны человеческой жизни. Поэтому я ничуть не удивился, когда он ответил громко и решительно:

– Это плохо, очень плохо, никуда не годится!

Тон, которым он произнес эти слова, не оставлял сомнений относительно его мнения, но мне хотелось узнать, на чем оно основано, тем более что, как мне показалось, в нем прозвучала нотка личных переживаний. Ввиду этого я ответил:

– Я так и подозревал. Однако во всех разговорах на эту тему я оказывался в невыгодном положении, так как не имел возможности привести какие-либо конкретные факты в поддержку своих взглядов.

– Можете радоваться, что не знаете этого на своем собственном опыте. Когда в доме живет теща, это никак не способствует семейной гармонии. Не знаю, как у вас в стране, а у нас это так.

Я поспешил заверить его, что это не какая-то особенность России.

– Я знаю это даже слишком хорошо, – продолжал он. – Моя теща прожила с нами несколько лет, и в конце концов мне пришлось настоять, чтобы она переехала к другому зятю.

«Довольно эгоистично по отношению к вашему шурину», – подумал я про себя, а затем вслух добавил:

– Надеюсь, ваши трудности разрешились.

– Отнюдь. Стало еще хуже. Я согласился давать ей по три рубля в месяц и регулярно выполнял обещанное, но недавно она решила, что этого ей слишком мало, и пожаловалась владыке. На прошлой неделе я пошел к нему, чтобы защититься, но у меня не хватило денег на всех служащих консистории, так что справедливости я не добился. Теща наговорила про меня всяких гадостей, и меня отправили в запрет на шесть недель!

– Что значит в запрет?

– А то, что я не могу служить в церкви и совершать наши православные таинства. Поверьте, это очень несправедливо, – добавил он возмущенным тоном, – и очень досадно. Подумайте, сколько трудностей и неудобств это причиняет.

Задумавшись о трудностях и неудобствах, постигших прихожан из-за опрометчивого поведения старой тещи, я не мог не сочувствовать возмущению моего нового знакомца. Однако мое сочувствие несколько охладилось, когда я понял, что пошел по ложному пути и священник смотрит на это дело совсем с иной точки зрения.

– Видите ли, – сказал он, – это очень удачное время года. Мужики собрали урожай и могут не жалеть денег. Кроме обычных смертей и крещений, бывают еще и гулянья, и свадьбы. Я потеряю на этом больше ста рублей!

Признаюсь, я был слегка шокирован, услышав, как священник говорит о своих духовных обязанностях, как будто это какой-то рыночный товар, а о запрете – таким тоном, каким алчный гробовщик говорит о новых санитарных нормах. Я удивился не потому, что он смотрит на дело с финансовой точки зрения, ведь я уже достаточно пожил, чтобы знать, что и духовные лица, будучи людьми, не совсем чужды денежных соображений, а тем, что он вот так, без утайки, высказывает свои взгляды перед посторонним человеком, ничуть не опасаясь, что в этом можно усмотреть нечто неподобающее. Этот случай показался мне весьма характерным, однако я решил никак не комментировать его вслух, дабы ненароком не прервать поток его откровенности. А чтобы, напротив, ее поощрить, я сделал вид, что очень заинтересован тем, что он сказал, – впрочем, так и было на самом деле, – и спросил его, как же, на его взгляд, можно исправить нынешнее положение дел.

– Есть только одно средство, – сказал он с готовностью, говорившей о том, что он уже не раз рассуждал на эту тему, – это свобода и гласность. С нами, взрослыми людьми, обращаются как с детьми и держат под надзором, как заговорщиков. Если я хочу прочесть проповедь – не то чтобы мне часто хотелось это делать, но бывают случаи, когда это желательно, – то я обязан для начала показать ее благочинному, а тот…

– Прошу прощения, кто такой благочинный?

– Благочинный – священник, который напрямую связан с губернской консисторией, и ему полагается строго надзирать за всеми остальными священниками своего уезда. Фактически это шпион консистории, где сидят одни жадные, бессовестные бюрократы, глухие ко всем, кто приходит к ним без соответствующей мзды. Епископ может быть хорошим, благонамеренным человеком, но он всегда смотрит и действует через этих никчемных подхалимов. Вдобавок все епископы и настоятели монастырей, которые прибрали к своим рукам все церковное управление, принадлежат к черному духовенству, то есть они все монахи, и потому им не понять наших нужд. Как им, безбрачным по церковным законам, войти в положение священника, который должен воспитывать семью и заниматься всевозможными домашними заботами? Они только и занимаются тем, что присваивают все теплые местечки, а всю тяжелую работу оставляют нам. Монастыри и так богаты, а мы, как сами видите, бедны. Может быть, вам доводилось слышать, что батюшки вымогают деньги у крестьян, отказываясь крестить или отпевать, пока им не уплатят положенных денег. К несчастью, это правда, но кто виноват? Священник же должен как-то жить и кормить семью, а вы даже представить себе не можете, на какие унижения приходится идти ради мизерных грошей. Я знаю об этом по собственному опыту. Когда я хожу по домам, то вижу, что крестьяне жалеют каждой горсточки ржи, каждого яйца, которые они мне отдают. Я слышу их насмешки за спиной, знаю, что у них есть много поговорок вроде: «Поп берет и у живых, и у мертвых». Многие запирают двери, делая вид, что никого нет дома, и даже не стараются вести себя тихо до тех пор, пока я не отойду достаточно далеко, чтобы их не слышать.

– Вы меня удивляете, – сказал я в ответ на последнюю часть этой длинной тирады. – Я не раз слышал, что русские – очень набожный народ, по крайней мере низшие классы.

– Так и есть, но крестьянство бедно и с головой обложено налогами. Они придают большое значение таинствам и строго соблюдают посты, которые длятся почти половину года, но очень мало уважают своих священников, которые почти так же бедны, как они сами.

– Но я не могу понять, как вы предлагаете все это исправить.

– Свободой и гласностью, как уже и сказал. – Складывалось впечатление, что сей достойный муж выучил эту формулу наизусть. – Прежде всего необходимо сделать так, чтобы о наших нуждах услышали. В некоторых губерниях были попытки сделать это с помощью губернских собраний духовенства, но им всегда решительно противостояли консистории, ведь там боятся огласки как огня. Но чтобы иметь гласность, нам нужно больше свободы.

Далее последовала длинная речь о свободе и гласности, которая показалась мне очень сумбурной. Насколько я сумел разобраться, в своих рассуждениях он ходил по кругу. Свобода необходима для гласности, а гласность необходима для свободы; а на практике все это приведет к тому, что духовенство получит более высокие доходы и будет пользоваться большим уважением в народе. Только мы успели дойти до этого пункта, как разговор наш был прерван грохотом крестьянской телеги. Через несколько секунд показался наш знакомый батюшка, и беседа приняла другой оборот.

С тех пор мне часто доводилось говорить на эту тему с компетентными людьми, и почти все признавали, что нынешнее положение духовенства крайне неудовлетворительно и приходской священник редко пользуется уважением среди прихожан. В полуофициальном докладе, на который я однажды случайно наткнулся при поиске материалов иного рода, факты изложены следующим простым языком: «Народ, – я стараюсь перевести это слово как можно более дословно, – не уважает духовенства, преследует его насмешками и укоризнами и тяготится им. В редком рассказе забавного содержания народ не глумится над попом, попадьей и поповским батраком; во всех народных пословицах, присказках и байках, во всех народных поговорках и присловьях – если только говорится о духовенстве, говорится с насмешкою. Народ чуждается духовенства и прибегает к нему не по внутреннему внушению совести, а по неволе… Оттого духовенство наше не уважается народом, что слишком отрешено от общества; оттого оно не уважается, что, получив превратное воспитание, не вносит оно в жизнь народную живого учения духа, а остается при одних мертвых формах внешнего служения, да и теми пренебрегают до кощунства. Оттого духовенство не уважается народом, что само оно представляет беспрерывные примеры неуважения к вере; оттого оно не уважается народом, что служение Богу превратило оно в доходное для себя ремесло. Может ли народ смотреть с уважением на духовенство, может ли он не уклоняться в раскол, когда то и дело слышишь, как один поп, исповедуя умирающего, украл у него из-под подушки деньги, как другого народ вытащил из непотребного дома, как третий окрестил собаку, как четвертого, во время пасхального богослужения, дьякон вытащил за волосы из царских дверей? Может ли народ уважать попов, которые не выходят из кабака, пишут кляузные просьбы, дерутся крестом, бранятся скверными словами в алтаре?

Несколько страниц можно наполнить такого рода примерами, означая время и место каждого случая и не выходя при том из пределов Нижегородской губернии. Может ли народ уважать духовенство, когда повсюду в среде его видит святокупство, небрежность к служению, бесчиние при совершении таинственных обрядов? Может ли народ уважать духовенство, когда видит, что правда совсем исчезла в нем, а потворство консисторий, руководимых не регламентами, а кумовством и взятками, истребляет в нем и последние остатки правды? Если ко всему этому прибавить торговлю заочными записками в исповедные росписи и метрические книги, оброки, собираемые священниками с раскольников, превращение алтарей в оброчные статьи, отдачу за поповскими дочерьми в приданое церквей божиих и пр. т. п., то вопрос о том – может ли народ уважать наше духовенство и может ли затем не уклоняться в раскол, – решится сам собою».

Так как эти слова написаны православным русским[79], известным своими глубокими и обширными познаниями о жизни русской провинции, и адресованы со всей серьезностью члену императорского семейства, то можно с уверенностью утверждать, что в них содержится большая доля правды. Однако читателю не следует думать, будто все русские священники принадлежат к вышеупомянутому типу. Многие из них – честные, уважаемые, благонамеренные люди, добросовестно исполняющие свои скромные обязанности и упорно старающиеся дать своим детям хорошее образование. Если они и не настолько образованные, культурные и утонченные, как римско-католическое духовенство, то в них все же неизмеримо меньше фанатизма, духовной гордыни и нетерпимости к приверженцам других вероисповеданий.

И добрые и дурные качества русского духовенства в настоящее время легко объяснить его историей и некоторыми особенностями национального характера.

Русское белое духовенство, то есть приходские священники, в отличие от монахов, которых называют черным духовенством, имело любопытную историю. В древности они происходили из всех слоев населения и свободно избирались прихожанами. Народный избранник представал перед епископом и если оказывался человеком достойным и подходящим для этого сана, его тотчас же и рукополагали. Однако этот обычай довольно быстро вышел из обихода. Поскольку многие кандидаты были неграмотными крестьянами, епископы постепенно присвоили себе право назначать священников с согласия или без согласия прихожан; и обычно их выбор падал на сыновей духовенства, так как они лучше всего подходили для сана. Создание епархиальных школ, впоследствии названных семинариями, где обучались сыновья духовенства, естественно, с течением времени привело к полному исключению других классов. К тому же итогу вела и политика светских властей. Петр Великий ввел принцип, согласно которому каждый подданный должен тем или иным образом служить государству: дворяне – в армии или на флоте либо чиновниками на гражданской службе; духовенство – в качестве священнослужителей; а низшие классы – солдатами, матросами и налогоплательщиками. Из этих трех сословий духовенство несло на своих плечах гораздо более легкую ношу, и вследствие этого многие дворяне и крестьяне были бы не прочь вступить в его ряды. Но такого вида дезертирство власти терпеть не желали, и потому священный сан окружили юридической преградой, препятствовавшей проникновению в него всех посторонних лиц. Таким образом, совместными усилиями церковной и гражданской администрации духовенство превратилось в отдельный класс или касту, юридически и фактически неспособную смешаться с другими классами населения.

Тот простой факт, что духовенство превратилось в исключительную касту со своим характером, привычками и идеалами, сам по себе уже должен был пагубно сказаться на нем; но это было еще не все. Каста увеличивалась в числе в процессе естественного воспроизводства гораздо быстрее, чем количество приходов, и поэтому предложение священников и дьяконов вскоре намного превысило спрос; и диспропорция между спросом и предложением с каждым годом росла все больше и больше. Так образовался все возрастающий пролетариат клириков, который, как всегда бывает со всяким пролетариатом, тяготел к городам. Напрасно правительство издавало указы с запретом священникам уходить с места жительства, а тех, кто пренебрег запретом, признавало бродягами и беглыми; сменявшие друг друга государи тщетно пытались сократить этот избыток, отправляя его в армию. В Москве, Петербурге и всех крупных городах стоял крик: «Еще идут!» Каждое утро в Московском Кремле собиралась большая толпа этих людей, чтобы наняться служить в часовни к богатым вельможам, и они отчаянно торговались с лакеями, присланными их нанять, – в том же духе и почти в тех же словах, как это происходило в то же самое время на соседнем базаре между жадными купцами и рачительными хозяйками. «Послушай-ка, – ультимативно говорил священник лакею, пытавшемуся сбить цену, – если не положишь мне без лишних слов семьдесят пять копеек, я сейчас откушу кусок от этой булки, и на том и покончим!» И тогда всякий торг не имел бы смысла, ведь по церковным правилам священник не может совершать богослужения, если нарушит пост. Ультиматум, однако, можно было использовать только против тех, кто недавно перебрался в город из деревни. Суровый лакей, искушенный в дипломатии, только смеялся над угрозой и хладнокровно отвечал: «Откуси, батюшка; тут вас таких много!» Я слышал, как старики описывали забавные сцены подобного рода, утверждая, что видели их своими собственными глазами.

Положение священников, которые остались в деревнях, было ненамного лучше. Те, кому посчастливилось найти приход, по крайней мере не жили в вечном страхе перед полной нищетой, но их положение отнюдь не было завидным. Крестьяне мало уважали их, а дворяне и того меньше. Когда церковь стояла не на государственной земле, а в частном поместье, она фактически находилась в полной власти хозяина – почти такой же полной, как над его крепостными; и порой он применял эту власть самым унизительным и постыдным образом. Я слышал, например, как одного священника заставили нырять в прорубь в зимний мороз, чтобы позабавить барина и его гостей – избранные души буйно-веселого нрава; а другого, который прошел мимо господского дома, не сняв шапки, посадили в бочку и скатили в реку с холма!

Приводя в пример эти случаи, я вовсе не хочу сказать, будто таковы были типичные отношения между помещиками и деревенскими священниками, ибо я прекрасно знаю, что беспричинная жестокость не входила в число характерных пороков русских крепостников. Моя цель состоит в том, чтобы показать, как грубый помещик, а надо признать, что среди этого класса встречалось немало грубых типов, мог обойтись со священником, не боясь, что ему придется отвечать за свое поведение. Конечно, оно считалось преступным в глазах уголовного закона; но тогдашнее уголовное право было очень недальновидно и часто закрывало глаза, если преступником оказывался влиятельный помещик. Если бы подобное происшествие дошло до ушей императора Николая, он, вероятно, приказал бы немедленно и примерно наказать виновного; но, как гласит русская пословица, до неба высоко, а до царя далеко. У деревенского священника, с которым обращались таким варварским образом, было мало надежды добиться возмещения вреда, и если он был человек благоразумный, то не стал бы и пытаться; так как любая неприятность, которую он мог причинить помещику своей жалобой церковным властям, непременно с лихвой аукнулась бы ему каким-нибудь окольным путем.

В еще худшем положении находились сыновья духовенства, которым не удалось найти себе постоянного места. Многие из них служили писцами или младшими чиновниками в казенных учреждениях, где обычно дополняли свое скудное жалованье за счет бесстыдного вымогательства и воровства. Тем, кому не удавалось устроиться даже на такое скромное место, приходилось спасаться от голода менее законными способами, и они нередко кончали в остроге или Сибири.

Чтобы судить о современном русском духовенстве, надо иметь в виду ту разлагающую атмосферу, в которой оно было обречено так долго существовать, а также тот дух, который веками господствовал в Восточной Церкви, – я имею в виду отчетливую тенденцию как духовенства, так и мирян придавать чрезмерное значение ритуальному аспекту религии. Неразвитые народы везде и всегда считали религию всего лишь совокупностью таинственных обрядов, обладающих скрытой магической силой отвращать зло в этом мире и обеспечивать блаженство в ином. Русское крестьянство не составляет исключения из этого общего правила, и русская церковь не очень старалась искоренить это мнение и крепко связать религию с обычной моралью. Поэтому еще возможны такие случаи: разбойник убивает и грабит путника, но не берет в рот найденного при нем вареного мяса, потому что день постный! Крестьянин собирается ограбить молодого атташе австрийского посольства в Санкт-Петербурге и в конце концов убивает свою жертву, но перед тем, как отправиться в дом, заходит в церковь и молится святым, чтобы те помогли ему исполнить замысел! Грабитель, обшаривая церковь, не может снять драгоценный оклад с иконы и дает обет, что если такой-то святой ему поможет, то он поставит перед его образом свечей на целый рубль! Все это случилось еще на памяти прошлого поколения. Я был знаком с молодым атташе и видел его за несколько дней до убийства.

Все это, конечно, крайние случаи, но они иллюстрируют тенденцию, которая в более мягких формах еще слишком распространена среди русского народа, – тенденцию видеть в религии лишь массу обрядов, имеющих скорее магическое, нежели духовное значение. Бедная женщина, которая опускается на колени перед крестным ходом, чтобы икону пронесли над ее головой, и богатый купец, который велит доставить к нему в дом знаменитый святой образ, – вот иллюстрации этой тенденции в ее сравнительно безобидной форме.

Народная пословица гласит: каков поп, таков и приход, и обратное утверждение одинаково верно: каков приход, таков и поп. Подавляющее большинство священников, как и подавляющее большинство людей вообще, довольствуются простым желанием исполнять то, что от них требуется, и поэтому их характер до известной степени определяется идея ми и представлениями их прихожан. Это станет понятнее, если сравнить русского иерея и протестантского пастора.

По протестантским понятиям, сельский пастор – человек серьезного нрава и образцового поведения, в известной мере воспитанный и образованный. Он должен еженедельно разъяснять своей пастве простыми и выразительными словами великие истины христианства и наставлять слушателей на путях праведности. Помимо того, он должен утешать страждущих, помогать нуждающимся, давать советы тем, кого терзают сомнения, и увещевать тех, кто открыто сбивается с узкого пути. Таков его идеал в народном сознании, и пасторы, как правило, стремятся соответствовать ему если и не на деле, то хотя по виду. Русский священник, напротив, не имеет такого идеала, который ставят перед ним прихожане. От него ждут лишь соблюдения определенных обрядов и пунктуального выполнения предписанных церковью ритуалов и церемоний. Если он делает это, не вымогая денег, прихожане вполне довольны. Он редко проповедует или наставляет и слишком часто не оказывает, да и не стремится оказывать нравственного влияния на свою паству. Иногда я слышал о русских священниках, которые приближались к тому, что я назвал протестантским идеалом, и даже видел одного или двух из таковых, но, боюсь, их немного.

В приведенном сравнении я случайно упустил одну важную деталь. Протестантское духовенство во всех странах сослужило важную службу делу народного просвещения. Причину этого понять нетрудно. Чтобы быть хорошим протестантом, надо «изучать Писание», а для этого нужно хотя бы уметь читать. И, напротив, чтобы быть примерным прихожанином греческой православной церкви, по общему понятию, читать Святое Писание вовсе не обязательно, и поэтому начальное образование не имеет в глазах православного священника такой же важности, как в глазах протестантского пастора.

Надо признать, что русский народ в известном смысле набожен. Он регулярно ходит в церковь по воскресеньям и праздникам, многократно крестится, проходя мимо храма или иконы, причащается в установленное время, строго воздерживается от мясной пищи не только по средам и пятницам, но и во время Великого поста и других длительных постов, время от времени совершает паломничества к святыням, словом, пунктуально выполняет все обряды, которые считает необходимыми для спасения. Но на этом его набожность и заканчивается. Как правило, русские глубоко невежественны в религиозных учениях и мало или совсем ничего не знают о Библии. Рассказывают, что священник как-то попросил крестьянина назвать три лица Троицы, и тот, ни секунды не колеблясь, ответил: «Как же этого не знать, батюшка? Конечно, это Спаситель, Матерь Божья и Николай Угодник!»

Этот ответ довольно точно отражает познания в богословии очень большой части крестьянства. Этот анекдот настолько популярен, что, пожалуй, является выдумкой, но все же не клеветой. О богословии и о том, что протестанты зовут «внутренней религиозной жизнью», православный русский крестьянин – о раскольниках, к которым все это не относится, я расскажу ниже, – не имеет никакого понятия. Для него достаточно обрядовой части религии, и он питает самую безграничную детскую веру в спасительную силу совершаемых таинств. Если его крестили во младенчестве, если он регулярно соблюдал посты, ежегодно причащался и только что исповедался и соборовался, то приближения смерти он ожидает в совершеннейшем спокойствии. Его не мучают сомнения в действенности веры или дел, и он не опасается, что прошедшая жизнь, быть может, лишила его шанса на вечное блаженство. Как человек на тонущем корабле, который надел спасательный жилет, он чувствует себя в полной безопасности. Без страха перед будущим и почти без сожалений о настоящем или прошлом он безмятежно ожидает страшного зова и умирает с покорностью, которой мог бы позавидовать философ-стоик.

Выше я употреблял слово «икона», и, возможно, читатель не совсем понимает, что это такое. Позвольте мне вкратце объяснить, что такое икона, – это совершенно необходимое объяснение, ибо иконы играют важнейшую роль в религиозных обрядах русского народа.

Иконы – это живописные изображения Спасителя, Богоматери и святых, как правило, поясные, выполненные в архаичном византийском стиле на желтом или золотом фоне, размером от одного квадратного дюйма до нескольких квадратных футов. Очень часто вся картина, за исключением лица и рук фигуры, покрывается окладом – металлической пластиной, тисненной таким образом, чтобы передать черты фигуры и складки ткани. Если оклад не используется, то венец и одежду часто украшают жемчугом и драгоценными камнями, иногда очень дорогими.

Что касается религиозного смысла, то иконы бывают двух видов: простые и чудотворные. Первые производятся в громадных количествах, главным образом во Владимирской губернии, где целые деревни заняты этим ремеслом, и их можно встретить в каждом русском доме от крестьянской избы до царского дворца. Обычно их помещают высоко в углу, лицом к двери, и добрые православные христиане, входя в дом, кланяются им и одновременно крестятся. До и после еды всегда поступают так же. Накануне праздничных дней хотя бы перед одной из икон в доме зажигают лампадку.

Чудотворных икон намного меньше, и они всегда бережно хранятся в церкви или часовне. Считается, что они «нерукотворные» и явлены чудесным образом. Монаху или даже простому смертному является некое видение и сообщается, что в таком-то месте он обретет чудотворный образ. Придя на указанное место, он находит икону, иногда она закопана в землю, иногда висит на дереве. Затем святыню переносят в церковь, и весть о ней распространяется по всей округе со скоростью лесного пожара. Тысячи людей стекаются, чтобы пасть ниц перед богоявленной иконой, некоторые при этом исцеляются от болезней, что ясно свидетельствует о ее чудотворной силе. Затем обо всем официально докладывают в Святейший Синод, высший орган церковной власти в России, для того чтобы по всем правилам доказать чудотворную силу образа. Официальное признание этого факта – отнюдь не пустая формальность, ибо Синод прекрасно понимает, что чудотворные иконы – источник огромного дохода для монастырей, где они хранятся, и ретивые настоятели в таких случаях чаще склонны принимать чудо на веру, а не подвергать его особо строгой критике. Поэтому власти проводят расследование по всей форме и не дают официального заключения до тех пор, пока тщательно не проверят рассказ нашедшего и не подтвердят сведения о предполагаемых чудесах. Когда икону признают чудотворной, к ней относятся с величайшим почтением, и паломники со всего света непременно съезжаются на нее посмотреть.

В честь некоторых наиболее чтимых икон – например, Казанской Божьей Матери – установлены ежегодные праздники или, правильнее сказать, годовщину их чудесного обретения отмечают как религиозный праздник. Некоторые имеют еще больше прав на народное уважение и почитание: они тесно связаны с великими событиями в национальной истории. Владимирская икона Божьей Матери, например, когда-то спасла Москву от татар; Смоленская сопровождала армию в славном походе против Наполеона в 1812 году; и когда в том же году в Москве стало известно, что на город наступают французы, народ пожелал, чтобы митрополит взял Иверскую икону Божьей Матери, которую до сих еще можно увидеть у ворот Кремля, и повел их на врага с топорами в руках.

Если русские священники мало что сделали для развития народного просвещения, то, по крайней мере, они никогда сознательно не выступали и против него. В отличие от своих собратьев-католиков, они не считают, что «малое знание опасно», и не боятся, что знание может поставить под угрозу веру. В самом деле, весьма примечательно, что Русская Церковь с глубоким безразличием относится к тем разнообразным интеллектуальным течениям, которые вызывают серьезную тревогу у многих мыслящих христиан Западной Европы. Она видит в религии нечто настолько обособленное, что ее приверженцы не чувствуют потребности приводить свои богословские убеждения в логическое соответствие со своими же научными концепциями. Человек может оставаться добрым православным даже после того, как примет научные взгляды, непримиримые с восточным православием, да и вообще с любым догматическим христианством. На исповеди священник никогда не пытается выведать еретических взглядов; и я не припоминаю ни единого случая в русской истории, чтобы за научные взгляды человека сожгли на костре по требованию церковных властей, как это нередко бывало у католиков. Эта терпимость отчасти проистекает, несомненно, из того, что Восточная Церковь вообще и Русская Церковь в частности много веков пребывают в некоем интеллектуальном ступоре. Даже такой ярый православный христианин, как покойный Иван Аксаков, ощущал этот недостаток здоровой жизненной силы и не побоялся вслух сказать о своей уверенности в том, что «Не воскреснет ни русский, ни славянский мир, не обретет целостности и свободы… пока Церковь будет пребывать в такой мертвенности, которая не есть дело случая, а законный плод какого-нибудь органического недостатка»[80].

Хотя образованным классам прекрасно известно о бедственном положении приходского духовенства, лишь очень немногие берут на себя труд всерьез задуматься о способах его улучшения. Во время реформаторского энтузиазма, бушевавшего в течение нескольких лет после Крымской войны, общество полностью игнорировало церковные дела. Многие реформаторы того времени были настолько «передовыми», что религия в любых ее формах представлялась им старосветским суеверием, которое скорее замедляет, чем ускоряет социальный прогресс и которому поэтому лучше дать мирно умереть своей смертью; а люди более умеренных взглядов и без того были заняты проблемами освобождения крепостных и реформы коррумпированной гражданской и судебной администрации. В последующий период реакции, кульминацией которой стало правление императора Александра III, церковным делам уделялось гораздо больше внимания, и официальные круги признали, что нужно что-то сделать для приходского духовенства в плане улучшения его материального положения, дабы усилить его нравственное влияние на паству. С этой целью обер-прокурор Святейшего Синода господин Победоносцев убедил власти в 1893 году перечислить государственную субсидию в размере около 6 500 000 рублей, которая должна была ежегодно увеличиваться, но сумма была далеко не достаточной, и вдобавок большая ее часть ушла на политическую пропаганду в виде содержания православных священников в тех местностях, где население было в основном протестантским или католическим. Вследствие этого из 35 865 приходов, имевшихся в России, только 18 936, то есть немногим более половины, смогли воспользоваться деньгами. В оптимистичном полуофициальном докладе, опубликованном еще в 1896 году, признается, что средства на содержание приходского духовенства и теперь еще следует считать недостаточными и непостоянными; таким образом священники оказываются в зависимости от прихожан, что препятствует установлению необходимого нравственного авторитета духовного отца над его паствой.

В некоторых местах о нуждах Церкви заботятся добровольные приходские попечительства, которые ежегодно собирают определенную сумму пожертвований, и способ их распределения весьма характерен для русского народа, глубоко благоговеющего перед Церковью и ее обрядами, но совсем не уважающего тех, кто служит у алтаря. В 14 564 приходах, имевших такие попечительства, было собрано не менее 2 500 000 рублей, но из этой суммы 2 000 000 было израсходовано на содержание и украшение церквей и только 174 000 пошло на личные нужды клириков. Согласно полуофициальному документу, из которого взяты эти цифры, всего в России белого духовенства в 1893 году насчитывалось 99 391 человек, из них 42 513 священников, 12 953 дьякона и 43 945 причетников.

Что касается последнего времени, то, наблюдая за жизнью приходского духовенства, я заметил предвестья важных перемен. Это можно показать на записи в моей записной книжке, которую я сделал в деревне одной из южных губерний 30 сентября 1903 года:

«Здесь я познакомился с двумя прекрасными образчиками приходского духовенства, оба в своем роде превосходные люди, но очень непохожие друг на друга. Старший, отец Дмитрий, старой закалки, простой, практичный человек, добросовестно исполняющий обязанности в меру своих сил, но без особого рвения. Его интеллектуальные потребности весьма ограничены, главным образом его заботят практические дела повседневной жизни, с которыми он справляется очень успешно. Он не вымогает лишнего у прихожан, но считает, что за работу нужно платить, и настаивает, чтобы его паства по мере сил заботилась о его нуждах. В то же время он сам ведет хозяйство и лично занимается всеми мелочами своих сельскохозяйственных работ. Он хорошо знает состояние и дела всех своих прихожан, и в целом о них он невысокого мнения, поскольку никогда ничего и никого не идеализировал.

Младший священник, отец Александр, человек иного типа, и разницу между ними видно даже в его наружности. В нем чувствуется деликатность и утонченность, хотя его одежда и домашняя обстановка в высшей степени непритязательны, а в манере держаться нет ни капли жеманства. Язык его менее архаичен и живописен. Он реже прибегает к библейским и старославянским выражениям – то есть к тем, что относятся скорее к устаревшему литургическому языку, нежели к современному, – и реже черпает из кладезя выразительных народных пословиц, составляющих столь характерную черту крестьянства. Когда я спросил его о нынешнем положении крестьян, его рассказ существенно не отличался от рассказа его старшего коллеги, однако он не так ярко клянет их грехи. Он сокрушается об их недостатках в евангельском духе и, по-видимому, надеется на их исправление. Откровенно признавая, что среди них много теплохладных, он надеется возродить в них интерес к церковным делам, и у него есть замысел учредить своего рода церковный комитет для наблюдения за мирскими делами деревенской церкви и для дел милосердия, но он рассчитывает скорее повлиять на молодое поколение, нежели на старшее.

Его интерес к прихожанам не ограничивается их духовным благополучием, но распространяется и на их материальное положение. Недавно в деревне было основано товарищество взаимного кредита, и он использует свое влияние, чтобы уговорить крестьян воспользоваться преимуществами, которые оно предлагает и тем, кто нуждается в небольших наличных деньгах, и тем, кто мог бы вложить свои сбережения, вместо того чтобы прятать их в старом чулке или закапывать в глиняном горшке. К предложениям создать местное сельскохозяйственное общество он также относится сочувственно».

Если священников этого второго типа станет больше, то духовенство сможет стать нравственным ориентиром для простого народа.

Глава 20. У еретиков

Путешествуя по степи, я много слышал о своеобразной религиозной секте молокан, и они заинтересовали меня, потому что их религиозные убеждения, каковы бы они ни были, оказывали благотворное влияние на их материальное благополучие. Они происходили из того же народа и находились в тех же экономических условия, что и окружающее православное крестьянство, но при этом, несомненно, жили в лучших домах, лучше одевались, аккуратнее уплачивали налоги, словом, жили зажиточнее. Все, с кем я говорил, сходились во мнении, что это тихие, порядочные, трезвые люди; но что касается их вероисповедания, то тут данные были туманными и противоречивыми. Одни считали их протестантами или лютеранами, а другие – последними остатками любопытной еретической секты, существовавшей еще в ранней христианской церкви.

Желая разобраться в этом вопросе, я решил изучить его самостоятельно. Поначалу это давалось мне непросто. В деревнях, через которые я проезжал, я встречал многочисленных членов секты, но все они решительно отказывались говорить о своих религиозных убеждениях. Давно привыкнув к вымогательствам и гонениям со стороны властей и подозревая меня в том, что я являюсь тайным агентом государства, они старательно избегали говорить на любые темы, кроме погоды и видов на урожай, а на мои прочие вопросы отвечали так, как если бы стояли перед Великим инквизитором.

Несколько безуспешных попыток убедили меня в невозможности выудить из молокан их религиозные взгляды путем прямых расспросов. Поэтому я решил действовать иначе. Из уже полученных скупых ответов я понял, что их учение по крайней мере внешне похоже на пресвитерианство, а из прежнего опыта знал, что неглупые русские крестьяне проявляют большую любознательность, когда слушают о чужих странах. Эти два обстоятельства я и положил в основу своего плана. Найдя молоканина или человека, который мог оказаться молоканином, я какое-то время разговаривал с ним о погоде и урожае, как будто без всякой задней мысли. Досконально обсудив этот вопрос, я постепенно переводил разговор с погоды и урожая в России на погоду и урожай в Шотландии, а затем потихоньку переходил от шотландского земледелия к шотландской пресвитерианской церкви. Почти во всех случаях эта тактика оказывалась успешной. Когда крестьянин слышал, что есть такая страна, где люди сами толкуют Священное Писание, не имеют епископов и считают почитание икон идолопоклонством, он всегда выслушивал меня очень внимательно; а когда потом он узнавал, что в этой чудесной стране приходы ежегодно отправляют своих делегатов на общий съезд, где свободно и публично обсуждаются все церковные дела, он почти всегда с безграничным изумлением засыпал меня градом вопросов: «Где эта страна? На востоке или на западе? Она очень далеко? Вот если бы наш пресвитер все это услышал!»

Этого-то я и добивался: возможности познакомиться с пресвитером или пастором, не выказывая такого желания; и я знал, что разговор с этим человеком – таким же необразованным крестьянином, как и остальные, но, как правило, более умным и лучше разбирающимся в религиозном учении, – несомненно, будет мне полезен. Не раз я засиживался с пресвитером за полночь и благодаря этому многое узнал о верованиях и обычаях секты. После этих разговоров деревенские молокане уже относились ко мне с доверием и уважением и рекомендовали братьям по вере в окрестных деревнях, через которые я собирался проезжать. Несколько из крестьян поумнее, с которыми я вел такие разговоры, настоятельно советовали мне посетить Александров Гай – деревню на границе киргизской степи. «Мы тут люди темные (то есть невежественные), – говорили они, – ничего не знаем, а вот в Александровом Гае найдешь знающих веру, они тебе все растолкуют». Это предсказание сбылось несколько неожиданным образом.

Вернувшись через несколько недель из поездки к киргизам Внутренней Орды, как-то вечером я прибыл в этот центр молоканской веры и был гостеприимно принят одним из братьев. В непринужденной беседе с хозяином на религиозные темы я поделился с ним желанием найти человека, сведущего в Писании и твердого в вере, и он обещал, что постарается мне помочь. На следующее утро он с лихвой сдержал свое обещание. Сразу же после того, как убрали самовар, дверь комнаты распахнулась, и вошел не один, а двенадцать человек! Обменявшись обычными приветствиями с этими неожиданными гостями, хозяин сообщил, к моему удивлению, что его друзья пришли поговорить со мной о вере, и без дальнейших церемоний положил передо мной Библию на старославянском языке, чтобы я мог прочитать отрывки в поддержку своих доводов. Поскольку я был совсем не готов вести богословскую дискуссию по всем правилам, я очень смутился и увидел, что мои попутчики, двое русских друзей, которых все это совершенно не заботило, от души потешались над моим замешательством. Однако отступать было нельзя. Я просил поговорить с братьями, и моя просьба исполнилась, хотя и таким образом, которого я, разумеется, не ожидал. Мои друзья удалились – предоставив меня, как они выразились, «моей участи», – и начался «разговор».

Участь же моя оказалась вовсе не такой страшной, как я боялся, но поначалу положение все же было немного неловкое. Обе стороны не имели ясного представления о том, чего хочет другая, и мои гости ждали, что дискуссию начну я. Это было вполне естественно и разумно с их стороны, ведь это же я ненароком пригласил их на встречу со мной, но я не мог выступить перед ними с речью по самой убедительной из всех причин – я не знал, что сказать. Если бы я рассказал им о своих истинных целях, то, вероятно, этим возбудил бы их подозрительность. Моя обычная хитрость насчет погоды и урожая оказалась совершенно неприменимой к данному случаю. Какое-то время я подумывал, не предложить ли им спеть псалом, дабы растопить лед, но решил, что это придаст собранию излишнюю торжественность, которой я хотел избежать. Словом, лучше всего было сразу приступить к официальной дискуссии. Поэтому я сказал им, что беседовал со многими их братьями по вере в разных деревнях и нашел, как мне думается, серьезные ошибки в их учении. Я, например, не мог согласиться с их запретом есть свинину. Возможно, начал я резковато, но, по крайней мере, это дало мне locus standi – тему для разговора, – и тут же завязалась оживленная беседа. Для начала мои оппоненты попробовали доказать свой тезис с помощью Нового Завета, а когда не получилось, то прибегли к Пятикнижию. От частной статьи ритуального закона мы перешли к более широкому вопросу о том, в какой степени ритуальные законы все еще являются обязательными к исполнению, а от него и к другим, не менее важным пунктам.

