Илона Волынская, Кирилл Кащеев

Потомокъ. Князь мертвецов

Пролог. Убийцы големов

Отдаленный грохот прокатился по степи и стих у самой железнодорожной насыпи.

— Это что… выстрел? — настороженно замер молодой инженер в потертой путейской шинели.

— Может, охотники… — неуверенно предположил его старший товарищ и тут же сам покачал головой. Что за охота — ночью? — Пастухи кнутом, бывает, щелкают — ну точно выстрел! Хотя сюда стада не гоняют, боятся…

— Не удивляюсь… — пробормотал младший.

— Скраааап! Скрааап! — порывы мокрого ветра с реки раскачивали фонари, подвешенные на грубо обтесанных столбах. Полосы света метались вверх-вниз, выхватывая из мрака то белые столбики вешек, отмечающие, где встанет станционная будка, то сложенные в штабель шпалы, то тускло блестящий металл подготовленных к укладке рельс.

Меж границей света и тьмы двигались громадные тени. Поперек ползущих по земле полос света с неспешной основательностью прошагал и гигантские ноги: в яркой вспышке света можно было рассмотреть круглую, как обтесанный булыжник, пятку и едва намеченные пальцы. Фонарь качнулся снова, луч света скользнул выше, на миг осветив чудовищно огромный, будто сложенный из валунов торс, и бугры плеч, таких широких, что на каждое мог свободно усесться человек. Чудовище наклонилось… Луч фонаря выхватил похожую на неровно слепленный ком голову и бугристое лицо, покрытое сетью мелких трещин, как старая глиняная тарелка. Носа не было, зато имелся круглый рот, и две ямины глаз — одна немного выше другой. В глубине тускло, как гнилушки на болотах, тлели огни.

Из мрака выдвинулись пятипалые ручищи толщиной с фонарный столб, легко, как мальчишка — вязанку хвороста, подняли укладку шпал… Монстр выпрямился… и глухо бухая ножищами, утопал в темноту.

Молодой инженер шумно перевел дух, вдруг поняв, что не дышал все время пока монстр топтался неподалеку, и досадливо мотнул головой:

— Воля ваша, жуткие они!

Под новым порывом ветра фонарь завертелся, заплясал, выдергивая из темноты то марширующие вдоль строящегося железнодорожного полотна громадные ноги, то широкую, с две лопаты, ладонь, бережно обхлопывающую насыпь, то согбенную спину, на которую запросто могла бы въехать крестьянская телега… Монстры вбивали сваи, монстры возводили насыпь, монстры, как бабы — коромысло, несли на плечах по десятку рельсовых полос…

— Это с непривычки, Артемий Николаевич. — снисходительно хмыкнул второй инженер. — Пообвыкнитесь.

— Сомневаюсь. — пробормотал молодой, чувствуя подошвами, как по земле проходит дрожь — гигант, одной рукой придерживая сваю, другой просто шарахнул по ней кулаком, вколачивая выставленное стоймя бревно в землю. — Как они не бьются-то — глиняные же! — почти с возмущением вскричал он.

— Ежели бы големы так просто бились — какой в них толк? — удивился старший. — Нет, дорогой мой, он и у господ каббалистов не просто оживают, а еще и приобретают изрядную крепость! Еды не требуют, не болеют, не устают, работают и днем, и ночью…

— Еще скажите — даром! — саркастически скривился младший.

— Не скажу. За услуги своих големов каббалисты изрядно спрашивают, однако оно того стоит. Особенно в нынешних условиях, когда промедление смерти подобно. — и на вопросительный взгляд младшего коллеги пояснил. — На городских складах скопилось изрядное количество железа. Если питерские заводы его вовремя не получат, встанут ведь! Морем везти долго, да и после недавнего набега варягов — рискованно. Слыхали, было у нас тут дело?

— Как же: все газеты гудели!

— Да что те газеты знают… У нас тут вокруг этого железа, что ни день, то событие! То он о после набега пропадает, так что владельцы завода едва не вешаются: петербургский заказ горит, неустойка! То вдруг железо возвращается! Нет уж, чем скорее из города его вывезут, тем всем будет спокойнее. Так что с последним участком чугунки у нас теперь великая спешка. Вы уж простите, что я вас вот так — с дороги да прямиком сюда: ни выспаться, ни поесть нормально…

— Не извиняйтесь, Семен Васильевич, в первый раз, что ли? Будет время и возможность, я, вон, в рабочем вагончике посплю!

— Да уж, Артемий Николаевич, мы с вами инженеры, а от того при нужде можем не есть, и не спать — совершенно как эти самые големы! — засмеялся старший. — Обычные работники такого темпа не выдержат.

— А если паро-боты взять? — молодой инженер снова встретился глазами с тусклыми огоньками в глазницах голема и торопливо отвернулся. Видят Предки, это противоестественно! Хуже, пожалуй, было бы Моранычей нанять, чтоб те мертвецов подняли да работать заставили! Так вот и начнешь радоваться, что княжеская спесь Кровных Внуков Мораны Темной такого сроду не позволит.

— И — и, батенька, скажете тоже! А сколько эти ваши автоматонные паровые работники стоят? Еще к каждому человек обученный нужен, рычагами двигать… То ли дело голем — дашь ему задание, он и будет делать, пока не остановят!

— Так ведь глиняная же кукла, откуда соображение? — молодой инженер проводил взглядом голема, вернувшегося за новой «вязанкой» шпал.

— На то при куклах имеется кукловод. — хмыкнул старший, кивком указывая на появившуюся возле насып и длинную фигуру в черном.

— Раввин? — младший понизил голос, будто его могли услышать.

— А кто каббалистом может быть, по-вашему? — усмехнулся старший. — Идемте, я вас познакомлю. Сегодня ребе Шмуэль дежурит — он человек молодой, прогрессивный. С ним и о деле поговорить можно, и последние сочинения Чехова обсудить.

Шагающий им навстречу раввин вдруг замер… подался вперед… сунул руку за пазуху длинного черного лапсердака и…

Инженеру в грудь смотрело дуло паро-беллума. Тонкая, даже тощая, рука молодого раввина держала тяжелое оружие с неожиданной твердостью.

— Это как прикажете понимать, Шмуэль Бенционович? — чуть ли не вкапываясь подошвами в землю, возмущенно вскричал инженер.

— Господин Пахомов? — темные, опушенные длинными, почти девичьими ресницами, глаза молодого раввина растерянно сощурились… Он неловко сунул паро-беллум обратно за пазуху и водрузил на нос пенсне. — и правда — вы! Простите… — он отчаянно, до покрасневших щек смутился.

— Белены вы объелись? — Пахомов в два шага оказался рядом с каббалистом. — Что за шутки?

— Еще раз прошу прощения… Я не узнал вас — в темноте и…

— И при вашей близорукости! — бесцеремонно указывая на пенсне, фыркнул Пахомов. — Погодите! Это вы, что ли, давеча стреляли? — он вспомнил недавний грохот. — В кого?

— Не знаю! Может, в пса какого… — каббалист вдруг, словно озябнув, передернул худыми узкими плечами. — А может, в волка… В ковыле пряталось и глядело на меня, глядело… Повернусь — взгляд пропадает, стоит снова отвернуться — глядят! Недобро так — будто бурав в затылок ввинчивается. — он сдвинул на лоб шляпу с круглыми полями и потер затылок. — я и пальнул для острастки. А оно — шур-шур-шур, как побежит, только ковыль закачался! Большое…

— Э-э… Шмуэль Бенционович, а вы… всегда по ночам работаете? — настороженно спросил молодой.

— Тьфу ты, пропасть, с вами вовсе соображение потерять можно! Знакомьтесь, давний товарищ мой, тот самый Карташов Артемий Николаевич, которого мы так ждали.

— Весьма приятно познакомиться… — пенсне каббалиста ехидно блеснуло, и он добавил. — … с господином, который полагает, что я свихнулся от ночной работы.

— Я вовсе не то имел в виду! — запротестовал Карташов, вспыхнувшей на щеках краской выдавая, что очень даже «то».

— Возможно, вы правы… — насмешливо кивнул каббалист… и вдруг замер, прислушиваясь и даже поднимаясь на носках, как степной суслик. — Только вот едет кто-то… Кому бы тут ездить по ночам?

Карташов почувствовал, что начинает злиться:

— Что тут можно услышать?

Над насыпью царил шум стройки: тяжеловесный топот големов, лязг металла, звуки ударов…

— Так то ж мои «йоськи» шумят — я их и не замечаю. — продолжал вслушиваться каббалист.

— «Йоськи»?