Если логика крестьян не всегда была безупречна, то их знание Библии не оставляло желать лучшего. В подтверждение своих взглядов они цитировали длинные отрывки по памяти, и всякий раз, когда я приблизительно указывал на какой-либо нужный мне текст, они тотчас же дословно декламировали его, так что увесистая Библия служила простым украшением. Такое впечатление, что трое или четверо из них знали весь Новый Завет наизусть. Здесь нет нужды описывать весь ход наших неофициальных дебатов; достаточно сказать, что через четыре часа непрерывного обсуждения мы согласились, что останемся при своих мнениях по некоторым деталям, и расстались без следа того недоброго чувства, которое обычно рождается в религиозной полемике. Никогда я не встречал людей более честных и вежливых в споре, более серьезных в поиске истины и более равнодушных к риторическим победам, чем эти простые, неотесанные мужики. Если пару раз за разговор все же была проявлена неуместная горячность, то я должен отдать должное своим оппонентам и сказать, что вина за это лежит не на них.

Эта долгая дискуссия, а также многочисленные беседы, которые я вел до и после нее с молоканами в разных областях страны, подтвердили мое первое впечатление, что их учение очень похоже на пресвитерианство. Однако есть одно важное отличие. У пресвитериан есть церковная организация и писаное вероучение, его догматы давно уже четко определены в публичных дискуссиях, полемической литературе и на общих собраниях. У молокан, напротив, не было возможности разработать свои основные принципы и сформулировать на основе смутных религиозных воззрений четкую логическую систему. Поэтому их богословие пока еще находится в полужидком состоянии, и невозможно предсказать, в какую форму оно выльется в итоге. «Мы еще не думали об этом, – часто говорили мне, когда я спрашивал о каком-нибудь неясном мне моменте, – надо поговорить об этом на собрании в следующее воскресенье. А вы что думаете?» Кроме того, их фундаментальные принципы допускают большую свободу для личных и местных различий во мнениях. Они считают, что Святое Писание – единственное мерило веры и поступков, но его следует понимать в духовном, а не в буквальном смысле. Поскольку на земле нет авторитета, к которому можно было бы прийти за советом по поводу неясных мест, каждый человек волен толковать Писание по собственному разумению. Это, несомненно, в конечном счете ведет к созданию множества сект, и уже сейчас между общинами есть значительные расхождения во взглядах; но эти различия пока еще носят частный характер, и могу вам сказать, что я нигде не видел того фанатичного духа софистического догматизма, который обычно составляет самую суть сектантства.

За образец своей церковной организации молокане взяли раннеапостольскую церковь, как ее изображает Новый Завет, и бескомпромиссно отвергают все позднейшие авторитеты. Соответственно, у них нет ни иерархии, ни платного духовенства. Из своего числа они выбирают пресвитера и двух помощников – людей, хорошо известных среди братии примерной жизнью и знанием Библии, в обязанности которых входит следить за религиозным и нравственным состоянием паствы. Так как у них нет церквей, они проводят собрания в частных домах, а по воскресеньям уделяют два-три часа пению псалмов, молитвам, чтению Писания и дружеским беседам на религиозные темы. Если кого-то беспокоит какой-то вероучительный вопрос, то он излагает его перед всеми собравшимися, и они высказывают свое мнение, подкрепляя его текстами из Библии. Если эти тексты содержат ответ на вопрос, он считается закрытым; если же нет, остается открытым.

Как во многих молодых сектах, у молокан существует система сурового нравственного надзора. Если член общины виновен в пьянстве или каком-либо неподобающем для христианина поступке, пресвитер для начала увещевает его с глазу на глаз или перед общиной; и если же это не приводит к желаемому результату, его на более или менее длительный срок отстраняют от собраний и любого общения с братьями. В крайних случаях прибегают к изгнанию. С другой стороны, если кто-то из общины не по своей вине окажется в беде, остальные его выручат. Эта система взаимного контроля и взаимопомощи, несомненно, повлияла на то, что молокане выделяются среди окружающих деревенских жителей трезвостью, порядочностью и материальным достатком.

Об истории своей секты мои друзья из Александрова Гая смогли рассказать мне очень немного, но в других местах я все же раздобыл некоторые любопытные сведения. Основал молоканство крестьянин Тамбовской губернии Уклеин, живший при Екатерине II, бродячий портной. Какое-то время он принадлежал к секте духоборов, которых иногда называют русскими квакерами. В последнее время они стали известны в Западной Европе благодаря усилиям их единомышленника графа Толстого, но вскоре Уклеин отделился от них, так как не смог признать их учения о том, что Бог обитает в душе человека и что, следовательно, главным источником религиозной истины является внутреннее просветление. Ему же казалось, что религиозную истину можно найти только в Писании. Вскоре он обратил в свое учение многих и в один прекрасный день вошел в город Тамбов в окружении семидесяти распевавших псалмы «апостолов». Всех их быстро арестовали и посадили за решетку, а когда дело дошло до Петербурга, императрица Екатерина повелела передать их церковным властям, а в случае, если они будут упорствовать в заблуждениях, то предать уголовному суду. На словах Уклеин отрекся и вышел на свободу, но продолжал тайно проповедовать свое учение в деревнях, и на момент его смерти, как полагают, у него было не менее пяти тысяч последователей.

Что же касается фактической численности секты, то оценить ее трудно даже приблизительно. Конечно, у нее много тысяч приверженцев, возможно, несколько сотен тысяч. Раньше правительство вывозило их из центральных губерний в малонаселенные окраины, где у них было меньше возможностей заразить своим учением православных соседей; потому-то мы и встречаем их в районах юго-восточнее Самары, на северном побережье Азовского моря, в Крыму, на Кавказе и в Сибири. Однако их еще очень много в и центральном районе, особенно в Тамбовской губернии.

Готовность, с которой молокане меняют свои взгляды и верования в зависимости от, как им представляется, нового озарения, на самом деле уберегает их от фанатизма и нетерпимости к инакомыслию, но в то же время подвергает опасности иного рода, от которой их могла бы оградить некоторая узость взглядов. «Среди нас появляются лжепророки, – сказал мне как-то раз один старый и здравомыслящий член общины, – и многих уводят от веры».

Например, в 1835 году большое волнение произвели среди них слухи о том, что близится второе пришествие Христа и что Сын Человеческий, грядущий судить мир, вот-вот явится в Новом Иерусалиме, где-то у горы Арарат. Так как перед началом тысячелетнего царства Христа должны были явиться Илия и Енох, то их с нетерпением ждали верующие, и наконец Илия явился в лице мелитопольского крестьянина по имени Беловзоров, который возвестил, что в условленный день вознесется на небо. В этот день собралась большая толпа, но он не сдержал обещания и был сдан в полицию как самозванец самими молоканами. К сожалению, они не всегда были так благоразумны, как в тот раз. Уже на следующий год некий Лукиан Петров уговорил многих из них облачиться в свои лучшие одежды и отправиться в Землю Обетованную на Кавказе, где должно было начаться тысячелетнее царство.

Из молоканских лжепророков самым примечательным за последнее время был человек, называвший себя Иваном Григорьевым – загадочная личность, в одно время он жил по турецкому паспорту, в другое – по американскому, но во всем остальном вроде бы был настоящим русским. За несколько лет до моего приезда он объявился в Александровом Гае. Хотя он называл себя добрым молоканином и был принят как таковой, на еженедельных собраниях он высказывал много неожиданных и даже пугающих идей. Поначалу он просто призывал слушателей жить подобно первым христианам и иметь все общее. Это учение молоканам показалось вполне здравым, ведь они говорят, что взяли за образец первых христиан, и некоторые из них подумывали сразу же отменить личную собственность; но когда учитель довольно ясно намекнул, что этот коммунизм включает в себя и свободную любовь, общинники решительно воспротивились, и ему возразили, что ранняя церковь все же не рекомендовала массовых прелюбодеяний и кровосмешений. Это был внушительный довод, но «пророк» оказался на высоте. Он напомнил товарищам, что, по их же собственному учению, Писание следует понимать не в буквальном, а в духовном смысле, что христианство сделало людей свободными, и каждый истинный христианин должен пользоваться своей свободой.

Этот рассказ о новом учении мне довелось услышать от одного неглупого молоканина, бывшего крестьянина, а теперь купца, когда я сидел как-то вечером у него в гостях в Новоузенске, городе того же уезда, где расположен Александров Гай. Мне показалось, что автор этой остроумной попытки скрестить христианство с крайним утилитаризмом обязательно должен быть образованным человеком, который только выдает себя за мужика. Этой мыслью я поделился с хозяином, но тот со мной не согласился.

«Нет, я думаю, вряд ли, – ответил он. – Я уверен, что он крестьянин, и очень подозреваю, что когда-то он служил в солдатах. Он не очень учен, но обладает удивительным даром красноречия. Я никогда не слыхал, чтобы кто-нибудь говорил так, как он. Он мог бы уболтать всю деревню, если б не один старик, который оказался ему под стать. А потом он пошел в Орлов Гай и тамошний народ и в самом деле уболтал». Что он в действительности делал в этой второй деревне, я так до конца и не уяснил себе. В отчете говорилось, что он основал коммуну, в которой сам стал председателем и казначеем, и всех ее членов приобщил к оригинальной теории преемственности пророков, придуманной, по-видимому, для его же чувственного удовлетворения. За дальнейшими сведениями хозяин посоветовал мне обратиться либо к самому пророку, который в то время сидел в тюрьме по обвинению в использовании поддельного паспорта, либо к одному из его друзей, некоему господину И., который проживал в городе. Так как добраться до заключенного было бы трудно, а меня поджимало время, я выбрал второй вариант.

Г-н И. сам был довольно любопытным типом. Он был студентом в Москве и вследствие какой-то юношеской выходки во время университетских беспорядков был сослан сюда. Напрасно прождав освобождения несколько лет, он отказался от мысли заняться какой-либо из ученых профессий, женился на крестьянке, арендовал участок земли, купил пару верблюдов и стал мелким фермером. Ему было что порассказать о пророке.

Григорьев, как мне показалось, действительно был простым русским мужиком, но он с юности относился к тем беспокойным людям, которые никак не могут усидеть на месте. Где были его родные места, почему он их покинул, об этом он никогда не говорил по причинам, известным только ему самому. Он много путешествовал и внимательно наблюдал. Сомневаюсь, что ему доводилось бывать в Америке, однако он определенно жил в Турции и поддерживал братские отношения с разными русскими сектантами, которых немало живет на Дунае. Там он, вероятно, и набрался многих из своих оригинальных идей и задумал грандиозный план по основанию новой религии, которая могла бы посоперничать с самим основателем христианства! Он не стремился ни к чему иному, как однажды признался, и не понимал, что может помешать ему добиться успеха. Он считал, что основатель христианства – такой же обычный человек, как он сам, который просто лучше других понимал окружающих людей и обстоятельства того времени. Новоявленный пророк был уверен, что и сам обладает такими качествами. Однако одним необходимым для пророка качеством он все-таки не обладал: в нем не было ни подлинного религиозного рвения, ни мученического духа. Он сам не верил во многие свои проповеди и тайно презирал тех, кто принимал их за чистую монету. Он не просто был хитер, он знал, что хитер, и прекрасно осознавал, что притворяется. И все-таки, может быть, несправедливо было бы назвать его обыкновенным самозванцем, которого интересовала исключительно личная выгода. Хотя по натуре это был человек сладострастный и неспособный устоять перед удобной возможностью удовлетворить свои чувственные потребности, он как будто бы верил, что его коммунистические планы, если осуществятся, принесут пользу не только ему, но и всем людям. Словом, это была любопытная смесь пророка, социального реформатора и хитрого самозванца!

Помимо молокан, в России есть еще много еретических сект. Одни из них – обычные протестанты-евангелисты, как, например, штундисты, перенявшие религиозные представления у своих соседей – немецких колонистов; другие состоят из необузданных энтузиастов, которые дают волю буйному воображению и упиваются тем, что немцы метко называют «der höhere Blödsinn»[81]. Я не стану и пытаться дать хотя бы общее представление об этих фантастических сектах с их доктринальными и обрядовыми нелепостями, однако тем, кто пожелает изучить этот предмет, могу предложить следующую их классификацию:

1. Секты, которые кладут в основу своего вероучения Библию, но толкуют и дополняют ее доктрины, ссылаясь на откровение или внутреннее озарение своих руководителей.

2. Секты, которые отвергают толкования и настаивают на том, что определенные библейские тексты должны пониматься буквально. Одну из самых известных из подобных сект – скопцов – фанатизм довел до физических увечий.

3. Секты, которые мало или совсем не обращают внимания на Библию и черпают свое вероучение из откровения, якобы ниспосланного их живым учителям.

4. Секты, верящие в новое воплощение Христа.

5. Секты, которые смешивают религиозное чувство с нервным возбуждением и в той или иной степени носят сладострастный характер. Пророческое возбуждение обычно разжигается танцами, прыжками, кручением или самобичеванием; и нечленораздельная абракадабра, которую человек произносит в такие моменты, считается прямым выражением божественной мудрости. Эти эскапады несколько напоминают выходки «танцующих» и «воющих» дервишей, известных любому, кто побывал в Константинополе. Есть, однако, одно существенное отличие: дервиши совершают свои религиозные экзерсисы прилюдно и в силу этого соблюдают известные приличия, между тем как эти русские секты собираются втайне и дают полную волю возбуждению, так что иногда на их встречах происходят самые омерзительные оргии.

Чтобы проиллюстрировать общий характер сект, относящихся к этой последней категории, приведу здесь краткий отрывок из описания хлыстов от человека, допущенного к их таинствам: «Мужчины и женщины равно принимают на себя звание учителей и учительниц, пророков и пророчиц; чтоб поддержать себя в этом обольщении, те и другие усиливают наружную строгость и чистоту своего поведения, воздерживаются от самых обыкновенных и невинных наслаждений, изнуряют себя тяжкими постами и дикими, исступленными, физически одуряющими молитвенными обрядами, гнушаются браком, и оттого поползновенны на оскопление; наконец, обуянные своей мнимой святостью и боговдохновенностью, называют себя: учители и пророки – „спасителями“, „искупителями“, „христами“, учительницы и пророчицы – „матушками“, „помощницами“, „богородицами“. Все же вообще зовут себя и просто „богами“, вследствие чего даже молятся друг на друга, как на сущих „богов“, на живых „Христов и Богородиц“! …Некоторые из них, а особливо из учителей, когда случится двум или трем из них вместе на одну беседу (то есть сборище) сойтися, то между собою спорят, хвастают и хвалятся, как свойственно невеждам, каждый из них своею Божескою силою, у кого больше благодати и могущества… В этом состязании… они дают иногда друг другу звонкие заушения и добрые пощечины с тем, чтобы изведать силу заушения. Кто из них равнодушнее и без оскорбления вытерпит оные ударения, подставляя на то и другую ланиту, тому приписывают больше силы и святости».

Еще одна секта из этой категории – прыгуны, у них весьма заметен элемент эротизма. Вот описание их радений, которые летом проводятся в лесу, а зимой – в каком-нибудь сарае или амбаре: «Главный наставник, стоя в середине, в белой одежде, читает молитвы на чухонском языке обыкновенным голосом, переходящим постепенно в веселый напев. Слушатели вторят ему. Когда он заметит, что торжественность напева достаточно подействовала на присутствующих, то начинает слегка привскакивать. Слушатели и в этом подражают ему; восторг постепенно увеличивается, растет все более и более, выражаясь возможно высокими скачками и прыжками. Иные доходят до исступления, скачут на четвереньках и кричат почти диким голосом. Скачут всегда попарно, мужчина с женщиной, взявшись за руки, большею частью по предварительному согласию, и когда уже сильно устанут и наставник объявит, что он слышит в себе пение ангелов, то на том же месте ложатся отдыхать» – и далее следует действие, которое здесь описать никак невозможно.

Справедливости ради надо сказать, что мы очень мало знаем об этих своеобразных сектах, а все, что нам известно, мы знаем из уст их заклятых врагов. Поэтому вполне возможно, что часть из них вовсе не так абсурдна, как их обычно рисуют, и что многое из того, что о них болтают, – простая клевета.

Государство очень враждебно относится к сектантству и время от времени пытается его искоренить. Это вполне естественно по отношению к таким сумасбродным сектам, но мне кажется странным, что запрету подлежат и мирные, трудолюбивые, честные молокане и штундисты. Зачем наказывать русского крестьянина за учение, которое открыто исповедуют с санкции властей его же соседи – немецкие колонисты?

Чтобы ответить на этот вопрос, читатель должен знать, что, по русским понятиям, есть два рода ереси, которые отличаются друг от друга не вероучением, а национальностью ее носителя. Русскому представляется, что татарам от природы положено быть магометанами, полякам – католиками, а немцам – протестантами; и сам факт перехода в русское подданство не должен принуждать ни татарина, ни поляка, ни немца к смене вероисповедания. Таким образом, этим народностям всегда предоставлялась самая полная свобода в отправлении их религий, при условии, что они не нарушали своей пропагандой установленного Богом порядка вещей.

Это общепринятая теория, и надо отдать должное русским – как правило, они от нее не отступали. Если правительство порой и пыталось обратить в православие инородцев, то мотивы всегда были политическими, и эти усилия никогда не пользовались особым сочувствием ни у широких масс, ни даже у духовенства. Точно так же и миссионерские общества, которые иногда создавались в подражание западным, никогда не имели большой народной поддержки. Таким образом, в отношении пришельцев эта своеобразная теория породила довольно широкую веротерпимость. В отношении же самих русских она привела к ровно противоположному. Если по природе вещей татарин – мусульманин, поляк – католик, а немец – протестант, то в равной степени по природе вещей и русский должен быть православным. В этом вопросе между писаным законом и общественным мнением царит полная гармония. Если православный русский становился католиком или протестантом, то он подлежал уголовному наказанию и в то же время осуждался обществом как вероотступник и ренегат, почти что как предатель. Сейчас ситуация несколько меняется к лучшему. В марте 1903 года царь торжественно провозгласил свободу совести как всеобщий принцип, и с тех пор этот принцип постепенно вводился в законодательство, но не следует ожидать, что старые представления сразу же бесследно исчезнут.

О будущем этих еретических сект невозможно сказать что-либо уверенно. Самые непристойные и нелепые, вероятно, исчезнут по мере распространения в народе начального образования; но протестантские секты, по-видимому, обладают гораздо большей жизненной силой. По крайней мере, в настоящее время они распространяются довольно быстро. Я видел большие села, где, по словам местных, еще пятнадцатью годами раньше не было ни одного еретика, а сейчас половина жителей уже примкнула к молоканам; и эта перемена, надо подчеркнуть, произошла без какой-либо организованной пропаганды и еще до того, как был провозглашен принцип веротерпимости. Гражданские и церковные власти прекрасно знали об этом течении, но бессильны были ему помешать. То немногое, что они пытались предпринять, не дало результата или сделало еще хуже. К штундистам в качестве противоядия применялись телесные наказания – надо надеяться, без ведома столичных властей, а к молоканам Самарской губернии присылали ученого монаха, рассчитывая, что он отвратит их от заблуждений силой разума и красноречия. Какое влияние оказали розги на веру штундистов, мне установить не удалось, но полагаю, что не слишком сильное, ибо секта осталась как минимум столь же многочисленной, как и прежде.

О том, что было в Самарской губернии, я, так уж получилось, знаю чуть больше и могу сказать по свидетельству многих крестьян, в том числе и православных, что единственным следствием был рост религиозного фанатизма и решение некоторого числа православных перейти в лагерь еретиков. В публичной полемике участники не могли найти даже тех точек соприкосновения, с коих можно было бы начать спор, по той простой причине, что их основополагающие концепции слишком уж различались. Монах говорил о Церкви как о земной представительнице Христа и единственной обладательнице истины, притом что его оппоненты ничего не знали о Церкви в этом смысле и просто считали, что все люди должны жить так, как велит Библия. Когда же монах согласился вести с ними спор на их поле, то тут же понес сокрушительный разгром, ибо не смог привести в пример ни единого отрывка из Писания, где говорилось бы о почитании икон, а этот обычай русские крестьяне считают важнейшей частью православия. Тогда он стал говорить о важности первых Вселенских соборов и Отцов Церкви, но его противники не признавали этих авторитетов. Словом, его миссия полностью провалилась, и обе стороны пожалели, что согласились на все это. «Большая ошибка, – доверительно заметил мне один православный крестьянин, – очень большая ошибка! Эти молокане – хитрый народ. Куда монаху против них! Они и Писание знали куда как лучше его. Не следует Церкви снисходить до споров с еретиками».

Часто говорят, что эти еретические секты питают политическое недовольство, и особенно опасными в этом смысле считаются молокане. Возможно, подобные опасения в целом не вполне безосновательны, ибо люди по своей природе склонны сомневаться в законности власти, которая систематически преследует их; но в отношении молокан я считаю это обвинение беспочвенной клеветой. Политические идеи, по-видимому, совершенно чужды их образу мышления. Общаясь с ними, я часто слышал, как они называют полицию «волками, которых нужно кормить», но никогда не слышал, чтобы они говорили об императоре иначе как в словах сыновней привязанности и почтения.

Глава 21. Раскольники

Те еретические секты, протестантские и экстравагантные, о которых я говорил в предыдущей главе, не следует смешивать с более многочисленными раскольниками – потомками тех, кто откололся от Русской Церкви или, вернее, от кого Русская Церковь откололась в XVII веке. Они считают себя не еретиками, а более православными, чем официальная Православная Церковь. Они такие же консерваторы как в социальном, так и в религиозном смысле этого слова. У них можно найти последние следы старой русской жизни, не омраченной иноземными влияниями.

Русская церковь… всегда уделяла чрезмерное внимание обрядовой стороне и несколько пренебрегала вероучительными и моральными аспектами веры, которую исповедовала. Эта особенность значительно облегчила ей задачу по привлечению к себе людей, привычных к языческим ритуалам и магическим действам, но имела и то пагубное следствие, что укрепила в новообращенных суеверное убеждение в силе простых обрядов. Так русские стали ревностными христианами во всех вопросах внешней формы, мало понимая духовный смысл совершаемых ими действий. Они видели в ритуалах и таинствах таинственные чары, предохраняющие их от зла и порчи в нынешней жизни и обеспечивающие вечное блаженство в жизни грядущей, и верили, что эти чары неизбежно утратят силу, если изменить их хотя бы на йоту. Поэтому ритуальным мелочам придавалась огромная важность, и малейшее изменение в этих мелочах становилось историческим событием. В 1476 году, например, новгородский летописец мрачно повествует: «Той же зимой некоторые философы (!) начали петь: „О, Господи помилуй“, а другие: „Господи помилуй“. И не только темный народ придавал такую важность пустякам. Новгородский архиепископ официально постановил, что те, кто на всенощной повторяет слово «аллилуйя» только дважды, «поют себе в осуждение», а знаменитый церковный Собор, состоявшийся в 1551 году, поставил такие вопросы, как положение перстов при крестном знамении, наравне с ересями, торжественно предав анафеме тех, кто в этих мелочах будет действовать вразрез с его решениями.

Этот консервативный дух в религиозных вопросах значительно повлиял на общественную жизнь. Поскольку не было четкой демаркационной линии между религиозными обрядами и обычными традициями, самое привычное действие могло обрести религиозный смысл, а малейшее отклонение от обычая могло рассматриваться как смертный грех. Русский в старину сопротивлялся попыткам лишить его бороды так же упорно, как современный кальвинист сопротивляется попыткам заставить его отречься от учения о предопределении, и в том и в другом случае по одной и той же причине. Как учение о предопределении для кальвиниста, так и ношение бороды для старого русского было неотъемлемым условием спасения. «В кую же часть востанет на Суд Божий, – спрашивает один из московских патриархов, – в часть праведных, имущих нестриженыя брады, или еретиков брадобритцов?» Ответ очевиден.

В XVII веке этот суеверный, консервативный дух достиг своего апогея. Гражданские войны и иноземные вторжения, сопровождавшиеся грабежами, голодом и эпидемиями, с которых началось это столетие, многих убедили в том, что конец света близок. Таинственное число зверя, казалось, указывает на 1666 год, и робкие души стали обнаруживать признаки того отпадения от веры, о котором говорится в Откровении. Большинство, может быть, и не разделяло этих страхов, но верило, что выпавшие на их долю муки – это божья кара за отречение от древних обычаев. И нельзя было отрицать, что действительно произошли значительные перемены. Православная Россия запятналась присутствием еретиков. Иноземцам, которые брили бороды и курили проклятую траву, разрешили селиться в Москве, и цари не только вели с ними беседы, но даже перенимали их «языческие» обычаи. Кроме того, правительство ввело новшества и реформы, многие из которых не понравились народу. Словом, страна была осквернена ересью, коварным, порочным духом, таящимся во всем чуждом и очень опасным для духовного и телесного блага верующих, чем-то вроде заразы, но бесконечно более опасным, ведь болезнь убивает только тело, в то время как «ересь» убивает душу и из-за нее и душа, и тело будут брошены в геенну огненную.

Если бы власти вводили новшества медленно и осторожно, по возможности соблюдая все внешние формальности, они могли бы достигнуть большего, не поднимая паники среди верующих; но вместо того чтобы действовать осмотрительно, как того требовали обстоятельства, они с размаху рубанули по древним предрассудкам и суеверным страхам и подтолкнули народ к открытому сопротивлению. Когда появилось книгопечатание, возникла необходимость выбрать лучшие тексты из Псалтири, литургических и других богослужебных книг, и тогда обнаружилось, что по невежеству и небрежности переписчиков в распространенные рукописи вкрались многочисленные ошибки. Это открытие привело к дальнейшим проверкам, которые показали, что даже богослужебная практика не свободна от некоторых неточностей. Главная «канцелярская» ошибка заключалась в неправильном написании слова «Иисус», а главная богослужебная – в неправильном положении пальцев при крестном знамении.

Чтобы исправить эти ошибки, знаменитый Никон, патриарх при царе Алексее, отце Петра Великого, повелел собрать все старые богослужебные книги и старые иконы, а новые раздать; но духовенство и народ сопротивлялись. Считая эти «никонианские новшества» ересью, они цеплялись за свои старые иконы, старые требники и старые церковные обычаи как за единственный якорь спасения, который мог уберечь православных от погибели. Напрасно патриарх уверял народ, что перемены и есть возврат к древним традициям, которые еще сохранялись в Греции и Константинополе. «Рим давно пал и не поднимется, – отвечали ему, – и у греков православие пестро стало из-за насилия турецкого Магомета; и греки при сыновьях Агари отпали от древних традиций».

Анафема, которую официально объявил церковный Собор этим несогласным, подействовала не больше, чем увещевания патриарха. Они упорно отказывались верить, что святые угодники и мученики неправильно молились и крестились. «Не те святые мужи древности, а нынешний патриарх и его советчики еретики». «Горе нам! Горе нам! – воскликнули монахи почитаемого Соловецкого монастыря на острове в Белом море, когда получили новые литургические указания. – Отнимают у нас Сына Божия! Где вы девали имя Сына Божия? В новых книгах Никона вместо Исуса написано с приложением лишней буквы Иисус, что нам, грешным, страшно и помыслить». И крепкие иноки затворили свои ворота и презрели патриарха, собор и царя на долгие семь лет, пока вооруженные войска не взяли монастырь силой.

Отлучение от церкви, постановленное Собором, отделило раскольников от церковной паствы, и задачу по их наказанию взяла на себя светская власть. Все это, разумеется, привело лишь к тому, что пострадавшие еще сильнее убедились в том, что Церковь и царь попали в лапы еретиков. Тысячи бежали за границу и поселились в соседних странах – Польше, Пруссии, Швеции, Австрии, Турции, на Кавказе и в Сибири. Другие скрывались в северных чащобах и лесах у польской границы, где добывали себе пропитание земледелием или рыболовством, молились, крестились и хоронили своих умерших по обычаям предков. Северные леса были их излюбленным убежищем. Туда стекались многие из тех, кто хотел сохранить себя в чистоте и непорочности. Там самые ученые мужи из числа раскольников, хорошо знакомые со Святым Писанием, с переводами фрагментов из греческих отцов и важнейшими решениями первых Вселенских Соборов, писали полемические и назидательные труды для посрамления еретиков и утверждения истинной веры. Поэтому во все стороны рассылались пылкие миссионеры под видом торговцев, разносчиков и батраков, дабы сеять, как они говорили, живое семя, которое официальная Церковь именовала «плевелами сатаны». Когда государственные агенты обнаруживали эти убежища, скрывающиеся в них чаще всего бежали от «хищных волков»; но не раз множество фанатиков, мужчин и женщин, запершись в скиту, поджигали свои дома и добровольно гибли в огне. Например, в Палеостровском монастыре – известном прибежище паломников, на скалистом островке Онежского озера – в 1687 году не менее 2700 фанатиков обрели таким образом мученический венец; известно еще много подобных случаев[82]. Как и во все периоды религиозной паники, верующие изучали каждое слово Апокалипсиса, и идеи о наступлении тысячелетнего правления Христа разлетались, как на крыльях. Знаки последних времен были очевидны: сатана освобожден на краткое время. Люди с тревогой ожидали нового явления Антихриста, и Антихрист явился! Человеком, в котором народ узнал воплощенный дух зла, оказался не кто иной, как Петр Великий.

С точки зрения раскольников, было очень много причин считать Петра Антихристом. Он вел себя не так, как прежние степенные и благочестивые цари, не проявлял уважения ко многому, что почиталось в народе. Он ел, пил и якшался с еретиками, говорил на их языке, носил их одежду, выбрал из них ближайших друзей и благоволил к ним больше, чем к своему собственному народу. Представьте себе ужас и смятение, которые охватили бы набожных католиков, если бы римский папа надел халат, как у турецкого султана, а турецких пашей сделал своими главными советниками! Не меньший ужас вызвало и поведение Петра у большинства его подданных. Они не могли объяснить это иначе, как тем, что он – переодетый дьявол, и видели во всех его важных реформах убедительные доказательства его сатанинской природы. Придуманная им перепись, или «ревизия», – нечестивое «исчисление народа» и попытка привлечь на службу Вельзевулу тех, чьи имена записаны в Книге Жизни Агнца. Новый императорский титул тоже объяснялся так, будто он означает нечто дьявольское. Паспорт с императорским гербом – антихристова печать. Приказ брить бороду – попытка исказить «образ Божий», по которому создан человек и по которому Христос узнает своих в Судный день. Изменение календаря, по которому начало года переносилось с сентября на январь, – уничтожение «лет Господа нашего» и введение вместо них сатанинских. Чтобы проиллюстрировать доводы, которыми подкреплялись подобные тезисы, я приведу один пример: мир, объяснили мне, не мог быть сотворен в январе, как то говорит новый календарь, ибо в это время года яблоки еще не созрели, и следовательно, Ева никак не могла быть искушаема описанным в Библии образом![83]

Эти представления о Петре и его реформах нашли яркое подтверждение в виде яростных гонений на раскольников в первые годы его царствования. Их постоянно обвиняли в политическом недовольстве, особенно в «оскорблении императорского величества», и потому безжалостно пороли, пытали и обезглавливали. Но когда Петру удалось подавить всякую вооруженную оппозицию и гарантировать, что это течение уже не опасно для престола, он стал проводить политику, более соответствующую его характеру. Имел ли он сам какие-либо религиозные убеждения, это вопрос темный; ясно только, что в его натуре не было даже искры религиозного фанатизма. Занятый исключительно мирскими заботами, он не интересовался тонкими вопросами обрядности и был глубоко равнодушен к тому, как его подданные молятся и крестятся, лишь бы они подчинялись его приказам в мирских делах и исправно платили подати. Поэтому, как только политические соображения допустили мягкость, он прекратил гонения на староверов и, наконец, в 1714 году издал указы, по которым раскольников оставляли в покое при условии, что они запишутся в официальные списки и будут платить двойную подушную подать. Несколько позже им разрешили свободно проводить все свои обряды и жить по старым обычаям при условии уплаты некоторых штрафов.

С восшествием на трон Екатерины II, «друга философов», раскол вступил в новую фазу. Проникнувшись идеями веротерпимости, модными тогда в Западной Европе, Екатерина отменила ущемления, которым подвергались раскольники, и предложила бежавшим за границу вернуться домой. Тысячи отозвались на этот зов, и многие из тех, кто до той поры старался не попадаться на глаза властям, стали богатыми и уважаемыми людьми. В Москве начали возникать и были официально признаны властями своеобразные полумонашеские религиозные общины, существовавшие до того времени только в лесах северных и западных губерний. Поначалу они имели форму больниц или богаделен для престарелых и немощных, но вскоре превратились в обычные монастыри, настоятели которых пользовались определенным духовным авторитетом не только среди своих монахов, но и среди других сектантов по всей империи.

С того времени и до наших дней власти проводили двойственную политику, колеблясь между полной веротерпимостью и активными гонениями. Следует, однако, сказать, что гонения никогда не были очень уж строгими. Здесь, как и во всем другом, Русская Церковь обращает внимание главным образом на внешние формы. Она не стремится выявить ересь в людских головах, но благодушно принимает за православных всех, кто ежегодно является на исповедь и причастие и воздерживается от актов открытой враждебности. Те, кто может пойти на эти уступки условностям, фактически освобождаются от преследований, а те, кто не может поступаться совестью, имеют не менее удобный способ избежать всяких притеснений. Приходское духовенство, с его обычным равнодушием к духовным вопросам и давней привычкой видеть в своей службе источник финансов, враждебно сектантству главным образом потому, что оно как раз и уменьшает их доходы, так как сокращает число нуждающихся в них прихожан. Таким образом, эту причину враждебного отношения сектантам легко было устранить известным денежным приношением, и поэтому между ними и местным священником заключался молчаливый уговор к полному удовлетворению обеих сторон. Священник получал свой доход так, как если бы все его прихожане принадлежали к государственной церкви, а прихожане имели возможность верить и служить Богу так, как им заблагорассудится. Таким незамысловатым и удобным способом удалось обеспечить очень большую веротерпимость. Насколько благотворно эта практика повлияла на нравственность деревенских священников – это, конечно, совсем другой вопрос.

Вопрос со священниками решился, но оставалась еще полиция, которая тоже время от времени взимала свою дань с инакомыслящих; но, как правило, договориться с нею было нетрудно, ибо в интересах обеих сторон было прийти к соглашению и жить в ладу друг с другом. Таким образом, со времен Екатерины II и до 1903 года, когда император провозгласил свободу совести, раскольники жили практически в тех же условиях, что и в последние годы царствования Петра Великого; они платили налоги и не подвергались притеснениям, вот только деньги, уплаченные за терпимость, шли не в императорскую казну. Эти внешние изменения в истории раскола серьезно повлияли на его внутреннее развитие.

Когда раскольников официально предали анафеме и извергли из господствующей церкви, у них не было ни определенной организации, ни четкого вероучения. Единственным связующим звеном между ними было неприятие «никонианских новшеств», и все, чего они желали, – это сохранить в неприкосновенности верования и обычаи предков. Сна чала они и не думали создавать какую-либо постоянную организацию. Более умеренные из них верили, что скоро вернется старый порядок вещей, а более фанатичные воображали, что близится конец света[84]. Так или иначе, им нужно было лишь недолго пострадать, сохраняя себя от порока ереси и от всякого соприкосновения с антихристовым царством.

Но шли годы, и ни одно из ожиданий не оправдалось. Фанатики напрасно ждали гласа последней трубы и явления Христа, грядущего со своими ангелами судить мир. Солнце все так же всходило, времена года сменяли друг друга привычным порядком, а конец света все не наступал. Не вернулась к старой вере и гражданская власть, хотя Никон пал жертвой придворных интриг и собственной самонадеянности и был официально низложен. Царь Алексей в свое время отошел к праотцам, но никаких признаков восстановления старого православия не было. Постепенно раскольники поняли, что надо готовиться уже не к Судному дню, а к земному будущему, создать некую постоянную церковную организацию. И в этом они с самого начала столкнулись не только с практическими, но и с теоретическими трудностями.

Пока они ограничивались только сопротивлением официальным новшествам, между ними царило единодушие; но когда им пришлось отказаться от этого отрицательного курса и определить теоретические аспекты своей новой позиции, обнаружились радикальные разногласия. Все были убеждены, что официальная Русская Церковь стала еретической и что теперь вместо Христа во главе ее стоит Антихрист; но нелегко было определить, что следует делать тем, кто отказался преклонить колена перед сыном погибели. Если спросить у протестантов, то выход из этого затруднения очень простой: раскольникам нужно просто создать для себя новую церковь и служить Богу так, как они считают нужным. Но русским людям того времени подобные представления были еще более ненавистны, чем никоновские нововведения. Эти люди были православными до мозга костей и к тому же очень ревностными, а по православным понятиям основание новой церкви есть нелепость. Они верили, что если цепь исторической преемственности когда-нибудь прервется, то Церковь непременно погибнет, подобно тому как исчезнет древний род, если его единственный представитель умрет, не оставив потомства. Следовательно, если Церковь перестала существовать, то нет никаких способов общения между Христом и его народом, таинства уже недействительны, и человечество навсегда лишилось известных способов снискать божью благодать.

Итак, по этому важному вопросу среди раскольников возникли разногласия. Одни считали, что, хотя церковные власти и стали еретическими, Церковь пока еще жива в общении тех, кто отказался принять новшества. Другие смело заявляли, что Православная Церковь уже не существует, что древние способы снискания благодати отняты у нее, и верные отныне должны искать спасения не в таинствах, а в молитве и тому подобных вещах, для которых не требуются особым образом рукоположенные священники. Так произошел раскол среди раскольников. Одни сохранили все таинства и обряды в прежней форме; другие отказались от таинств и многих привычных обрядов по той причине, что истинного священства больше нет и, следовательно, таинства недействительны. Первых называют старообрядцами; вторых – беспоповцами, то есть людьми без попов.

Последующая история этих двух раскольнических групп значительно различается. Старообрядцы, будучи просто церковными консерваторами, которые сопротивлялись всему новому, остались сплоченным сообществом, не отягощенным особыми разногласиями. Беспоповцы, напротив, постоянно стараясь найти какие-то новые действенные средства спасения, разделились на бесчисленное множество независимых сект.

Однако у старообрядцев оставалась еще одна важная теоретическая проблема. Поначалу у них не было недостатка в рукоположенных священниках для совершения таинств, но их убыль неоткуда было восполнить. У них не было епископов, а по православным понятиям, в низшие степени духовенства может рукоположить только епископ. Во время раскола один епископ ушел вместе с раскольниками, но вскоре умер, не оставив преемника, и с тех пор в их ряды не влилось ни единого епископа. Время шло, и потребность в епископской хиротонии становилась все более и более настоятельной. Очень любопытно наблюдать, как эти ригористы, придерживаясь буквы закона и заявляя, что готовы умереть за малейшую йоту или черту, переделывали свою теорию под меняющиеся условия. Когда священников, которые сохраняли себя «в чистоте и непорочности», не соприкасаясь с Антихристом, стало мало, оказалось, что можно принять и кое-кого из священников официальной церкви, если они формально отрекутся от никонианства. Однако сначала принимали только тех, кто был рукоположен до так называемого вероотступничества Церкви, по той очень веской причине, что рукоположение, совершенное епископами-еретиками, недействительно. Когда и этих уже не осталось, оказалось, что можно принять и тех, кто крестился до отступничества; а когда даже и эти сошли на нет, раскольники пошли еще на одну большую уступку необходимости и стали принимать к себе любых рукоположенных священников при условии, что они прилюдно отрекутся от заблуждений. Таких священников всегда было предостаточно. Если обычный поп не мог найти прихода или если власти низложили его за какое-нибудь нарушение или проступок, ему оставалось только пойти к старообрядцам, и он обязательно нашел бы среди них радушный прием и сносную жизнь.

Эти уступки обеспечили бессрочное существование старообрядчества, но многие из старообрядцев не могли не чувствовать, что их положение, мягко говоря, крайне ненормальное. У них не было своих епископов, а все их священники посвящены епископами, которых они считали еретиками! Много лет они надеялись найти выход из этой дилеммы, отыскав где-нибудь на востоке «православных», то есть епископов-старообрядцев; но когда поиски на востоке оказались тщетными, а все старания откуда-то взять местных епископов ни к чему не привели, они задумали создать епископство где-нибудь за границей, среди старообрядцев, бежавших во времена гонений в Пруссию, Австрию и Турцию. Однако и на этом пути их ждали огромные трудности. Во-первых, нужно было получить официальное разрешение иностранного правительства; а во-вторых, должен был сыскаться православный епископ, готовый рукоположить старообрядца или самому стать старообрядцем. Снова и снова предпринимались попытки, но все они оканчивались ничем; и наконец, после многих мытарств и интриг, замысел осуществился. В 1844 году австрийское правительство разрешило основать епископство в Белой Кринице в Галиции, в нескольких милях от российской границы; а через два года низложенный митрополит Боснийский после долгих колебаний согласился перейти к старообрядцам и возглавить епархию[85]. С тех пор у старообрядцев были свои епископы, и им уже не приходилось принимать к себе беглых священников официальной Церкви.

Старообрядцы, естественно, очень скорбели о расколе и часто жестоко страдали от гонений, но они всегда могли найти некоторое утешение в том, что сохранили для себя путь к спасению. Положение самой радикальной части раскольников было гораздо трагичнее. Они верили, что таинства безвозвратно утратили силу, что обычные пути к спасению навсегда закрыты, что силы тьмы вырвались на свободу на короткое время, что власти – агенты сатаны, а фигура, занявшая место старых богобоязненных царей, не кто иной, как сам Антихрист. Под влиянием этих страшных идей они бежали в леса и пещеры, спасаясь от ярости Зверя, чтобы дожидаться там второго пришествия нашего Господа.

Такое положение не могло длиться вечно. Крайний религиозный фанатизм, как и все другие ненормальные состояния, не может долго существовать у массы людей без какого-либо постоянного источника возбуждения. Вульгарные бытовые потребности, особенно у тех, кто вынужден жить трудом своих рук, оказывают поразительно отрезвляющее действие на возбужденный мозг и рано или поздно обязательно оказываются пагубными для чрезмерной горячности. Некоторые особым образом устроенные индивидуумы порой оказываются способны на пожизненный энтузиазм, но масса всегда возбуждается лишь на короткое время и соскальзывает в прежнюю апатию, как только перестает действовать раздражитель.

Примеры всего этого мы находим в истории беспоповцев. Когда обнаружилось, что конец света не наступил и суровые и систематические гонения пошли на убыль, менее возбудимые натуры возвратились по домам и вернулись к прежней жизни; а когда Петр Великий пошел на политические уступки, многие, кто объявлял его Антихристом, стали подозревать, что на самом деле не так страшен черт, как его малюют. Эта идея пустила глубокие корни в религиозной общине на Онежском озере (Выговский скит), получившей особые привилегии на условии, что будет поставлять работников для близлежащих рудников; и там возникла новая теория, открывшая путь к примирению с властями. При более внимательном изучении Библии и древних книг обнаружилось, что царствование Антихриста будет состоять из двух периодов. В первом сын погибели будет править только в духовном смысле и не будет сильно донимать истинно верующих; во втором он будет царствовать, видимо, во плоти, и истинно верующие подвергнутся самым ужасным гонениям. Считалось, что второй период еще не наступил, ибо верующие на тот момент наслаждались временем «свободы, а не принуждений или гонений». Можно сомневаться в том, что эта теория строго соответствует апокалиптическим пророчествам и святоотеческому богословию, но она полностью удовлетворяла тех, кто уже пришел к этому выводу иным путем и лишь искал оправдания своей позиции. Несомненно, очень многие приняли ее и решили отдать кесарю кесарево, или, говоря светским языком, молиться за царя и платить налоги.

Этот остроумный компромисс приняли не все беспоповцы. Отнюдь нет, многие посчитали его прискорбным отступничеством – новой уловкой лукавого; и среди этих непримиримых был некий крестьянин по имени Феодосий, человек малообразованный, но замечательного ума и необыкновенной силы характера. Он возродил былой фанатизм своими проповедями и сочинениями, широко распространявшимися в рукописях, и сумел основать новую секту в лесах недалеко от польской границы.

Таким образом, беспоповцы-раскольники разделились на две части; те, что звались поморцами[86], частично примирились с гражданскими властями; другие, называемые федосеевцами по имени основателя, держались старых убеждений и отказывались считать царя иначе как Антихристом.

Эти вторые вначале были весьма буйны в своем фанатизме, но вскоре уступили влиянию, смягчившему фанатизм поморцев. При либеральном, примирительном правлении Екатерины они жили в довольстве, и многие из них обогатились за счет торговли. Их исступленный пыл и неприятие чужаков рассеивались под влиянием материального благополучия и постоянного контакта с внешним миром, особенно после того, как им позволили построить монастырь в Москве. Настоятель этого монастыря, человек весьма прозорливый и непомерно богатый, сумел воспользоваться благосклонностью не только низших чиновников, которых легко можно было купить, но и высокопоставленных лиц, и много лет обладал очень настоящей, если не сказать безграничной, властью над всеми слоями беспоповцев. «Отличная его слава за доблести гремела по всей Москве, – читаем мы, – и раздавался звук ея в Петрополе (Санкт-Петербурге), Риге, Астрахани, Нижнем (Новгороде) и в прочих странах благочестия»; и когда посланцы приходили советоваться с ним, они били перед ним земные поклоны, как перед великими мира сего. Живя, таким образом, не просто в мире и достатке, а в почете и роскоши, «гордый патриарх федосеевской церкви» уже не мог, не противореча сам себе, бранить «хищных волков», с которыми состоял в дружеских связях, или приводить верующих в раж красочными описаниями «страшных мук и гонений на Божий народ в сии последние дни» по примеру основателя секты. Хотя он не мог открыто отказаться от каких-либо основополагающих догматов, он допустил, чтобы идеи о царстве Антихриста отошли на задний план, и если не наставлением, то личным примером учил, что верующие, пойдя на благоразумные уступки, могут жить в этом порочном мире с большим комфортом. Это семя упало на уже подготовленную почву. Верующие постепенно забыли свой прежний ярый фанатизм и к настоящему дню сумели, в тео рии сохранив многие старые идеи, на практике приспособиться к существующему порядку вещей.

Постепенное смягчение и ослабление былого пыла в этих двух сектах ярко проявилось в их представлениях о браке. По православному учению, брак есть таинство, которое может совершить только рукоположенный священник, и, следовательно, беспоповцы не могли заключать браков; но какое-то время это не доставляло им особых неудобств. В первые периоды сектантства состояние безбрачия вполне укладывалось в их положение. Живя в постоянном страхе перед гонителями и кочуя от одного убежища к другому, страдальцы за веру имели мало времени и склонности думать о семейных узах и охотно слушали монахов, которые наставляли их в умерщвлении плотских страстей. Результат, однако, доказал, что безбрачие в вероучении никоим образом не гарантирует целомудрия на практике. Не только в деревнях раскольников, но и в тех религиозных общинах, которые исповедовали более аскетический образ жизни, стали появляться многочисленные «сироты», не знавшие родителей; и это игнорирование кровного родства, естественно, приводило к кровосмесительным связям. Кроме того, учение о безбрачии влекло серьезные практические неудобства, ведь крестьянину нужно, чтобы хозяйка занималась домашними делами и помогала ему в полевых работах. Вследствие этого стала ощущаться необходимость восстановить семейную жизнь, и это вскоре нашло выражение в учениях как у поморцев, так и у федосеевцев. Были написаны и распространены в рукописях ученые диссертации, происходили бурные дискуссии, и, наконец, в Москве был созван большой собор для обсуждения этого вопроса[87]. Его так и не удалось решить единодушно, но многие согласились с хитроумными доводами в пользу супружества и заключения браков, которые, конечно, были недействительны в глазах закона и Церкви, но имели силу во всех других отношениях.

Это новое отступничество неустойчивого большинства вызвало новую вспышку фанатизма среди упрямого меньшинства. Некоторые из тех, кто до той поры пытался замолчать происхождение вышеупомянутых «сирот», стали дерзко утверждать, что они есть религиозная необходимость, ведь для того, чтобы спастись, люди должны покаяться, а для того, чтобы покаяться, люди должны грешить! В то же время крестьянин по имени Филипп возродил и неистово проповедовал старые представления об Антихристе. Филипп основал новую секту, названную филипповцами. Она существует до сих пор. Филипповцы твердо придерживаются старой веры в то, что царь есть Антихрист, а мирские и церковные власти – прислужники Сатаны. Эти идеи лишь подкреплялись той коррупцией и вымогательством, которыми славилась администрация. Филипповцы не отважились открыто сопротивляться властям, но самые смелые из них не стараются скрывать своих взглядов и чувств, и их легко узнать по суровому виду, пуританской манере и фарисейскому отвращению ко всему, что они считают еретическим и духовно нечистым. Говорят, что некоторые из них доходят в этой брезгливости до того, что выбрасывают дверную ручку, если к ней прикоснется еретик!

Может показаться, что здесь мы дошли до крайнего предела фанатизма, но на самом деле нашлись такие, кто не довольствовался даже фарисейским пуританством филипповцев. Эти новые ревнители, появившиеся во времена Екатерины II, но впервые ставшие известными миру при Николае I, упрекали собратьев в теплохладности и основали новую секту, чтобы сохранить в неприкосновенности аскетизм первых раскольников. Эта секта существует до сих пор. Они называют себя «христовыми людьми», но более известны под народными прозвищами «странники» и «бегуны». Из всех сект они самые враждебные современному общественно-политическому устройству. Не довольствуясь осуждением воинской повинности, уплаты налогов, введения паспортов и всего, что связано с мирской и церковной властью, они считают греховным даже мирно жить среди православного – по их мнению, еретического – народа и иметь дело с любым, кто не разделяет их крайних взглядов. Придерживаясь учения об Антихристе в его радикальной форме, они объявляют царей дьявольскими сосудами, государственную Церковь – прибежищем Отца лжи, а всех, кто подчиняется властям, детьми дьявола. По этому учению, человек, желающий избежать грядущего гнева Божьего, не должен иметь ни дома, ни постоянного места жительства, должен разорвать все связи с миром и постоянно скитаться с места на место. Истинные христиане – всего лишь пришельцы и странники в нынешней жизни, и кто связывает себя с миром, тот и погибнет вместе с ним.

Такова теория этих странников, но потребности реальной жизни заставили их, как и приверженцев менее изуверских сект, пойти на уступки и компромиссы. Так как в русских лесах невозможно вести кочевой образ жизни, странники были вынуждены принимать к себе так называемых мирских братьев – мужчин, номинально принадлежащих к секте, но живущих как простые смертные и умеющих добывать средства к существованию. Они живут в деревнях или городах, кормятся земледелием или торговлей, получают паспорта от властей, регулярно платят налоги и с виду ведут себя как верноподданные. Их главная религиозная обязанность состоит в том, чтобы давать пищу и кров более ревностным собратьям, которые ведут скитальческую жизнь как в теории, так и на практике. Только чувствуя приближение смерти, они считают нужным отделиться от еретического мира и просят вынести их куда-нибудь в соседний лес или в сад, если поблизости нет леса, чтобы умереть там под открытым небом.

Таким образом, мы видим, что среди русских раскольнических сект существует в своем роде градация фанатизма, в которой отразилась история Великого раскола. В странниках мы имеем представителей тех, кто принял и сохранил учение об Антихристе в его крайней форме, наследников тех, кто бежал в леса, спасаясь от ярости Зверя и ожидая второго пришествия Христа. В лице филипповцев мы имеем представителей тех, кто воспринял эти идеи в несколько более мягкой форме и пришел к пониманию необходимости иметь какие-то постоянные средства к существованию до тех пор, пока не прозвучит последний трубный глас. Федосеевцы представляют собой тех, кто теоретически разделял взгляды предыдущей категории, но, будучи не столь фанатичными, считал нужным уступить силе обстоятельств и заключить мир с государством, не жертвуя своими убеждениями. В поморцах мы видим тех, кто сохранил только религиозные идеи раскола и примирился с мирской властью. И, наконец, у нас есть старообрядцы, которые отличаются от всех других сект тем, что сохранили старые таинства и лишь отвергли духовный авторитет государственной церкви. Помимо этих основных раскольнических сект, существует множество второстепенных деноминаций (толков), которые разнятся между собою незначительными тонкостями вероучения. Говорят, что в некоторых областях почти в каждой деревне есть одна или две независимые секты. Особенно это касается донских и уральских казаков, которые частично являются потомками людей, бежавших от былых гонений.

Из всех сект ближе всего к официальной церкви стоят старообрядцы. Они придерживаются одних и тех же догм, совершают одни и те же ритуалы и таинства и различаются лишь в мелких вопросах обрядности, которые мало кто считает важными. В надежде побудить их вернуться в официальное лоно власти в начале прошлого века создали особые церкви, где им разрешалось служить по своим правилам при условии, что они согласятся на обычных рукоположенных священников и подчинятся церковной юрисдикции. Пока этот проект не имел большого успеха. Подавляющее большинство старообрядцев считают его западней и утверждают, что церковь, идя на эту уступку, противоречит сама себе. «Московский собор, – говорят они, – наложил анафему на наших пращуров за соблюдение старых обрядов и постановил, что скорее прейдет мир, чем снята будет анафема. Мир не прешел, а анафема снята».

По отношению к беспоповцам власти всегда действовали куда менее примирительно. Их суровость порой оправдывалась тем, что это дело не только религиозное, но и политическое. Такое государство, как Российское, не может игнорировать существование сект, которые вменяют своим членам в обязанность систематически сопротивляться светским и церковным властям и придерживаются учений, ведущих к самому крайнему распутству. Следует признать, что этот довод не лишен смысла, но мне кажется, что принятый курс скорее усугубил, чем уменьшил зло, которое должен был искоренить. Вместо того чтобы развеять нелепую идею о царе-Антихристе системой строгого и беспристрастного правосудия, карающей только за действительные преступления и нарушения, власти только подтвердили эту мысль в умах тысяч людей, притесняя тех, кто не совершил никаких преступлений и хотел только поклоняться Богу так, как велит ему совесть. Прежде всего государство допустило ошибку, не признавая тех браков, которые, хотя и считались незаконными с официальной точки зрения, тем не менее были наилучшим из возможных способом ослабить фанатизм при помощи возвращения фанатиков к здоровой жизни в обществе. К счастью, сейчас от этих ошибок уже отказались. Взят курс на большую мягкость и примирительность, и он оказался куда более действенным, нежели ущемления. Раскольники не вернулись в лоно официальной церкви, но утратили большую часть прежнего фанатизма и нетерпимости.

В численном отношении сектанты составляют довольно внушительную группу. Говорят, что старообрядцев и беспоповцев насчитывается не менее одиннадцати миллионов; а секты протестантского и экстравагантного толка насчитывают, по-видимому, еще около пяти миллионов человек. Если эти цифры верны, то сектанты составляют около десятой части всего населения империи. В их рядах нет ни одного дворянина, ни одного представителя так называемого просвещенного сословия, однако они включают в себя изрядную часть крестьян, треть богатого купеческого сословия, большинство донских казаков и почти всех уральских.

В этих условиях важно знать, насколько сектанты политически недовольны. Одни воображают, что в случае мятежа или иностранного вторжения они могут восстать против правительства, другие же полагают, что эта опасность – исключительно мнимая. Я со своей стороны согласен со вторыми, чье мнение убедительно подтверждается на примере многих важных событий, таких как нашествие французов в 1812 году, Крымская война, польское восстание 1863 года и война с Японией. Ни в один из этих периодов смуты не было никаких религиозных беспорядков. Подавляющее большинство раскольников и еретиков, как мне кажется, верноподданные царя. Самые суровые секты, которые только и способны на активную вражду по отношению к властям, малочисленны и относятся ко всем чужакам с таким недоверием, что совершенно невосприимчивы к подстрекательствам извне. Даже если бы все секты были способны на активные враждебные действия, они и близко не представляли бы такой грозной силы, о какой, на первый взгляд, говорит их численность, поскольку они враждебны друг другу и совершенно неспособны объединиться ради достижения общей цели.

Хотя сектантство, таким образом, отнюдь не представляет серьезной политической угрозы, тем не менее оно представляет большую политическую важность. Оно доказывает, что русский народ вовсе не так покорен и податлив, как обыкновенно считается, и что он способен оказывать упорное пассивное сопротивление власти, если думает, что речь идет о важных вещах. Упорство и энергия, которые он проявил в отстаивании своей религиозной свободы на протяжении столетий, возможно, когда-нибудь пригодятся ему и на арене светской политики.

Глава 22. Церковь и государство

От любопытного мира еретиков и раскольников перейдем теперь к Русской Православной Церкви, к которой принадлежит подавляющее большинство русского народа. Она сыграла важную роль в национальной истории и оказала значительное влияние на формирование национального характера.

Русские имеют привычку патриотически гордиться тем, что их предки всегда успешно сопротивлялись агрессивным поползновениям папства, однако можно усомниться в том, что с мирской точки зрения свобода от папской власти была исключительным благом для страны. Если папы не смогли осуществить своего грандиозного замысла по созданию огромной европейской империи, основанной на теократических принципах, то им по крайней мере удалось внушить чувство братства и неясное осознание общих интересов всем народам, признавшим их духовный авторитет. Эти народы, оставаясь политически независимыми и нередко враждуя друг с другом, тем не менее смотрели на Рим как на столицу христианского мира, а на папу – как на высшего представителя небесной власти. Хотя Церковь не уничтожила национальных границ, она проделала широкую брешь в политических барьерах и образовала канал для международного общения, по которому социальный и интеллектуальный прогресс каждого народа становился известен всем остальным членам великой христианской конфедерации. На протяжении всех веков папского содружества у образованных людей были общий язык, общая литература, общий научный метод и до известной степени общая юриспруденция. Таким образом, западное христианство в течение всего Средневековья было не просто абстрактной концепцией или географическим понятием, оно было единым если не в политическом, то по крайней мере в религиозном и интеллектуальном смысле, и все входившие в него страны в той или иной мере извлекали выгоду из этой сплоченности.

Веками Россия оставалась вне этого религиозно-интеллектуального единства, ибо ее Церковь связывала ее не с Римом, а с Константинополем, и папская Европа смотрела на нее как на принадлежащую варварскому Востоку. Когда монгольские войска заполонили ее равнины, сожгли ее города и села и в конце концов включили ее в состав великой империи Чингисхана, так называемый христианский мир не проявил желания воевать с ними, кроме как в той мере, в какой они угрожали его собственной безопасности. И с течением времени барьеры, разделявшие две великие части христианского мира, становились все более и более непреодолимыми. Агрессивные притязания и честолюбивые замыслы Ватикана вызывали в греко-православном мире глубокую антипатию к Римско-католической церкви и всякого рода западному влиянию. И такой сильной была эта антипатия, что, когда в XV–XVI веках народы Запада пробудились от умственной летаргии и двинулись вперед по пути интеллектуального и материального прогресса, Россия не только осталась равнодушной, но и взирала на новую цивилизацию с подозрительностью и страхом как на нечто еретическое и ведущее к погибели. Вот одна из главных причин того, почему Россия в настоящее время во многих аспектах менее цивилизована, чем народы Западной Европы.

Однако тот факт, что Россия получила христианство от Константинополя, сказалось на ее судьбах не только таким негативным образом. Греческая церковь, отстраняясь от римско-католической цивилизации, в то же время оказывала мощное положительное влияние на историческое развитие страны.

Западная церковь унаследовала от старого Рима нечто от того логического, юридического, административного духа, который создал римское право, и нечто от того честолюбия и неотступного, энергичного упорства, благодаря которому почти весь известный мир превратился в великую централизованную империю. Римские епископы издавна задумали возродить эту древнюю империю на новой основе и долго стремились создать всеобщее христианское теократическое государство, где короли и другие светские власти подчинялись бы наместнику Христа на земле. Восточная Церковь, напротив, осталась верна своим византийским традициям и даже не мечтала о столь громадных претензиях. Привыкшая опираться на мирскую власть, она всегда довольствовалась второстепенной ролью и никогда сильно не сопротивлялась образованию национальных церквей.

Примерно в течение двух столетий после введения христианства – с 988 по 1240 год – Россия, с церковной точки зрения, входила в состав Константинопольской патриархии. Митрополиты и епископы происходили из Греции, получали греческое образование, и церковными делами руководили византийские патриархи. Однако со времени монгольского нашествия, когда сообщение с Константинополем стало затруднительным, а местных образованных священников стало больше, столь полная зависимость от константинопольского патриарха прекратилась. Князья постепенно присвоили себе право выбирать киевского митрополита, который в то время был главным сановником церкви на Руси, и лишь посылали своих выдвиженцев в Константинополь для хиротонии. Около 1448 года отказались и от этой формальности, и митрополита обычно рукополагал собор русских епископов. Дальнейший шаг в направлении церковной автономии был сделан в 1589 году, когда царю удалось добиться хиротонии русского патриарха, равного по достоинству и власти патриархам Константинопольскому, Иерусалимскому, Антиохийскому и Александрийскому.

Во всех вопросах внешней формы патриарх Московский был очень важным лицом. Он пользовался определенным влиянием как в светских, так и в церковных делах, носил официальный титул великого государя, который прежде относился только к мирскому главе государства, и обычно почитался в народе не меньше самого царя. Но на самом деле он обладал весьма ограниченной самостоятельной властью. Настоящим правителем как в церковных, так и в гражданских делах был царь[88].

Патриаршество в России прекратило существовать при Петре Великом. Петр хотел, помимо прочего, реформировать церковное управление и ввести у себя в стране многие новшества, которые большая часть духовенства и народа считали еретическими; и он ясно понимал, что фанатичный и энергичный патриарх сможет чинить ему значительные препятствия и быть вечным источником раздражения. Хотя такого патриарха и можно было бы низложить без вопиющего нарушения канонических формальностей, это неизбежно сопровождалось бы большим шумом и потерей времени. Петр не был сторонником окольных, извилистых путей и предпочитал устранять трудности привычным образом – силой, идя до конца. Когда патриарх Адриан умер, обычно короткое междуцарствие затянулось на двадцать лет, и, когда народ уже успел привыкнуть к отсутствию патриарха, было объявлено, что больше патриархи избираться не будут. Их место занял церковный совет, или Синод, у которого, как объяснял современник, механизмом была сила Петра, а маятником – его разумение. Великий самодержец справедливо считал, что таким советом управлять гораздо проще, чем упрямым патриархом, и разумность этой меры впоследствии оценили и будущие государи. Хотя мысль о восстановлении патриаршества не раз выдвигалась и до сих пор не угасла, она так и не осуществилась. Священный Синод остается высшим церковным органом.

А что император? Каково его отношение к Синоду и Церкви вообще?

К этому вопросу крайне чувствительны те русские, что относят себя к ревностным православным. Если иностранец осмелится в их присутствии намекнуть, что император, по-видимому, оказывает значительное влияние на церковь, он может ненароком вызвать небольшой взрыв патриотического пыла и праведного гнева. Истина же в том, что многие русские имеют излюбленную теорию на этот счет и в то же время смутно осознают, что эта теория не вполне согласуется с реальностью. Теоретически они считают, что Православная Церковь не имеет «главы», кроме Христа, и в каком-то своеобразном и малопонятном смысле полностью независима от всякой земной власти. В этом отношении ее часто противопоставляют англиканской церкви – в ущерб последней; и мнимые различия между ними служат предлогом для полурелигиозного-полупатриотического ликования. Хомяков, например, в одном из самых сильных своих стихотворений предсказал, что Бог когда-нибудь возьмет судьбу вселенной из рук Англии, дабы вручить ее России, и в качестве одной из причин этой передачи привел тот факт, что Англия

…церковь божью

Святотатственной рукой

Приковала ты к подножью

Власти суетной, земной.

Такова теория. Что же касается фактов, то не подлежит сомнению, что царь пользуется гораздо большим влиянием в церковных делах, нежели король и парламент в Англии. Всякий, кто знает внутреннюю историю России, понимает, что правительство не проводит четкой границы между светским и духовным и порой использует церковную организацию в политических целях.

Каковы же в таком случае отношения между церковью и государством?

Во избежание путаницы мы должны четко отличать друг от друга Восточную Православную Церковь в целом и ту ее часть, которая называется Русской Церковью.

Греческая Православная Церковь есть, собственно говоря, конфедерация независимых церквей без какой-либо центральной власти, основанная на догматическом единстве и на теоретической, но пока нереализуемой возможности проведения Вселенских соборов. Русская Церковь является одним из членов этой церковной конфедерации. В вопросах веры она связана решениями древних Вселенских соборов, но во всем остальном пользуется полной самостоятельностью и автономией.

По отношению к Православной Церкви в целом император России – всего лишь простой верующий и может вмешиваться в ее догматические или литургические вопросы не больше, чем король Италии или император Франции может менять католическое богословие; но по отношению к Русской Поместной Церкви его положение довольно своеобразно. В одном из основных законов он называется «верховным защитником и хранителем догматов господствующей веры», а в следующем же пункте говорится, что «в управлении церковном самодержавная власть действует посредством Святейшего Правительствующего Синода, ею учрежденного»[89]. Это довольно верно описывает отношения между императором и церковью. Он всего лишь защитник догматов и ни в коей мере не может их менять; но он в то же время является и главным ее управителем и использует Синод в качестве своего орудия.

Некоторые хитроумные люди, желая доказать, что создание Синода не было каким-то новшеством, изображают его как возрожденный аналог древних поместных соборов; но эта точка зрения совершенно несостоятельна. Синод есть не совет делегатов от различных частей церкви, а постоянно действующая коллегия или церковный сенат, члены которого назначаются и смещаются императором по его усмотрению. У Синода нет независимой законодательной власти, поскольку его законопроекты не становятся законами, пока не получат императорской санкции; и они всегда издаются не от имени церкви, а от имени верховной власти. Даже в вопросах простого управления он не обладает независимостью, ибо все его решения требуют согласия прокурора – мирянина, назначаемого его величеством. Теоретически этот чиновник может возражать только против тех постановлений, которые не соответствуют светскому законодательству страны; но так как он один имеет право обращаться непосредственно к императору по церковным вопросам и так как все сношения между императором и Синодом проходят через него, то в действительности он обладает значительной властью. Кроме того, он всегда может воздействовать на отдельных членов, обещая им продвижение по службе и награды, а если это средство не сработает, он может заставить непокорных уйти в отставку и посадить вместо них людей более податливых. Составленный таким образом совет, конечно, не может проявлять большой самостоятельности в мыслях и действиях, особенно в такой стране, как Россия, где никто не осмеливается открыто противостоять воле императора. Однако не следует думать, что русские церковники относятся к императорской власти с завистью или неприязнью. Все они – самые лояльные подданные и вообще горячие сторонники самодержавия. Те идеи церковной независимости, которые так распространены в Западной Европе, и тот дух оппозиции гражданской власти, который воодушевляет католическое духовенство, совершенно им чужды. Если епископ иногда и жалуется близкому другу, что его привезли в Петербург и сделали членом Синода только ради того, чтобы он ставил подпись на документах и соглашался с тем, что решили заранее без него, то его досада направлена не против императора, а против обер-прокурора. Он всей душой предан и верен царю и не желает отстранить его величество от всякого участия в церковных делах, но его печалит и унижает, когда он видит, что все управление церковью находится в руках светского чиновника, порой даже военного, который смотрит на все с точки зрения мирянина.

Эта тесная связь между церковью и государством и глубоко национальный характер Русской Церкви хорошо иллюстрирует история местного церковного управления. Светское и церковное управление всегда имели один и тот же характер и всегда изменялись под влиянием одних и тех же факторов. Террор, широко применявшийся московскими царями и доведенный до крайности Петром Великим, проявлялся в равной степени и в том, и в другом. В епископских циркулярах, как и в высочайших указах, мы часто находим упоминания о жесточайших телесных наказаниях, суровой порке плетьми, чтобы отучить виновника и остальных от «подобных дерзостей» и о многом другом в том же роде. И эти страшные кары порой обрушивались на виновных в самых простительных проступках. Епископ Вологодский, например, в 1748 году постановляет, что к священникам, носящим грубую и рваную одежду, будет применено жестокое телесное наказание[90], а протоколы консисторских судов содержат множество доказательств того, что подобные указы могли исполняться самым строгим образом. Когда Екатерина II привнесла в светское правление более гуманный дух, телесные наказания были сразу же отменены и в консисторских судах, а порядок разбирательства изменен в соответствии с принятыми принципами светской юриспруденции. Но я не хочу утомлять читателя скучными историческими подробностями. Достаточно сказать, что со времен Петра Великого характер все более энергичных государей отражается в истории церковного управления.

Каждая провинция, или губерния образует епархию, и при епископе, как при светском губернаторе, есть совет, который теоретически контролирует его власть, но практически не имеет на него никакого влияния. Консисторский совет, который в теории церковного управления предстает очень внушительным органом, в действительности является епископской канцелярией, а его члены – не более чем секретарями, главная цель которых – угодить начальству. И надо признать, что, пока они остаются теми, кто они есть, чем меньше у них власти, тем лучше для тех, кто имеет несчастье оказаться в сфере их полномочий. Высшие сановники по крайней мере имеют высокие цели и известное сознание достоинства своего поста; но низшие служащие, которые не сдерживаются здоровой умеренностью и получают мизерное жалованье, грубо злоупотребляют имеющейся у них небольшой властью и, как правило, воруют и вымогают самым бессовестным образом. Консистории по сути есть то, чем были государственные посты при Николае I.

Высшее церковное управление всегда находилось в руках монахов, то есть «черного духовенства», как их обычно зовут, которые составляют большую и влиятельную группу. Иноки, которые впервые обосновались в России, были, подобно первым прибывшим в Северо-Западную Европу, людьми искренними, аскетами и миссионерами. Исполненные ревности о славе Божией и спасении душ, они почти не думали о завтрашнем дне и свято верили, что их Небесный Отец, без ведома которого ни один воробей не упадет на землю, позаботится об их скромных нуждах. Бедные, одетые в лохмотья, питающиеся самой непритязательной пищей и всегда готовые поделиться всем, что у них есть, с теми, кто беднее их самих, они добросовестно и усердно выполняли труд, который поручил им Учитель. Но этот идеал монашеской жизни вскоре и в России, как и на Западе, уступил место обычаям менее безыскусным и строгим. Благодаря щедрым пожертвованиям и завещаниям верующих монастыри обогатились золотом, серебром, драгоценными камнями, но прежде всего землей и крепостными. Троицкий, например, когда-то владел 120 тысячами крепостных и соразмерным количеством земли, и говорят, что в начале XVIII века более четверти всего населения находилось под церковной юрисдикцией. Многие монастыри занимались торговлей, и монахи, если верить Флетчеру, посетившему Россию в 1588 году, были самыми ловкими коммерсантами в стране.

В течение XVIII века церковные земли были секуляризованы, и церковные крепостные стали государевыми. Это нанесло монастырям тяжелый удар, но не смертельный вопреки многим предсказаниям. Часть монастырей была упразднена, а другие дошли до крайней нищеты, но многие выжили и преуспели. Они уже не могли владеть крепостными, но у них по-прежнему оставалось три источника дохода: некоторое количество недвижимости, государственная помощь и добровольные пожертвования верующих. В настоящее время насчитывается около 500 монастырских заведений, и подавляющее большинство из них, хотя и не располагают большими богатствами, имеют доходы более чем достаточные для удовлетворения всех потребностей аскетической жизни.