— Говорят, первого, пражского голема Йозефом назвали… — рассеяно отозвался Пахомов, тоже вслушиваясь. — Даже если и едут, сторож их…

Над степью разнесся протяжный, мучительный крик.

Каббалист снова торопливо сунул руку за пазуху. Высокий степной ковыль у насыпи пошел волной… и вдруг раздвинулся. Резко вспыхнул переносной фонарь — точно с него тряпку сдернули. Человек в мундире вынырнул из ковыля так неожиданно, будто… лежал там в засаде, а теперь поднялся, позволяя себя увидеть.

— Городовой? — растерянно пробормотал Карташов.

Звонко и отчетливо щелкнул курок паро-беллума в руке ребе Шмуэля…

Городовой взбежал на насыпь и остановился, недобро глядя на оружие:

— Во власть целишься? По государеву человеку стрелять вздумал, племя проклятое?

— Мы просто испугались. — придерживая каббалиста за руку, вмешался Пахомов. — Ночь, темнота, крики… Кричал-то кто? Что случилось?

— То вам без надобности! Мы свои, полицейские, дела делаем, ваше дело не препятствовать. Пукалку свою сюда давай, недоставало еще, чтоб ты тут у меня перед носом ею размахивал! — городовой протянул руку к паро-беллуму.

— Пешком? — вдруг напряженно спросил Карташов.

— Чего… пешком? — полицейский так и замер с протянутой рукой.

— Дела полицейские — пешком делаете, ночью в степи? От самого города? — Карташов шагнул вперед, решительно нависая над городовым, а тот вдруг съежился и даже попятился под напором путейца, едва не грохнувшись с насыпи. — Как сюда попали, лошадь ваша где…

— Эк! — черная тень выметнулась с другой стороны насыпи… и толстый дрын, почти полено, обрушилось Карташову на голову.

Раздался глухой стук. Молодой путеец качнулся… Толчок в спину, и он рухнул, носом уткнувшись в насыпь. Выскочивший из-за его спины человек развернулся — и здоровенная палка обрушилась раввину на запястье, вышибая паро-беллум. Блеснув в свете фонаря, оружие взлетело в воздух и кануло в рыхлую землю под насыпью.

Темная степь будто изрыгнула людей — множество людей! Они выскакивали из мрака и стремительно лезли на насыпь.

— Аааа! — каббалист успел еще закричать, хватаясь за ушибленную руку… смолк, и булькнул, будто подавившись.

Палка с размаху ткнулась ему в зубы.

— Скучал по мне, христопродавец? — со зловещей ласковостью процедил тощий мужик в драных портках и длинном, не по размеру, пиджаке. — Думал, небось, уже и не свидимся? А я знал, что встренемся мы с тобой на… прямой дорожке! На железной! — он гыгыкнул и оглянулся, приглашая подельников восхититься шуткой. В ответ раздалось несколько угодливых смешков. — Что молчишь — уже не такой говорливый, как днем был? Ну вот и молчи, один, ось, языком попусту трепал. — он лягнул ногой назад, засадив каблук в бок лежащему на земле Карташову. — Ну хиба ж они не дурнуватые, те образоватые! — мужик растянул губы, демонстрируя оскал, в котором дыр было больше, чем пожелтевших от махорки зубов. — Шо обычно-то полиция пешим ходом по степи не бегает, он докумекал, а промолчать — так нет! Вот и лежит теперь… говорливый!

Из темноты вынырнули еще двое в полицейских мундирах, волоча за руки окровавленное тело.

— Другой так и помалкивал — а все равно лежит! — зашелся хохотом тощий.

Тело бросили под насыпью.

— Это же наш сторож! — вскричал побелевший Пахомов. — что вы с ним…

— Эк! — палка в руках тощего мелькнула — ее конец ткнул Пахомова поддых. С глухим хаканьем инженер согнулся, прижимая руки к животу и хватая воздух ртом.

— Молчите, не злите их! — каббалист обхватил его за плечи.

— Слушай жида, путеец! Их племя знает, когда бьют, надо помалкивать, может, тогда не убьют! А может, и убьют. — с предвкушением протянул тощий, кончиком палки медленно сдвигая каббалисту шляпу на затылок и быстрым толчком сбрасывая ее наземь.

— Довольно! — снизу насыпи прозвучал резкий злой голос. — Четверо караулят, остальные — займитесь делом!

Пахомову голос показался знакомым, но тело сводило от боли, воздуха не хватало, перед глазами плясали багровые круги.

— Як скажете, пане, як скажете! — не сводя глаз с пленников, осклабился тощий. — Шнырь, Жирдяй, Мордатый — ко мне!

Рядом с насыпью снова гулко прошагал голем, набрал в охапку шпал, и не обращая внимания на людей, утопал обратно в темноту. С трудом разогнувшийся Пахомов проводил его тоскливым взглядом — ожидать помощи от глиняной куклы было также бессмысленно, как надеяться, что под ногами бандитов вдруг провалится насыпь. Слишком хорошо она построена, чтоб провалиться.

Городовой окинул пленников долгим взглядом и сбежал вниз по насыпи, а вместо него их окружила городская шпана, обряженная если и не в сущие лохмотья, то в одежду явно с чужого плеча. Мордатый и впрямь был мордат, как бульдог, Шнырь — тощ и мелок, а воздвигшийся за спиной Жирдяй оказался здоровенным детиной, смахивающим на младшего недоразвитого братишку големов.

В трех десятках шагов пара големов похожими на ковши ручищами нагребали землю, засыпая уже вколоченные сваи. Их плоские, лишенные всякого выражения лица с круглыми дырами ртов то пропадали из виду, когда големы наклонялись, то появлялись снова — и казалось, что глаза с тусклыми огоньками в глубине глядят прямо на столпившихся на насыпи людей.

— Ишь, пялятся! — хрипло прошептал Шнырь и в руке у него появился нож. — не кинутся? — и с опасливым вопросом покосился на каббалиста.

— Хватит ерунду городить! — снова раздался из-под насыпи злой голос. Предводитель шайки на насыпь не поднимался и на свет не высовывался, стоял в стороне и виден был только темной тенью. И одет был во что-то неприметное. Но голос по-прежнему казался Пахомову знакомым. Будто слышал совсем недавно, причем в обстоятельствах не особо приятных. Но наверняка не таких мерзких как сейчас!

— Ничего они вам не сделают! — раздраженно прикрикнул на подельников предводитель.

«А ведь могли бы! Могли!» — отчаянно думал Пахомов, почти с ненавистью глядя на невозмутимо вышагивающих вдоль насыпи големов. Вокруг стучало, лязгало, шаркало, насыпь едва заметно тряслась — шла работа. Пахомову хотелось взвыть. Вон та парочка глиняных великанов могли бы варнаков разметать — что големам палки, ножи… да хоть паро-беллумы! Могла, если бы каббалист приказал! Только стоит Шмуэлю открыть рот… Пахомов покосился на охранника — и наткнулся на внимательный ответный взгляд. Тощий предостерегающе покачал дубинкой — дескать, не шали! — и Пахомов снова уставился на приближающегося голема. Шатается тут как ни в чем не бывало, истукан глиняный!

Что будет с ними, с живыми? Будут ли они… живыми?

— Начинайте уже! — распорядился предводитель — по проскочившим в голосе визгливым ноткам стало понятно, как отчаянно он нервничает.

— Гей, хлопцы, чулы, що пан велит? — скомандовал тощий, не поворачиваясь и продолжая настороженно переводить взгляд с каббалиста на инженера. — Шевелитесь, ночка — она короткая!

Двое бандитов в полицейских мундирах снова появились из темноты — Пахомова мучила мысль о судьбе тех несчастных полицейских, с которых они эти мундиры сняли!

— Пошел! Не упирайся — я тебе поупираюсь! — совершенно по-полицейски начальственно рявкнул один, и следом на насыпи появились двое в цивильном, на сей раз приличном, хоть и небогатом, платье. Один — худой, с тонким, почти иконописным лицом и пятнами болезненного румянца на впалых щеках — шел сам, хотя видно было, что за ним внимательно и настороженно присматривают. Второго — высокого широкоплечего здоровяка — подпихивали в спину дулом паро-беллума.

Мгновение суеты и на насыпь с руганью и пыхтением втащили изрядных размеров дорожный сундук. Худой защелкал запорами. Вездесущий Шнырь услужливо сунулся с фонарем поближе — Пахомов сумел разглядеть на пальцах худого отметины, какие остаются от постоянной возни с химикатами.

— На тот свет спешите, милейший? — худой невозмутимо откинул крышку.

— Убери фонарь, идиот! — снизу прорычал предводитель, и ойкнувший Шнырь поторопился отодвинуться.