Таким образом, в России, как и в Западной Европе, история монастырей состоит из трех глав, которые можно вкратце озаглавить так: подвижничество и миссионерство; богатство, роскошь и порочность; секуляризация собственности и упадок. Но между восточным и западным монашеством есть по крайней мере одно явное отличие. Западное монашество в разные периоды своей истории предпринимало стихийные, но энергичные усилия для самовозрождения, что выразилось в основании отдельных монашеских орденов, каждый из которых ставил перед собой какую-то особую цель, трудился в какой-то особой сфере. В России мы не видим подобных явлений. Здесь монастыри никогда не отступали от правил св. Василия, которые ограничивают монашество богослужениями, молитвами и благочестивыми размышлениями. Время от времени какой-нибудь одиночка возвышал свой голос, протестуя против распространенных злоупотреблений, или уходил из своего монастыря, чтобы провести остаток дней в подвижническом уединении; но ни среди монахов вообще, ни в каком-либо отдельном монастыре мы нигде не видим стихийного и активного движения к реформе. За последние двести лет реформы, безусловно, были проведены, но все они были делом рук светской власти, и во время их осуществления монахи проявили в лучшем случае добродетель покорности. Здесь, как и везде, мы наблюдаем ту же инертность, вялость и недостаток стихийной силы, которые составляют одну из самых характерных черт русской национальной жизни. В этом, как и в других областях жизни страны, источник действия находился не в народе, а в государстве.

Ради справедливости надо сказать, что в своей неприязни к прогрессу и переменам любого рода монахи всего лишь отражают традиционный дух церкви, к которой принадлежат. Русская Церковь, как и вообще Восточная Православная Церковь, по своей сути консервативна. Все, что связано с религиозным возрождением, чуждо ее традициям и характеру. Quieta non movere[91] – вот ее основополагающий принцип действий. Она гордится тем, что стоит выше земных влияний.

Перемены, внесенные в ее административную организацию, не повлияли на ее внутренний характер. По духу и характеру она теперь такая же, какой была при патриархах во времена московских царей, твердо держась обетования, что ни одна йота и ни одна черта не прейдет из закона, пока не исполнится все. К тем, кто говорит о требованиях современной жизни и современной науки, она глуха. Отчасти из-за того, что в ней преобладает ритуальный аспект, отчасти из-за того, что ее главная цель состоит в том, чтобы сохранить в неизмененном виде учение и обрядность, определенные древними Вселенскими соборами, а отчасти из-за низкого уровня общей культуры духовенства, она всегда оставалась в стороне от интеллектуальных течений. И попытки католической церкви развить традиционные догмы путем их определения и дедукции, и попытки протестантов примирить свои верования с научным прогрессом и постоянно меняющимися интеллектуальными течениями своего времени одинаково чужды ее природе. Поэтому она не создала глубоких богословских трактатов в философском духе и не пытается бороться с духом неверия в его современных формах. Глубоко убежденная в неприступности своего положения, она «позволила народам бесноваться» и едва ли соизволила хоть мельком взглянуть на их интеллектуальную и религиозную борьбу. Словом, она «в мире, но не от мира».

Если мы хотим увидеть в зримой форме особенности Русской Церкви, достаточно будет посмотреть на русское религиозное искусство и сравнить его с западноевропейским. На Западе, начиная с эпохи Возрождения, религиозное искусство шло в ногу с художественным развитием. Постепенно оно освободилось от архаичных форм и инфантильной символики, превратило безжизненные типические фигуры в живых людей, осветило их тусклые глаза и невыразительные лица человеческим умом и чувством и, наконец, поставило себе целью археологическую точность в костюмах и других деталях. Таким образом, на Западе икона постепенно превратилась в натуралистичный портрет, а неумелые символические скопления фигур постепенно превратились в законченные исторические картины. В России история религиозного искусства складывалась совсем иначе. Вместо самобытных школ живописи и великих религиозных художников было лишь анонимное традиционное ремесло, лишенное всякой художественной индивидуальности. Во всех произведениях этого ремесла верно и неукоснительно сохранены старые византийские формы, и в современных иконах мы видим отражение застывшей, архаичной, невыразительной неподвижности Восточной Церкви вообще и Русской Церкви в частности.

Католику, который борется с наукой во всем, в чем она противоречит его традиционным представлениям, и протестанту, который стремится привести свои религиозные верования в соответствие с научными познаниями, Русская Церковь может показаться допотопной окаменелостью или громоздким линейным кораблем, который давно лежит на мели. Однако следует признать, что безмятежное бездействие, которым она отличается, имело очень полезные практические следствия. В русском духовенстве нет ни той надменной агрессивной нетерпимости, которая свойственна его католическим собратьям, ни того ожесточенного, немилосердного, сектантского духа, который слишком часто встречается у протестантов. Православная церковь предоставляет не только еретикам, но и своей пастве самую полную умственную свободу и даже не думает предавать кого-либо анафеме за научные или ненаучные взгляды. Все, чего она требует, – это чтобы те, кто родился в православии, выказывали по отношению к церкви некую номинальную верность; и в этом вопросе верности она, кстати, тоже не слишком взыскательна. Пока верующие не совершают открытых нападок на церковь и не переходят в другие конфессии, они могут полностью пренебрегать любыми религиозными принципами и публично исповедовать научные теории, логически несовместимые ни с какими догматическими постулатами, ничуть не опасаясь навлечь на себя порицание церкви.

Эту апатичную терпимость можно частично объяснить национальным характером, но в определенной степени она обусловлена особыми отношениями между церковью и государством. Правительство бдительно охраняет церковь от нападок, и в то же время не дает ей нападать на ее врагов. Поэтому религиозные вопросы никогда не обсуждаются в печати, а церковная литература имеет исключительно исторический, проповеднический или богослужебный характер. Власти разрешают проводить публичные устные дискуссии во время Великого поста в Московском Кремле между представителями государственной церкви и старообрядцами; но они не являются богословскими в нашем понимании этого термина. Они обращаются исключительно к деталям церковной истории и совершения обрядов.

Время от времени возникали туманные слухи о возможной унии Русской и Англиканской церквей. Если под «унией» понимать просто узы братской любви, то, конечно, не может быть никаких возражений против таких pia desideria[92]; но если имеется в виду нечто более реальное и практичное, то сам этот замысел абсурден. Осуществить настоящий союз Русской и Англиканской церквей было бы так же трудно, да и нежелательно, как союз русской Думы и английской Палаты общин[93].

Часть шестая. Индустриализация и революция

Глава 23. Революционный нигилизм и реакция

Быстро растущий энтузиазм по поводу реформ после Крымской войны не ограничился практическими мерами, такими как освобождение крепостных, создание местного самоуправления и коренная реорганизация судов и судопроизводства. В более молодых слоях образованного класса, особенно среди студентов университетов и технических училищ, она породила лихорадочное интеллектуальное возбуждение и неистовые стремления, вылившиеся в то, что принято называть нигилизмом.

В предыдущей главе я указал, что в течение последних двух столетий все важные интеллектуальные течения Западной Европы нашли свое отражение в России и что эти отражения, как правило, можно по справедливости назвать преувеличенными и искаженными. Грубо говоря, течение нигилизма в России можно охарактеризовать как преувеличенное и искаженное отражение более ранних социалистических течений на Западе; но у него есть местные особенности и местный колорит, которые заслуживают внимания.

Ход истории хорошо подготовил российские образованные классы к восприятию и быстрому распространению социалистического вируса. В течение полутора веков страна подверглась ряду радикальных изменений, административных и социальных, в результате энергичных мер самодержавной власти при почти полном отсутствии стихийного содействия со стороны народа. В стране с такой историей социалистические идеи, естественно, не могли не стать популярными, ибо все социалистические системы вплоть до последнего времени основывались на том, что общественно-политический прогресс должен быть результатом не медленного естественного развития, а скорее философских спекуляций, мудрости законодателей и административной энергии.

Это допущение лежало в основе реформаторского энтузиазма, охватившего Петербург в начале правления Александра II. Считалось, что, руководствуясь абстрактными научными принципами, Россию можно радикально преобразовать в политическом и социальном смысле всего за несколько лет и тем самым поднять на уровень западноевропейской цивилизации и даже выше. Старые народы веками блуждали во тьме и спотыкались при слабом свете практического опыта, и, следовательно, их прогресс шел медленно и на ощупь. У России же нет необходимости идти такими окольными, неизведанными путями. Ей следует воспользоваться опытом старших сестер и избегнуть совершенных ими ошибок. Также нетрудно установить, в чем именно заключаются эти заблуждения, ибо они обнаружены, исследованы и объяснены самыми выдающимися умами Франции, Германии и Англии, которые прописали против них действенные лекарства. Русским реформаторам достаточно только изучить и применить выводы, к которым пришли эти выдающиеся авторитеты, и эта задача значительно облегчается тем, что они могут действовать на непаханой целине, не скованные феодальными традициями, религиозными суевериями, метафизическими идеями, романтическими иллюзиями, аристократическими предрассудками и тому подобными препятствиями, мешавшими общественно-политическому прогрессу в Западной Европе.

Такова была необычайная интеллектуальная атмосфера, в которой пребывали русские образованные классы в начале 1860-х годов. На «людей с чаяниями», тщетно мечтавших о большей гласности и открытости при мракобесном, репрессивном режиме предшествующего правления, она подействовала опьяняюще. Самые возбудимые и оптимистичные натуры всерьез уверились, что нашли удобный и короткий путь к процветанию страны и что для России наступил истинный общественно-политический золотой век[94].

В этих условиях неудивительно, что одной из характернейших черт того времени была безграничная детская вера в так называемые «новейшие результаты науки». Предполагалось, что непогрешимая наука найдет решение всех политических и социальных проблем. Что оставалось делать реформатору – а кто не хотел в то время быть реформатором? – так это изучить труды лучших авторитетов, которые долгое время жестко подавлялись цензурой, и теперь, когда они стали доступны, публика жадно набросилась на них.

Главным среди новых непогрешимых пророков, перед чьими трудами преклонялись, был Огюст Конт, основатель позитивизма. В его классификации наук венцом была социология, учившая, как организовать человеческое общество на научных принципах. России оставалось лишь принять принципы, изложенные и подробно растолкованные в «Курсе позитивной философии». Там Конт объяснил, что человечество должно пройти через три стадии интеллектуального развития: религиозную, метафизическую и позитивную – и что самые развитые нации, проведя столетия в первых двух стадиях, ныне вступают в третью. Поэтому Россия должна стремиться как можно скорее выйти на позитивную стадию, и были основания полагать, что вследствие некоторых этнографических и исторических особенностей она сможет совершить этот переход быстрее, чем другие народы. После трудов Конта наибольшей популярностью какое-то время пользовалась «История цивилизации» Бокля, которая сводила историю и прогресс человечества к вопросам статистики и заложила тот принцип, что прогресс всегда находится в обратном отношении к влиянию богословских концепций. Этот тезис считался очень важным с практической точки зрения, и из него следовал тот вывод, что быстрый национальный прогресс неизбежен, если удастся ликвидировать влияние религии и теологии. Очень популярен был и Джон Стюарт Милль, потому что он был «полон энтузиазма в отношении человечества и женской эмансипации»; и в своем трактате об утилитаризме он показал, что мораль – это просто кристаллизованный опыт многих поколений, пытавшихся найти ответ на вопрос о том, что в наибольшей степени способствует наибольшему счастью наибольшего числа людей. Второстепенных пророков того времени, среди которых видное место занимал Бюхнер, слишком много, чтобы тут их перечислять.

Странно сказать, но новейшие и передовые учения под очень тонкой и прозрачной маскировкой регулярно появлялись в петербургской ежедневной печати и особенно в толстых ежемесячных журналах, которые были размером с наши почтенные ежеквартальные альманахи, а то и крупнее. Искусство письма и чтения «между строк», уже сравнительно известное при драконовском режиме Николая I, теперь развилось до такой степени, что почти все можно было написать достаточно ясно, чтобы посвященные могли понять истинный смысл, не вызывая при этом грома и молний со стороны цензуры, которая теперь проявляла суровость лишь изредка. Более того, сами цензоры порой увлекались реформаторским энтузиазмом. Один из них много позже рассказывал мне, что в «неистовое время», как он его называл, всего за один год он получил от начальства не менее семнадцати выговоров за то, что без замечаний пропустил в печать сомнительные статьи.

Своих самых горячих сторонников это течение нашло среди студентов и молодых литераторов, но меж юных апостолов сыскалось и немало седобородых мужей. Все читатели периодической печати в той или иной степени стали проникаться новым духом; но, вероятно, многие даже из самых красноречивых не имели ясного представления, о чем рассуждали; ибо даже позднее, когда у неофитов было время познакомиться с доктринами, которые они исповедовали, я часто сталкивался с самым поразительным невежеством. Позвольте привести такой пример: один молодой господин, имевший обыкновение разглагольствовать о необходимости научной реорганизации человеческого общества, однажды заявил мне, что следует принимать во внимание не только социологию, но и биологию. Признавшись в полном незнании этой науки, я попросил его просветить меня и привести пример биологического принципа, который можно было бы применить к возрождению общества. Он растерялся и попытался отделаться расплывчатыми общими фразами; но я настойчиво удерживал его в рамках темы и злонамеренно предложил ему привести пример биологического принципа, который нельзя было бы использовать для этой цели. И опять у него ничего не вышло, и всем присутствующим стало очевидно, что о биологии, о которой он так часто рассуждал, он не знает ровно ничего, кроме названия! После этого я часто прибегал к такому же псевдосократическому методу и очень часто с таким же результатом. Пожалуй, менее чем один из пятидесяти человек хоть как-то пытался облечь свои туманные представления в конкретную форму. Однако это никак не уменьшало энтузиазма.

Поначалу сторонники движения, казалось, желали скорее помочь правительству, чем противостоять ему или подрывать его усилия, и власти не считали необходимым решительно вмешиваться, пока они просто в академическом духе рассуждали о научных принципах и тому подобных отвлеченных предметах; но уже в 1861 году стали очевидны признаки того, что характер движения меняется. Тайное офицерское общество организовало в здании Главного штаба небольшую типографию и подпольно выпустило три номера журнала «Великоросс», призывавшего к административной реформе, созыву Учредительного собрания и освобождению Польши от российского владычества. Через несколько месяцев (в апреле 1862 года) появилась крамольная прокламация, якобы исходившая от центрального революционного комитета и заявлявшая, что Романовы должны своей кровью искупить муки народа.

Эти признаки подпольной революционной агитации вызвали тревогу в чиновном мире, и тут же воспоследовали репрессивные меры. Воскресные школы для рабочих, читальни, студенческие клубы и тому подобные заведения, которые можно было использовать в целях революционной пропаганды, были закрыты; состоялось несколько политических процессов; самый популярный из ежемесячных журналов – «Современник» – временно был закрыт, а его редактор Чернышевский арестован. Ничто не указывало на то, что Чернышевский замешан в каких-либо изменнических планах, но он, несомненно, был лидером группы молодых писателей, стремления которых далеко выходили за рамки намерений правительства, и оно сочло желательным посадить его за решетку, чтобы лишить влияния. В тюрьме он написал и издал с разрешения властей и цензуры роман под названием «Что делать?», который сначала считался совершенно безобидным, а теперь – одним из самых влиятельных и вредных произведений во всем ассортименте нигилистической литературы. Как роман он не претендовал на художественные достоинства и в обычное время почти не привлек бы читателей, однако он воплотил в конкретной форме многие смутные социалистические и коммунистические идеи, которые в тот момент витали в интеллектуальной атмосфере, и молодые энтузиасты стали видеть в нем своего рода неформальный манифест их новой веры. Роман состоит из двух частей; первая описывает группу студентов, живущих по новым идеям, открыто бросающих вызов традиционным условностям, а во второй изображается поселение, организованное на коммунистических принципах в изводе Фурье. Первая часть живописала зарю новой эры; вторая – конечную цель, которую предстояло достигнуть. Когда власти, разрешив издание книги, обнаружили свою ошибку, ее немедленно конфисковали и изъяли из оборота, а автора после суда в Сенате сослали в Северо-Восточную Сибирь и продержали там без малого двадцать лет[95].

С арестом и ссылкой Чернышевского молодым людям, воображавшим себя будущими реформаторами, пришлось признать, что у них нет никаких шансов увлечь за собой правительство в осуществлении патриотических замыслов. Полицейский надзор за молодежью усилили, а всякого рода объединения, будь то для совместной учебы, взаимопомощи или каких-либо иных целей, не поощрялись или решительно запрещались. И подозрения зародились не только у полиции. По мнению подавляющего большинства умеренных, респектабельных людей, молодые энтузиасты дискредитировали себя. Буйные крамольные прокламации, а также ошибочно приписанные им несколько разрушительных пожаров в Петербурге напугали робких либералов и дали молчавшим до той поры реакционерам возможность открыто заявить о своих взглядах, и последствия не замедлили сказаться. Знаменитый романист Тургенев, долгое время бывший кумиром молодого поколения, в «Отцах и детях» ненароком изобрел термин «нигилист», который тотчас же стал употребляться как ругательный эпитет, несмотря на все усилия Писарева, популярного автора выдающегося таланта, доказать публике, что это слово следует употреблять как почетное звание.

Защита Писаревым нигилизма не произвела впечатления за пределами его узкого круга. По распространенному мнению, нигилисты представляли собой группу молодых фанатиков обоих полов, в основном студентов-медиков, решивших перевернуть мир с ног на голову и ввести новый общественный порядок, основанный на самых передовых принципах социального равенства и коммунизма. В качестве первого шага к великой трансформации они изменили традиционный порядок вещей в вопросе причесок: мужчины отращивали длинные волосы, а женщины стриглись коротко, иногда добавляя еще один знак в виде синих очков. Их неопрятный вид, естественно, шокировал эстетические чувства обывателей, но к этому они были равнодушны. Они стояли выше вульгарных представлений, не считались с так называемым общественным мнением, превозносили богему, презирали мещанскую респектабельность, и им скорее нравилось шокировать старомодных людей, проникнутых устаревшими предрассудками.

Это был нелепый аспект нигилизма, но под смешным скрывалось нечто серьезное. Эти молодые мужчины и женщины, которые сами относились ко всему с ужасной серьезностью, систематически враждебно относились не только к общепринятым условностям в отношении одежды, но и ко всякого рода притворству, лицемерию и ханжеству в широком карлейлевском смысле этих слов. К «прекраснодушному» старшему поколению, которое по привычке в разговорах и литературе проливало жалостливые слезы над изъянами русского общественно-политического устройства, не шевеля и пальцем ради их исправления, особенно помещикам, которые рассуждали и писали о цивилизации, культуре и справедливости, сидя в достатке на шее у несчастных крепостных, они питали сильнейшее отвращение; и это, естественно, привело к тому, что они резко осудили преклонение перед эстетической культурой. Но и здесь они впали в крайность. Исповедуя крайний утилитаризм, они объясняли, что скромный сапожник, усердно тачающий башмаки, поистине более велик, чем Шекспир или Гете, поскольку человечеству обувь нужнее, чем драмы и поэзия. Такие глупые парадоксы вызывали, конечно, только сочувственные улыбки; но что по-настоящему встревожило здравомыслящих и добропорядочных «филистеров», так это рекомендуемый этими энтузиастами способ очищения авгиевых конюшен. Обнаружив в ходе поверхностного чтения, что большинство терзающих плоть болезней прямо или косвенно происходят от неконтролируемой похоти и корысти, они предложили герметично запечатать эти два великих источника страданий и преступлений, упразднив старомодные институты брака и частной собственности. Когда общество, утверждали они, будет организовано так, что все здоровые человеческие инстинкты будут в полной мере и беспрепятственно удовлетворяться, то не останется ни мотивов, ни побуждения к преступлениям и грехам. На протяжении тысячелетий человечество шло неверным путем. Великие законодатели мира, религиозные и светские, не имея понятия о физических науках и позитивистских методах, создали такие институты, как право и мораль, которые совершенно не соответствовали человеческой природе, а потом судьи и моралисты пытались заставить или уговорить мужчин и женщин подчиняться им, но это явно ни к чему не привело. Напрасно полиция грозила и карала, а священники проповедовали и увещевали. Человеческая природа систематически и упорно восставала и восстает против неестественного принуждения. Поэтому пришло время испытать новое устройство. Вместо того чтобы и дальше, как на протяжении тысячелетий, втискивать мужчин и женщин в, так сказать, неудобную, плохо сидящую, жесткую одежду, препятствующую всякой здоровой мышечной деятельности, почему бы не приспособить костюм к анатомии и физиологии человеческого тела? Тогда одежда перестала бы рваться, а носящие ее стали бы довольны и счастливы.

К несчастью для человеческого прогресса, на пути этих радикальных перемен стояли серьезные преграды. Нелепые, устаревшие и вредные установления и обычаи основывались на невразумительных метафизических причинах и закреплялись в мистических и романтических чувствах и таким образом могли сохраняться еще веками, если их не срубить под самый корень. Наступил критический перелом, говорили они. Россию надо заставить подняться от метафизической сразу же на позитивистскую стадию духовного развития; метафизические рассуждения и романтические чувства следует категорически отбросить; все должно проверяться пробным камнем голой практической пользы.

Естественно предположить, что люди с подобными взглядами должны быть материалистами самого грубого толка, и действительно, многие из них с упоением причисляли себя к материалистам и безбожникам, но такой вывод был бы ошибочным. Обличая метафизику, они сами были метафизиками, поскольку постоянно жонглировали абстрактными понятиями и позволяли себе и в делах, и в словах руководствоваться априорными выводами; высмеивая романтизм, они сами были романтиками, готовыми жертвовать временем, имуществом, а порой даже самой жизнью ради достижения недостижимого идеала; и, радуясь тому, что сумели подняться с религиозной на позитивистскую стадию интеллектуального развития, нередко воодушевлялись примером первых христианских мучеников!

Редко когда странные противоречия человеческой природы проявлялись столь ярко, как в этих непрактичных, антирелигиозных фанатиках. Имея дело с ними, я мог бы легко, даже не слишком преувеличивая, нарисовать весьма забавную карикатуру, но я предпочитаю описывать их такими, каковы они на самом деле. Через несколько лет после упомянутого периода я близко познакомился с некоторыми из них и должен сказать, что, ничуть не разделяя и не сочувствуя их взглядам, я не могу не уважать их как честных и прямодушных идеалистов, которые принесли большие жертвы за свои убеждения. Один из них, который сразу приходит мне на ум, годами терпеливо страдал из-за полного крушения своих благородных иллюзий, а когда потерял всякую надежду увидеть зарю светлого будущего, покончил с собой. А ведь этот человек считал себя реалистом, материалистом и утилитаристом чистейшей воды и, как правило, выражал резкое презрение ко всяким видам романтических настроений! На самом же деле он был одним из самых лучших и располагающих к себе людей, которых я когда-либо знал.

Однако вернемся к нашей теме. Пока ниспровергатели прикрывались абстрактным языком, они вызывали тревогу лишь у сравнительно небольшого круга; но когда школьные учителя придали им форму, подходящую для юношеских умов, грянул гром. В сатирическом романе того времени есть эпизод, в котором маленькая девочка приходит к матери и говорит: «Маменька! Наша новая учительница, Марья Ивановна, говорит, что Бога нет и царя нет и что неправильно выходить замуж!» Случалось ли такое в реальной жизни, как уверяли меня некоторые друзья, я не готов сказать, однако люди, несомненно, верили, что подобное может произойти в их же семьях, и этого хватило, чтобы вызвать страх даже в рядах либералов, не говоря уж о быстро растущей армии реакционеров.

Чтобы проиллюстрировать охватившее Петербург общее беспокойство, позвольте процитировать письмо, написанное в октябре 1861 года человеком, занимавшим одну из высших должностей в администрации. Поскольку он имел репутацию ультрарадикала, чрезмерно сочувствовавшего «Молодой России», можно предположить, что он не придерживался очень уж алармистского взгляда на ситуацию:

«Ты уехал недавно – всего несколько месяцев назад; но если бы ты вернулся сейчас, то изумился бы, каких успехов добилась оппозиция, если не сказать революционная партия. В университетских беспорядках участвуют уже не только студенты. Я вижу в этом деле серьезную опасность для общественного спокойствия и существующего порядка. Молодежь без различия костюма, учебного заведения и происхождения участвует в уличных демонстрациях. Кроме студентов университета есть и учащиеся других заведений, и масса людей, которые только зовутся студентами. Среди последних встречаются известные господа с длинными бородами и несколько революционерок в кринолинах, они-то и есть самые фанатичные. Синие воротники – отличительный признак студенческой формы – стали signe de ralliement[96]. Почти все профессора и многие служащие держат сторону студентов. Газетные критики открыто защищают своих коллег. Михайлов изобличен в написании, печатании и распространении одной из самых яростных прокламаций под заглавием „К молодому поколению!“. Среди студентов и литераторов, вне всяких сомнений, сложился организованный заговор, главари которого, возможно, находятся вне литературного круга… Полиция бессильна. Она арестует всех, кто только попадает ей в руки. Около 80 человек уже посажены в крепость и допрошены, но все это не дает никаких практических результатов, потому что революционные идеи овладели всеми классами, всеми возрастами, всеми профессиями и открыто выражаются на улицах, в казармах и министерствах. Я уверен, им поддалась даже полиция! Трудно предсказать, к чему все это приведет. Я очень боюсь кровавой катастрофы. Даже если до этого сразу не дойдет, положение правительства будет чрезвычайно трудным. Его авторитет пошатнулся, и все убеждены, что оно бессильно, бестолково и ни к чему не способно. По этому пункту между партиями всех оттенков, даже самых противоположных, царит самое дружное единодушие. Самый ярый „плантатор“[97] согласен на этот счет с самым ярым социалистом. Между тем люди, уполномоченные руководить, почти ничего не делают и не имеют перед собой никакой четкой цели. Государя пока нет в столице, и сейчас, как никогда раньше, в отсутствие хозяина в доме господствует полная анархия. Много шуму и разговоров, и все винят сами не зная кого»[98].

Ожидаемой революции не произошло, но люди робкие без труда улавливали признаки ее приближения. Печать продолжала более или менее замаскированно распространять считавшиеся опасными идеи. «Колокол» – русская революционная газета, издававшаяся в Лондоне Герценом и строго запрещенная цензурой, активно распространялась по деревням, и… ее читали тысячи, в том числе высшие чиновники и сам император, который регулярно находил ее у себя на письменном столе, положенную туда неизвестной рукой. В Петербурге арест Чернышевского и запрет его журнала «Современник» заставили литераторов проявлять некоторую осторожность в выражениях, но по духу их статьи остались прежними. Эти решительные и упорные лидеры общественного мнения были novi homines[99], лично не связанные с теми социальными слоями, где начали господствовать умеренные взгляды и ретроградные тенденции. Будучи в большинстве своем сыновьями священников и мелких чиновников, они принадлежали к недавно возникшему литературному пролетариату, составленному из молодых людей с необъятными стремлениями и скромными материальными средствами, которые зарабатывали на жизнь журналистикой или частными уроками. Привычно живя в мире теорий, не сдержанные практическим знакомством с общественной жизнью, они были готовы из самых чистых и бескорыстных побуждений беспощадно разрушить существующий порядок вещей, дабы осуществить свои грубые представления о возрождении общества. Их разгоряченное воображение рисовало им в недалеком будущем новую Россию, состоящую из самостоятельных федеративных коммун, без всякого чиновничества и центральной власти, – счастливую страну, где каждый добросовестно и как нечто само собой разумеющееся исполняет свои общественные и личные обязанности, где полиция и все прочие меры физического принуждения стали совершенно излишними.

Власти предержащие не так-то просто заразить утопическими мечтами такого идиллического толка, и неудивительно, что даже правительство Александра II с его либеральными и гуманитарными стремлениями в конце концов встревожилось и попыталось остановить поток. К сожалению, принятые репрессивные меры оказались чересчур восточными по характеру. Десятки молодых студентов обоего пола – ибо армия нигилистов включала многочисленный женский контингент – были тайно арестованы и на месяцы брошены в нездоровые тюрьмы, и многие из них в конце концов без обычного суда и следствия отправились в ссылки в отдаленные губернии Европейской России или в Сибирь. Ссылка их, правда, была вовсе не так страшна, как обыкновенно думают, ведь политических ссыльных, как правило, не сажают в остроги и не заставляют работать на рудниках, а обязывают только проживать в указанном месте под надзором полиции. Однако это наказание было достаточно суровым для образованных юношей и девушек, особенно когда им приходилось жить среди населения, состоявшего исключительно из крестьян и мелких лавочников или сибирских туземцев, где не было никакой возможности удовлетворить даже самые элементарные мыслительные потребности. Для тех, у кого не было личных средств, наказание оказывалось особенно суровым, потому что государство выделяло лишь жалкие ежемесячные гроши, едва достаточные для покупки самой грубой пищи, а возможностей дополнить скудное казенное содержание за счет умственной или физической работы было не так много. Во всех случаях обращение со ссыльными уязвляло их чувство справедливости и усиливало недовольство их друзей и знакомых. Вместо того чтобы стать сдерживающим фактором, этот порядок вызывал чувство глубокого негодования по отношению к властям и в конце концов обратил немалое число сентиментальных мечтателей в активных заговорщиков.

Поначалу не было ни заговора, ни организованного тайного общества – ничего такого, что в Западной Европе могло бы стать предметом уголовного разбирательства. Студенты собирались друг у друга, обсуждали запрещенные книги по политическим и общественным наукам, иногда члены кружка писали короткие эссе на обсуждаемые темы в революционном духе. Это называлось взаимным обучением. Разные кружки и группы наладили между собой личные отношения не только в столице, но и в провинциях, так что рукописи и печатные издания передавались из одного кружка в другой. Время от времени полиция перехватывала эти академические изыскания и совершала облавы на посиделки студентов, которые собирались только ради разговоров и дискуссий; и новые аресты только усилили враждебное отношение к властям.

В процитированном выше письме говорится, что революционные идеи овладели людьми всех классов, всех возрастов и всех занятий. Возможно, так было в Петербурге, но этого нельзя было сказать о провинции. Там помещики были настроены совсем по-другому. Им приходилось решать множество неотложных практических задач, которые оставляли мало времени для идиллических фантазий о светлом будущем. Их крепостные получили свободу, и оставшуюся от их имений землю нужно было реорганизовать на основе свободного труда. Они не желали еще больше усугублять беспорядок, созданный этими глубокими юридическими и экономическими изменениями, и вовсе не считали, что могут обойтись без центрального правительства и полиции. Наоборот, правительство было им крайне необходимо для того, чтобы получить хоть немного наличных денег для переустройства имений в новых условиях, а полицейскую систему следовало только укрепить, чтобы принудить бывших крепостных выполнять их законные обязанности. Поэтому такие люди и их семьи были куда более консервативны, нежели те, кого обычно называли «молодым поколением», и, естественно, они сочувствовали «мещанам» в Санкт-Петербурге, встревоженным крайностями нигилистов.

Однако даже помещики не были уж совсем свободны от политического недовольства и стремлений, как того хотелось бы властям. Они не забыли того, как самодержавие и бюрократия подготовляли отмену крепостного права, и их негодование лишь отчасти улеглось благодаря тому, что им было позволено выполнять постановления закона без особого вмешательства бюрократов. Вот вам и все недовольство. Что же до реформаторских стремлений, то они полагали, что в качестве компенсации за согласие на свободу для крепостных и за экспроприацию примерно половины земли они должны получить широкие политические права и быть допущены, подобно высшим классам Западной Европы, к управлению страной. В отличие от пламенных молодых нигилистов Петербурга они не хотели ни упразднить, ни парализовать центральную власть; чего они хотели, так это лояльно сотрудничать с нею и давать ей советы по важным вопросам через представительные органы. Они образовали конституционную группу, настолько умеренную в своих целях, что ее можно было использовать как удобный предохранительный клапан для взрывоопасных сил, которые неумолимо нарастали в глубине общества, но она так и не сумела снискать расположения в чиновном мире. Когда некоторые ее руководители осмелились намекнуть в печати и в лояльных обращениях к императору, что правительству не мешало бы советоваться со страной по важным вопросам, их почтительные предложения были встречены с холодностью или резко отвергнуты бюрократией и самодержавной властью.

Чем больше революционные и конституционные группы стремились укрепить свои позиции, тем больше усиливались реакционные тенденции в официальном мире, получившие в 1863 году огромный импульс от польского восстания, которому сочувствовали нигилисты и даже некоторые либералы. Студенты Санкт-Петербургского университета, например, возмутили своих более патриотично настроенных соотечественников тем, что устроили демонстрацию в поддержку Польши.

Эта опрометчивая попытка поляков вернуть себе независимость любопытным образом сказалась на русском общественном мнении. Александр II с горячего одобрения более либеральной части образованных классов занимался созданием для Польши почти полной административной автономии под руководством наместника – русского великого князя; и брат императора Константин готовился осуществить этот план в духе великодушия. Вскоре выяснилось, что поляки хотят не административной автономии, а политической самостоятельности в границах до первого раздела! Положившись на ожидаемую помощь западных держав и тайное попустительство Австрии, они подняли знамя восстания, и из нескольких мелких успехов пропольская печать раздула крупные победы. Когда новость о восстании разлетелась по России, на минуту возникла неуверенность. Те, кто несколько лет подряд по привычке превозносил свободу и самоуправление как условия прогресса, кто горячо сочувствовал всякому либеральному движению, будь то на родине или за границей, кто выдвигал добровольную федерацию независимых коммун в качестве идеального государственного устройства, не мог осуждать политические стремления польских патриотов. Либеральная атмосфера того времени была настолько философской и космополитичной, что почти не различала поляков и русских, а свобода считалась неотъемлемым правом каждого человека, к какой бы национальности он ни принадлежал. Но под этими прекрасными облаками космополитических настроений скрывался вулкан национального патриотизма, покамест дремавший, но отнюдь не потухший. Хотя русские в некоторых смыслах – самая космополитичная из европейских наций, они в то же время способны отдаваться бурным вспышкам патриотического фанатизма; и события в Варшаве привели в столкновение эти два противоречащих друг другу элемента национального характера.

Борьба оказалась минутной. Вскоре патриотические чувства взяли верх и сокрушили все интернациональные симпатии к политической свободе. «Московские ведомости», первая из газет, вернувших себе душевное равновесие, громили псевдолиберальную сентиментальность, которая, если ее вовремя не остановить, неизбежно приведет к распаду империи; а ее редактор Катков стал на время самым влиятельным лицом в стране, не считая облеченных властью. Своим убеждениям остались верны лишь немногие. Герцен, например, опубликовал в «Колоколе» пламенный панегирик двум русским офицерам, которые отказались стрелять в повстанцев; кое-где находились добрые христиане, которые признавались, что им стыдно за крайнюю суровость Муравьева в Литве. Но таких людей было немного, и большинство считало их предателями, особенно после опрометчивого дипломатического вмешательства западных держав. Даже Герцен из-за публичного выражения симпатий к повстанцам совершенно утратил популярность и влияние среди соотечественников. Подавляющее большинство публики вполне одобрило принятые правительством суровые и решительные меры, и когда восстание было подавлено, к устроенным Муравьеву овациям присоединились и те, кто еще несколько месяцев тому назад высокопарно говорил и писал о гуманизме и свободе! На торжественном обеде, устроенном в его честь, этот беспощадный администратор старомосковского типа, систематически выступавший против освобождения крепостных и никогда не скрывавший презрения к модным либеральным идеям, иронически выразил свое удовлетворение тем, что видит вокруг себя так много «новых друзей»![100]

Этот поворот в настроении общества дал московским славянофилам возможность снова провозгласить свое учение о том, что безопасность и процветание России не в либерализме и конституционализме Западной Европы, а в патриархальном самодержавии, восточном православии и русском национальном своеобразии. Так реакционные тенденции набирали силу; но Александр II, подавив всякую политическую агитацию, не сразу отказался от курса на радикальные реформы силами самодержавной власти. Напротив, он распорядился развернуть активную подготовительную работу по созданию местного самоуправления и реорганизации судов. Важные законы об учреждении земства и грандиозных судебных реформах, о которых я говорил в предыдущих главах, были заложены в 1864 году.

Эти и другие реформы, не столь важные, не произвели впечатления на молодых непримиримых. Небольшая группа под предводительством некоего Ишутина образовала в Москве тайный кружок и задумала покушение на императора в надежде, что его сын и преемник, которого ошибочно считали сторонником ультралиберальных идей, смог бы продолжить дело, которое его отец начал, но не решился завершить. В апреле 1866 года покушение на императора совершил юноша по фамилии Каракозов, когда его величество выходил из петербургского сквера, но пуля, к счастью, не попала в цель, а виновный был казнен.

Это происшествие стало поворотным моментом в политике правительства. Александр II стал опасаться, что зашел слишком далеко или, по крайней мере, проявил излишнюю поспешность в радикальном реформаторстве. Императорский рескрипт объявил, что закон, собственность и религия в опасности и что правительство намерено опираться на дворянство и другие консервативные элементы общества. Два периодических издания, пропагандировавшие наиболее передовые взгляды («Современник» и «Русское слово»), были навсегда запрещены, также были приняты меры к тому, чтобы ежегодные земские собрания не позволяли умеренным либералам публично выражать свои идеи.