Из сундука на насыпь полетела мягкая ветошь…

Пахомов невольно вытянул шею, пытаясь рассмотреть, что внутри. Палка тощего охранника предостерегающе ткнулась ему в грудь:

— Любопытствуете, пане инженер? Та не спешите, зараз все побачите! Не пропустите точно, видно будет — аж ангелам на небесах! — тощий предвкушающе облизнул сухие тонкие губы кончиком языка. Шнырь угодливо подхихикнул.

Блеснул металл.

— Иван… а может, не надо? — тоскливо пробормотал здоровяк и дернулся, когда его не зло, но чувствительно огрели рукоятью паро-беллума между лопатками.

— Молчать! Не наговариваться! — прикрикнул охранник.

— Петр, поверь мне — это совершенно необходимо для нашего дела. — не оглядываясь, бросил его худой приятель. — Ты ж не сочувствуешь эксплуататорам, отнимающим у людей кусок хлеба? — не дожидаясь ответа, он запустил обе руки в сундук.

Из тьмы снова вышел голем и направился к изрядно уменьшившемуся штабелю шпал.

Иван что-то делал внутри сундука.

Раздался отчетливый щелчок.

— А теперь — бегом! — весело скомандовал он, всовывая бледному, как мел, здоровяку в руки.

— Это что — бомба? — не веря своим глазам, выдохнул Пахомов. Удар дубиной немедленно обрушился ему на спину. Его швырнуло на колени, второй удар пришелся в плечо, заставил ткнуться носом в неподвижно лежащего Карташова. Пахомов захрипел, задергался, приподнялся на локтях.

Рядом отчаянно бился и лягал ногами воздух каббалист. Здоровила Жирдяй прижимал его к груди, точно ребенок — куклу, широкой, как лопата, ручищей, запечатывая рот.

— Иван… — растерянно повторил здоровяк Петр, на вытянутых руках держа опутанную проводами бомбу.

— Шагай давай! — прикрикнул охранник в полицейском мундире.

Здоровяк сделал неуверенный шажок с насыпи. Потом еще один, обернулся, кинул взгляд на Ивана. Тот медленно и значительно кивнул, и подбадривающе улыбнулся. Петр шумно перевел дух, покосился на паро-беллум в руках охранника и побежал наперерез голему.

Тот замер, приподняв ногу, боясь зацепить застывшего перед ним человека. Здоровяк почти выронил бомбу к глиняным ножищам голема…

И что было духу рванул обратно к насыпи!

Голем еще мгновение постоял на одной ноге. Тусклые огоньки в его глазницах то разгорались, то притухали снова, словно он не мог сразу оценить, свободен ли путь. Наконец он водрузил ногу обратно на землю.

Бомба едва заметно вздрогнула.

Голем сделал еще шаг.

Здоровяк взлетел на насыпь, будто у него крылья выросли и рухнул ничком, прикрывая голову руками.

Голем равнодушно пошагал дальше… прямиком к бомбе!

Его ножища опустилась совсем рядом.

Земля дрогнула.

Бомба завалилась на бок.

Взметнулся огненный столб.

Мир перед глазами Пахомова разлетелся вдребезги. Взрыв ударил по ушам. Мелкие осколки градом отбарабанили по плечам и рядом рухнул оторванный глиняный палец.

Когда клуб пыли и дыма рассеялся, Пахомов увидел… ноги. Глиняные ноги сгибались и разгибались, маршируя на месте. С неба свалилась развороченная голова. От плоского лица осталась половина — тускло мерцающий огонек в глазнице мигнул и погас. Тут же марширующие ноги остановились и рассыпались глиняной крошкой.

Люди молчали… Люди смотрели… Замер даже каббалист. Поверх ладони так и не отпустившего его Жирдяя видны были лишь яростные, ненавидящие глаза.

Шум дорожных работ смолк на краткий миг… И возобновился снова. Стук, бряканье металла, лязг… Топот големов.

Сгребающий землю голем подцепил ковшом-ладонью кусок разнесенного на осколки собрата и принялся трамбовать его в насыпь.

— Отличная работа! — резко бросил прячущийся в тени «пан».

— А то! — залегший за насыпью Иван, поднялся, картузом обмахнул испачканные землей штаны.

— Так и продолжайте! — заложив руки за спину, «пан» зашагал вдоль насыпи — как хозяин вдоль поля перед посевом, прикидывая, сколько понадобится зерна и работников.

Иван кивнул и снова полез в сундук.

— Теперь до тех тащить? — деловито поинтересовался второй бандит в полицейской ферме и кивнул на трамбующих насыпь големов.

— Вас услышат! — опираясь кулаками об землю, прохрипел инженер Пахомов. — Сюда прискачет полиция.

Почему-то на этих словах бандиты захохотали.

— Взрывы услышат! — в отчаянии повторил Пахомов.

— А и услышат… — процедил тощий мазурик, лениво похлопывая дубинкой по ладони. — Так не удивятся — у вас на чугунке вечно щось грохочет! А решат проверить — так не раньше утра! Хотя так-то правый ты, путеец! Вот что значит образоватый! — тощий одобрительно похлопал Пахомова дубинкой по отбитому плечу, заставив инженера взвыть от боли. — До утра нам возиться не с руки. Эй, ты! Сколько тут твоих кукол, а? Семь? Восемь? — он обернулся к каббалисту. — Что уставился? Жирдяй, пусти его! — Жирдяй отпустил, и тощий палкой подцепил каббалиста под подбородок, заставляя поднять голову. — Зови всех, как ты там их зовешь! Пущай сюда свои глиняные зады тащут!

— Вы знаете, чего это стоит — голема сделать? Сколько расчетов… — прохрипел каббалист.

Тощий ткнул его палкой в грудь.

— Ты не о куклах своих, ты о себе думай! — со зловещей ласковостью процедил он. — Делай, что тебе говорят, не то… — он снова замахнулся дубинкой.

Каббалист отпрянул, покосился на лежащего Карташова, стоящего на коленях Пахомова и хмуро буркнул:

— Меня-то не бейте!

— Не бееейтеее? — издевательски протянул тощий. — А якщо вдарю? Что ты мне сделаешь?

И… Бац! Бац! Палка прошлась каббалисту по плечам, заставив его обхватить себя руками и присесть от боли.

— Я говорю: до крови не бейте! — выкрикнул он, вскидывая голову и требовательно глядя своему мучителю в лицо.

— Командовать вздумал? я тебе что, навроде глиняных кукол? — тощий зло прищурился…

— Эй-эй! — вскинулся Шнырь. — пан говорил, чтоб пока с истуканами не покончим, жида не трогали!

— Пана и послухать можно, а христопродавцы всякие мне тут указывать не будут! — рявкнул тощий и… дубинка с силой врезалась каббалисту в нос.

В подставленные ладони хлынула кровь.

Каббалист улыбнулся — треснувшие стекла пенсне зло и остро сверкнули в свете фонаря. И выплеснул кровь из ладоней на землю.

И наступила тишина.

Звуки стройки смолкли.

Сгребающий землю голем остановился, выпрямился и повернулся к людям на насыпи. Тусклые огоньки в его пустых глазницах начали разгораться и вспыхнули кострами багрово-алого пламени!

Недостроенная насыпь задрожала, будто по ней уже ехал поезд! Загрохотал топот тяжелых ног и пары пламенеющих глаз ринулись со всех сторон!

Самыми сообразительными оказались Петр и его охранник в мундире городового. Они кубарем скатились с насыпи и кинулись бежать.

Пахомова обдало теплым воздухом — голем пронесся мимо. Петр обернулся. Заквохтал, как квохчет курица, когда неумелая хозяйка уже прижала ее к колоде и заносит нож. Споткнулся на бегу и скорчился, закрывая голову руками и непрестанно вопя. Банг! Громадная ножища просто вдавила его в землю. Еще мгновение он шевелился, потом дернулся и затих. Вокруг медленно расплывалось кровавое пятно.

Голем побежал дальше. Один шаг глиняных ножищ — и он покрыл половину расстояния между собой и охранником. Еще шаг — они поравнялись. Голем сгреб человека, как ребенок хватает куклу и… Хруст был неслышен. Просто охранник сперва дернулся в хватке глиняных ручищ, а потом обвис — голова и руки свисали из глиняного кулака.

— Не подходи! — заорал Иван, хватаясь за бомбу в сундуке.

Он успел лишь увидеть, как стремительно надвигаются на него пылающие фонари глаз.

Глиняные пальцы сомкнулись на его голове. Хрясь! Руки его разжались, бомба упала внутрь сундука на ветошь, а тело еще мгновение стояло… И завалилось набок. Шея была неестественно вывернута.

— А-а-а-а! — успел заорать Жирдяй прежде, чем громадная лапища смахнула его с насыпи. Он подлетел в воздух, судорожно дергая руками и ногами. Шлепнулся об подставленную глиняную ладонь, подлетел снова, пронзительно вереща и рухнул наземь изломанной куклой.

— Бух! Бух! Бух! — алые глаза големов сверкали над насыпью, кулачищи колотили по мечущимся Шнырю и Мордатому.

— Ты! Останови их! Останови, убью! — тощий налетел на каббалиста, сшиб наземь, навалился сверху, вдавливая дубинку в горло.

Ладонь голема накрыла его и смяла. Из стиснутого глиняного кулака брызнула кровь.

— Хрясь! — голова Мордатого разлетелась как тыква.

— Аааааа! — шнырь метался по насыпи и верещал. — Пане! Помогите! Обещали, пане! Клялись!

Потом пискнул и затих.

Тот, кого называли паном, бежал. Он побежал, когда голем кинулся на подрывника. Сорвался с места и ринулся в степь! Бежать-бежать-бежать, спотыкаться, мчаться снова, пока из-за спины раздаются крики, пока чудища заняты людскими отбросами, которых он привел.

Беда, что этих глиняных кукол много. Достаточно. На всех.

Бухающие шаги слышались за спиной. Земля содрогалась, подпрыгивала, норовя сбросить с себя человека, как норовистая лошадь. Он мчался во тьму, ломился сквозь стены ковыля, раздвигая их грудью, как волны. Колючие тугие стебли цеплялись за штаны, за рубаху, будто пытались задержать. Он вскрикивал и бежал снова, упал, вскочил, будто его подбросили, и опять побежал. Земля тряслась все сильнее, буханье слышалось все ближе. Только не оглядываться, не оглядываться, надо бежать, не…

Конечно же, он оглянулся. Голем возник за спиной, так близко — рукой подать. Голему. Огромная растопыренная ладонь закрыла небо, будто над головой вдруг возник глиняный потолок. Человек вскрикнул, метнулся в сторону. Выскочил! Пальцы голема сомкнулись на пустоте, звучно стукнули. Человек снова побежал — закладывая петли, как заяц, он метался туда, сюда. Грудь его вздымалась, он судорожно хватал ртом воздух. Как… это… могло… случиться? Все… было… продумано…

В боку вспыхнула острая боль. Отчаянно запекло в груди, ноги заплелись, и он кубарем полетел на землю. Попытался встать, хоть на четвереньки, хоть… Пополз — быстро-быстро перебирая ногами, но шаги всё приближались! Громадные глиняные ножищи протопали мимо и встали — он едва не уперся в них лбом.

Захлебываясь слезами, человек шарахнулся, завалился на спину, замахал руками, будто голубя отгонял:

— Уйди, уй…

Увидел нависающее над ним глиняное лицо с пылающими тазами, потом небо над ним потемнело и громадный кулак вмял его в землю.

Голем наклонился. Подхватил убитого за ногу и поволок обратно к насыпи. Шуршал ковыль, тело подпрыгивало на кротовинах и следом тянулась кровавая полоса.

На насыпи валялись трупы. Големы плотным кольцом смыкались вокруг, Пахомов увидел медленно приближающиеся к нему кровавые глазищи, заорал.

Ему на спину рухнула тяжесть, он заорал снова, в спину вдавилось что-то острое, и каббалист, коленями стоя на нем и на Карташове зачастил:

— omesta' lehs otaгusteb haлohkemah tte гastay madaah zA…[1]

Лапища голема замерла, задёргалась рывками — туда-сюда. Окружающие их со всех сторон пылающие глазищи мигнули, еще мигнули, и еще. Замерцали быстро-быстро. Големы поводили головами, будто вслушиваясь в долетающие до них слова, потом начали едва заметно раскачиваться и замерли. Огни в глазницах еще раз вспыхнули и стали затухать, как угли в камине, превращаясь в тусклые темные огоньки.

Неподвижные големы стояли кольцом вокруг насыпи как громадные глиняные статуи.

— Бух-бух-бух! — последний голем вышел из темной степи, волоча за собой человеческое тело.

Небрежно уронил его поперек насыпи и тоже замер рядом с товарищами.

Каббалист судорожно захрипел и откатился в сторону, шумно дыша. Пахомов еще подождал мгновение, приподнялся, опираясь на дрожащие руки, взвыл от боли в плече, и не сел, а скорее упал на зад. Протянул дрожащую руку к Карташову. Биение жилки на шее удалось нащупать не с первого раза и даже не со второго, пока, наконец. под пальцами слабо толкнулся пульс.

— Шмуэль… Бенционович… — слова из пересохшего рта выходили с трудом. — Вы… спасли…

— Себя я тоже спас. — раскинув руки, каббалист лежал на насыпи и глядел то ли в небо, то ли на неподвижно стоящих вокруг големов. — Они бы нас убили.

— Кто… такие хоть? — выдохнул Пахомов и начал медленно подниматься. Брошенный последним големом труп лежал совсем рядом, от него остро и противно пахло кровью и, как бы ни хотелось замереть и не шевелиться, но надо вставать и убираться отсюда. А еще где-то под насыпью лежит бедняга-сторож, и хоть надежды почти нет, но вдруг, и он жив?

— Узнаем. — прокряхтел каббалист и тоже с трудом поднялся. — Отпишем в главную контору, пусть разбираются, кто из соперников по железнодорожным подрядам на столь жесткие действия способен.

— Не стоит. Писать. — глухим голосом откликнулся Пахомов. Он стоял над брошенным последним големом телом и смотрел, смотрел… В голове вертелась всего одна мысль:

«Теперь я понимаю, почему его голос казался мне знакомым!»

Каббалист доковылял до Пахомова, ухватился за плечо — было больно, но инженер даже не дернулся.

— Нам всем конец. — безнадежно выдохнул каббалист.

— Он сам… его люди первыми напали… — Пахомов понимал, что его слова звучат детским лепетом.

— Кто нас станет слушать? — с безнадежной горечью ответил каббалист. — Особенно меня.

— Значит, — Пахомов сглотнул. — Надо сделать так, чтоб никому ничего не пришлось объяснять.

Они посмотрели на лежащего без сознания Карташова, на тела, разбросанные по насыпи, и кивнули друг другу.

Глава 1. Череп в зазеркалье

— Сегодня самый важный день в моей жизни!

Он посмотрел в зеркало и с нажимом повторил:

— Самый важный день моей жизни! Сегодня!

И встретил собственный напряженный взгляд, в глубине которого прятались разом и страх, и предвкушение.

Бережно провел гребнем по тщательно уложенным темно-русым волосам, повернул голову, придирчиво оглядывая себя со всех сторон. В большом настенном зеркале отразился юноша неполных шестнадцати лет, не слишком высокий, хоть и низкорослым не назовешь, изрядно широкоплечий.

Дмитрий Меркулов, сын коллежского советника Аркадия Меркулова, и Рогнеды, в девичестве кровной княжны Морановны из рода Белозерских, неприязненно воззрился на свое отражение. Черты собственного лица его устраивали — пусть они и не блистали особой красотой, но в них сквозило древнее благородство рода покойной матушки (по крайности, Мите хотелось так думать!). Зато в коренастой фигуре, увы, не было ни грана модных в высшем свете тонкости и изящества. Сполна сказывалось отцовское наследие. Отец нынче, конечно, человек значимый, потомственный дворянин и многих орденов кавалер, но происхождение имел вполне плебейское — отец его, Митин дед, был всего лишь городовым! О чем сам Митя предпочел бы забыть, только вот отец ни в какую не соглашался. И вспоминал, и говорил, и гордился, и от Мити требовал того же.

Митя повернулся перед зеркалом, оглядывая себя с боков. Коренастость можно списать на долгие занятия греблей, да облагородить правильно скроенной одеждой, но… Вот в одежде-то все и дело!

Митя попытался одернуть сюртук и застонал от ощущения полной и абсолютной безнадежности! И полугода еще не прошло как Его Императорское Величество, Александр III Даждьбожич, наградил отца имением, и отправил из Петербурга в Екатеринославскую губернию, создавать первый в империи губернский Департамент полиции, объединяющий полицию, жандармов и порубежных стражников. Назначение отца считали ссылкой, наказанием за то, что осмелился обвинить в воровстве, страшно подумать, императорского племянника, одного из Великих Князей, Кровного Внука Даждьбога-Солнца! Увы, верно обвинить, но тем хуже для нечуткого и неделикатного сыскаря — так считали в свете. Сам же отец и матушкины родичи Белозерские видели в новой должности ступеньку для грядущего триумфального возвращения, и не только отцовского. Дальше начинались не просто сложные, но еще и постоянно меняющиеся политические расчеты, от которых у Мити голова шла кругом. А ведь настоящий светский человек должен разбираться в интригах двора. Или хотя бы убедительно делать вид, что разбирается.