Тайное расследование показало, что революционная агитация во всех случаях исходила от молодежи – студентов или недавних выпускников университетов, семинарий и реальных училищ, например Медицинской академии и Сельскохозяйственного института. Очевидно, что виновата была система образования. Полицейская система николаевских времен была вытеснена системой, в которой дисциплина была сведена к минимуму, а самое заметное место заняло изучение естествознания. Считалось, что именно в этом и лежит корень зла.

Англичанину, пожалуй, будет трудно представить себе, какая связь может быть между естествознанием и революционной агитацией. Нам эти вещи кажутся совершенно не связанными, как противоположные полюса. Само собой, математика, химия, физиология и тому подобные предметы не имеют ничего общего с политикой. Когда молодой англичанин приступает к изучению какой-либо области естествознания, он изучает свой предмет с помощью лекций, учебников, музеев и лабораторий, а овладев им, скорее всего, применит знания на практике. В России все иначе. Лишь немногие студенты ограничиваются своей специализацией. Большинство не любят кропотливой работы по овладению сухими фактами и с самонадеянностью, которая часто встречается у плохо образованной молодежи, стремятся стать социальными реформаторами и воображают себя особо способными для такой деятельности.

Но какое отношение, можно спросить, общественная реформа имеет к естествознанию? О том, что они связаны в русском сознании, я уже говорил. Хотя очень немногие из тогдашних студентов читали объемистые труды Огюста Конта, все они в той или иной мере были проникнуты духом позитивистской философии, где все науки подчинены социологии, а реорганизация общества является конечной целью научной деятельности. Позитивист с богатым воображением может пророческим взглядом увидеть человечество, реорганизованное на строго научных принципах. Хладнокровные люди, хоть сколько-то знакомые с реальным миром, если и предаются столь приятным мечтам, то ясно осознают, что эта конечная цель разумной деятельности человека, даже если ее удастся когда-нибудь достичь, пока еще маячит где-то в туманной дали будущего; но мечтатели-реформаторы из числа русских студентов 60-х годов были слишком молоды, неопытны и самоуверенны, чтобы распознать эту простую и безыскусную истину. Им казалось, что и так уже потеряно слишком много драгоценного времени, и им безумно хотелось без промедления приступить к великой задаче. Стоило им приобрести какие-то элементарные понятия о химии, физиологии и биологии, они тут же воображали, будто способны реорганизовать человеческое общество сверху донизу, а убедившись в этом, конечно, уже были неспособны к терпеливому и кропотливому изучению деталей.

Чтобы исправить это, министром народного просвещения был назначен граф Дмитрий Толстой – по общему мнению, столп консерватизма. На него возложили миссию защитить молодое поколение от пагубных идей и искоренить в гимназиях, училищах и университетах всякие революционные тенденции. Он решил укрепить дисциплину во всех учебных заведениях и до известной степени заменить неглубокое изучение естествознания глубоким изучением классики, то есть латыни и греческого языка. Эта схема, ставшая известной еще до фактического воплощения ее в жизнь, вызвала бурю недовольства у молодежи. Дисциплина в то время считалась устаревшим и бесполезным пережитком патриархальной тирании, и молодые люди, которым не терпелось взяться за реорганизацию общества, возмущались тому, что с ними обращаются, как с непослушными школьниками. Им казалось, что латинская грамматика – это хитроумное орудие отупления юношеского разума, уничтожения умственного развития и сдерживания политического прогресса. Гениальные рассуждения о возможной организации рабочего класса и грандиозные идеи о будущем человечества гораздо интереснее и приятнее, чем правила латинского синтаксиса и неправильные греческие глаголы!

Граф Толстой мог поздравить себя с эффективным выполнением задачи, ибо со времени его назначения политические волнения поутихли. За три-четыре года состоялся лишь один политический процесс, да и то незначительный; тогда как между 1861 и 1864 годами их было двадцать, и все довольно важные. Я вовсе не уверен, однако, что эти перемены к лучшему объясняются реформой образования, которая сразу же вызвала такое сильное раздражение и недовольство. Так или иначе, тут действовали и другие, более серьезные причины. Волнения были слишком сильны, чтобы продолжаться долго, а модные теории – слишком необычны, чтобы выдержать испытание повседневной жизнью. Поэтому они моментально развеялись, как только вожди движения сошли со сцены – Чернышевский и другие из-за ссылки, а Добролюбов и Писарев – из-за смерти, а также не столь выдающиеся представители молодежи отрезвели под влиянием времени и опыта или занялись прибыльными профессиями. Кроме того, реакционные течения дали о себе знать, особенно после покушения на жизнь императора. Пока они ограничивались чиновными кругами, они мало влияли на литературу, разве что внешне – через цензуру печати, но когда они проникли в читающую публику, их влияние стало гораздо сильнее. Какова бы ни была причина, несомненно, что в конце 60-х годов волнение и энтузиазм угасли, и своеобразное интеллектуальное явление, получившее название нигилизма, должно было уйти в прошлое. На самом же деле движение, видимым проявлением которого стал нигилизм, просто отчасти утратило теоретический характер и вступило в новую стадию развития.

Глава 24. Социалистическая пропаганда, революционная агитация… и терроризм

Осуществленная графом Толстым реформа просвещения дала неожиданный результат: она привела революционеров в более тесный контакт с западным социализмом. Многие студенты, оказавшиеся в России в затруднительном положении, решили уехать за границу и продолжить учиться в зарубежных университетах, где они были бы свободны от неудобств полицейского надзора и цензуры. У представительниц женского пола был дополнительный мотив для эмиграции, так как они не могли закончить обучение в России, но им было труднее осуществить это намерение, так как родителям, разумеется, не понравилось, что их дочери хотят ехать за границу, чтобы вести там богемную жизнь, и они очень часто отказывались давать согласие на выезд. В таких случаях упрямая дочь оказывалась перед дилеммой. Она могла бы сбежать от семьи и, может быть, даже заработать себе на жизнь, но как ей было пересечь границу без паспорта, а без родительского разрешения паспорта ей бы не выдали. Конечно, она могла выйти замуж и получить согласие мужа, но большинство этих барышень не стремились попасть в супружескую клетку. Иногда проблема решалась посредством фиктивного брака, а когда не находилось юноши, добровольно готового пойти на сговор, можно было прибегнуть к террористическим методам, которые революционеры стали применять несколько лет спустя уже с другими целями. Я слышал по крайней мере об одном случае, когда ярая подвижница медицинской науки угрожала застрелить выезжавшего за границу студента, если он не заключит с ней брак и не позволит ей доехать вместе с ним до границы в качестве официальной жены!

Как бы странно ни звучала эта история, в ней нет ничего неправдоподобного. В то время у энергичных барышень с нигилистическими убеждениями считалось, что пустяшные преграды не должны отвлекать их от цели. Некоторых из них мы встретим в дальнейшем, когда они проявят большое мужество и упорство в революционной работе. Одна из них, как я уже упоминал, покушалась на убийство градоначальника Петербурга, а другая, весьма утонченная и очаровательная молодая особа, подала сигнал к убийству Александра II и искупила свое преступление на эшафоте без малейших признаков раскаяния.

Большинство эмигрантов-студиозусов обоих полов отправлялись в Цюрих, где студенток принимали на медицинские курсы. Там они познакомились с обосновавшимися в Швейцарии известными социалистами из разных стран и, ища панацеи для социального возрождения, естественно, попали под их влияние. В то же время они жадно читали произведения Прудона, Лассаля, Бюхнера, Маркса, Флеровского, Пфейффера и других писателей «передовых» взглядов.

Среди апостолов социализма, живших в то время в Швейцарии, они нашли сочувствующего земляка в лице знаменитого анархиста Бакунина, которому удалось бежать из Сибири. Его идеалом было немедленное ниспровержение всех правительств, разрушение всего административного устройства, уничтожение всех буржуазных учреждений и установление совершенно нового порядка на основе свободной федерации производительных коммун, в которой вся земля должна распределяться между теми, кто способен ее обрабатывать, а орудия производства – передаваться кооперативным товариществам. Попытки провести чисто политические реформы, даже самого радикального типа, он с презрением рассматривал как жалкие паллиативы, которые не в состоянии принести реальную и долговременную пользу массам, а, может быть, даже вредны, так как продлевают нынешнюю эру господства буржуазии.

Для распространения этих мыслей в 1868 году в Женеве был учрежден специальный печатный орган под названием «Народное дело», который контрабандным путем активно переправлялся через российскую границу. Он стремился отвлечь молодое поколение от умствующего нигилизма и привлечь к более практической революционной работе, но, очевидно, в какой-то степени оставался под старым влиянием, поскольку время от времени предавался весьма абстрактным философским рассуждениям. В первом номере, например, он разместил программу, в которой члены редакции сочли необходимым объявить себя материалистами и атеистами, ибо вера в Бога и загробную жизнь, как и всякий другой идеализм, деморализует народ, внушая ему взаимно противоречивые стремления и тем самым лишая энергии, необходимой для завоевания естественных прав в этом, а не потустороннем мире, и для организации свободной и счастливой жизни. По прошествии двух лет этот орган народного морализаторства развалился из-за недостатка средств, однако продолжали выходить другие периодические издания и брошюры, и тайные отношения между изгнанниками в Швейцарии и их друзьями в Петербурге поддерживались без труда, несмотря на все усилия полиции, старавшейся разорвать эту связь. Таким образом, молодая Россия все более и более насыщалась крайними социалистическими теориями, ходившими в Западной Европе.

Благодаря отчасти этому иностранному влиянию, а отчасти и собственному практическому опыту, будущие реформаторы, которые оставались на родине, осознали, что околонаучные разговоры и дискуссии не могут дать серьезных результатов. Одни только студенты, даже самые многочисленные и преданные делу, не могли надеяться свергнуть правительство или принудить его к переменам. Было ребячеством предполагать, что стены самодержавного Иерихона рухнут под звуки академических труб. Попытки революции не могут иметь успеха без активной поддержки народа; следовательно, революционная агитация должна охватить и массы.

До сих пор между революционерами царило полное единодушие, но в отношении образа действий возникли резкие разногласия. Те, кого увлекли волнующие речи Бакунина, воображали, что если заставить массы осознать себя жертвами административного и экономического гнета, то они поднимутся в едином порыве и завоюют свою свободу. С этой точки зрения требовалось только возбудить народное недовольство и принять меры к тому, чтобы взрывы его произошли одновременно по всей стране. Считалось, что все остальное можно без опаски предоставить действию стихийных сил и вдохновению момента. Поднимались голоса и против этой опасной иллюзии. Лавров, например, соглашаясь с Бакуниным в том, что одни лишь политические реформы не дадут большого или вообще какого-либо результата и что подлинного улучшения жизни рабочих классов можно достигнуть только в результате экономической и социальной перестройки, решительно утверждал, что революция, дабы ее плоды были долговечными и полезными, должна совершаться не демагогами, направляющими невежественные массы, а народом в целом, после того как он будет просвещен и осознает свои истинные интересы. Подготовительная работа потребует целого поколения образованных пропагандистов, которые будут жить среди трудящихся, как сельских, так и городских.

Некоторое время эти два течения находились в конфликте, но взгляды Лаврова, которые были всего лишь практическим развитием академического нигилизма, приобрели гораздо больше сторонников, нежели яростные анархические планы Бакунина, и в конце концов грандиозная схема постепенного осуществления социалистического идеала путем идеологической обработки масс была воспринята с энтузиазмом. В Петербурге, Москве и других крупных городах студенческие общества взаимного обучения, о которых я говорил в прошлой главе, превратились в центры народной пропаганды, а академические нигилисты – в активных миссионеров. Десятки студентов, юношей и девушек, нетерпеливо мечтавших обратить массы в евангелие свободы и земного счастья, стремились наладить контакт с простыми людьми, поселяясь в деревнях в качестве школьных учителей, врачей, акушерок и т. п. или устраиваясь обычными рабочими на фабрики в промышленных городах. Чтобы получить работу на фабриках и скрыть свои истинные цели, они добывали себе фальшивые паспорта, где указывалось, что они принадлежат к низшим сословиям; и даже те, кто уезжал в деревню, обычно жили под вымышленными именами. Так образовался целый класс профессиональных революционеров – их иногда называли нелегалами, – которым в любой момент угрожал арест. В качестве компенсации за трудности и лишения, которые им пришлось пережить, они утешались тем, что борются за благое дело, как верили они. Обычно в свою веру они обращали при помощи дружеских бесед и брошюр, специально написанных для этих целей. Самые энергичные и настойчивые из этих миссионеров месяцами и даже годами не покладали рук, оставаясь на связи с центром в столице или каком-нибудь губернском городке, чтобы сообщать о том, как идет дело, получать новый запас брошюр и продлевать поддельные паспорта.

Это необычайное движение называлось «ходить в народ» и распространилось среди молодежи, как эпидемия. В 1873 году оно было внезапно усилено притоком новобранцев. Свыше сотни русских студентов были вызваны правительством из Швейцарии, чтобы избавить их от пагубного влияния Бакунина, Лаврова и других видных социалистов, и значительная их часть вступила в ряды пропагандистов[101].

Немало сведений о целях и методах пропагандистов было получено в ходе судебного следствия, начатого в 1875 году. Один крестьянин, в то же время фабричный рабочий, донес в полицию, что некие лица распространяют на фабрике революционные брошюры, и в доказательство своих слов предъявил несколько таких брошюр, которые получил сам. Это привело к расследованию, которое показало, что некоторое число молодых мужчин и женщин, явно принадлежащих к образованным классам, распространяли революционные идеи посредством брошюр и разговоров. Последовали аресты, и вскоре открылось, что эти агитаторы принадлежат к крупному тайному обществу с центром в Москве и местными отделениями в Иванове, Туле и Киеве. В Иванове, например, фабричном городке милях в ста к северо-востоку от Москвы, полиция нашла квартирку, где жили трое молодых людей и четыре девушки, и все они, хотя и происходили из образованных слоев, имели вид обычных заводских рабочих, сами готовили себе пищу, своими руками выполняли всю домашнюю работу и стремились избегать всего, что могло бы отличать их от рабочих. В квартире обнаружили 240 экземпляров революционных брошюр, крупную сумму денег, множество шифрованных писем и несколько поддельных паспортов.

Сколько человек состояло в этом обществе, сказать невозможно, потому что значительная их часть ускользнула от бдительного ока полиции; но многих арестовали, и в конечном счете сорок семь человек были осуждены. Из них одиннадцать были дворянами, семеро – сыновьями священников, а остальные принадлежали к низшим классам, то есть к мелкому чиновничеству, мещанству и крестьянству. Средний возраст заключенных составлял двадцать четыре года, самому старшему было тридцать шесть, а самому младшему не было и семнадцати! Лишь пятеро или шестеро были старше двадцати пяти, и ни один из них не был зачинщиком. Женский элемент был представлен не менее чем пятнадцатью девушками в возрасте в среднем до двадцати двух лет. Две из них, судя по фотографиям, имели изящную и привлекательную наружность и, по всей видимости, мало годились для участия в массовых убийствах, об организации которых рассуждали в их обществе.

Характер и цели общества ясно отражены в представленных на суде документальных и устных свидетельствах. Согласно основным его принципам, между членами должно существовать полное равенство, полная круговая ответственность и полная откровенность и доверие в том, что касается общего дела. Что до условий вступления, то кандидат должен полностью отдаться революционной работе; должен быть готов разорвать все узы дружбы и любви ради благого дела; обладать самоотверженностью и умением хранить тайны; быть готов при необходимости стать простым рабочим на фабрике. Желание сохранить абсолютное равенство хорошо иллюстрирует статья устава о руководстве: руководители не избираются путем выборов, но все члены становятся ими по очереди, а срок полномочий не превышает одного месяца!

Общество провозглашало своей целью разрушить существующий строй и заменить его таким, где не будет ни частной собственности, ни классовых или имущественных различий; или, как выражено в одном документе, «на развалинах нынешнего общественного устройства основать империю трудящихся классов». Средства достижения этой цели оговаривались в общих чертах, но каждый должен был приспосабливаться к обстоятельствам и посвящать все свои силы делу революции. Для руководства неопытными рекомендовались следующие способы: простые беседы, распространение брошюр, возбуждение недовольства, образование кружков, создание фондов и библиотек. Все это, вместе взятое, составляет, по терминологии революционной науки, «пропаганду», после которой идет «агитация». Формальное различие между этими двумя понятиями состоит в том, что пропаганда имеет чисто подготовительный характер и нацелена всего лишь на просвещение масс об истинном характере революционного дела, в то время как агитация направлена на то, чтобы побудить отдельного человека или группу к действиям, считающимся при нынешнем режиме незаконными. В мирное время «чистую агитацию» следовало вести организованными отрядами, которые должны устрашить правительство и привилегированные слои, отвлечь внимание властей от скрытых революционных выступлений, поднять дух народа и тем самым сделать его более восприимчивым к революционным идеям, добывать денежные средства для дальнейшей деятельности и освобождать политических заключенных. Во время восстания следует оказывать народным движениям всемерную помощь и придавать им социалистический характер. Центр и местные отделения должны установить связи с издательствами и принять меры для обеспечения регулярного поступления запрещенных книг из-за границы. Таковы несколько типичных выдержек из документа, который справедливо можно было бы назвать трактатом по революционологии.

В качестве образца революционных брошюр, которые распространяли пропагандисты и агитаторы, позволю себе привести краткий пересказ одной из них, хорошо известной политической полиции. Она называется «Хитрая механика» и дает наглядное представление об том, какие революционеры использовали идеи и методы. Мизансцена предельно проста. Два крестьянина, Степан и Андрей, встречаются в кабаке и вместе выпивают. Степан описывается как хороший и добрый человек, когда имеет дело с людьми своего класса, но очень острый на язык в разговоре с мастером или управляющим. Он не лезет за словом в карман и при случае может заставить умолкнуть даже чиновника! Он объехал всю империю, общался со всевозможными людьми, все видит насквозь – короче говоря, соткан из одних достоинств. Одно из его прекрасных качеств состоит в том, что, будучи сам «просвещенным», он всегда готов просвещать и других и теперь находит случай проявить свои таланты.

Когда пока что непросвещенный Андрей предлагает выпить еще по рюмке водки, Степан отвечает, что царь вместе с дворянами и купцами стоят у него поперек горла. Поскольку его спутник не понимает метафорического языка, Степан объясняет, что если бы не было царей, дворян и купцов, то он мог бы взять не одну, а пять рюмок водки за те же деньги. Это, естественно, ведет к более общим вопросам, и Степан произносит нечто вроде лекции. Он объясняет, что простые люди платят гораздо большую часть налогов и в то же время делают всю работу; они пашут поля, строят дома и церкви, работают на мельницах и фабриках, а взамен их систематически грабят и бьют. А куда же деваются все эти деньги, которые у них забирают? Во-первых, царь получает девять миллионов рублей, которых хватило бы на прокорм полгубернии, и на эти деньги он развлекается, устраивает охоты и пиры, ест, пьет, веселится и живет в каменных дворцах. Правда, он дал свободу крестьянам; но мы-то знаем, чем на самом деле обернулась эта свобода. У мужика отняли лучшую землю и увеличили подати, чтобы он не разжирел и не обленился. Царь сам – наибогатейший помещик и фабрикант в стране. Он не только грабит нас сколько хочет, но и продает в рабство (за счет накопления государственного долга) наших детей и внуков. Он забирает у нас сыновей в солдаты, запирает их в казармах, чтобы они не видели своих братьев-крестьян, и ожесточает их сердца, чтобы они превратились в диких зверей, готовых растерзать своих же родителей. Купцы и дворяне тоже грабят бедных крестьян. Словом, высшие классы изобрели хитрую механику, благодаря которой мужику приходится расплачиваться за их удовольствия и роскошь.

Однако когда-нибудь народ поднимется и разорвет эту механику в клочья. Когда наступит этот день, нужно будет разрушить каждую ее деталь, потому что, если хоть одна останется целой, то и все остальные немедленно вырастут снова. Вся сила на стороне крестьян, если бы они только умели ею пользоваться. Знание придет со временем. Тогда они уничтожат эту машину и поймут, что единственное реальное средство от всех общественных зол – это братство. Люди должны жить как братья, чтобы было не твое и мое, а все общее. Когда мы создадим братство, не будет ни богатых, ни воров, но одна правда и праведность без конца. В заключение Степан обращается со словом к «мучителям»: «Когда придет час и подымется наш народ православный, пошлет против нас царь войска, станут бары с чиновниками да богачами последний рубль ребром ставить, чтобы нас одолеть да раздавить. Ну, тогда пусть и от нас пощады не ждут. И впервые познаем мы, что все мы братья, когда все грудью двинемся против них, своих заклятых врагов. Одолеют они, может быть, и раз, и другой. Но напоследок мы таки возьмем свое, потому что нет такой силы, чтобы могла всему народу противиться. А когда наш верх возьмет, то очистим мы Русь-матушку от всех ее мучителей. Тогда свободно нам будет установить наше крестьянское братство, где не будет ни моего, ни твоего, ни барыша, ни угнетения, а будет работа на общую пользу и братская помощь между всеми. Хитрой механики мы строить не будем – не наше крестьянское дело; да и к чему нам она? А неправду должно будет искоренить дотла, и правду постановить вековечную».

Упомянутое выше различие между пропагандой и агитацией, которое играет значительную роль в революционной литературе, в то время имело скорее теоретическое, чем практическое значение. Подавляющее большинство тех, кто активно участвовал в движении, ограничивались тем, что внушали массам социалистические и подрывные идеи, и порой их методы были довольно ребяческими. В качестве иллюстрации могу привести забавный случай со слов одного из самых смелых и стойких революционеров, который впоследствии отличался известным чувством юмора. Однажды они с другом шли по проселочной дороге, когда их обогнал крестьянин на своей телеге. Всегда стараясь сеять доброе семя, они тотчас же вступили с ним в разговор и сказали, что он не должен платить подати, потому что чиновники грабят народ, и пытались убедить его цитатами из Библии, что он должен сопротивляться властям. Осмотрительный мужик подхлестнул лошадь и хотел было уехать подальше, чтобы не слышать их, но оба зелота побежали за ним и не умолкали, покуда совсем не запыхались. Другие пропагандисты были более практичны и проповедовали некую разновидность аграрного социализма, понятную сельским жителям. После освобождения крестьяне, как я говорил в одной из предыдущих глав, думали, будто царь хотел отдать им всю землю, а помещикам – компенсировать потери жалованьем. Даже когда им прочитали и растолковали закон, они упрямо держались своих старых убеждений и с уверенностью ожидали, что скоро будет провозглашена настоящая свобода. Воспользовавшись создавшейся ситуацией, пропагандисты, о которых я говорю, поддерживали заблуждение в крестьянах и стремились таким образом посеять недовольство против помещиков и правительства. Их лозунг был «Земля и воля», и на долгие годы они сформировали отдельную группу под таким же названием («Земля и воля», или сокращенно землевольцы).

В петербургской группе, которая направляла и контролировала это движение, были один или два человека, которые держались иных взглядов на реальную цель пропаганды и агитации. Один из них – князь Кропоткин – поведал миру, какова была его цель в то время. Он надеялся, что правительство испугается и самодержавная власть, как во Франции накануне революции, обратится за поддержкой к помещикам и созовет Национальное собрание. Таким образом, страна получила бы конституцию, и хотя первое собрание, возможно, оказалось бы консервативным по духу, самодержавие в конце концов вынуждено было бы уступить парламентскому нажиму.

Я полагаю, что большинство пропагандистов не вынашивало таких сложных планов. Они рассуждали гораздо проще: «Ставшее реакционным правительство старается помешать нам просвещать народ; мы будем делать это вопреки правительству!» Опасности, которым они подвергали себя, только укрепили их в решимости. Хотя они искренне считали себя реалистами и материалистами, в душе это были романтики-идеалисты, страстно мечтающие совершить что-нибудь героическое. Почитаемые ими апостолы, начиная с Белинского, учили, что человек, который просто разглагольствует о благе народа и ничего не делает для него, относится к числу самых презренных личностей. Если правительство грозит и ставит препоны, это не может служить оправданием для бездействия. Нужно встать и действовать. «Вперед! Вперед! Вольемся в народ, отождествимся с ним и будем трудиться на его благо! Нам предстоит страдание, но мы должны стойко переносить его!» Тип человека, который Чернышевский изобразил в своем знаменитом романе в лице Рахметова, юноши, ведшего аскетическую жизнь и подвергавшего себя лишениям и страданиям в качестве подготовки к будущей революционной деятельности, ныне явился во плоти. Если верить Бакунину, эти Рахметовы не имели даже утешения веры в саму возможность революции, но так как они не могли и не хотели оставаться пассивными свидетелями народных несчастий, они решили пойти в массы, чтобы по-братски разделить с ними муки и в то же время учить и готовить их не теоретически, а практически своим живым примером[102]. Это, я думаю, преувеличение. Пропагандисты в большинстве своем отличались невероятным оптимизмом.

Успех пропаганды и агитации был совсем не соразмерен числу и энтузиазму тех, кто в ней участвовал. Большинство проявляло скорее пыл, чем ум и осмотрительность. Их социализм был слишком абстрактен и научен, чтобы его могли понять деревенские жители, а если его и удавалось растолковать, то агитаторы вызывали у слушателей больше недоверия, чем сочувствия. Мужик – человек очень деловитый и практичный, совершенно не способный понять то, что американцы называют «напыщенностью» в речах и поведении, и, слушая проповедь нового евангелия, у него невольно возникали сомнения и вопросы: «Чего на самом деле хотят эти молодые люди, которые своими тонкими белыми руками, своими иностранными словечками, своим незнанием простейших фактов крестьянской жизни выдают дворянское происхождение? Почему они терпят лишения и идут на такие хлопоты? Говорят, что для нашего же блага, но мы не такие дураки и простаки, за каких нас держат. Они все это делают неспроста. Чего же они ждут взамен? Что бы там ни было, у них явно что-то неладное на уме, похоже, они мошенники. Черт их возьми!» И тогда осторожный мужик поворачивается спиной к своим бескорыстным и самоотверженным учителям или тихонько идет и доносит на них в полицию! Не только на страницах Сервантеса мы встречаем Дон Кихотов и Санчо Панс.

Иногда миссионеров постигала и худшая участь. Если они позволяли себе, как порой случалось, «хулить» религию или царя, они рисковали получить взбучку тут же, не сходя с места. Я слышал, как однажды дюжие крестьянские матроны наказали «богохульника». Даже если таких явных провалов удавалось избежать, у пропагандистов все равно не было особых причин поздравить себя с успехом. После трех лет тяжелого труда сотни апостолов могли похвастать разве что парой десятков обращенных среди подлинно рабочего класса, и даже из этих немногих не все остались верны им до конца. Некоторые, однако, надо признать, претерпели все невзгоды с мужеством и стойкостью истинных мучеников.

У пропагандистов были причины жаловаться не только на равнодушие или враждебность масс. На их след вскоре напала полиция, а она уже не ограничилась убеждениями и логическими дискуссиями. В конце 1873 года арестовали нескольких членов руководящего центра в Петербурге, а в мае следующего года в Саратовской губернии раскрыли дочернюю организацию, с которой было связано около 800 человек, из них около одной пятой – женщины. Некоторые происходили из зажиточных семей – сыновья и дочери мелких чиновников и помещиков, но подавляющее большинство составляли бедные студенты низкого происхождения, немало было сыновей бедного приходского духовенства. В других губерниях власти разоблачили аналогичные организации. К концу года значительная часть пропагандистов оказалась в тюрьмах, а центр, насколько таковой существовал, был разгромлен. Постепенно даже до донкихотов дошло, что мирная пропаганда уже невозможна и что попытки ее продолжать могут привести только к бесполезным жертвам.

Какое-то время в революционных рядах царило всеобщее уныние; а те, кто избежал ареста, пустились во взаимные обвинения и бесконечные споры о причинах неудач и о том, как теперь действовать. Практическим результатом этих упреков и споров стало то, что сторонники медленной и мирной пропаганды отошли на второй план, а верх одержали более нетерпеливые революционные агитаторы. Они решительно утверждали, что, поскольку мирная пропаганда уже невозможна, нужно переходить к более сильным методам. Массы нужно организовать так, чтобы они смогли оказать успешное сопротивление властям. Следовательно, нужно составлять заговоры, провоцировать местные беспорядки и пролить кровь. Больше всего для экспериментов подобного рода подходил южный и юго-восточный регион страны, населенный потомками беспокойных казаков, где поднимались грозные восстания при Стеньке Разине и Пугачеве в XVII и XVIII веках. Тут-то и начали свою работу самые нетерпеливые агитаторы. Члены киевского кружка под названием «Бунтари» числом около двадцати пяти человек осели в разных местностях в качестве мелких лавочников или конеторговцев или кочевали под видом батраков и разносчиков.

Один кружковец поделился в своих «Воспоминаниях» забавным описанием этого эксперимента. Повсюду крестьяне встречали агитаторов негостеприимно и подозрительно, и потому им приходилось терпеть большие неудобства. Некоторые сразу же бросили это дело, посчитав его безнадежным. Остальные поселились в деревнях и начали действовать. Произведя топографическую съемку местности, они разработали остроумный план кампании; но у них не было новобранцев для будущей повстанческой армии, а если бы они таковых и нашли, то у них не было ни оружия, ни денег, чтобы его купить. В таких условиях они всерьез назначили комитет для сбора средств, прекрасно зная, что денег взять неоткуда. Все равно как если бы команда затонувшего корабля, сидя в шлюпке, на грани голодной смерти, назначила комитет для приобретения запаса пресной воды и провизии! В надежде на помощь из центра в Петербург и Москву послали делегата с объяснением, что для вооружения населения требуется около четверти миллиона рублей. Делегат привез тридцать подержанных револьверов! Революционер, который рассказывает обо всем этом[103], осознает, что весь их план был по-детски неосуществим: «Что касается путей, посредством которых мы думали осуществить наши стремления, то тут, нужно сознаться, мы впали в страшную ошибку. Мы избрали путь народного восстания. Вера в революционность народа, в его могущество и даже непобедимость – вот та слабая сторона, на которой, увы, построено было все наше революционное народничество. Любопытнее всего было то, что доказательства свои мы черпали из истории, тогда как история-то, казалось, и должна была нас уберечь от подобной ошибки… Все то, что подтверждало наши теории, мы брали целиком; все то, что противоречило им, мы так или иначе ухитрялись поворотить все-таки в пользу наших взглядов или, наконец, просто уклонялись от объяснения… В настоящее время трудно представить себе, как, в самом деле, можно было проглядеть хотя бы такие сооружения, как железные дороги и телеграфы? Ведь во время Пугачева, а тем более Стеньки Разина, ничего подобного не было… Но самое поразительное во всем этом недосмотре был недосмотр военной силы».

В Чигиринском уезде агитаторы добились небольшого кратковременного успеха, но итог был все тот же. Там студент по имени Стефанович утверждал, что царь борется с чиновниками за народ, и показывал простым крестьянам подложный императорский манифест, где им предписывалось учредить общество для поднятия восстания против чиновников, дворян и попов. В течение какого-то времени (на апрель 1877 года) в обществе состояло около 600 членов, но через несколько месяцев оно было раскрыто полицией, и руководители и крестьяне арестованы.

Когда, таким образом, стало очевидно, что пропаганда и агитация одинаково бесполезны, когда ежедневно производились многочисленные аресты, революционерам пришлось пересмотреть свою позицию, и некоторые из умеренных предложили примкнуть к либералам в качестве временной меры. До той поры либералы и революционеры очень редко сочувствовали друг другу, но очень часто открыто враждовали. Последние, убежденные, что могут свергнуть самодержавную власть своими собственными силами, косо смотрели на либералов, ибо считали, что парламентские дебаты и партийная борьба скорее мешают, чем способствуют наступлению социалистического рая и укрепляют господство буржуазии без реального улучшения положения масс. Однако теперь, когда возникла потребность в союзниках, оказалось, что конституционное правительство все-таки можно использовать в качестве ступеньки для достижения социалистического идеала, поскольку оно предоставило бы определенную свободу печати и объединений и упразднило бы авторитарную систему арестов, тюремных заключений и ссылок по одному только подозрению без суда и следствия. Как обычно, в истории легко нашлись доводы в пользу этого образа действий. Прошлое других народов показывало, что в прогрессе не бывает внезапных скачков и рывков, и поэтому нелепо было воображать, как это до сих пор делали революционеры, будто русский социализм сможет проглотить самодержавие в один присест. Обязательно должен быть переходный период, и казалось, что как раз сейчас он может начаться. Пускай либерализм уничтожит или по крайней мере ослабит самодержавие, а затем его, в свою очередь, уничтожит социализм самого передового типа.

Приняв эту теорию постепенного исторического развития, некоторые наиболее практичные революционеры обратились к самым передовым либералам и призвали их к решительным действиям; но прежде чем они сумели наладить хоть какое-то сотрудничество, вмешались нетерпеливые революционеры, в частности группа, называемая народовольцами, осудили то, что считали нечестивым союзом, и выступили за политику терроризма, которым власти можно было бы запугать и заставить пойти на уступки. Их мысль состояла в том, чтобы расправляться с теми чиновниками, которые активнее всего борются с революционным движением, и чтобы на каждый акт жестокости со стороны администрации ответом служил акт «революционного правосудия».

Поскольку было очевидно, что выбор между этими двумя курсами будет в значительной мере определять будущий характер и окончательную судьбу движения, обе группы пустились в горячие споры друг с другом; но этот вопрос недолго оставался в подвешенном состоянии. Вскоре крайняя партия одержала верх, и был принят курс на террор. Я позволю самим революционерам объяснить это важное решение. Несколько лет спустя было обнародовано пространное воззвание, где оно объясняется так:

«Революционное движение в России началось с так называемого хождения в народ. Первые русские революционеры думали, что свобода народа может быть добыта только самим народом; для этого, полагали они, нужно только, чтобы народ усвоил социалистические идеи, и народ считался способным усвоить эти идеи. Считалось, что в мире и общине народ обладает учреждениями, которые носят в себе семена социализма, что эти учреждения могут стать основами устройства общества на социалистических началах: революционеры надеялись, что и в проповеди западноевропейского социализма народ узнает свои же чаяния, получившие только более определенные, более зрелые формы, и радостно пойдет навстречу этой проповеди.

Но народ не понял своих друзей и встретил их враждебно. Оказалось, что учреждения, зародившиеся в рабстве, не могут сделаться основанием нового строя. Оказалось, что вчерашний крепостной способен на бунты, но не способен на сознательную революционную работу. С болью в сердце революционеры должны были признать, что они обманулись в своих надеждах на народ. Вокруг них не было революционных общественных сил, на которые они могли бы опереться, а примириться с существующим строем насилия и рабства они не могли. И вот загорается последняя надежда, надежда утопающего, который хватается за соломинку: кучка героических и самоотверженных личностей выполнит сама своими собственными силами трудное дело освобождении России от гнета самодержавия. Она должна это сделать, потому что кроме нее нет других сил, пригодных к этому делу. Но в силах ли она выполнить свое решение? Этот вопрос для нее почти не существовал. Ведь борьба этой кучки против самодержавия – это последнее героическое средство, на которое решается врач, когда нет надежды на выздоровление больного. Единственным же средством, на которое могла рассчитывать героическая кучка в своей одинокой борьбе с самодержавием, был террор: вместе с тем он давал естественный исход непосредственному чувству, являлся реакцией против жестоких преследований правительства. Образуется партия „Народная воля“, и мир в течение нескольких лет был свидетелем невиданного в истории зрелища: ничтожная по количеству, но сильная духом партия „Народной воли“ вступила в единоборство с могущественным русским правительством. Ни казни, ни каторга, ни тюрьма и ссылка не сокрушили энергии революционеров: под их выстрелами падали один за другим наиболее яркие и типичные представители правительственного произвола и насилия…»

Именно в это время, в 1877 году, когда пропаганда и агитация в массах уступили место организованному террору, но еще до того, как были совершены какие-либо кровавые убийства, я случайным образом свел личное знакомство с некоторыми видными сторонниками революционного движения. Однажды молодой человек располагающей наружности, которого я не знал и который не предъявил никаких документов, зашел ко мне в Петербурге и предложил опубликовать через английскую печать факты о, как он выразился, гнусном акте жестокости и тирании, совершенном генералом Треповым, петербуржским градоначальником. Этот чиновник, по словам юноши, во время недавнего посещения одной из тюрем, заметил, что молодой политзаключенный по фамилии Боголюбов, проходя мимо, не снял шапки, и приказал высечь его за это. Я ответил, что у меня нет причин не верить этой истории, но нет и причин принимать ее на веру, поскольку она основана исключительно на словах совершенно мне незнакомого человека. Мой осведомитель воспринял это возражение без досады и предложил мне имена и адреса ряда лиц, которые могли предоставить мне любые доказательства, какие бы я ни пожелал.

Когда он снова пришел ко мне в другой раз, я сказал ему, что повидался с несколькими из тех лиц, кого он мне назвал, и что не мог не обратить внимания, что все они тесно связаны с революционным движением. Далее я предположил, что, поскольку сторонники этого движения постоянно жалуются, что на них систематически клевещут, изображают их в ложном свете и карикатурном виде, то их руководителям следовало бы в точности изложить перед окружающим миром свое истинное учение, а уж я с радостью им в этом помогу. Я уже немного разбираюсь в вопросе, так как у меня немало друзей и знакомых среди сочувствующих, и мы с ними постоянно спорим обо всем этом. Я должен признаться, что их идеи, насколько я их понимаю, не вызывают во мне никакой симпатии, но я льщу себя тем, что мог бы – и мой гость сам признал это – точно описать и беспристрастно разобрать идеи, с которыми сам не согласен. Мой новый знакомый, которого я назову Дмитрием Иванычем, был доволен моим предложением, и, когда он посовещался с некоторыми друзьями, мы договорились, что мне предоставят все материалы, необходимые для точного изложения принципов их движения. Что касается каких-либо возможных заговоров, то я предупредил его, что ему следует о них молчать, потому что, если мне случайно станет известно о каких-то террористических планах, я сочту своим долгом предупредить власти. По этой же причине я отказался посещать какие-либо тайные конклавы, и было решено, что меня не будут посвящать ни в какие секреты.

Первый шаг моего обучения оказался не очень удачным или обнадеживающим. В один прекрасный день Дмитрий Иваныч принес мне большую рукопись, где, по его словам, излагались настоящие взгляды революционеров и объяснялись их методы. Я с удивлением увидел, что она написана по-английски, и с первого же взгляда понял, что это совсем не то, чего я хотел. Прочитав первое же предложение, я повернулся к моему другу и сказал:

– Мне очень жаль, Дмитрий Иваныч, что вы не выполнили нашего уговора. Мы, если помните, договорились, что будем действовать совершенно открыто и честно, и вот в первой же фразе рукописи, которую вы мне принесли, я нахожу вопиющую неискренность. Она начинается с заявления, что множество студентов арестовано и брошено в тюрьму за распространение книг в народе. Формально это так, но это же явная попытка ввести в заблуждение. Эти молодые люди арестованы, как вам должно быть известно, за распространение не книг вообще, как следует из вашего документа, а книг определенного рода. Я читал некоторые из них и ничуть не удивлен тому, что власти не хотят, чтобы они попали в руки невежественных масс. Возьмем, к примеру, книгу под названием «Хитрая механика» и другие тому подобные. Чему они фактически учат? Что крестьяне должны быть готовы восстать и перерезать глотки помещикам и чиновникам. Я не вхожу в вопрос, насколько желательна или нежелательна подобная массовая бойня с точки зрения общественного блага, и оправдана ли она в соответствии с каким-то новым кодексом высокой морали. Я лишь утверждаю, что автор этого документа, говоря о «книгах», хотел ввести меня в заблуждение.

Дмитрий Иваныч посмотрел на меня растерянно и пристыженно.

– Прошу простить меня, – сказал он, – я виноват не в том, что пытался вас обмануть, но в том, что не принял мер. Сам я не читал этой рукописи, да и не смог бы, если б и захотел, ведь она написана по-английски, а я иных языков, кроме родного, не знаю. Моим товарищам не следовало так поступать. Отдайте мне рукопись, и я позабочусь, чтобы впредь ничего подобного не случилось.

Свое обещание он сдержал, и у меня больше не было причин для жалоб. Дмитрий Иваныч предоставил мне немалый объем информации и одолжил ценную коллекцию революционных брошюр. К сожалению, наш курс обучения пришлось внезапно прервать из-за непредвиденных обстоятельств, которые, признаюсь, были весьма типичны для петербургской жизни в то время. Мой слуга, прекрасный молодой русский парень, скорее честный, чем умный, как-то утром явился ко мне с загадочным видом и сказал, что мне следует быть настороже, потому что вокруг ходят «темные личности». Я поднажал на него, и он объяснил, что имеет в виду. К нему обратились двое незнакомцев, предложили несколько рублей и стали расспрашивать о моих привычках: в котором часу я ухожу и прихожу, кто ко мне заходит и тому подобное. «Они, сударь, даже хотели пробраться к вам в гостиную; но я, конечно, их не пустил. По-моему, они хотят вас ограбить!»

Нетрудно было догадаться, что это были за «темные личности», которые так живо интересовались моими делами и хотели осмотреть квартиру в мое отсутствие. Если у меня и оставались какие-то сомнения на их счет, они вскоре исчезли. Утром и в последующие дни я замечал, что каждый раз, как я выходил из дома и направлялся куда-либо пешком или на извозчике, за мной близко следовали два малоприятных на вид типа – так близко, что если я резко разворачивался, они натыкались на меня. Первый и второй раз, когда это произошло, я как следует отчехвостил их без всяких церемоний; но когда мы познакомились получше, мы просто улыбались друг другу с понимающим видом, словно древнеримские авгуры, когда они случайно встречались на людях. Они уже не пытались скрыться или обвести меня вокруг пальца. Я знал, что за мной следят, и следившие не могли не заметить, что я это знаю. И все же, как ни странно, это всегда были одни и те же люди!

Читатель, вероятно, полагает, что тайная полиция каким-то образом пронюхала о моих связях с революционерами. Эта догадка исходит из предпосылки, что полицейские обладают таким умом и проницательностью, которыми в действительности они похвастать не могут. В данном случае они шли по совершенно ложному следу, и когда я впервые заметил слежку, один высокопоставленный чиновник, которого, похоже, все это изрядно насмешило, по секрету рассказал мне, в чем дело. По наущению бывшего посла, с которым я имел несчастье разойтись во мнениях по вопросам внешней политики, «Московские ведомости» публично, назвав по имени, осудили меня как человека, имеющего привычку каждый день являться в Министерство иностранных дел, несомненно с гнусной целью незаконным путем выведать секретную политическую информацию, и в полиции решили, что я в самый раз гожусь для того, чтобы пустить за мной филеров. В действительности же мои сношения с русским Министерством иностранных дел, хоть и неприятные для бывшего посла, были вполне обычными и абсолютно открытыми – на самом деле их одобрил сам князь Горчаков, – однако бестактное внимание со стороны тайной полиции было все же крайне нежелательно, ибо какой-нибудь неглупый полицейский агент мог учуять истинный след и причинить мне серьезные неудобства. Поэтому я решил порвать всякие связи с Дмитрием Иванычем и его товарищами и отложить мои штудии до более удобного момента; но это решение все же не упраздняло всех моих проблем. Коллекция революционных брошюр до сих пор находилась у меня, а я обещал ее вернуть. Некоторое время я не понимал, как мне сдержать обещание, не ставя под угрозу ни себя, ни других, но, наконец, тщательно проследив за моими сыщиками, чтобы в точности изучить их привычки, и приняв некоторые меры предосторожности, которыми я не хочу утомлять читателя, ведь ему они вряд ли понадобятся, я тайно побывал у Дмитрия Иваныча в его комнатушке, почти лишенной мебели, вручил ему большой сверток с брошюрами, предупредил, чтобы он больше ко мне не приходил, и попрощался.

После этого мы пошли каждый своей дорогой, и больше я его не видел. Играл ли он важную роль в движении, я так и не смог узнать, потому что не знал его настоящего имени; но если я верно составил себе представление о его характере, то вероятно, он кончил жизнь в Сибири, ибо он был не из тех, кто оглядывался, вступив на какой-то путь. Это была характерная черта русских революционеров того времени. Их страсть к недостижимому идеалу была неискоренима. Многих не раз бросали в тюрьму; и как только они совершали побег или законно выходили на свободу, они практически всегда возвращались к революционной работе и энергично действовали до тех пор, пока снова не попадали в лапы полиции.

Теперь же позвольте вернуться из этого экскурса в область личных воспоминаний и снова взяться за нить повествования.

Мы уже видели, что пропаганда и агитация ни к чему не привели, отчасти потому, что массы выказали равнодушие или враждебность к их идеям, а отчасти из-за того, что правительство прибегло к решительным репрессиям. Мы также видели, что руководители оказались перед лицом серьезной дилеммы: либо отказаться от планов, либо напасть на своих гонителей. Самые активные из них, как я уже говорил, выбрали второй вариант и сразу же приступили к исполнению своих замыслов. За один только год (с февраля 1878 по февраль 1879 года) был совершен целый ряд террористических преступлений; в Киеве покушались на жизнь государственного прокурора, пырнули ножом жандармского офицера; в Санкт-Петербурге глава политической полиции Российской империи (генерал Мезенцов) был убит средь бела дня на одной из центральных улиц; аналогичное покушение совершено на его преемника (генерала Дрентельна); в Харькове застрелили губернатора (князя Кропоткина), когда тот входил в свою резиденцию. За тот же период два члена революционной организации, обвиненные в измене, были «казнены» по приказу местных комитетов. В большинстве случаев террористы пытались сбежать. Один из них стал известен в Западной Европе как литератор под псевдонимом Степняк.

Терроризм не достиг желаемого эффекта. Напротив, он пробудил гнев и энергию властей, и за зиму 1878/79 года только в одном Петербурге были произведены сотни арестов – некоторые говорят, что две тысячи. Доведенные до отчаяния, революционеры в большинстве своем все же решили, что бессмысленно убивать простых чиновников; нужно добраться до fons et origo mali[104]; удар нужно нанести по самому царю! Первое покушение совершил молодой человек по имени Соловьев, который несколько раз выстрелил в Александра II, пока тот гулял возле Зимнего дворца, но ни один выстрел не попал в цель.

Курс на агрессивный терроризм не встретил всеобщего одобрения среди революционеров, и было решено обсудить этот вопрос на съезде делегатов от разных местных кружков. Он состоялся в июне 1879 года, через два месяца после неудачного покушения Соловьева, в двух провинциальных городах – Липецке и Воронеже. Именно там они принципиально одобрили решение террористов-народовольцев. Так как либералы не имели возможности создать либеральные институты или дать гарантии политических прав, без которых не могло быть никакой социалистической агитации, у революционной партии не оставалось иного курса, кроме как на уничтожение деспотической самодержавной власти. Вследствие этого была подготовлена программа действий и выбран исполнительный комитет. С того времени, хотя все еще оставалось немало тех, кто предпочитал более умеренные методы, террористы одержали верх и сразу же приступили к централизации всей организации и введению более строгой дисциплины с мерами повышенной осторожности для обеспечения секретности.

Исполком воображал, будто самодержавие можно уничтожить убийством царя, и поэтому было совершено несколько тщательно спланированных покушений. Первый план состоял в том, чтобы пустить с рельсов спецпоезд императора, когда он с семьей возвращался в Петербург из Крыма. Для этого в трех отдельных местах заложили мины, но все они не сработали. В последнем из трех мест (возле Москвы) поезд все-таки подорвался, но не тот, на котором ехал император с семьей.

Нисколько не обескураженный ни этим провалом, ни раскрытием их тайной типографии полицией, исполком попытался достичь своей цели, устроив взрыв динамита в Зимнем дворце в тот час, когда императорская семья обычно собиралась за обедом. Исполнение было поручено некоему Халтурину, одному из немногих революционеров крестьянского происхождения. Как необычайно умелый плотник и столяр, он легко нашел себе работу во дворце и ухитрился составить примерный план здания. Этот план, на котором обеденный зал был помечен зловещим красным крестом, попал в руки полиции, и та провела, как ей казалось, тщательное расследование, но не смогла ни раскрыть заговор, ни обнаружить динамит, спрятанный под кроватью столяра. Во время обыска Халтурин выказал сверхчеловеческое хладнокровие и продолжал спать каждую ночь прямо на взрывчатке, хотя из-за этого у него мучительно болела голова. Когда химик исполкома заверил его, что скопленного динамита достаточно, он подорвал мину в обычный обеденный час, а сам умудрился сбежать целый и невредимый[105]. В караульном помещении, которое находилось непосредственно над местом взрыва, погибло десять военнослужащих и пятьдесят три получили ранения, а в столовой проломило пол, но царская семья спаслась, потому что не села за обед в обычный час.

Ответственность за этот варварский акт исполком открыто взял на себя. В прокламации, развешанной на улицах Санкт-Петербурга, он заявлял, что, сожалея о смерти солдат, намерен решительно продолжать борьбу с самодержавной властью, пока для проведения общественных реформ не будет созвано Учредительное собрание, состоящее из делегатов, свободно избранных и получивших наказы от избирателей.

Увидев, что полицейские репрессии не действуют, Александр II решил посмотреть, как подействует умиротворение, и с этой целью поставил во главе правительства генерала Лорис-Меликова с полудиктаторскими полномочиями (февраль 1880 г.). Эксперимент не оправдался. Террористы считали его лицемерной либеральностью снаружи, которая прикрывает жестокость внутри, а в чиновном мире – актом преступной слабости со стороны самодержца. Одним из его последствий стало то, что исполком только еще уверенней продолжал гнуть свою линию, а так как власти несколько утратили бдительность, он смог усовершенствовать революционную организацию. В циркуляре, разосланном по губернским отделениям, он объяснял, что единственным источником законности должна быть народная воля[106], а так как правительство никогда не пойдет на такое, его должно принудить народное восстание, для чего следует подготовить все доступные силы. На крестьянство, как показал опыт, пока еще полагаться нельзя, однако нужно принять меры к тому, чтобы заручиться поддержкой городских рабочих. Огромную важность теперь уделяли пропаганде среди солдат; но так как среди рядовых процесс обращения шел трудно, внимание следовало обратить в основном на офицеров, которые смогут повести за собой подчиненных в решающий момент.

Предлагая этот план свержения самодержавия в далеком будущем с помощью народного восстания, комитет не отказался и от методов, которые позволили бы достичь цели быстрее, и в то же самое время обдумывал убийство царя. В зимние месяцы его величество имел обыкновение устраивать по воскресеньям небольшой смотр в манеже возле Михайловской площади в Петербурге. В воскресенье 13 марта 1881 года на улицах, по которым он обычно возвращался во дворец, террористы в двух местах сделали подкопы для взрывчатки, а на запасном маршруте затаились несколько заговорщиков с ручными бомбами, спрятав их под шинели. Император поехал по запасному пути. По сигналу, данному Софьей Перовской, первую бомбу бросил студент по имени Рысаков, но она только ранила несколько человек из эскорта. Император остановился и вышел из кареты, и в то время, когда он расспрашивал о раненых, юноша по имени Гриневицкий бросил вторую бомбу – на этот раз смертельную. Александра II поспешно доставили в Зимний дворец, но он почти сразу скончался.

Этим актом члены исполкома доказали, что они люди решительные и умелые заговорщики, но в то же время показали свою недальновидность и политическую неискушенность, так как они не подготовились к немедленному захвату власти, к которой так неистово стремились, чтобы, разумеется, использовать ее исключительно на общее благо. Всю эту историю можно было бы счесть неправдоподобной с начала и до конца, если бы все подробности не были установлены достоверно. Группа молодых людей, человек тридцать – сорок, не больше, не имея за собой никакой организованной материальной силы, ни каких-либо влиятельных единомышленников в армии или верхах, без каких-либо надежд на народную поддержку и без плана действий сразу же после убийства, сознательно спровоцировала кризис, к которому была абсолютно не готова. Высказывались мнения, что они будто бы рассчитывали на то, что либералы возьмут верховную власть в свои руки, но это объяснение явно придумано задним числом, ведь они знали, что либералы так же не готовы, как и они сами, и в то время считали либералов опасными соперниками. Кроме того, это объяснение никак невозможно примирить с прокламацией, обнародованной исполкомом сразу же после убийства царя. Самое снисходительное объяснение поведению заговорщиков состоит в том, что ими двигала слепая ненависть к самодержавию и его приспешникам, а не практичный политический расчет, что они вели себя, как раненый бык на корриде, который не глядя безрассудно бросается на своих мучителей.

Убийство императора произвело вовсе не тот эффект, на который рассчитывали народовольцы. Напротив, оно разрушило любые надежды на их успех. Многие склонные к либерализму люди, которые в той или иной степени симпатизировали революционному движению, хотя и не принимали в нем участия, которые не слишком сурово осуждали нападения на полицейских чиновников, пришли в ужас, узнав, что эти люди, мнящие себя реформаторами, не пощадили даже священную особу царя! В то же время к полиции, которая размякла и распустилась при снисходительном режиме Лорис-Меликова, вернулся прежний пыл, и она с таким азартом взялась за дело, что революционная организация была парализована и во многом уничтожена. Шестерых цареубийц приговорили к смерти, и пятерых публично казнили, среди них и Софью Перовскую, одну из самых деятельных и по-человечески приятных революционерок. Десятки тех, кто принимал активное участие в движении, оказались в тюрьмах и ссылках. Какое-то время пропаганда еще велась среди военных и морских офицеров, предпринимались попытки к реорганизации, особенно в южных губерниях, но все это ни к чему не привело. Некий Дегаев, принимавший участие в формировании кружков среди военных, оказался провокатором и помогал полиции. Из-за его предательства были арестованы многие офицеры, а также Вера Филиппова (Фигнер), девушка необычайно одаренная и отважная, одна из тех, кто пытался перестроить организацию. Время от времени жившие за границей руководители присылали в Россию своих эмиссаров, чтобы оживить пропаганду, но их усилия ни к чему не привели.

Один из активных членов революционной партии, Лев Дейч, который успел опубликовать свои мемуары, рассказывает, как в то время быстро набирал силу революционный прилив. По его словам, и в России, и за границей былой энтузиазм сменился скептицизмом; люди потеряли веру, хотя многие из них этого не признавали, и ему было ясно, что реакция установилась на много лет. О попытках же реанимировать движение он говорит, что неопытные и неумело руководимые общества были раскрыты, прежде чем успели что-либо предпринять, а единство и взаимосвязь, отличавшие прежний союз единомышленников, исчезли. Другой видный революционер (Маслов) в 1882 году в письме своему другу (Драгоманову) в Женеву горько сетовал на разобщенность. Он обвинял исполком в том, что тот пытается подмять под себя всю революционную партию, в том, что его стремление все сосредоточить в центре еще более деспотично, чем у царского правительства. Раздавая приказы сторонникам, не посвящая при этом их в свои планы, он требует от них беспрекословного подчинения. Молодые социалисты, ярые приверженцы федерализма, возмущены таким отношением и начали понимать, что для комитета они просто пушечное мясо. Автор ярко описывает взаимную враждебность среди разных фракций партии, которая проявлялась в упреках и даже открытых обвинениях; и предсказывает, что «Народная воля» – организатор терактов, кульминацией которых стало убийство императора, никогда не перерастет в мощную революционную партию. Она погрузилась в трясину лжи и может только, как и раньше, обманывать правительство и общество.

В ходе взаимных упреков стороны сделали несколько любопытных признаний. Например, о том, что ни образованные слои, ни простой народ не способны осуществить революцию: первых слишком мало, а вторые слишком преданы царю и не питают симпатии к революционному движению, хотя, пожалуй, в критический момент их можно было бы поднять на восстание. Однако такое восстание не считалось желательным, поскольку есть шанс, что недостаточно подготовленные массы обратятся против образованного меньшинства. Народное восстание ни при каких условиях не могло бы достичь цели, к которой стремились социалисты, так как власть либо осталась бы в руках царя – благодаря верноподданности простого народа, – либо попала бы в руки либералов, которые станут угнетать народ хуже самодержавного государства. Кроме того, признавалось, что теракты не просто бесполезны, а вредны, потому что внушают неверные мысли невежественным массам и скорее разжигают ненависть масс против вождей. Поэтому высказывались предложения вернуться к мирной пропаганде. Тихомиров, номинально руководивший движением из-за границы, был совершенно обескуражен и в 1884 году написал одному из своих эмиссаров в России (Лопатину): «Вы, друзья, теперь видите Россию и можете убедиться, что для широкой организационной работы в ней нет материала… Серьезно советую не надрываться и не скандалиться, стремясь к невозможному… А не хотите мериться с мелочами, уезжайте и ждите лучших времен».

Изучая материалы, относящиеся к этому периоду, понимаешь, что революционное движение попало в порочный круг. Всякая мирная пропаганда стала невозможной вследствие противодействия властей и бдительности полиции; правительство можно было свергнуть только в результате всеобщего восстания; но всеобщее восстание невозможно было подготовить без мирной пропаганды. Что касается терроризма, то он себя дискредитировал. Сам Тихомиров пришел к выводу, что идея террора с самого начала была ошибкой, не только с точки зрения нравственности, но и с точки зрения политической целесообразности. Партия, объяснял он, либо достаточно сильна, чтобы свергнуть правительство, либо нет; в первом случае ей не нужны политические убийства, а во втором убийства не дают эффекта, потому что власти не настолько глупы, чтобы испугаться тех, у кого не хватает силы их свергнуть. Словом, делать нечего, кроме как дожидаться лучших времен, как он и предлагал, а лучшие времена, похоже, наступят разве что в каком-то неопределенном будущем. Он сам, опубликовав брошюру под заголовком «Почему я перестал быть революционером», примирился с правительством, и другие последовали его примеру. В одной тюрьме девять человек официально отреклись от прежних взглядов, и среди них Емельянов, стоявший с запасной бомбой во время убийства Александра II.

Теракты, которые еще происходили время от времени, свидетельствовали о том, что под тлеющими углями пока еще есть огонь, но случались они редко и были не связаны друг с другом. Последним серьезным инцидентом подобного рода, произошедшим в стране в этот период, был заговор Шевирева в марте 1887 года с целью убийства царя. Заговорщиков с бомбами арестовали на главной улице Петербурга, пятеро были повешены. Возможно, к этому списку следует добавить железнодорожную катастрофу у станции Борки в следующем году, когда императорской семье чудом удалось спастись. Есть основания полагать, что это тоже дело рук революционеров.

К тому времени все самые трезвомыслящие из революционеров, особенно те, кто жил за границей и сам находился в безопасности, осознали, что социалистический идеал нельзя осуществить ни народным восстанием, ни терроризмом, ни заговорами и, следовательно, продолжать действовать в прежнем русле нет никакого смысла. Те, кто не отчаялся окончательно, вернулись к той идее, что самодержавную власть, неуязвимую для лобовых атак, можно свалить в ходе долгой осады. Смена тактики отразилась и в революционной литературе. Например, в 1889 году редактор «Свободной России» заявил, что отныне целью движения является политическая свобода – не просто как средство общественного переустройства, но и как благо сама по себе. Это, объясняет он, единственная революция, возможная в настоящее время в России. Пока не может быть никакой иной практической цели. Мы не отказываемся от далеких целей, но в настоящее время они недостижимы. Революционеры семидесятых и восьмидесятых годов так и не смогли создать среди крестьян или городских рабочих никакого подобия силы, способной вести борьбу с правительством; и революционеры будущего не достигнут большего, пока не получат таких политических прав, как неприкосновенность личности. Поэтому непосредственной целью должно стать национальное собрание под контролем местного самоуправления, а этого можно достичь только сплочением всех революционных сил.

Правда, кое-что еще говорило о том, что прежний дух терроризма еще не умер: например, в 1890 году революционерка убила капитана Золотухина, офицера московской тайной полиции. Но подобные инциденты были всего лишь последними судорожными вспышками лампы, которая вот-вот должна погаснуть из-за того, что в ней кончилось масло. В 1892 году Степняк заявил: всем очевидно, что профессиональные революционеры не в состоянии своими силами сбросить самодержавие, несмотря на всю решительность и героизм; и он пришел к тому же выводу, что и автор, который только что был процитирован. Рассматривая ситуацию в целом, он говорит: «Только с точки зрения эволюциониста борьба с самодержавием имеет смысл. С любой другой точки зрения она должна представляться кровавым фарсом – простым упражнением в искусстве самопожертвования!» К таким-то выводам пришел к 1892 году человек, который в 1878 году был одним из главных террористов и своей собственной рукой расправился с генералом Мезенцовым, главой политической полиции.

Так революционное движение, пройдя через четыре стадии, которые я позволю себе назвать академической, пропагандистской, повстанческой и террористической, не сумело достичь поставленной цели. Один из тех, кто активно участвовал в нем и кто, проведя два года в сибирской ссылке, сбежал и обосновался в Западной Европе, написал так: «И наше революционное движение умерло. А мы, живущие, стоим над гробом нашей красавицы и рассуждаем, чего ей недостает. Одни находят что-то, что можно было бы изменить в ее носе, другие – в подбородке или в косе; а и одни, и другие, и все мы, кругом стоящие, словно не видим существенного, именно того, что красавице недостает жизни; и что не в косе тут дело и не в бровях, а в живом духе, который отлетел, но который скрашивал когда-то все эти недостатки и делал ее красавицей. И сколько бы мы теперь ни придумывали изменений и улучшений (как это нам кажется с теперешней нашей точки зрения), все это совершенно ничтожно в сравнении с тем, чего ей недостает и чего – увы! – мы не в силах ей больше дать. Ибо кто же в силах вдохнуть в труп живую душу?»

На самом деле, движение, которое я постарался вам описать, сходило на нет, но зато в то же время зарождалось другое движение, ставящее себе те же конечные цели, и сейчас оно играет одну из важнейших ролей в сложившейся ситуации. Часть изгнанников, оказавшихся в Швейцарии и Париже, познакомились там с западноевропейским социал-демократическим и рабочим движением и уверились, что стратегию и тактику этих движений можно применить и в России. Об их успехах в осуществлении этих планов я расскажу чуть позже; но прежде чем взяться за эту тему, я хотел бы объяснить, как подобный поворот стал возможен благодаря переменам в экономических условиях. Россия приступила к быстрому созданию мощной промышленности и промышленного пролетариата. Это и будет темой следующей главы.

Глава 25. Промышленный прогресс и пролетариат

Пятьдесят лет тому назад Россия по существу была еще аграрной империей, живущей за счет примитивного сельского хозяйства, а прочие свои потребности удовлетворяющей главным образом за счет домашних ремесел, как это было в Западной Европе в Средние века.

На протяжении многих поколений ее правители пытались насадить в своих обширных владениях искусства и ремесла Запада, но им противостояли громадные трудности, и их успехи на этом поприще были отнюдь не так велики, как им бы того хотелось. Мы знаем, что еще в XIV веке в Москве были суконщики, ибо читаем в летописях, что татары разграбили их мастерские при взятии города. К тому времени в некоторых крупных городах также появились мастера по металлу, но, по всей видимости, они не высоко поднимались над уровнем обычных кузнецов. Однако им повезло преуспеть гораздо быстрее, чем мастерам других ремесел, поскольку старые московские цари, как и другие правители-полуварвары, восхищались и завидовали производству более развитых стран главным образом с военной точки зрения. Больше всего они мечтали об огромных арсеналах с хорошим оружием, которое позволяло бы им вести оборону и нападать на соседей, и как раз к этой цели и стремились всеми своими силами.

Еще в 1475 году Иван III, дед Ивана Грозного, послал своего человека в Венецию подыскать для царя архитектора, который, помимо своего искусства, умел бы делать ружья; и в свое время в Кремле появился некий Муроли, которого современники называли Аристотелем за его глубокую ученость[107]. Он принялся «строить церкви и дворцы, отливать большие колокола и пушки, стрелять из означенных пушек и делать всяческие отливки весьма искусно»; и за всю ту разнообразную деятельность ему официально устанавливалось скромное жалованье в десять рублей ежемесячно. По крайней мере, в отношении оружейного производства венецианец добросовестно выполнил свой контракт, и в скором времени царь имел удовольствие обладать «пушечной избой», впоследствии удостоенной имени «пушечного двора». Некоторые из местных мастеров научились иноземному искусству, и чуть более века спустя (в 1586 г. русский или, по крайней мере, славянин по имени Чохов изготовил знаменитую Царь-пушку весом целых 96 тысяч фунтов.

Таким образом был налажен канал связи с западными инженерными искусствами, который с тех пор не прерывался, и мы часто встречаем соответствующие упоминания у старинных авторов. При деде Петра Великого, например, итальянец основал две бумажные фабрики; а бархат для царя и его бояр, золотая парча для церковных облачений и грубые сорта стекла для повседневных нужд производились под августейшим покровительством просвещенного монарха. Его сын Алексей пошел еще дальше и возмутил богобоязненных подданных своей любовью к еретическим изобретениям иноземцев. Именно в немецкой слободе Москвы юный Петр, которому судьба сулила стать Великим, впервые познакомился с полезными искусствами Запада.

Когда великий реформатор взошел на престол, в его царстве, помимо множества мастерских, насчитывалось около десяти литейных заводов; всем им было приказано «лить пушки, ядра и пули и изготовлять оружие для государевой службы». Это представлялось ему только началом, особенно в области горнодобывающей и металлургической промышленности, которая его особенно интересовала. Привозя иностранных мастеров и отдавая в их распоряжение землю со множеством крепостных в тех местностях, где было много полезных ископаемых, и тщательно оговорив, что эти мастера должны как следует обучать его подданных и не скрывать от них ни малейших секретов ремесла, он создал на Урале крупную металлургическую промышленность, которая существует и по сей день. Как показала практика, казенные рудники и металлургические заводы сильно истощали его и без того скромную казну, и тогда часть из них он передал во владение частным лицам. Подобную политику иногда проводили и его преемники. Это и положило начало колоссальным богатствам Демидовых и других семейств. К примеру, Шуваловы в 1760 году имели для работы на своих рудниках и железоплавильных заводах не менее 33 тысяч крепостных и соответствующее количество земли. К сожалению, концессии обычно отдавали не предприимчивым бизнесменам, а влиятельным вельможам, которые чаще всего просто разбазаривали доходы, и немалое число рудников и заводов возвратилось в казну.

Войскам требовались не только оружие и боеприпасы, но также обмундирование и одеяла. Поэтому начиная с правления Петра большое внимание уделялось производству шерстяной ткани. Во времена Екатерины было уже 120 суконных фабрик, хотя и очень маленьких по современным представлениям. На десять московских фабрик, к примеру, приходилось всего 104 станка и 130 рабочих, а за год они вырабатывали сукна на 200 тысяч рублей.

Находясь, таким образом, в значительной мере под влиянием военных соображений в своей экономической политике, государство все же не пренебрегало и другими отраслями мануфактурной промышленности. С тех пор как Россия стала претендовать на звание цивилизованной державы, ее правители всегда уделяли больше внимания пышности, нежели пользе, внешней красоте, а не внутренней прочности цивилизации, и потому не следует удивляться, что задолго до того, как местная промышленность смогла производить продукцию для удовлетворения бытовых потребностей скромной жизни, предпринимались попытки изготовлять такие предметы роскоши, как гобелены. Я говорю об этом лишь для того, чтобы проиллюстрировать типичную черту национального характера, влияние которой можно обнаружить и во многих других сферах деятельности государства.

Если Россия не достигла промышленного уровня Западной Европы, то не из-за отсутствия честолюбия и усилий со стороны ее государей. Они упорно, хотя и не всегда разумно прилагали все силы для достижения этой цели. Промышленников освобождали от пошлин и налогов и даже от военной службы, а некоторые из них, как я уже сказал, получили от короны крупные поместья на том условии, что их крепостные станут рабочими на предприятиях. В то же время запретительные тарифы защищали их от иностранной конкуренции. Словом, государство вскармливало и лелеяло промышленность так, что это удовлетворило бы даже самых убежденных сторонников протекционизма, в особенности те отрасли, которые обрабатывали местное сырье: руду, лен, пеньку, шерсть и жир. Иногда официальное вмешательство и защита государственных интересов заходили дальше, чем того желали промышленники. Не раз власти устанавливали фиксированные цены на некоторые виды промышленных товаров, а в 1754 году Сенат, заботясь о защите населения от пожаров, приказал разрушить все стекольные и железные заводы в радиусе 200 верст вокруг Москвы! Несмотря на такие препоны, обрабатывающая промышленность в целом достигла значительного прогресса. Между 1729 и 1762 годами количество предприятий, официально признанных фабриками, возросло с 26 до 335.

Эти результаты не удовлетворили Екатерину II, вступившую на престол в 1762 году. Под влиянием своих друзей – французских энциклопедистов она какое-то время воображала, что государственный контроль можно ослабить, а систему использования крепостных в качестве работников на фабриках и литейных заводах – заменить свободным трудом, как в Западной Европе, упразднить монополии, и всем подданным, включая крестьян, позволить заниматься производством по своему усмотрению, «на благо государства и народа». Все это очень неплохо смотрелось на бумаге, но Екатерина никогда не допускала того, чтобы либеральные чувства наносили серьезный ущерб интересам ее империи, и поэтому она воздержалась от применения на практике принципа laissez-faire. Хотя об ее экономической политике написано немало, эта политика мало чем отличается от того, что делали ее предшественники. Как и они, Екатерина поддерживала высокие тарифы, давала большие дотации и даже препятствовала вывозу сырья в надежде, что его смогут переработать в стране; а когда взлетели цены на рынке шерсти, она заставила фабрикантов снабжать армию сукном по установленной властями цене. Словом, старый порядок оставался практически неизменным, и, несмотря на неуклонный прогресс при Николае I (1825–1855), когда число фабричных рабочих возросло с 210 тысяч до 380 тысяч, мануфактурная промышленность в целом и далее, вплоть до освобождения крепостных в 1861 году, оставалась тепличным растением, которое могло процветать только в государственной оранжерее.

Однако была одна отрасль, к которой это замечание не относится. Хлопкопрядение и хлопкоткачество пустили глубокие корни на русской земле. В течение многих поколений они оставались в условиях надомного производства, когда сырье распределялось среди крестьян и обрабатывалось ими кустарным образом, но около 1825 года производство начали модернизировать. Оно по-прежнему нуждалось в защите от иностранной конкуренции, но вскоре уже его потребность в прямой государственной поддержке значительно снизилась. Появились большие фабрики с производством на паровой тяге, число занятых на них рабочих выросло до 110 тысяч человек, были заложены основы крупных состояний. Как ни странно, многие будущие миллионеры начинали жизнь неграмотными крепостными. Например, Савва Морозов, которому суждено было стать одним из промышленных магнатов Москвы, был крепостным у помещика Рюмина; большинство принадлежало графу Шереметеву – владельцу крупного поместья, на основе которого вырос промышленный город Иваново, – и граф гордился тем, что среди его крепостных есть миллионеры, и никогда не злоупотреблял своей властью над ними. Однако эти грандиозные перемены не обошлись без помощи иностранцев. В основном это были квалифицированные мастера, а что касается организации, то здесь ведущую роль сыграл немец по имени Людвиг Кноп. В юности коммивояжер английской фирмы, вскоре он стал крупным импортером хлопка, и когда в России в 1840 году, после официального разрешения ввозить английские станки, началась настоящая производственная лихорадка, его фирма поставляла эти станки фабрикам с условием, что получит долю в их деле. По некоторым подсчетам, таким образом он приобрел долю не менее чем в 122 фабриках, так что в народе даже появилась поговорка: «Где церковь – там поп, а где фабрика – там Кноп». Самым большим детищем этой фирмы стала фабрика, построенная в Нарве в 1856 году, где почти полмиллиона веретен приводились в движение силой воды.

Во второй половине прошлого века революция в промышленности состоялась главным образом благодаря освобождению крепостных, быстрому расширению сети железных дорог, созданию обществ с ограниченной ответственностью и некоторым нововведениям в финансовой политике правительства. Освобождение крестьян вывело на рынок неограниченный запас дешевой рабочей силы; строительство железных дорог, протянувшихся во все стороны, стократно увеличило доступность средств сообщения; а новые банки и другие кредитные учреждения, росту которых способствовал огромный приток иностранного капитала, внесли свой вклад в создание и расширение всевозможных промышленных и торговых предприятий. Какое-то время это был настоящий бум. Есть мнение, что во всем, что касается торговли и промышленности, Россия вдруг скакнула на уровень Западной Европы, и многие в Петербурге, увлеченные повальной модой на либерализм вообще и доктрину свободной торговли в частности, выступали за отмену протекционизма как устаревшей меры, ограничивающей свободу и препятствующей экономическому прогрессу.