Сам Митя от глухой провинции ничего хорошего не ждал, и был совершенно прав! Ну, почти… Нет, жизнь его оказалась не такой скучной и однообразной, как он думал, а вовсе наоборот, бойкой и оживленной… то толпой бродячих мертвецов в имении, а то и вовсе грабительским набегом на губернский город варягов на боевых паро-драккарах! Пришлось ввязаться в расследование нескольких убийств, хотя он клялся никогда не идти по стопам отца. И началось сбываться обещанное дядюшкой Белозерским мрачное предназначение, от которого Митя с подростковых лет бегал как слабый Даныч от лесного пожара. Но и это все было ерундой по сравнению с главной бедой!

Отправляясь из Петербурга в провинцию, Митя вез с собой полный, тщательно и любовно подобранный гардероб. Тончайшие сорочки от «Калина», перчатки и жилеты от «Генри», сюртуки от Иды Ладваль. А еще ботинки, шейные платки и множество иных мелочей, без которых человек не может считать себя одетым! И всё это, всё… Нет, не так. ВСЁЕЕЕЕ! Погибло, пропало, было безжалостно растерзано не мертвецами и не варяжскими налетчиками, а одним, всего одним, совершенно живым и здешним подлецом!

Попытки восстановить утраченное оканчивались, увы, ничем. Будто злой рок преследовал Митю!

Он снова с отвращением одернул жилет и выровнял рукав сюртука. И то, и другое было куплено в лавке готового платья. Товар оказался из недурных тканей и даже модного кроя — хозяин клялся, что все привезено из Берлина, и Митя, после долгого изучения, ему поверил. Но помилуйте Предки, это же было готовое, да-да, готовое платье, как у какого-нибудь… приказчика, а не сшитое портным по меркам, как следует каждому порядочному человеку!

И он вынужден это носить, ведь не ходить же ему голым, не поймут!

Вот где ужас, вот где страдание! Уж лучше бы и впрямь — голым!

А те, кто виновен в этой муке, убийцы и погубители Митиного гардероба (а также изрядного количества живых людей, но то дело иное), так вот, эти мерзавцы и негодяи еще и мести сумели избежать! А все отец: доказательства ему нужны, видите ли! Достаточно глянуть на физиономии господина Лаппо-Данилевского, Ивана Яковлевича, и тем более сынка его, Алешки, чтоб понять — по ним петля плачет!

Митя почувствовал, как густая, точно патока, и такая же темная ненависть поднимается в его душе. Отражение в зеркале дрогнуло, стекло подёрнулось мутной пеленой, как бывает в туалетной комнате от горячей воды. Сквозь плавающий за стеклом туман вспыхнули два тусклых огонька, начали стремительно разгораться, озаряя глядящий с той стороны… череп. Череп пялился на Митю пылающими в пустых глазницах огнями, а безгубый рот кривился в предвкушающей усмешке.

Митя шарахнулся от стекла и судорожно рванул жесткий ворот сорочки. Замер, упираясь рукой в стену и тяжело дыша. В сторону зеркала он старался не глядеть. Постепенно дыхание его успокоилось. Он выпрямился, решительно направился снова к зеркалу и принялся застегивать ворот сорочки, морщась от ощущения слишком грубых швов под пальцами.

— Ничего… Все еще будет… хорошо. У меня. А кой кому будет… плохо… И это тоже… будет… хорошо… — сквозь зубы бормотал он, повязывая шейный платок — один из немногих уцелевших петербургских.

Туман за стеклом снова начал медленно, вкрадчиво сгущаться, но Митя мрачно зыркнул, зеркало мгновенно очистилось и замерло, добропорядочно демонстрируя его хмурую физиономию и безупречный узел шейного платка.

— Смотри у меня! — предостерегающе буркнул Митя, сколол платок булавкой с навершием в виде мораниного серпа, повернулся на каблуках и направился вон из комнаты.

— Па-а-адумаешь… — прошелестел у него за спиной, кажется, женский, или скорее девичий голос, но так тихо, что можно решить — показалось. В зеркале мелькнула тень — будто черное крыло взмахнуло, ветерок качнул края тяжелых бархатных портьер, и все стихло.

Глава 2. Греческий завтрак

Митя торопливо сбежал вниз по лестнице и направился к столовой. Обычно он не спешил — последние полтора месяца отношения в семействе Меркуловых были весьма холодны. Но сейчас лихорадочное нетерпение гнало его вперед, заставляя позабыть обо всех семейных неурядицах. На миг замешкался, привычно сожалея, что нет лакея, готового распахнуть дверь — и вряд ли отец когда-нибудь согласится такого лакея завести! Толкнул дверь сам и вошел.

— Отец… Тетушка… Кузина… Ингвар…

— Опаздываешь. — проворчал отец, бросая на Митю хмурый взгляд.

Тетушка Людмила Валерьяновна лишь сильнее поджала и без того узкие губы, а семилетняя Ниночка воинственно нацелилась в его сторону торчащие рожками косички.

Семейство недвусмысленно демонстрировало, что в доме Митя по-прежнему persona non grata[2]. Впрочем, тетушка его не жаловала с первого же дня, как перебралась из Ярославля, и всячески это демонстрировала. Отсутствие поддержки со стороны отца заставило ее притихнуть ненадолго, но потом случился набег варяжских находников-виталийцев на город, а сразу после него — Митин побег. Отец и сын Меркуловы в который раз рассорились, а тетушка воспрянула духом.

Так что теперь единственный, кто покосился на Митю сочувственно был Ингвар, младший брат управляющего. Великие Предки, а ведь еще недавно они с Ингваром на дух друг друга не выносили! Какая горькая ирония!

— Прошу прощения. — Митя старательно растянул губы в принужденной улыбке и уселся рядом с Ингваром.

В столовой воцарилось уже привычное за минувший месяц молчание.

Оставалось утешаться тем, что сам стол улучшился изрядно. Завтрак в доме коллежского советника Аркадия Валерьяновича Меркулова подавали на французский манер — когда все блюда разом выставляются на стол. Митя расправил белую, до хруста накрахмаленную салфетку с вышитым на углу отцовским вензелем и хищно нацелился на главное украшение стола — горделивый омлет. На его роскошном бело-желтом поле нежно золотились поджаристые кружочки картофеля и багровели острые, одуряюще пахнущие колбаски, приправленные анисом. На соседнем блюде кузнецовского фарфора кружевом были выложены ломтики соленой свинины — если поглядеть такой на просвет, все видно, как сквозь папиросную бумагу. На следующем блюде истекал прозрачной слезой острый сыр, пересыпанный зеленью, и дышали свежим жаром тоже чуть зеленоватые кусочки оливкового хлеба.

Рот наполнился голодной слюной — Мите потребовалась вся светская выучка, чтобы переложить себе на тарелку всего пару ломтиков свинины и сыра, подавив непристойное желание навалить всего и побольше.

— Всё же я не знаю… — протянула тетушка, провожая ломтики таким взглядом, будто Митя нагло стащил сыр с ее собственной тарелки. — Не кажется ли тебе, Аркадий, что это слишком остро? И непривычно. А все непривычное вредно для желудка!

— Ох, Людмила, к чему только не приходилось привыкать моему желудку! — хмыкнул отец, с явным удовольствием отправляя к себе на тарелку долму в виноградных листьях.

Если отец имел в виду переваренную размазню, которой их пичкала тетушка в первые дни после приезда, то привыкнуть к ней решительно невозможно.

— Тем более надо поберечься. — покачала головой тетушка и тут же прикрикнула на потянувшуюся к блюду Ниночку. — Это не для детей! Ешь, вон, кашу!

— А Митька взял! — обиженно пробубнила Ниночка. — И этот тоже…

Тетушка скользнула неприязненным взглядом по тарелкам Мити и Ингвара, но ничего не ответила, лишь нервно скомкала салфетку.

— Да и как мне называть эту новую кухарку? Гошей?

— Ты вполне можешь звать ее Георгией. — невозмутимо предложил отец.

Полная черноглазая гречанка Георгия появилась в доме две недели назад. Просто рано утром вошла во двор особняка на Тюремной площади, волоча нагруженную продуктами корзину. «Это ваш кириос кухарку ищет?» — равнодушно глядя на сунувшегося наперерез сторожа Антипку с высоты своего немалого роста, спросила она, и не дожидаясь ответа, направилась прямиком на кухню. Через час Антипка и обе горничные — Маняша и Леська — уже драили сковородки, чтобы те соответствовали строгим требованиям кирии Георгии. Сама Георгия тем временем мариновала телячьи медальоны, с молчаливой величественностью античной статуи игнорируя тетушку, пронзительно вопрошающую, что та себе позволяет, и кто ее прислал.