В какой-то момент правительство едва не уступило под давлением этого потока, но этому помешала влиятельная группа консервативных политэкономистов, апеллировавших к патриотическим чувствам, и московские фабриканты, которые заявили, что свободная торговля разорит страну. После некоторых колебаний власти не понизили, а подняли протекционистские тарифы. В 1869–1876 годах адвалорные пошлины в среднем составляли менее 13 процентов, но с тех пор они неуклонно росли вплоть до последних пяти лет века, когда они составляли в среднем 33 процента, а по некоторым статьям – и гораздо больше. Таким образом, московские промышленные магнаты были защищены от притока дешевых иностранных товаров, но не от иностранной конкуренции, ибо многие иностранные промышленники основывали свои фабрики в России ради того, чтобы воспользоваться преимуществами высоких пошлин. От этих незваных гостей пострадала даже твердо стоявшая на ногах хлопчатобумажная промышленность. Вокруг Петербурга возникли промышленные окраины, где находилось немало хлопчатобумажных фабрик, принадлежащих иностранным капиталистам; а небольшая польская деревня под названием Лодзь недалеко от немецкой границы быстро превратилась в процветающий город с 400 тысячами жителей и стала серьезным соперником древней столицы. Конкуренция со стороны этой молодой выскочки была так сильна, что московские купцы ходатайствовали перед императором о том, чтобы для их защиты таможенная граница была проведена вокруг польских губерний, но их прошение осталось без удовлетворения.

Под щитом высоких тарифов обрабатывающая промышленность в целом добилась быстрого прогресса, а хлопковая торговля ушла далеко вперед. На начало 1909 года, по официальным данным, число промышленных предприятий всех видов, находившихся под контролем правительства, составляло 32 601, на них работало 2 042 115 рабочих.

Прогресс в горнодобывающей промышленности оказался не менее примечателен, чем в хлопчатобумажной. Сначала она ограничивалась северными районами страны, но около полувека назад получила мощный импульс к развитию, когда в нескольких южных губерниях, особенно в Донском бассейне, были открыты в непосредственной близости друг от друга огромные залежи железной руды и большие пласты угля хорошего качества. Благодаря этому открытию и другим фактам, о которых я скажу чуть позже, этот район, прежде чисто земледельческий и пастушеский, опередил знаменитый Уральский край и стал «Черной страной»[108] России. Просторная одинокая степь, где прежде встречались только крестьяне, пастухи да чумаки[109], сонно разъезжающие на своих больших длиннорогих волах, теперь усеяна людными промышленными поселками, выросшими, как грибы после дождя, и крупными металлургическими заводами; и по ночам пейзаж освещается зловещими отблесками гигантских доменных печей. В этом чудесном превращении, как и вообще в истории русского промышленного развития, большую роль сыграли иностранцы. Первопроходцем в этой области стал валлиец Джон Хьюз, сын и ученик кузнеца, а теперь его сыновья возглавляют крупнейший из южнорусских металлургических заводов.

Несмотря на то, что в последние годы Юг шагнул вперед в промышленном отношении, он все еще сильно отстает от тех промышленных районов страны, которые были заселены раньше. Среди них наибольшую важность представляют губернии, сгруппированные вокруг Москвы; далее идет регион Санкт-Петербурга, включая Ливонию; а на третьем месте за ними – Польша. Что касается различных видов промышленности, то самой важной категорией является текстильное производство, второй – производство продуктов питания и третьей – добыча руд и металлов. По общему объему производства, если верить статистическим источникам, Россия среди индустриальных наций мира сегодня стоит на пятом месте, сразу после Соединенных Штатов, Англии, Германии и Франции и немного опережая Австрию.

Если спросить, кто в последние годы энергичнее всех проводил политику по защите и поощрению местной промышленности, то ответом будет – г-н Витте, чье имя ныне известно и в Западной Европе. Признанный ученик великого немецкого экономиста Фридриха Листа, о трудах которого он опубликовал брошюру в 1888 году, он всю свою жизнь с юных лет твердо придерживался того принципа, что «каждая нация должна прежде всего гармонично развивать свои природные ресурсы до предельно возможного уровня самостоятельности, защищая свою промышленность и ставя интересы нации выше финансовых выгод отдельных людей». Как следствие этого принципа, заявлял он, чисто аграрные страны экономически более отсталые и интеллектуально застойные, ибо обречены платить дань народам, которые научились перерабатывать свое сырье и производить из него более ценные товары. Старая добрая английская доктрина о том, что некоторым странам самим Провидением предназначено вечно заниматься сельским хозяйством и что их функция в мировой экономике состоит в том, чтобы снабжать сырьем промышленные страны, в его глазах всегда была одиозной – хитрым и подлым измышлением Манчестерской школы, ловко придуманной для того, чтобы держать молодые страны в непрерывном экономическом рабстве ради выгоды английских фабрикантов. Освободить Россию из этого рабства, дав ей возможность создать крупную отечественную промышленность, достаточную для удовлетворения всех ее нужд, было главной целью его политики и постоянным предметом его неустанных усилий. Те, кто имел счастье знать его лично, нередко слышали, как он красноречиво рассуждал на эту тему, подтверждая свои взгляды цитатами из экономистов его собственной школы, а также примерами из истории его родины и других стран.

Обязательным условием достижения этой цели было наличие высоких тарифов. Они уже существовали, их можно было поднять еще выше, но их одних было недостаточно. Для быстрого развития отечественной промышленности требовался громадный капитал; откуда взять этот капитал – вот в чем состояла насущная проблема. В какой-то момент этот энергичный министр задумал создать фиктивный капитал путем инфляции бумажных денег; но эта идея оказалась непопулярна, и когда она прозвучала в Государственном совете, то встретила там решительное противодействие. Будучи человеком практичным и без закоренелых предрассудков, г-н Витте отказался от плана, которого не мог осуществить, и согласился с мнением оппонентов. Он введет золотую валюту, как ему это рекомендуют; но откуда взять необходимый капитал? Его нужно каким-то образом раздобыть за границей, и, казалось бы, самый простой способ заключался в том, чтобы стимулировать экспорт отечественной продукции. С этой целью была расширена сеть железных дорог[110], изменены тарифы на перевозки и в целом усовершенствованы средства транспорта.

Таким образом удалось обеспечить некоторый приток золота, но его было далеко не достаточно для поставленных целей. Поэтому пришлось прибегнуть к более мощным средствам, и изобретательный министр разработал новый план. Если бы он сумел привлечь иностранных капиталистов в Россию, то они одновременно и ввезли бы в страну огромный объем капитала, и значительно способствовали бы развитию национальной промышленности, о котором он так страстно мечтал. Он был не из тех, кто откладывает дело в долгий ящик, и, едва успев в общих чертах набросать свой план, сразу же приступил к его выполнению и дал знать финансовому миру, что государство готово открыть широкие возможности для выгодных инвестиций – в виде прибыльных предприятий под контролем инвесторов.

Иностранные капиталисты горячо откликнулись на призыв. Толпы охотников за концессиями, прожектеров, учредителей компаний и тому подобные люди съезжались в Петербург и предлагали свои услуги на самых заманчивых условиях; и всех, кто убедительно обосновывал свои проекты, в Министерстве финансов принимали с распростертыми объятиями. Там им объясняли, что во многих отраслях промышленности, например в производстве текстиля, для новичков почти или совсем нет места, но зато в других отраслях перспективы самые блестящие. Возьмем, к примеру, металлургию на юге России. Безграничные запасы полезных ископаемых в этом регионе едва тронуты, и немногочисленные заводы по их переработке приносят огромные дивиденды. Взять, к примеру, заводы, основанные Джоном Хьюзом, – они не раз приносили намного больше двадцати процентов, да и бояться за будущее тоже особо не нужно, потому что правительство приступило к осуществлению масштабных планов по расширению железных дорог, для которых потребуются колоссальные объемы рельсов и вагонов. О каких еще возможностях можно мечтать? Да, эти возможности казались очень заманчивыми, и в Россию хлынула толпа предпринимателей, за которыми последовали биржевые спекулянты и маклеры. Начали разыгрываться живые пьесы в жанре, который немцы зовут Zukunftsmusik[111]. Беспечная и доверчивая публика, особенно в Бельгии и Франции, жадно внимала чарующим звукам финансовых сирен и активно вкладывала средства. Вскоре число построенных в этом регионе металлургических заводов выросло с 9 до 17, и всего за три года производство чугуна почти удвоилось. В 1900 году там работали 44 доменные печи, еще 10 находились в стадии строительства. И все это время доходы империи росли как на дрожжах, так что введение золотого стандарта было произведено без труда. Г-на Витте объявили величайшим министром своего времени – русским Кольбером или Тюрго, а может быть, и тем и другим в одном лице.

А потом все переменилось. Конкуренция и перепроизводство, естественно, привели к падению цен, в то же время уменьшился и спрос, поскольку государство стало строить меньше железных дорог. Встревоженные таким положением вещей, банки, которые раньше помогали открывать и развивать крупные и требующие солидных вложений предприятия, свернули свои кредиты. К концу 1899 года разочарование охватило всех. Некоторые компании еще до начала работы набрали столько финансовых обязательств и вели свои дела так небрежно и опрометчиво, что им пришлось закрыть свои шахты и заводы. Пострадали даже солидные начинания. Например, акции Брянского завода, которые приносили до 30 процентов дивидендов, упали с 500 до 230. Компании Мамонтова, считавшиеся одной из сильнейших финансовых групп страны, были вынуждены приостановить выплаты. Проблемы посыпались как из рога изобилия. Почти все коммерческие банки, непосредственно участвовавшие в промышленных предприятиях, сильно пошатнулись. Г-н Витте – прежде кумир определенной части финансового мира – стал весьма непопулярен, его стали упрекать в том, что он ввел инвесторов в заблуждение. Я мог бы легко опровергнуть по крайней мере некоторые из выдвинутых против него обвинений. Возможно, он допускал ошибки в своих действиях и, может быть, сам был излишне уверен в успехе, но, разумеется, как он впоследствии сам ответил хулителям, в его обязанности не входило предупреждать учредителей и руководителей компаний о том, что им следует не допускать перепроизводства и что их предприятия могут принести не ту прибыль, на которую они рассчитывали. Что касается вопроса о том, действительно ли г-н Витте внушил инвесторам надежду на крупные государственные заказы, которых не мог обеспечить, то на него у меня нет ответа. Во всяком случае, то, что он сбил цены и показал себя человеком неуступчивым, по-моему, не вызывает сомнений.

Читатель, естественно, может сделать вывод, что вышеописанный финансовый кризис и стал непосредственной причиной падения г-на Витте. Такой вывод не совсем верен. Кризис произошел зимой 1899–1900 года, а г-н Витте оставался министром финансов до осени 1903 года. Его падение было результатом более сложного комплекса причин, которые я сейчас постараюсь объяснить и заодно просветить читателя насчет некоторых весьма любопытных и характерных идей, бытовавших тогда среди русских образованных классов и еще не совсем исчезнувших.

Не обошлось, конечно, и без причины чисто личного характера, но я скажу о них всего несколько слов. Помню, как-то раз я спросил одного друга г-на Витте, который был в курсе всех дел, что он думает о нем как об администраторе и государственном деятеле. Он ответил: «Представьте себе негра с Золотого Берега, которого выпустили в современную европейскую цивилизацию!» Этот ответ, как большинство афоризмов, – грубое преувеличение, но в нем есть доля правды. В глазах вымуштрованных русских чиновников г-н Витте был неким бесшабашным великаном, способным в любой момент оказаться слоном в посудной лавке. Как человек властный, резкий и нетерпимый к возражениям, он нажил себе много врагов; а его беспокойная, кипучая энергия заставляла его влезать в дела всех остальных коллег. А поскольку он распоряжался финансами, противоречить ему было довольно затруднительно. Военный министр, министры внутренних дел, сельского хозяйства, общественных работ, народного просвещения и иностранных дел – все они имели основания жаловаться на то, что он посягает на их сферу полномочий.

Вообще г-н Витте был неудобным человеком в администрации, где сильная личность считается совершенно неуместной, а всякая инициатива должна принадлежать исключительно царю. Вдобавок ко всему он был человеком эмоциональным, и в гневе порой не всегда мог сдержать свой непослушный язык. Если верить тому, что мне рассказали о нем, то непосредственной причиной его перевода с влиятельного поста министра финансов на синекуру председателя Комитета министров явились какие-то неосторожные и не очень почтительные слова, повторенные его подчиненным и переданные великим князем царю; но это была всего лишь пресловутая последняя соломинка, сломавшая спину верблюда. Его положение уже пошатнулось, и как это произошло, я и хочу рассказать сейчас.

В первую очередь за его отставку выступали аграрные консерваторы. Они не могли отрицать, что с чисто фискальной точки зрения его администрация одержала поразительный успех, так как при нем доходы быстро удвоились, а бумажная валюта, курс которой колебался и обесценивался, сменилась золотым стандартом; однако, как утверждали они, он убивал курицу, несущую золотые яйца. Очевидно, что налогоспособность крестьян была практически исчерпана, поскольку недоимки по налогам становились все больше, и обнищание крестьян росло с каждым годом. Голод 1891–1892 годов показал, что все их резервы истощены, и государство вынуждено было потратить сотни миллионов на снабжение их продовольствием. В то время как плодородие земли оскудевало, численность проживающих на ней росла угрожающими темпами. В некоторых местностях пятая часть крестьянских дворов уже не имели наделов, а из тех, кто пока еще владел землей, значительная часть не имела скота и лошадей, необходимых для обработки и удобрения их наделов. Г-н Витте, несомненно, начал понимать свою ошибку и предпринял шаги, чтобы смягчить ее последствия, – усовершенствовал систему налогообложения и отменил паспортные пошлины, но эти чисто паллиативные средства не могли дать заметного эффекта. В то время как кучка капиталистов накапливала несметные богатства, народные массы медленно и верно скатывались на грань голодной смерти. Благополучие крестьян, составлявших 90 процентов всего населения, безжалостно приносилось в жертву, и ради чего? Ради создания промышленности, которая стояла на искусственной, шаткой основе и уже начала приходить в упадок.

Так утверждали аграрии, отстаивавшие интересы земледельческих классов. Их взгляды поддержала, а доводы подтвердила влиятельная группа людей, которых я за неимением лучшего слова назову философами или доктринерами-толкователями истории, которые, как ни странно, оказывали больше влияния в России, чем в какой-либо другой стране.

Русские образованные слои хотят видеть страну богатой и самодостаточной и признают, что для этого нужна крупная промышленность; но они не хотят идти на жертвы, необходимые для достижения поставленной цели, и мнят себе, что каким-то образом этих жертв удастся избежать. Америка добилась своего богатства и процветания благодаря так называемому «капитализму», то есть своеобразной социальной организации, в которой действуют два главных фактора – небольшая группа богатых капиталистов и фабрикантов и огромный нищий пролетариат, живущий впроголодь, безвластный перед лицом бессердечных работодателей. Россия в последнее время шла по стопам этих богатых стран, и если это продолжится и дальше, то она неминуемо будет страдать от тех же гибельных последствий плутократии, обнищания, безудержной конкуренции во всех сферах деятельности и резко обострившейся борьбы за жизнь, в которой слабый неизбежно проиграет[112].

Но, к счастью, по мысли этих теоретиков, существовал более совершенный путь, и Россия могла бы пойти по нему, если бы только осталась верной некоторым загадочным принципам своего прошлого исторического развития. Не пытаясь изложить эти загадочные принципы, на которые я неоднократно ссылался в предыдущих главах, могу лишь вкратце сказать, что традиционными патриархальными институтами, на которых теоретики основывали свои надежды на счастливое социальное будущее своей родины, были сельская община, традиционные местные отрасли производства и своеобразные кооперативные объединения, называемые артелями. Каким образом эти пережитки полупатриархального общества можно было на практике развить так, чтобы они смогли выдержать конкуренцию с промышленностью, устроенной в соответствии со всеми новейшими «капиталистическими» принципами, никто не мог убедительно объяснить, но многие предавались остроумным спекуляциям на этот счет, словно дети, которые обсуждают, как игрушечными совочками предотвратить грозное наводнение. На мой скромный взгляд, вся эта теория ошибочна; но ее твердо, я бы даже сказал, фанатично придерживались те, кто, в отличие от неразборчивых поклонников западноевропейской и американской цивилизации, считали себя истинно русскими и настоящими патриотами. Г-н Витте никогда не относился к таким людям. Он считал, что есть только один путь к национальному процветанию – путь, по которому шла Западная Европа, и по этому пути он старался вести свою страну как можно быстрее. Поэтому он всем сердцем и душой отдался тому, что его противники называли «капитализмом»: наращивание государственных займов, создание банков и других кредитных учреждений, стимулирование открытия и расширения крупных фабрик, которые неизбежно должны были разрушить мелкое местное производство, и даже – horribile dictu![113] – подрыв деревенской общины, чтобы тем самым пополнить ряды безземельного пролетариата и увеличить количество дешевой рабочей силы ради выгоды капиталистов.

Такими доводами аграриев и доктринеров, по их понятиям, вполне честными и благонамеренными, легко было подорвать позицию г-на Витте. Самым грозным среди его противников был покойный г-н Плеве, министр внутренних дел, человек совсем иного склада. За несколько месяцев до его трагической кончины у меня состоялся с ним долгий и интересный разговор, и я ушел под большим впечатлением. Имея неоднократные беседы подобного рода с г-ном Витте, я мог сравнить или, вернее, противопоставить этих двух человек. Очевидно, что оба они обладали исключительной силой ума и энергией, но у одного эта энергия была вулканической, а у второго – сосредоточенной и тщательно контролируемой. В разговоре один напоминал мне фехтовальщика-самоучку, который рубит с плеча, а другой – ловкого мастера клинка, знающего все тонкости владения шпагой, который всегда делает ровно такой выпад, из которого может быстро вернуться в стойку, и не дальше. Что касается вопроса, был ли г-н Плеве не просто смелым, энергичным и неглупым чиновником, а чем-то большим, то тут могут быть разные мнения, но он определенно умел производить впечатление глубокого и блестящего государственного мужа, способного видеть гораздо дальше, чем свойственно обычному чиновнику, и он обладал талантом принимать такой вид, будто под невозмутимой гладью его сдержанности и спокойствия скрывается подлинно высокообразованная государственная мудрость. О своем коллеге г-не Витте он говорил в самых корректных выражениях, однако нетрудно было догадаться, что к политике Министерства финансов он настроен крайне враждебно.

Из других источников я узнал главную причину этой враждебности. Будучи министром внутренних дел и прослужив долгое время в департаменте полиции, г-н Плеве считал своей первой обязанностью поддержание общественного порядка и защиту персоны и самодержавной власти своего августейшего повелителя. Поэтому он был решительным противником всяких революционных тенденций, в какие бы одежды или обличья они ни рядились; и как государственный деятель он должен был обращать свой взгляд на все, что может усилить эти тенденции в будущем. Так, ему казалось, что в финансовом курсе, проводившемся уже несколько лет подряд, зрели зародыши будущего революционного брожения. Крестьянство беднело и потому легче прислушивалось к лукавым речам социалистов-агитаторов; в Харьковской и Полтавской губерниях уже имели место крестьянские волнения. Революционные социал-демократы тайно организовывали быстрорастущий промышленный пролетариат, и в некоторых крупных городах уже наблюдались серьезные беспорядки среди рабочих. Для любого будущего революционного движения пролетариат, естественно, станет источником новобранцев. Кроме того, на другом конце социальной лестницы создавался класс богатых капиталистов, и всякий, кто хоть немного знаком с историей, знает, что богатое и могущественное третье сословие не может бесконечно мириться с самодержавной властью. Хотя сам г-н Плеве не был ни аграрием, ни славянофилом-доктринером, он не мог не питать известных симпатий к тем, кто ковал громы и молнии для свержения г-на Витте. Он был слишком практичный человек, чтобы воображать себе, будто стрелки на циферблате экономического прогресса могут повернуться и пойти вспять к отмирающим патриархальным институтам; однако он полагал, что по крайней мере темп этого прогресса мог бы быть поумереннее. Министру финансов не следовало так отчаянно и безрассудно спешить, и желательно было бы создать консервативные силы, которые могли бы противодействовать революционным, невольно вызванным к жизни его импульсивным коллегой.

Некоторые из кователей громов и молний шли гораздо дальше и утверждали или намекали, что г-н Витте – сам сознательный революционер и вынашивает тайные злодейские планы. В поддержку своих инсинуаций они приводили некоторые случаи, когда известных социалистов назначали профессорами в академиях, подотчетных Министерству финансов, и указывали на Крестьянский банк, который пользовался особым покровительством г-на Витте. Сначала от банка ждали, что он будет действовать против революционных тенденций, препятствуя образованию безземельного пролетариата и увеличивая число мелких землевладельцев, всегда и везде консервативных в отношении прав частной собственности. К сожалению, его успех вызвал опасения у более консервативной части землевладельцев. Эти господа, как я уже упоминал, указывали на то, что имения дворян быстро переходят в руки крестьян и что, если этот процесс продолжится, потомственные дворяне, которые всегда были вернейшей опорой трона, переместятся в города и там погрязнут в нищете или смешаются с коммерческой плутократией. Тем самым они будут способствовать образованию третьего сословия, враждебного самодержавной власти.

В таких обстоятельствах было очевидно, что упрямый министр финансов мог сохранять свое положение только до тех пор, пока пользовался уверенной поддержкой императора, а эта поддержка по вышеуказанным причинам подвела его в критический момент. В то время как его труды были еще не закончены, ему пришлось внезапно оставить свой пост и занять положение, при котором, по общему мнению, он уже не будет иметь большого влияния на администрацию.

Так пал русский Кольбер-Тюрго или как вам угодно его назвать. Помешают ли ему будущие финансовые трудности вернуться на пост министра финансов, пока неизвестно; но в любом случае его труды невозможно повернуть вспять. Он поднял промышленность на неслыханную высоту, а промышленность на капиталистических началах всегда создает промышленный пролетариат, и, как это предвидел г-н Плеве, он уже дал революционерам новое поле деятельности. Поэтому я вернусь к вопросу развития революционного движения, чтобы рассказать о его современных этапах.

Глава 26. Новый этап революционного движения

Развитие промышленности на капиталистических началах и последующее образование массового промышленного пролетариата, естественно, вызвали большое разочарование среди многочисленных теоретиков, веривших, что Россия так или иначе избежит «гноящихся язв западной цивилизации». Опыт доказал, что эта вера оказалась иллюзией, а те, кто пытался остановить естественный ход промышленного прогресса, были вынуждены признать тщетность своих усилий. Крупные фабрики росли в размерах и в числе, а кустарные промыслы исчезали или попадали во власть посредников, артели не продвинулись ни на шаг в ожидаемом развитии. Фабричные рабочие, все бывшие крестьяне, теряли связь с родными деревнями, покидали свои наделы общинной земли. Словом, они превращались в наследственную касту городского населения, и славянофильская мечта о том, чтобы каждый фабричный рабочий имел дом в деревне, уже не имела шансов осуществиться. Не было и никаких надежд на перемены к лучшему в далеком будущем. С усилением конкуренции среди заводчиков выкорчевывание мужика из почвы должно происходить все быстрее и быстрее, потому что работодателям требуется все больше квалифицированных рабочих, готовых стабильно трудиться круглый год.

Такое положение дел оказало любопытное действие на ход революционного движения.

Позвольте очень кратко напомнить, через какие последовательные этапы уже успело пройти движение. Как мы видели, первыми были нигилисты, горячие юноши периода «бури и натиска», которые отвергали и высмеивали уважаемые традиции и принципы прошлого и охотно принимали и искажали новейшие идеи Западной Европы. Подобно большинству образованных соотечественников, они верили, что в гонке прогресса Россия вот-вот догонит и опередит западные народы и что этого вожделенного результата можно достичь, если обнулить существующие институты и перестроить общество по планам Прудона, Фурье и других авторов ранней социалистической школы.

Когда нигилисты растратили все свои силы и истощили терпение публики философствованием и многословием, устным и письменным, на сцену вышла партия действия. Подобно нигилистам, они стремились к самым радикальным политическим, социальным и экономическим реформам, но считали, что их нельзя осуществить силами одних только образованных классов, и решили призвать к сотрудничеству народ. Для этого они пытались обратить массы в евангелие социализма. Сотни их стали миссионерами и «ушли в народ». Но необразованные массы так и не сумели понять евангелия социализма, и самые ревностные и неосторожные из проповедников попали в руки политической полиции. Те, кому удалось спастись, осознали свои ошибки, но все еще цеплялись за надежду осуществить политическую, социальную и экономическую революцию и с этой целью решили изменить тактику. Освобожденный крепостной показал, что неспособен к «длительной революционной деятельности», однако были основания полагать, что он, как и его предки во времена Стеньки Разина и Пугачева, способен восстать и расправиться со своими угнетателями. Поэтому его нужно использовать для уничтожения государственной власти и бюрократии, и тогда будет легко организовать общество на основе всеобщего равенства и принять долговременные меры против капитализма и создания пролетариата. Это была вторая фаза движения.

Надежды агитаторов оказались столь же обманчивыми, как и надежды пропагандистов. Мужик остался глух к их подстрекательствам, и полиция вскоре положила конец их стараниям. Таким образом, недопеченные радикальные реформаторы встали перед дилеммой. Либо им нужно на время отказаться от своих планов, либо немедленно нанести удар по своим гонителям. Как мы знаем, они выбрали второй вариант и после тщетных попыток запугать правительство терактами против ретивых чиновников убили самого царя; но, прежде чем они успели продумать конструктивную часть своей задачи, самодержавная власть и бюрократия сама разгромила их организацию, а тем, кто избежал ареста, пришлось искать спасения в эмиграции в Швейцарии и Париже. Так закончился третий этап.

Тогда со всех сторон от побежденных, раздавленных революционеров раздался крик: «Что делать?» Кто-то считал, что поверженную организацию следует восстановить, и с этой целью из Швейцарии последовательно приехал ряд секретных агентов. Но все их усилия, как они признавались сами, оказались бесплодны, и, по всей видимости, все, кроме немногих фанатиков, погрузились в уныние, как вдруг раздался голос, призвавший беглецов сплотиться под новым знаменем и повести борьбу совершенно новыми методами. Голос исходил от (если можно так выразиться) революционолога незаурядного таланта – г-на Плеханова, поселившегося в Женеве с небольшим кругом друзей, называвших себя группой «Освобождение труда». Его взгляды изложены в ряде небезынтересных публикаций, первой из которых была брошюра «Социализм и политическая борьба», изданная в 1883 году.

По мнению г-на Плеханова и его учеников, революционное движение до сих пор шло по совершенно ложному пути. Все прежние революционные группы исходили из того, что политическая революция и экономическая реорганизация общества должны осуществляться одновременно, и поэтому с презрением отвергали любые реформы чисто политического характера, даже самые радикальные. Эти реформы, как я говорил в предыдущей главе, считались не только бесполезными, но и прямо вредными для интересов рабочего класса, ибо так называемые политические свободы и парламентское правление неизбежно упрочат господство буржуазии. Да, допускали революционеры нового толка, таково обычное действие парламентских учреждений, но из этого не следует, что надо противодействовать созданию таких учреждений. Наоборот, их следует приветствовать не только потому, что, как уже указывали некоторые, пропаганду и агитацию легче вести при конституционном строе, но и потому, что конституционализм, безусловно, является наиболее удобным и, может быть, единственным путем, которым в конце концов можно прийти к социалистическому идеалу. Это звучит довольно туманно, но станет яснее, когда я объясню вторую ошибку, в которую, по мнению новых апостолов, впали их предшественники.

Этой второй ошибкой было то предположение, что все истинные друзья народа, будь то консерваторы, либералы или революционеры, должны всеми силами противодействовать развитию капитализма. В свете открытий Карла Маркса в экономической науке каждый должен признать это вопиющим заблуждением. Говорилось, что этот великий авторитет доказал, что развитие капитализма непреодолимо, и его выводы подтверждаются новейшей историей России, ибо весь экономический прогресс, достигнутый за последние полвека, носил капиталистический характер.

Даже если бы существовала возможность остановить капиталистическое развитие, это нежелательно с революционной точки зрения. В поддержку этого тезиса снова цитируется Карл Маркс. Он показал, что капитализм, хотя и является злом сам по себе, тем не менее представляет собой неизбежную стадию экономического и общественного прогресса. Поначалу он вредит интересам рабочего класса, но в конце концов приносит ему пользу, потому что постоянно растущий пролетариат должен, хочет он того или нет, стать политической силой, и как политическая сила он однажды сломит господство буржуазии. Как только он станет политическим гегемоном, он конфискует на благо всего общества орудия производства, фабрики, литейные заводы, станки и т. д., экспроприировав их у капиталистов. Таким образом, вся прибыль, получаемая от массового производства и текущая ныне в карманы богатеев, будет распределяться поровну между рабочими.

Так началась четвертая фаза революционного движения, и, как и все предыдущие фазы, в течение нескольких лет она пребывала в академическом состоянии, когда велись бесконечные дискуссии по теоретическим и практическим вопросам. Лавров, пророк старой пропаганды, отнесся к новым идеям «с дедовской суровостью», а Тихомиров, ведущий представитель умирающей «Народной воли» – устроительницы терактов, упорно утверждал, что западноевропейские методы, рекомендуемые Плехановым, неприменимы к России. Группа Плеханова ответила длинным рядом публикаций, частью оригинальных, а частью переводов из Маркса и Энгельса, где разъясняла доктрины и цели социал-демократов.

Семь лет ушло на эту академическую литературную деятельность – период сравнительного покоя для русской тайной полиции, а затем, около 1890 года, пропагандисты новой школы осторожно приступили к работе в Петербурге. Для начала они ограничились созданием небольших тайных кружков для обращения в свою веру неофитов и обнаружили, что почва уже до некоторой степени подготовлена для тех семян, которые они собирались посеять. Рабочие испытывали недовольство, и некоторые из самых разумных, которые раньше поддерживали контакт с пропагандистами старшего поколения, узнали, что существует хитроумное и эффективное средство устранения несправедливости. Каким образом? Сплоченностью и борьбой. Для необразованных рабочих это было важным открытием, и вскоре они проверили предложенное средство на практике. Осенью 1894 года вспыхнули рабочие волнения на Невском машиностроительном заводе и в арсенале, а в следующем году – на фабрике Торнтона и сигаретных мануфактурах. Во всех этих забастовках закулисно участвовали агенты социал-демократов. Избегая основных ошибок старых пропагандистов, которые предлагали рабочим лишь абстрактные социалистические теории, в которых не в состоянии был разобраться ни один малограмотный человек, они стали действовать более рациональным методом. Русский рабочий, невосприимчивый к отвлеченным теориям, вовсе не был безразличен к перспективам улучшения его материального положения и избавления от тягот повседневной жизни. Из этих тягот острее всего ощущались долгий рабочий день, низкая заработная плата, произвольные штрафы и грубость мастеров. Помогая рабочим устранить эти несправедливости, агенты социал-демократов могли бы завоевать их доверие, а когда рабочие стали бы считать их своими истинными друзьями, они могли бы научить их тому, что их личные интересы совпадают с интересами рабочего класса в целом. Таким способом можно было бы пробудить в промышленном пролетариате своего рода корпоративную солидарность – первейшее условие политической организации.

В этом ключе агенты приступили к работе. Сформировав тайный «Союз борьбы за освобождение рабочего класса», они постепенно вышли за узкие рамки кружковой пропаганды и подготовили почву для агитации в более широком масштабе. Среди недовольных рабочих они распространили множество продуманно составленных брошюр, где формулировались материальные претензии, а весь политический строй с его полицией, жандармами, казаками и сборщиками налогов подвергался критике – отнюдь не дружественной, но без резких выражений. Вводя в программу этот политический элемент, приходилось действовать очень осторожно, так как рабочие еще не усматривали тесной связи между их недовольством и существующими политическими порядками, а старшее поколение и вовсе видело в царе воплощение бескорыстной милости. С учетом всего этого в брошюре, которую распространял союз для просвещения трудящихся, автор предпочел вовсе не упоминать о самодержавной власти и просто описывал положение рабочего класса – тяжелое бремя, которое он вынужден нести, злоупотребления и бесцеремонность со стороны начальства. Эту брошюру читали с жадностью, и начиная с того времени, если на рабочих местах возникали проблемы, люди обращались к агентам социал-демократов за помощью в формулировке своих претензий.

Конечно, такую помощь приходилось оказывать тайно, потому что на заводах всегда действовали полицейские шпионы, и все, кто подозревался в помощи рабочему движению, подлежали аресту и ссылке. Например, 4 января 1896 года, когда социал-демократы проводили тайное собрание, полиция арестовала 115 участников. Несмотря на этот и другие подобные инциденты, работа велась с большой энергией, и летом 1896 года поле деятельности расширилось. На время коронации, проходившей в том году, фабрики и мастерские в Петербурге закрыли, но люди посчитали, что за эти дни они должны получить обычное жалованье. Когда их требование отклонили, 30 тысяч человек объявили забастовку. Социал-демократический союз воспользовался этим и распространил множество брошюр. Впервые их стали читать вслух на рабочих собраниях, и слушатели встречали их одобрительными хлопками. Союз поддержал рабочих в их сопротивлении, но советовал не прибегать к насилию, дабы не спровоцировать вмешательство полиции и военных, как это по неосторожности происходило иногда раньше. Когда полиция все-таки вмешалась и выслала нескольких руководителей забастовки из Петербурга, агитаторам представился прекрасный шанс объяснить, что власть защищает нанимателей и враждебна рабочему классу. Эти разъяснения шли вразрез с официальным воззванием к рабочим, в котором г-н Витте пытался убедить их в том, что царь всемерно стремится улучшить их положение. Исход борьбы решился не доводами и увещеваниями, а силой: не имея средств для продолжения забастовки, рабочие были вынуждены возобновить работу под угрозой голода.

Это был переломный момент, после которого рабочее движение приобрело более массовый и систематический характер. Во время предыдущих рабочих волнений забастовщики не понимали, что наилучшим средством давления на работодателей был простой отказ от работы, и часто выражали свое недовольство тем, что беспощадно уничтожали имущество фабрикантов. На место происшествия приезжала полиция, а иногда и войска, за чем следовали многочисленные аресты. Другая ошибка неопытных забастовщиков состояла в том, что они не создали резервного фонда, из которого могли бы черпать средства к существованию, когда не получали заработной платы и не могли воспользоваться кредитом в продуктовой лавке при фабрике. Теперь были предприняты попытки исправить эти две ошибки, и первая оказалась довольно успешной, поскольку бессмысленное уничтожение имущества перестало быть характерной чертой рабочих волнений; но крупного резервного фонда пока не удавалось создать, поэтому забастовки всегда длились недолго.

Хотя до сих пор забастовки не приводили к ощутимым практическим результатам, новые идеи и стремления быстро распространялись на фабриках и заводах и успели пустить такие глубокие корни, что некоторые из настоящих рабочих захотели иметь право голоса в руководстве – в комитете союза, состоявшем исключительно из образованных людей. Когда комитет отклонил их запрос, началась длительная полемика, и вскоре выяснилось, что за вопросом об организации стоит важнейший принципиальный вопрос. Рабочие хотели сосредоточить усилия на улучшении своего материального положения и действовать в том ключе, который мы бы назвали тред-юнионизмом, в то время как комитет хотел, чтобы их целью было обретение политических прав. Обе стороны проявили большую целеустремленность. Попытка рабочих основать и распространять свой подпольный журнал с целью освободиться от «политиков» окончилась неудачей; однако они получили сочувствие и поддержку со стороны некоторых образованных членов партии, и таким образом в социал-демократическом лагере произошел раскол. После неоднократных и безрезультатных попыток прийти к удовлетворительному компромиссу вопрос был вынесен на съезд, который состоялся в Швейцарии в 1900 году; но дискуссии лишь обострили разногласия, и обе стороны образовали отдельные независимые группы. Та, которая последовала за Плехановым и назвала себя революционными социал-демократами, придерживалась марксистского учения во всей его полноте и чистоте и настаивала на необходимости постоянной политической агитации. Другая, назвавшись «Союзом социал-демократов за границей», склонялась к тред-юнионистской программе и провозглашала необходимость руководствоваться не незыблемыми догмами, а политической целесообразностью. Между двумя группами некоторое время велась словесная война на языке педантов; но, несмотря на все потрясание оружием и громкие обличения оппонентов в истинно гомеровском духе, на самом деле они оставались союзниками, которые боролись за общую цель, – двумя крылами социал-демократической партии, отличавшимися друг от друга только в вопросах тактики.