Вечером, когда из присутствия вернулся отец, выяснилось, что кухарку он отыскал не где-нибудь, а в тюрьме, среди посаженных за долги. Тетушка была возмущена, в первую очередь тем, что обитательница тюрьмы наверняка научит плохому обеих горничных. Насчет Маняши Митя уверен не был, ее тетушка привезла с собой, а Леську он притащил в дом сам, и точно знал, что та раньше промышляла мелким воровством. Осведомлять об этом тетушку он не стал, а пошел в столовую, к уже накрытому обеденному столу. Те самые медальоны пахли завораживающе, а Ниночка извертелась от нетерпения в ожидании десерта, и… Георгия осталась. «На испытание с урезанным жалованием!» — как величественно объявила тетушка. — «Поглядим, как ты справишься!»

Пока, несмотря на постоянное недовольство тетушки, Георгия справлялась превосходно.

— Если бы она хотя бы не вела себя так, будто все лучше меня знает! — жалобно протянула тетушка. — И ведь совершенно не слушает! Я ее хотела научить овсяный кисель варить.

Ингвар закашлялся. Митя посмотрел на него с превосходством, плеснул в стакан лимонной воды и протянул. Бедный невоспитанный плебей! Сам Митя в тот момент омлет отрезал, так даже не обронил. Настоящая светская выучка способна преодолеть даже тетушку, грозящую овсяным киселем.

— Спасибо… — Ингвар судорожно припал к стакану и выпил его в пару крупных глотков.

— Тетушка, могу я попросить у вас чаю? — ласково протянул Митя.

Восседающая у самовара Людмила Валерьяновна выпрямилась оскорбленно, смерила Митю негодующим взором и позвонила в колокольчик.

— Налей баричу Дмитрию чаю. — сухо приказала она вбежавшей на звонок горничной.

Леська, та самая девчонка, подобранная Митей в фабричном бараке, мелкими шажками проследовала мимо него к самовару. Бедра, обтянутые ладной темной юбкой, едва заметно покачивались, белоснежный накрахмаленный бант от завязок фартука торчком стоял над попой, волосы, чисто вымытые и собранные в высокую, украшенную наколкой прическу приоткрывали нежную шею. Манерно отставив мизинчик, Леська повернула краник самовара. Бережно донесла чашку с блюдцем до Мити и со стуком водрузила чашку перед ним, так что чай выплеснулся, разведя на блюдце небольшое коричневое озерцо.

— Ох! — Леська с нарочитым испугом вскинула руки к щекам. — Извиняйте, паныч! Такая я неуклюжая, несграбная такая… — и всхлипнув злорадно — да-да, она всхлипнула фальшиво и явно злорадно! — кинулась вон из столовой.

Митя вздохнул и отпил — с мокрого донышка чашки капало.

«Никто меня не любит, все на меня обижаются. Что-то в этом есть привлекательное — быть главным злодеем в доме!» — и украдкой показал чахнущей над кашей Ниночке язык.

— Мама, а Митька рожи корчит! — мгновенно наябедничала девчонка.

На Митю оглянулись: отец — устало, тетушка — подозрительно. Митя лишь удивленно дрогнул бровями и жестом утомленного светского льва снова поднял чашку.

— Он правда… — расстроенно выдохнула Ниночка.

Тетушка посмотрела на дочь строго, отец попросту отвернулся, и только во взгляде Ингвара — честном взгляде природного германца — тлела укоризна. Хоть малость, а приятно. Митя удовлетворенно улыбнулся и принялся за омлет.

Дверь открылась и внутрь сунулась встрепанная голова Антипки.

— Извиняюсь за беспокойство, барин… Там это… барин Урусов пришли и ожидают.

— Неужели господин Урусов не может без тебя обойтись? В конце концов, это он твой подчиненный, а не ты — его! — возмутилась тетушка.

— Княжич, Людмила, — негромко обронил отец.

— Что?

— Он княжич Урусов. Я уверен, что зря бы его светлость меня беспокоить не стал.

— А он того… и не велел! Беспокоить! — радостно откликнулся Антипка. — он до барича Дмитрия пришел.

— Дмитрий? — отец удивленно оглянулся.

Отчаянно стараясь не показывать неуместной поспешности, Митя убрал салфетку и поднялся.

«Сегодня самый важный день моей жизни! Самый важный.» — стучало в висках.

— С вашего разрешения, тетушка… отец… — он коротко поклонился и выбрался из-за стола.

— Что ж, выйду, хотя бы поздороваюсь. — в глазах отца мелькнуло любопытство.

«Ты же на меня злился! Не разговаривал! Неужели еще хотя бы на один день тебе зла не хватит?» — уныло подумал Митя, направляясь к гостиной.

Глава 3. Ранний визит княжича

— Аркадий Валерьянович! Митя! — Урусов поднялся им навстречу из кресла.

— Душевно рад, Петр Николаевич! Не желаете ли позавтракать? У нас новая кухарка — гречанка. Просто чудо что такое!

— Не сомневаюсь. Одно из достоинств здешней губернии — множество народов сюда съехались, все со своей кухней: тут тебе и армянская, и татарская, и греческая, и испанцы с немцами отметились. В любом помещичьем доме такое подают, что и в лучших ресторациях Петербурга не попробуешь. однако вынужден отказаться. Я пришел выполнить обещание, данное Дмитрию еще до варяжского налета. — княжич улыбнулся Мите. — Раньше-то никак, все последствия набега разгребали.

— И что же вы обещали моему сыну?

Отец улыбался. Улыбался благожелательно, с душой и явной симпатией к своему лучшему сыскарю, да еще и происходившему из Кровной Знати, улыбался как хозяин — приятному гостю. И только тот, кто знал его хорошо, заметил бы, что под добродушной любезностью прячется острая, как заточенный клинок, настороженность. Митя вдруг почувствовал, как под ребрами точно комок льда намерз. Урусов ведь ничего не понимает! Княжич, он такой… княжич! Пусть и слабая, но Древняя Кровь! Привык, что Кровные, пусть даже малокровные, как он — намного сильнее и опаснее обычного человека. Кто может угрожать одному из Кровных Внуков Симаргловых, способному натравить на врага хоть зверя, хоть птицу… кроме такого же Кровного Внука другого Великого Предка? Уж точно не отец — сын городового, пусть и выслуживший дворянство. Урусов чувствовал себя в безопасности, как чувствует себя в безопасности ребенок, не зная, что под его кроватью неспешно и неслышно струится готовая к броску гадюка!

— Петр Николаевич обещал отвести меня к лучшему здешнему портному. — торопливо выпалил Митя, отчаянным волевым усилием заставляя себя остаться на месте, а не метнуться между отцом и княжичем.

— Вы лично собираетесь заниматься гардеробом моего сына, ваше светлость? — отец вопросительно приподнял брови, точно гадюка приподнялась на хвосте.

— Мы с Митей вместе дрались с виталийцами, прикрывая гимназисток. Если мой боевой товарищ нуждается в такой мелочи, как рекомендовать хорошего портного… — Урусов изобразил сложный жест, без слов говорящий о том, что боевой товарищ — это очень много, хороший портной — вовсе не мелочи, но Урусову не в тягость, а ссориться с начальством он, конечно же, не желает, но только при условии, что начальство не будет зарываться! Всего-то едва заметно расправил плечи, повернул голову, приосанился, и вот уже не подчиненный взирает на начальство, и даже не княжич Древней Симаргловой Крови глядит на простолюдина, а… боевой мангуст припал к земле, готовый атаковать змею.

Митя сусликом застыл между ними, переводя взгляд с одного на другого.

Сусликом! Змея, мангуст, суслик… Хорошо хоть не хорек! Тьфу, Великие Предки, а все Урусов с его Силой! А еще малокровным считается, С-с-симарглыч, Повелитель Зверей и Птиц!

Митя аккуратно выдохнул — недостойно светского человека дышать шумно и заметно, даже если только что стряхнул с себя морок, навеянный чужой Древней Кровью.

Отец… отец тоже вздохнул — шумно, не стесняясь, его грудь ходила ходуном, на миг он оперся на спинку кресла и тут же выпрямился, не сводя с Урусова тяжелого испытывающего взора — так что княжич едва заметно подался назад, будто хотел испуганно попятиться, и с трудом удержал себя от этого. И поглядел на отца изумленно!

— Боевой товарищ, говорите, — недобро прищурился отец и Мите вдруг стало жутко.

Набег виталийцев сделал Митю героем. Одним из тех, кто с оружием в руках встал на защиту города. Вот именно — одним из! Никто, кроме Урусова и еще одного человека, не знал, что мертвецов, вступивших в схватку с варяжскими находниками, поднял Митя. Урусов будет молчать: он считает Митю таким же Кровным, как и сам, разве что другого рода, а Кровная Знать свято хранит свои тайны. Тот, другой человек — тоже. А все остальные ничего толком не поняли! Кто-то видел мертвецов, кто-то — самого Митю. Ему задавали весьма неудобные вопросы, но… неразбериха набега списала все. Никто не смог сразу понять, что случилось в тот день на площади у Мариинской гимназии. А потом все были слишком заняты, убирая последствия самого мощного за несколько десятилетий набега.

Отец тоже был занят. Ловил мародеров. И тех немногих виталийцев, что сумели удрать. И вел допросы. Единственный, кому он не задал ни единого вопроса, был сам Митя, легкомысленно списавший отцовское молчание на ссору, и радовался еще, дурак! Только сейчас, поймав напряженный отцовский взгляд, Митя задумался. Его отец. Мастер допросов. Способный вывести на чистую воду хоть Великого Князя, хоть мазурика. Запутать в собственных словах, подловить на неточностях, узнать скрытое, просто сличив допросы сообщников и свидетелей.

Как много за этот месяц отец успел узнать и понять? И о чем — догадаться?

Митя истово, от всего сердца взмолился, чтоб отцу было не до него! Пусть отец думает о долге, о службе, о чем угодно — но только не о нем! И тут же с ужасом понял, что безнадежно! От разоблачения его спасало, что другие жители города видели только свой, маленький кусочек произошедшего. И лишь к отцу в руки неизбежно должны были сойтись все нити. Площадь. Сын на площади. Мертвецы восстают на площади.

И тогда совсем по-другому выглядит прошедшие полтора месяца и каменное отцовское молчание!

Митя прикусил щеку изнутри — ему понадобилась вся воспитанная салонами Петербурга выдержка, чтоб не кинуться к отцу, не вцепиться обеими руками в лацканы его сюртука и не заорать: «Что ты знаешь? Что ты об этом думаешь? Что ты думаешь… обо мне?»

— Что ж, — негромкий голос отца разбил воцарившееся в комнате молчание. Он оценивающе поглядел на Митю, на Урусова и криво улыбнулся. — Я рад, что у сына есть товарищи, тем паче — боевые. Развлекайтесь. — коротко кивнул, повернулся на каблуках и вышел.

— Митя, успокойтесь. — с принужденным смешком сказал Урусов. — Вы в лице переменились.

Митя бросил быстрый взгляд в зеркало над камином: из круглого стекла на него пялилась рожа скелета с горящими в пустых глазницах огнями.

Он рвано выдохнул, закрывая лицо руками:

— Как думаете… отец видел?

— Не слепой же он, право-слово! — одновременно с досадой и сочувствием буркнул княжич.

Митя сдавленно застонал.

— Мы идем? Или предпочтете отложить?

Митя медленно отвел ладони от лица. Выпрямился до хруста в спине. И гордо задрал подбородок.

— Конечно же, идем!

Все же сегодня — самый важный день его жизни! Ничто его не остановит! И он решительно направился к выходу.

— Спасибо, милая. — Урусов улыбнулся, принимая шляпу и трость у Маняши.

Горничная повернулась подать Мите его вещи. Вынырнувшая невесть откуда Леська аккуратно отодвинула Маняшу бедром — и протянула Мите его шляпу и перчатки. С реверансом. Таким почтительным… Таким трепетным… Что это уже выглядело форменным издевательством! И где только научилась?

Урусов тонко усмехнулся, а Митя почувствовал, как его щекам становится жарко. Одарил Леську яростным взглядом, проклятая девка только безмятежно улыбнулась! И ринулся вон.

Глава 4. Кровная знать и кирпич

— Берегись, паныч!

Истошный вопль донесся откуда-то сверху, Митя дернулся в сторону.

Его поймали за рукав и рванули в другую. Рядом, у самого уха, натужно ухнуло, тугой удар воздуха толкнул в лицо, а земля дрогнула.

Митя судорожно закашлялся, ладонью разгоняя взметнувшееся облако серой уличной и золотистой древесной пыли. В дюйме от носков его ботинок лежала рухнувшая с высоты укладка досок.

— Ах, ты ж, бестолочь безрукая! Я кому сказал крепить, кому сказал!

Наверху строительных лесов, покрывающих фасад новехонького доходного дома не много ни мало в четыре этажа, пожилой мастеровой доской охаживал своего подручного. Парень закрывался от ударов и пронзительно верещал:

— Крепил я, дядька, как Бог свят! Знать не знаю, как оно развязалось!

А еще выше, в безоблачном осеннем небе парил крылатый силуэт, слишком крупный даже для самой большой птицы. Его сложно было разглядеть против солнца, но Мите и не нужно: он и так знал, кто она — та, что ждет и наблюдает.

Оставалось надеяться, что она хотя бы не станет вмешиваться сама, как и обещала.

— Митя, вы как? — встревоженно заглянул ему в лицо Урусов.

— Благодарю вас, Петр Николаевич, если б не вы… — Митя постарался улыбнуться как можно беспечнее.

— Пустое. — Урусов запрокинул голову, грозя парочке на лесах. — Вот я вас в участок!

— Простите дурака, баре, не хотел он! — бесстрашно перевесившись вниз, проорал старший.

— Не хотел… простите… — вторым голосом поддержал молодой, утирая капающую из разбитого гневным дядькой носа кровь.

— Пусть их, Петр Николаевич! — Митя оглянулся на оставшийся за спиной особняк — не выглядывает ли Антипка или Леська. Дверь оставалась закрытой, в окнах, вроде, никто не маячил. Тем лучше! — Пойдемте! — Митя потянул Урусова прочь.

Он не собирался терять ни минуты из-за такой мелочи как просвистевшая мимо смерть!

— Тише, Митя! В вашем возрасте так к предмету обожания летят, а не прочь! — развеселившийся Урусов заметил, как Митя озирается. — Неужели внимание той курносенькой горничной вас так пугает? Напрасно, она милая.

Митя покосился на Урусова обижено. Конечно, он понимал, что даже родство с Кровными Белозерскими не позволяет ему рассчитывать на внимание той же княжны Трубецкой, фрейлины императрицы, или иной полнокровной девицы, но, помилуйте Предки, горничная? Кровный княжич Урусов считает, что лучшего, чем горничная, внук городового не заслуживает? А еще боевым товарищем себя называет!

— Я уверен, Леся понимает, что не может рассчитывать ни на какие ухаживания с моей стороны. Может, мне ее еще и на бал пригласить? — раздраженно бросил он.

Теперь остановился Урусов. Медленно повернулся, посмотрел на Митю изумленно и вдруг захохотал взахлеб.

— Ми… Митенька, вы прелесть! — сквозь смех, наконец, выдавил он и неожиданно посерьезнел. — Знаете, друг мой, я рад! Рад, что несмотря на вашу решительность в бою, в иных сферах вы сохранили не отравленную цинизмом душевную чистоту!

Сперва Митя обиделся. Это он-то чистоту сохранил? Он светский человек, а где вы видели светского человека, и чтоб не был циничным? Да он такой циник, что Урусову и не снилось!

Потом до него дошло, что княжич имеет в виду и почувствовал, что мучительно краснеет. Щеки будто в кипяток окунули! Это Урусов намекает, что он и Леська… Нееееет! Нет-нет-нет! То есть, да, он, конечно, слыхал, что в некоторых домах, даже весьма высокопоставленных, случалось с горничными… всякое. Он помнил, как сопровождал бабушку Белозерскую к княгине Тюфякиной, из Мокошивичей. Помнил хорошенькую смешливую горничную с пикантной родинкой в уголке улыбчивых губ, и жаркие взгляды, что бросал на нее внук Тюфякиных, всего тремя годами старше Мити. Бабушка тогда пробормотала: «Не боишься?» На что подруга ее лишь отмахнулась: «Лучше внук всему научится с милой, чистой девушкой, чем…» — и замолчала, заметив, что Митя прислушивается. А через год тело той самой смешливой горничной выловили под мостом в реке. Митя, пусть и ненавидящий дела следственные, но вынужденный возить отцовских сыскарей, чтобы практиковаться в автоматонной езде, смотрел, как тело поднимают из Невы. Стылая вода ручьями текла с рассыпавшихся волос, с вяло обвисших ног и рук. А потом увидел ее посиневшее лицо и родинку над губой, больше не казавшуюся пикантной. Тело не успело разбухнуть в воде, и тем отчетливее выделялся округлившийся под платьем живот.