Две эти расходящиеся тенденции нередко проявлялись и в последующей истории движения. В обычное мирное время экономическая или тред-юнионистская тенденция может сохранять свои позиции, но как только начинаются беспорядки и вынуждены вмешиваться власти, политическое течение быстро набирает силу. Примером этого были рабочие волнения 1902 года в Ростове-на-Дону. В первые два дня забастовки выдвигались только экономические требования, а в речах, которые звучали на собраниях рабочих, не говорилось о политических претензиях. На третий день один оратор осмелился неуважительно отозваться о самодержавной власти, но вызвал некоторое недовольство слушателей. Однако на пятый и в последующие дни прозвучало несколько политических речей, которые закончились кличем «Долой царизм!», и толпа из 30 тысяч рабочих поддержала ораторов. Подобные забастовки затем происходили в Одессе, на Кавказе, в Киеве и в Центральной России, и все они носили скорее политический, чем чисто экономический характер.

А теперь я попробую ясно изложить точку зрения и план кампании этого нового движения, которое я могу назвать революционным ренессансом.

Конечная цель новых реформаторов была та же, что и у всех их предшественников, – коренная реорганизация общества на социалистических началах. Согласно их учениям, общество в его нынешнем виде состоит из двух больших классов, которые можно назвать эксплуататорами и эксплуатируемыми, стригалями и стрижеными, капиталистами и рабочими, нанимателями и наемными работниками, тиранами и угнетенными; и такое неудовлетворительное положение дел будет длиться до тех пор, пока существует так называемый буржуазный или капиталистический режим.

В новом раю на земле, о котором мечтают социалисты, эта несправедливость должна исчезнуть; все люди должны быть равно свободны и независимы, все должны трудиться ради общего блага и умом, и руками и поровну пользоваться природными и рукотворными благами этой жизни.

По этому поводу между разными группами русских радикальных революционеров не возникало разногласий. Все они – от старомодных нигилистов до социал-демократов новейшего типа – разделяли эти взгляды. Что отличало их друг от друга, так это большая или меньшая нетерпеливость в достижении идеала.

Самыми нетерпеливыми были анархисты, сгруппировавшиеся вокруг Бакунина. Они хотели немедленно лобовой атакой ниспровергнуть все существующие формы правления и общественного устройства в надежде, что случай, или эволюция, или природный инстинкт, или внезапное вдохновение, или какая-нибудь другая таинственная сила создаст нечто лучшее. Сами они отказывались помогать этой таинственной силе даже намеками, ссылаясь на то, что, по словам одного из них, «созидать – не дело того поколения, чей долг – разрушать». Несмотря на то что в русском национальном характере силен импульсивный элемент, эти безрассудные, сверхнетерпеливые доктринеры так и не стали многочисленными и им так и не удалось сформировать организованную группу, вероятно, потому, что молодое поколение в России было слишком занято настоящим и будущим положением своей собственной родины, чтобы осуществлять планы всемирного анархизма, как советовал Бакунин.

Следующей по шкале нетерпеливости шла группа сторонников социалистической агитации в массах с намерением свергнуть правительство и встать на его место, как только массы будут достаточно организованы, чтобы сыграть отведенную им роль. Существенное различие между ними и анархистами состояло в том, что они признавали необходимость длительной подготовки и собирались после свержения правящего режима не оставаться до бесконечности в состоянии анархии, а заменить самодержавие ограниченной монархией или республикой с сильным и деспотичным временным правительством, насквозь проникнутым социалистическими принципами. Как только этот временный деспотизм прочно заложит основы нового миропорядка, он должен созвать общероссийское собрание, которое, насколько я понимаю, должно освободить его от ответственности за благонамеренную тиранию, временно осуществлявшуюся им в переходный период.

Несколько меньшую нетерпеливость выказывала следующая группа – сторонники мирной социалистической пропаганды. Они утверждали, что нет необходимости ниспровергать старый порядок, пока массы не будут интеллектуально подготовлены к новому, и возражали против того, чтобы фундамент нового режима был заложен деспотами, даже самыми благими в социалистическом смысле. Только сам народ должен добиваться своего счастья и защищать его.

На последнем месте оказались наименее нетерпеливые из всех – социал-демократы, существенно отличающиеся от всех предыдущих категорий.

Все вышеупомянутые революционные группы упорно отвергали идею постепенного перехода от буржуазного к социалистическому режиму. Они не слушали никаких предложений о конституционной монархии или демократической республике даже в качестве промежуточной стадии развития. Все это было самой сутью буржуазного порядка, и потому категорически отвергалось. Нельзя останавливаться на полпути между нынешним страданием и будущим счастьем, ибо многие усталые путники почувствуют искушение остановиться в середине пути, в пустыне, и не дойдут до обетованной земли. «Всегда вперед» – таков должен быть лозунг, и нельзя терять времени на глупую борьбу политических партий и пустые излишества политической жизни.

Но не так думали социал-демократы. Они в своем поколении оказались гораздо умнее. Видя, что попытки нетерпеливых групп окончились катастрофой, и понимая, что в случае их успеха старая никчемная бюрократия, вероятно, была бы заменена молодым и энергичным деспотизмом, еще более губительным, чем его предшественник, они решили попытаться прийти к цели, которую ставили перед собой нетерпеливые революционеры, окольным, но более надежным путем. По их мнению, от нынешнего российского режима, защищенного самодержавием, слишком далеко до будущего социалистического рая, чтобы перепрыгнуть это расстояние одним скачком, и они наметили несколько «привалов», где можно было бы с удобством остановиться и отдохнуть во время пути. Первый привал – это конституционализм с парламентскими институтами. В течение нескольких лет парламентское большинство, разумеется, будет иметь буржуазия, но постепенно упорным трудом четвертое сословие одержит верх, и тогда можно будет провозгласить наступление социалистического золотого века. А до той поры нужно заручиться доверием масс, особенно фабричных рабочих, которые умнее и не так консервативны, как крестьяне, и создать мощные рабочие организации как основу для будущей политической партии.

Эта программа, конечно, предполагала совместные действия с конституционалистами, от которых, как я сказал, революционеры старой школы сурово держались в стороне. О формальном союзе не могло быть и речи, и уж тем более о «союзе сердец», потому что социалисты знали, что либералы будут решительно противодействовать их конечной цели, а либералы знали, что их попытаются использовать как орудие; но, по всей видимости, ничто не могло помешать обеим группам соблюдать по отношению друг к другу доброжелательный нейтралитет и плечом к плечу дойти до того «привала», где они могли бы обдумать, как и куда идти дальше.

Когда я впервые познакомился с русскими социал-демократами, я вообразил себе, что их планы носят исключительно мирный характер и что их партия, в отличие от предшественников, эволюционная, а не революционная. Впоследствии я обнаружил, что понял их не совсем верно. В обычное, спокойное время они применяли только мирные методы и полагали, что пролетариат в интеллектуальном и политическом смысле пока еще недостаточно готов взять на себя огромную ответственность, отведенную ему в будущем. Более того, когда наступит момент избавления от самодержавной власти, они предпочли бы постепенную ликвидацию внезапному катаклизму. До сих пор их можно было бы назвать скорее эволюционистами, чем революционерами, но их план не исключал и силовых методов. Они не считали своим долгом противостоять насилию со стороны самых нетерпеливых революционных групп и не гнушались пользоваться беспорядками для достижения своих целей. Публичную агитацию, которая в России в любой момент может вызвать репрессии со стороны властей, они считали необходимой для поддержания и укрепления духа сопротивления; и когда полиция применяла силу, они одобряли ответное применение силы агитаторами. Однако они принципиально отказывались от терактов.

Кто же тогда были террористы, убившие столько великих людей? Чтобы ответить на этот вопрос, я должен познакомить читателя с другой группой революционеров, которые, как правило, находились не в товарищеских, а во враждебных отношениях с социал-демократами и называли себя эсерами (социалистами-революционерами).

Как и другие революционные группы, эсеры объявили своей целью переход политической власти от самодержавия к народу и полное переустройство национальной жизни на самых передовых социалистических началах. В некоторых пунктах они были заодно с социал-демократами. Они признавали, например, что общественному переустройству должна предшествовать политическая революция, что необходима большая подготовительная работа и что усилия следует сосредоточить прежде всего на промышленном пролетариате как на наиболее сознательной части масс. С другой стороны, они, в противоположность социал-демократам, утверждали, что ошибочно ограничивать революционную деятельность городским рабочим классом, который недостаточно силен, чтобы свергнуть самодержавную власть. Следовательно, агитацию нужно было распространить и на крестьянство, достаточно «развитое», чтобы понять хотя бы идею национализации земли; и для выполнения этой части программы была создана специальная организация.

При таком единомыслии, казалось бы, социал-демократы и социалисты-революционеры могли бы объединить силы для совместной борьбы с правительством; но, помимо взаимной ревности и нетерпимости, которые так часто встречаются и в революционных, и религиозных сектах, их союзу или даже искреннему сотрудничеству мешали глубокие различия как в учении, так и в методах.

Социал-демократы по существу были схоластами. Будучи бескомпромиссными апостолами Карла Маркса, они верили в так называемые непреложные законы общественного развития, согласно которым социалистического идеала можно достичь только через капитализм, а промежуточная политическая революция, которая должна заменить самодержавную власть народной, будет осуществляться на основе преобразования и организации промышленного пролетариата. С духовной гордостью людей, ощущающих себя воплощением непреложного закона, они часто смотрели свысока, с чувством весьма похожим на презрение, на простых эмпириков, которые не разбирались в научных принципах и руководствовались соображениями практической целесообразности. Такими эмпириками казались им эсеры, потому что те отвергали постулаты или, по крайней мере, отрицали непогрешимость марксистской школы, цеплялись за идею частичного сопротивления господствующему влиянию капитализма в России, надеялись, что крестьянство сыграет важную роль в осуществлении политической революции, и были глубоко убеждены, что приход политической свободы можно значительно ускорить при помощи терроризма. По этому последнему пункту они весьма откровенно изложили свои взгляды в брошюре, изданной ими в 1902 году под названием «Наши задачи». Она гласит:

«Одним из сильных средств борьбы для такой партии, диктуемым нашим революционным прошлым и настоящим, явится политический террор, заключающийся в уничтожении наиболее вредных и влиятельных при данных условиях лиц русского самодержавия. Систематический террор совместно с другими, получающими только при терроре огромное решающее значение, формами открытой массовой борьбы (фабричные и аграрные бунты, демонстрации и проч.), приведет к дезорганизации врага. Террористическая деятельность прекратится лишь с победой над самодержавием, лишь с полным достижением политической свободы. Кроме своего главного значения как средства дезорганизующего, террористическая деятельность послужит вместе с тем средством пропаганды и агитации, как форма открытой, совершающейся на глазах народа, борьбы, подрывающей обаяние правительственной власти, доказывающей возможность этой борьбы и вызывающей к жизни новые революционные силы рядом с непрерывающейся устной и печатной пропагандой. Наконец, террористическая деятельность является для всей тайной революционной партии средством самозащиты и охранения организации от вредных элементов – шпионства и предательства».

В соответствии с этой теорией была создана «боевая организация», которая вскоре принялась за дело при помощи револьверов и бомб. Сначала было совершено покушение на Победоносцева; затем был убит министр внутренних дел Сипягин; далее были совершены покушения на виленского и харьковского губернаторов; впоследствии жертвами террора стали уфимский губернатор, вице-губернатор Елизаветполя, Плеве, великий князь Сергей и многие другие.

Хотя социал-демократы не испытывали сентиментальной брезгливости в отношении кровопролития, они возражали против этого образа действий, ссылаясь на то, что теракты не нужны и могут принести больше вреда, чем пользы делу революции. Одной из главных задач всякой разумной революционной партии должно быть пробуждение всех классов от привычной апатии и побуждение к активному участию в политической жизни; но терроризм окажет противоположный эффект, так как из него следует, что политическая свобода достигается не постоянным нажимом и упорным сотрудничеством народа, а эффектными, сенсационными актами индивидуального героизма.

Старания этих двух революционных партий, а также более мелких групп, привлечь на свою сторону промышленный пролетариат не ускользнули от внимания властей; и во время рабочих волнений 1896 года, по предложению г-на Витте, правительство рассматривало вопрос о том, как противодействовать влиянию агитаторов. Решение было найдено без труда: надо улучшить положение рабочего класса. В соответствии с этим особому чиновнику было поручено составить доклад о том, что уже сделано в этом направлении. Доклад свидетельствует о том, что власти давно уже размышляли над этим вопросом. Не говоря о мертворожденном законе о десятичасовом рабочем дне для ремесленников, вышедшем при Екатерине II, еще в 1859 году была назначена императорская комиссия, но из ее деятельности ничего не вышло вплоть до 1882 года, когда были приняты законодательные меры для защиты женщин и детей, работающих на фабриках. Несколько позже (в 1886 г.) были рассмотрены другие причины недовольства и частично устранены поправками в договоры найма, которые предусматривали, что деньги от отчислений и штрафов не присваивались хозяевами, и созданием штата фабричных инспекторов, которые должны были следить за тем, чтобы все благие намерения правительства должным образом проводились в жизнь. Пересмотрев все эти меры в 1896 году, на следующий год правительство приняло закон, запрещающий работу в ночное время и ограничивающий рабочий день одиннадцатью с половиной часами.

Рабочих это не удовлетворило. Их заработная плата по-прежнему оставалась низкой, а ее повышения трудно было добиться, потому что забастовки и любые формы объединений, как и раньше, считались уголовными преступлениями. В этом вопросе государство твердо стояло на своем в том, что касалось законов, но постепенно шло на практические уступки, разрешая рабочим объединяться для определенных целей. Например, в 1898 году в Харькове гражданские инженеры учредили Общество взаимопомощи, и с тех пор рабочим, как правило, разрешали выбирать делегатов для обсуждения их жалоб с хозяевами и инспекторами.

Убедившись, что, невзирая на эти уступки, влияние социал-демократических агитаторов среди рабочих растет, власти решили пойти еще дальше; они постановили организовать рабочих на чисто тред-юнионистских началах и тем самым выступить против социал-демократов, которые всегда советовали бастующим смешивать политические требования с материальными жалобами. Проект, казалось, имел хорошие шансы на успех, потому что многие рабочие, особенно старшего поколения, совсем не хотели смешивать практические заботы повседневной жизни с политикой, что нередко приводило к арестам, тюремному заключению и ссылке.

Первая такая попытка была сделана в Москве под руководством некоего Зубатова, начальника охранки, который сам был в молодости революционером, а потом провокатором. Он организовал крупное рабочее объединение с читальнями, лекциями, дискуссиями и другими развлечениями и стремился убедить членов, что им следует не обращать внимания на агентов социал-демократов, а надеяться только на правительство. Чтобы завоевать их симпатии и доверие, он поручил подчиненным вставать на сторону рабочих во всех трудовых спорах и сам оказывал давление на фабрикантов. Благодаря этому он привлек к себе значительное число сторонников, и какое-то время его организация, казалось бы, преуспевала, однако он совсем не обладал экстраординарными способностями и тактом, необходимыми, чтобы вести столь сложную игру, и совершил роковую ошибку, использовав участников организации для того, чтобы выявлять «неблагонадежных». Эта тактическая ошибка привела к закономерным последствиям. Как только рабочие поняли, что их мнимые благодетели – всего лишь полицейские шпики, которые ничего не сделали для того, чтобы действительно улучшить их положение, популярность зубатовской организации быстро упала. В то же время фабриканты жаловались министру финансов, что полиция, которая должна блюсти общественный порядок и обвиняет фабричных инспекторов в возбуждении недовольства среди рабочих, сама устраивает беспорядки и подстрекает рабочих предъявлять непомерные требования. Министром финансов в то время был г-н Витте, а министром внутренних дел, ответственным за действия полиции, был г-н Плеве, и деятельность Зубатова стала новым яблоком раздора между этими двумя мужами, и без того находившимися в очень натянутых отношениях. При всем этом неудивительно, что такой весьма рискованный эксперимент постиг преждевременный конец.

Примечания

1

Институт судей, избираемых и оплачиваемых земством, отменен в 1889 году.

2

Выходит за пределы полномочий (лат.).

3

Сумма, израсходованная на эти цели в 1897 году – последнем, по которому у меня есть статистика, составила около полутора миллионов рублей, или, грубо говоря, 150 000 фунтов, которые распределились по следующим статьям:

1. Агрономическое обучение – 41 100 фунтов

2. Экспериментальные станции, музеи и т. д. – 19 800 фунтов

3. Ученые агрономы – 17 400 фунтов

4. Сельскохозяйственное производство – 26 700 фунтов

5. Улучшение пород лошадей и крупного рогатого скота – 45 300 фунтов

Итого – 150 300 фунтов

4

Эти данные взяты у наилучших из доступных авторитетов, в основном у Шванебаха и Скалона, но я не готов поручиться за их точность.

5

Вотяки – старое название удмуртов. (Примеч. пер.)

6

Справедливости ради надо сказать, что господина Горемыкина не следует винить в том, что он предстал перед Первой думой с пустыми руками, поскольку его назначили премьером всего лишь за десять дней до ее открытия.

7

«Третий радующийся», лицо, извлекающее пользу из борьбы двух противников (лат.).

8

Даты приводятся по новому стилю, а не по старому, действовавшему на тот момент в России. (Примеч. пер.)

9

Что касается роспуска Второй думы, в последнее время утверждалось, что не было никакого заговора социал-демократов и что признание Церетели было простой бравадой. В таком случае позвольте заметить, что мне представился шанс осмотреть оригинальные документы, на которых основывалось обвинение, и они убедили меня в том, что обвинение исчерпывающе подкреплено фактами. С другой стороны, нужно признать, что изменение закона о выборах с формальной точки зрения было незаконно.

10

В старых книжных каталогах иногда встречается пьеса с многозначительным названием «Неслыханное чудо, или Честный секретарь». Мне не довелось увидеть этой любопытной постановки, но я не сомневаюсь, что в ней идет речь об особенностях судебного процесса в старину.

11

Суд квартальных сессий – в Англии съезд мировых судей графства, собирающийся раз в квартал. (Примеч. пер.)

12

Решающий опыт, критический эксперимент (лат.).

13

Я имею в виду так называемый «суд по форме», введенный указом Петра Великого в 1723 году. Я немало изумился, когда случайно натолкнулся на него в своде законов.

14

Summum jus summa injuria (латинская поговорка) – «высшее право – высшая несправедливость», то есть безусловное соблюдение закона порой может приводить к беззаконию. (Примеч. пер.)

15

Этот свой приказ генерал Трепов объяснял тем, что во время его инспекционного визита в тюрьму Боголюбов повел себя неуважительно и тем самым нарушил тюремную дисциплину, за что закон предписывает телесное наказание.

16

Эти жалобы сохранил Фоккеродт, прусский дипломат того времени. (Текст воспроизведен по изданию: Россия при Петре Великом (Записки Фоккерода) // Русский архив, № 8. 1873).

17

Посошков. Книга о скудости и богатстве.

18

Дело чести (фр.).

19

Джентльмен (фр.).

20

Князь Щербатов.

21

Сегюр, долгое время служивший послом Франции при дворе Екатерины.

22

Sabathier de Cabres. Catherine II et la Cour de Russie en 1772.

23

Это высказывание часто ошибочно приписывают Николаю I. Пересказано Сегюром.

24

Знайте, сударь, что в России нет значительного лица, кроме того, с кем я говорю, и лишь на то время, когда я с ним говорю! (фр.)

25

Кроме них, есть, конечно, немецкие графы и бароны из балтийских провинций Российской империи.

26

К счастью, этот обычай вышел из моды даже в отдаленных уездах, однако аналогичный случай произошел с моим другом аж в 1871 году. Его против воли задержали на целых два дня с человеком, которого он никогда раньше не видел, и в конце концов ему удалось сбежать, подкупив слуг этого хозяина-тирана.

27

В России генералов гораздо больше, чем в любой другой стране. Несколько лет назад в Москве была одна старая дама, у которой было десятеро сыновей, и все сплошь генералы! До этого звания можно дослужиться не только на военной, но и на гражданской службе.

28

Когда хозяин считал кого-либо из своих крепостных мятежником, он по закону мог без суда и следствия отправить его в Сибирь при условии оплаты транспортных расходов. Прибыв в пункт назначения, тот получал землю и жил как свободный поселенец с единственным ограничением – ему не разрешалось покидать местность проживания.

29

«На манер ученого, незнакомого с семейными делами» (лат.) – цитата из «Деяний аббатов Сент-Олбанского монастыря» Томаса Уолсингема.

30

Русские крестьяне зовут всех западноевропейцев «немцами», хотя образованные люди называют так только жителей Германии. Остальное человечество состоит из православных, басурман и поляков.

31

До мозга костей цивилизованный человек (фр.).

32

Бехтеев Сергей Сергеевич. Хозяйственные итоги истекшего сорокалетия. СПб., 1902.

33

Друг у друга крестьяне, как правило, не воруют, о чем свидетельствует тот факт, что они по привычке не запирают дверей дома, уходя работать в поле; но если мужик найдет во дворе хозяина кусок железа или отрезок веревки или любую из тех мелочей, которые ему требуются постоянно и которые трудно достать, он, скорее всего, возьмет их и унесет домой. Нарубить дров в помещичьем лесу он не считает воровством, потому что «Бог насадил деревья и поливал их», а во времена крепостничества ему позволялось запасать дрова таким образом.

34

К примеру, купцов из Ярославля посылали в Астрахань собирать таможенную пошлину.

35

См. «Уложение» (то есть законы царя Алексея, отца Петра Великого), глава 19, пункт 13.

36

Неформальный визит в благодарность за гостеприимство (фр.).

37

Общество, свет (фр.).

38

Цивилизованных до мозга костей (фр.).

39

Здесь надо учитывать поэтическую вольность. В действительности лишь у немногих церквей позолоченные купола. Большинство выкрашены в зеленый цвет, как крыши окружающих домов.

40

Эти слова написал князь Одоевский.

41

Это была одна из излюбленных тем Хомякова, славянофильского поэта и богослова, отца господина Хомякова, председателя Думы.

42

Согласно предписаниям медицины (фр.).

43

Эти слова написал Чаадаев, который за несколько лет до того яростно нападал на славянофилов за подобные же взгляды.

44

Сейчас туда можно доехать на поезде, но ветка, проходящая вдоль берега, в то время еще не была построена.

45

«Приобрести для себя, разорив королевства, благодаря чему могли бы жить в вечном мире» (лат.); Дудо Сен-Кантенский. История норманнов.

46

Роллон – первый герцог Нормандии. (Примеч пер.)

47

Strinnholm A. Die Vikingerzuge (Hamburg, 1839). Т. 1. С. 135.

48

Со времен моего пребывания в Новгороде ералаш сменился бриджем.

49

Длинный список разнообразных схем распределения земли в отдельных общинах в различных частях страны можно найти в первой главе ценного труда Карелина под заглавием «Общинное владение в России» (Санкт-Петербург, 1893). Поскольку моя цель состоит в том, чтобы дать читателю лишь общее представление об этом предмете, я не стану запутывать его перечислением бесконечных вариантов исходной схемы.

50

С 1719 года прошло 11 ревизий, последняя в 1897 году. Промежутки варьировались от 6 до 41 года!

51

Недавно принятые законы несколько изменили ситуацию. По закону об освобождении 1861 года, земля могла перераспределяться в любое время при условии, что за это проголосуют две трети жителей на деревенском сходе. По закону 1893 года земля может перераспределяться не чаще, чем раз в двенадцать лет, и с разрешения некоторых местных властей.

52

В 1884 году Александр III предпринял попытку поставить сельские общины под надзор и контроль путем назначения сельских чиновников, называемых земскими начальниками. Об этой так называемой реформе я еще буду говорить ниже.

53

Моим главным источником по ранней истории крестьянства был Беляев, Крестьяне на Руси, Москва, 1860 г.; весьма талантливый и добросовестный труд.

54

Эти слова взяты из петровского указа от апреля 1721 года. Полное собрание законов, № 3770.

55

И это указ либеральной и терпимой Екатерины! Как он примирялся у нее с уважением и восхищением, которые она питала к гуманистическим взглядам Беккариа на уголовное правосудие, императрица не объясняет.

56

В документах того времени присутствуют явные указания на то, что высокопоставленные сановники сначала относились враждебно к прикреплению крестьян к земле. Аналогичное явление мы находим в гораздо более поздние времена в Малороссии. Еще долго после того, как Екатерина II узаконила в этом регионе крепостное право, крупные землевладельцы, такие как Румянцев, Разумовский, Безбородко, продолжали привлекать к себе в имения крестьян мелких помещиков. См. статью Погодина в «Русской беседе», № 4 за 1858 г., с. 154.

57

Вышеизложенное описание возникновения крепостного права на Руси основано на тщательном изучении имеющихся у нас данных по теме, но я обязан сообщить, что некоторые из утверждений основаны скорее на умозаключениях, чем на прямых и однозначных документальных фактах. Этот вопрос очень сложен и, по всей видимости, будет удовлетворительно решен лишь после опубликования и тщательного изучения множества старых писцовых книг (земельных реестров).

58

Например, указ от 13 октября 1675 г. и от 25 июня 1682 г. См. Беляев, с. 203–209.

59

Указ от 2 июня 1742 г.

60

См. указы от 17 января 1765 г. и от 28 января 1766 г.

61

См. указ от 7 октября 1792 г.

62

В качестве примера дарения крепостных можно привести следующий случай: граф Панин представил нескольких своих подчиненных к императорской награде, но получил отказ и пожаловал им 4000 крепостных из своих поместий. Беляев, с. 320.

63

См. указы от 22 августа 1767 г. и 30 марта 1781 г.

64

Пожалуй, самый ужасный из известных нам случаев – это дело некой дамы по имени Салтыкова, призванной к ответу в 1768 году. Согласно указу о ее преступлениях, в ходе бесчеловечных пыток она в течение десяти или одиннадцати лет убила около сотни своих крепостных, главным образом женского пола, включая несколько девочек одиннадцати и двенадцати лет. По народному поверью, ее жестокость происходила из наклонности к людоедству, но судебное следствие этого не подтвердило. Подробности см. в «Русский архив», 1865 г., с. 644–652. Зверства, творившиеся в начале прошлого века в имении графа Аракчеева, фаворита Александра I, описывались неоднократно и едва ли менее отвратительны.

65

Сперанский, например, будучи пензенским губернатором, призвал к суду, среди прочих преступников, помещика, по приказу которого одного из его крестьян насмерть забили кнутом, и барыню, убившую мальчика-крепостного перочинным ножом, потому что тот плохо заботился о вверенном его попечению ручном кролике! (Корф. Жизнь Сперанского. Т. II. С. 127, примечание).

66

Я привожу ссылки на собрание законов, поскольку русские обычно думают и утверждают, что сдача крепостных в найм, применение телесных наказаний и тому подобные обычаи – это злоупотребления, не разрешенные законом.

67

Помещики, содержавшие оркестры, большие псарни и т. п., порой имели по несколько сотен дворового люда.

68

Число отстраненных помещиков или, вернее, число помещичьих имений, отданных в управление попечителям вследствие злоупотребления властью со стороны владельцев, в 1859 году составило 215. Такие сведения, во всяком случае, содержатся в официальном рукописном докладе, который показывал мне покойный Николай Милютин.

69

Этот знаменитый документ известен как «рескрипт Назимову». Не раз в ходе наших бесед с генералом Назимовым я всеми силами старался, конечно, в пределах вежливости и благоразумия, добиться от него подробного рассказа об этом важном событии, но все мои усилия не увенчались успехом.

70

Известна как Редакционная комиссия. Строго говоря, их было две, но обычно о них говорят как об одной.

71

Это было неверное толкование фактов. Очень многие из примкнувших к протесту искренне сочувствовали идее освобождения и были готовы проявить еще больше «либеральности», чем правительство.

72

Иногда говорят, что было освобождено 40 000 000 крепостных. Это утверждение верно, если считать государственных крестьян крепостными. Они, как я уже объяснял, занимали промежуточное положение между крепостными и свободными крестьянами. Своеобразное управление, при котором они жили, было частично упразднено высочайшими указами от 7 сентября 1859 года и октября 1861 года. В 1866 году их поставили в административном отношении на один уровень с освобожденными помещичьими крепостными. Как правило, они получали гораздо больше земли и должны были платить несколько меньшие повинности, чем бывшие крепостные в более узком смысле этого слова.

73

Это число не включает домашней прислуги, которая земли не получила.

74

Здесь: объективный свет, свет разума (лат.).

75

В 1901 году правительству пришлось выделить еще одну субсидию по случаю голода в 33,5 млн рублей.

76

Букв. «ты тоже» (лат.), в вольном переводе – «чья бы корова мычала».

77

Отцовская власть, власть римского отца семьи над детьми, внуками и т. д. вплоть до права суда и казни. (Примеч. пер.)

78

Уже в 1903 году я узнал, что один из самых разумных и энергичных помещиков Воронежской губернии последовал крестьянскому примеру и уверял меня, что на опыте продемонстрировал пользу от такого образа действий.

79

Господином Мельниковым, тайная записка великому князю Константину Николаевичу.

80

Соловьев. Очерки из истории русской литературы XIX века. Санкт-Петербург, 1903. С. 269.

81

Чистейший вздор, полная галиматья (нем.).

82

Список достоверно подтвержденных случаев приводит Нильский (Семейная жизнь в русском расколе. Санкт-Петербург, 1869. Ч. I. С. 55–57). Число этих самосожженцев, несомненно, исчислялось многими тысячами.

83

Я обнаружил этот хитроумный аргумент в одном из полемических трактатов староверов.

84

Некоторые изготовили себе гробы и ложились в них по ночам в ожидании второго пришествия, которое могло произойти еще до наступления утра.

85

Интересный отчет об этих переговорах и весьма любопытную картину православного церковного мира в Константинополе дает Субботин (История Белокриницкой иерархии. Москва, 1874 г.).

86

Слово «поморцы» означает «те, кто живет у моря». Обычно так называют жителей северных губерний, то есть тех, кто живет на берегах Белого моря, на единственной морской границе, которой обладала Россия до завоеваний Петра Великого.

87

Здесь я не могу вдаваться в подробности этого любопытного спора, но лишь скажу, что не раз поражался диалектической мощи и логической тонкости, проявленным диспутантами, среди которых были и простые крестьяне.

88

Поскольку русские это часто отрицают, стоит процитировать один из множества источников, на которые можно сослаться в этом вопросе. Епископ Макарий, чья эрудиция и твердость в вере одинаково не вызывают сомнений, говорит о Дмитрии Донском: «Здесь великий князь России в первый раз усвоил себе полную, безусловную власть над самим главою Русской Церкви, а чрез него и над всею Русскою Церковию» (История Русской Церкви, т. V, с. 101). Это говорится о великом князе, у которого были сильные соперники и который должен был искать союза с церковью. Когда великие князья превратились в царей и не имели уже соперников, их власть, разумеется, не уменьшилась. Дальнейшие подтверждения, если они потребуются, можно найти на примере жизни знаменитого патриарха Никона.

89

Свод законов I, § 42, 43.

90

Знаменский. Приходское духовенство в России со времени реформы Петра. Казань, 1873.

91

Не нарушай установленного (лат.).

92

Благие пожелания, намерения (лат.).

93

Полагаю, что более серьезные сторонники объединения имеют в виду союз с Восточной Православной, а не с Русской Церковью. К ним вышесказанные замечания не относятся. Их план, на мой взгляд, так же неосуществим и нежелателен, но в нем нет ничего абсурдного.

94

Я сам не был в Петербурге в то время, но, приехав через несколько лет, близко познакомился с мужчинами и женщинами, которые застали его и в основном сохранили былой энтузиазм.

95

Чернышевский был человеком энциклопедических познаний, особенно сведущ в политической экономии. По свидетельству близко знавших его, он был одним из самых одаренных и располагающих к себе людей своего поколения. Во время его ссылки была предпринята попытка его спасти, она почти увенчалась успехом. Смелый юноша, переодетый жандармским офицером и снабженный поддельными документами, добрался до места, где содержали Чернышевского, и добился для него разрешения на выезд, но дежурный офицер что-то заподозрил и настоял на том, чтобы обоих путешественников сопроводили до следующей почтовой станции несколько казаков. Спаситель пытался избавиться от конвоиров при помощи револьвера, но попытка сорвалась, и беглецов арестовали. В 1883 году Чернышевского перевели в более мягкий климат Астрахани, а в 1889 году разрешили вернуться в родной Саратов, где он через несколько месяцев и умер.

96

Знак объединения (фр.).

97

Так во время освобождения крестьян называли сторонников крепостного права и защитников помещичьих прав.

98

Я нашел это любопытное письмо тридцать пять лет тому назад среди личных бумаг Николая Милютина, который играл ведущую роль в ходе тогдашних реформ.

99

Букв. «новые люди» (лат.), в Древнем Риме – представители незнатных родов, добившиеся высокого положения.

100

Справедливости ради надо сказать, что граф Муравьев не так уж черен, как его рисовали в польской и западноевропейской печати. Он оставил интересный автобиографический фрагмент, относящийся к истории того времени, но, скорее всего, в ближайшем будущем его не опубликуют. Как исторический документ он представляет ценность, но будущий историк должен использовать его осторожно. Копия его некоторое время находилась у меня, но с меня взяли обещание не делать выписок.

101

Случаи «хождения в народ» происходили уже и в 1864 году, но участились только после 1870 года.

102

Бакунин. Государственность и анархия. Цюрих, 1873.

103

Дебогорий-Мокриевич. Воспоминания. Париж, 1894–1899.

104

Источник и корень зла (лат.).

105

Прожив некоторое время в Румынии, он вернулся в Россию под именем Степанова и в 1882 году был осужден и казнен за соучастие в убийстве генерала Стрельникова.

106

Отсюда название «народовольцы», которое взяли себе эти революционеры.

107

Имеется в виду Аристотель Фиораванти, строитель Успенского собора в Московском Кремле. Муроль – устаревшее название архитектора. (Примеч. пер.)

108

«Черной страной» назывались в Англии угледобывающие и железообрабатывающие районы. (Примеч. пер.)

109

Чумаки, популярная фигура в песнях и сказках Малороссии, до строительства железных дорог возили зерно на большие рынки и взамен привозили разнообразные товары.

110

За 10 лет его финансовой администрации (1893–1903 гг.) протяженность железных дорог выросла с 20 287 до 37 128 миль.

111

Букв. «музыка будущего», здесь планы и обещания, не осуществимые в разумные сроки.

112

Свободная конкуренция во всех сферах деятельности, ведущая к общественному неравенству, плутократии и обнищанию, – это любимое пугало русских теоретиков; а кто в России не теоретик? Сам этот факт указывает на преобладание социалистических идей среди образованных классов.

113

Страшно сказать (лат.).

Content

Дональд Маккензи Уоллес
Россия в канун войны и революции. Воспоминания иностранного корреспондента газеты «Таймс»

Предисловие

Часть первая. Государство и общество

Глава 1. Имперская администрация и чиновничество

Глава 2. Земство и местное самоуправление

Глава 3. Государственная Дума

Глава 4. Судебная реформа

Глава 5. Общественные классы

Часть вторая. Дворянство

Глава 6. Дворянство

Глава 7. Помещики старой закваски

Глава 8. Помещики современного толка

Глава 9. Помещики после освобождения крестьян

Часть третья. Городская жизнь

Глава 10. Города и торговые классы

Глава 11. Москва и славянофилы

Глава 12. Санкт-Петербург и европейское влияние

Глава 13. Господин Великий Новгород

Часть четвертая. Крестьяне

Глава 14. Крестьянская семья старого уклада

Глава 15. Мир, или сельская община

Глава 16. Крепостные

Глава 17. Освобождение крепостных

Глава 18. Освобожденное крестьянство

Часть пятая. Религия

Глава 19. Деревенское духовенство

Глава 20. У еретиков

Глава 21. Раскольники

Глава 22. Церковь и государство

Часть шестая. Индустриализация и революция

Глава 23. Революционный нигилизм и реакция

Глава 24. Социалистическая пропаганда, революционная агитация… и терроризм

Глава 25. Промышленный прогресс и пролетариат

Глава 26. Новый этап революционного движения

Примечания