Шептались потом, что девка, мало что не соблюла себя, так еще осмелилась чего-то требовать, была непочтительна со старшей княгиней и навязчива с молодым княжичем. Так что семейству Тюфякиных пришлось выгнать ее вон. Княгине сочувствовали.

Митя тоже понимал, что Тюфякины были в своем праве… наверное. Глупо даже сравнивать — кровные князья Мокошевичи и какая-то горничная! И ее самый обычный ребенок, ведь полукровок не бывает. Все было бы верно, если бы та девушка не умерла! Она не должна была умирать! И ее ребенок — тоже! Их смерть — вот это уже было слишком! Ему ночами снилось ее запрокинутое лицо, безмолвно требующее чего-то то ли у хмурых питерских небес, то ли у него, Мити. Хотя что за тупости, он-то тут совершенно не при чем! Но к Тюфякиным, несмотря на свою страсть к светским визитам, он больше не ездил, хотя ради внука те устраивали рауты для молодежи. И не хотелось даже, вот что удивительно!

На миг Мите померещилась Леська — ее простоватое, курносое, усыпанное веснушками лицо… мертвое. Глядящее на него сквозь толщу воды, а потом медленно растворяющееся в темной глубине. Митю передернуло.

— Я не волочусь за горничными! — сквозь зубы процедил он.

— И верно! — с энтузиазмом согласился Урусов. — Все больше восхищаюсь Аркадием Валерьяновичем: вот что значит правильное воспитание!

— Петр Николаевич… — Митя замялся. — Вы ведь постоянно там, в полицейском департаменте. Отец… как думаете, он понял, что там, на площади… варяги… поднятые мертвецы… — и наконец выпалил. — Что мертвецов поднял я?

Про то, что сперва он этих мертвецов нарубил из живых варягов спрашивать не стал — не докажут! Он там не один был, так что даже такой мастер сыска как отец ничего не докажет!

Урусов снова остановился, посмотрел на Митю и тяжко вздохнул.

— Митя, — с явной осторожностью подбирая слова, начал он. — Неужели вы и впрямь думаете, что ваш отец не понимал, кому дает свое имя и кого ему придется воспитывать?

Митя снова некоторое время смотрел на Урусова недоуменно. И тоже вздохнул. Тоже тяжко.

— Петр Николаевич… Отец не брал меня на воспитание! Он меня, как говорится, породил! В законном браке с моей матушкой, малокровной княжной Морановной. После трех лет супружества.

И тут же осекся, увидев, как взгляд Урусова становится жалостливым.

«Теперь он решит, что мама отцу изменяла! — безнадежно подумал Митя. — А что еще он может подумать, ведь полукровок не бывает. Кровные рождаются лишь в союзе двух Кровных, а значит, раз я могу поднимать и упокоивать мертвецов, да еще в таких количествах — мой отец никак не может быть моим отцом. Ну, а иной вариант слишком, скажем так, овеян древностью, чтоб о нем задумался здравомыслящий человек. Пусть даже из Кровных.»

— Я уже говорил вам, Митя, что мое уважение к Аркадию Валерьяновичу остается неизменным. Верю в его благородство, и понимаю, что только исключительные обстоятельства… — Урусов сбился и вместо продолжения сделал пару жестов, видимо, обозначающих уважение, веру, понимание и прочие его деликатные чувства.

«Еще какие исключительные!» — Митя безнадежно махнул рукой и побрел дальше. Его приподнятое настроение угасло окончательно.

— Насчет вашего батюшки я бы волновался в последнюю очередь. — Урусов снова придержал его за плечо.

— Извиняемся душевно, Дмитрий Аркадьевич. Здравия желаем, ваше благородие княжич Урусов. — мимо, кланяясь и отдавая честь, протопал строй городовых. Митя даже знал, куда они идут — на учебу. Небольшие школы, или если угодно, курсы для городовых существовали раньше только в Петербурге и Москве. Попытка ввести нечто похожее в губернии натолкнулась на сопротивление — городовые отчаянно блажили, не желая становиться «курсистками». Не менее отчаянно сопротивлялись и те, кого отец решил обязать к преподаванию — все тот же Урусов, местный адвокат Гольдштейн, и лекарь-трупорез из мертвецкой при главном полицейском участке: мрачный, сильно пьющий, без единой капли Мораниного дара, но с изрядными знаниями и опытом. Сопротивление отец подавил быстро и решительно. Городовых пообещал попросту выгнать без выслуги лет, если кто на учебу не явится. Первые занятия начал вести сам. С Урусовым надавил на известную добросовестность Кровных при исполнении взятого на себя долга, адвокату — больше всех не желавшему иметь дело с городовыми, как с постоянными нарушителями прав его подзащитных — поставил на вид, что тот не имеет права на упреки, коли сам откажется законам и правилам обучать. Ну, а трупорезу добавил жалованье.

Через неделю занятий сопротивление как новоявленных преподавателей, так и обучаемых сошло на нет. Сейчас городовые топали на занятия с некоторым даже энтузиазмом. Правда, они пока не знали, что закончат курс не все: занятия помогут избавиться от самых тупоумных и берущих не по чину. Но этот последний урок господам городовым предстояло постигнуть к концу курса.

Митя мрачно усмехнулся им вслед.

— А на чей счет мне волноваться, Петр Николаевич? — спросил он.

Урусов молча указал взглядом на губернаторский особняк на противоположной стороне улицы, а Митя в ответ покосился на него с опаской. Он… что-то знает?

После варяжского набега губернский Екатеринослав, и без того постоянно строящийся, буквально кипел. Набережная, разбитая обстрелом с паро-драккаров, ремонтировалась с размахом — земляные склоны обкладывали камнем, а башни для береговых паро-пушек надстраивались. Но и в практически незатронутом набегом центре строительство шло во всю — будто после налета, и последовавшего за ним шествия мертвецов через весь город, жители разом спохватились и принялись превращать дома и конторы в настоящие крепости. Кирпичные заводы работали денно и нощно, но на всех кирпича все равно не хватало, и отчаявшиеся заказчики даже снизошли до заводика в отцовском имении, которое еще недавно обходили десятой дорогой. И каково же было их удивление, когда бледный, но решительный улравляющий, Свенельд Карлович Штольц, заломил совершенно несусветную цену. Покупатели сперва смеялись, потом ругались, а недавно настороженно притихли, когда подводы из отцовского имения потянулись к губернаторскому дворцу.

И вот теперь суетливый подрядчик, похожий на круглый пирожок, наряженный в потертую пиджачную пару, метался туда-сюда вдоль стены, которую троица рабочих выкладывала кирпичом. Его, Митиным, кирпичом, с выдавленным в центре знаком мораниного серпа. Митя почувствовал, как губы растягиваются в довольной улыбке. Работа закончится, и сгорающие от любопытства местные дамы ринутся к губернаторше на чай. А та, наслаждаясь своей ролью первооткрывательницы и законодательницы мод, сперва изведет бедняжек намеками и недомолвками и, наконец, выложит, что кирпич из имения господина Меркулова — подумать только! — лучшее средство против восставших мертвецов.

И вот тогда… тогда. Придет, наконец, время его триумфа! Митя на миг зажмурился, представляя длинную очередь заказчиков, в три кольца обвивающую их имение, и выезжающую оттуда вереницу подвод. Тревожную мысль, что необыкновенные свойства кирпича он выдумал в разговоре с губернаторшей, и что будет, если такой облицованный дом и впрямь попытаются взять штурмом мертвецы, Митя безжалостно гнал. Орду мертвецов поднял он, и делать это вновь не собирается. А один-двое восставших естественным путем не-живых ни в какой в дом не проберутся. Городовые их шашками с серебрением посекут — их нынче и этому учат.

Кладка поднялась уже на высоту человеческого роста, под самые стрельчатые окна. Словно чувствуя Митино нетерпение, подрядчик бурно жестикулировал, подгоняя работников. Нервным взмахом пухлой руки шуганул глазеющего мальчишку. Тот презрительно сплюнул сквозь зубы, и неспешно направился прочь, всем видом демонстрируя, что вовсе ему и не интересно… и вдруг стремительно метнулся к тачке с кирпичами, ухватил с нее что-то и ринулся бежать!

Пронзительно завопивший подрядчик, тряся пухлым чревом, ринулся в погоню, но юркий мальчишка метнулся через дорогу. Проскочил перед запряженной двуколкой. Напуганные лошади встали, коляску мотнуло, разъяренный кучер попытался достать мальчишку кнутом, но тот увернулся и помчался дальше. Едва не врезавшийся в борт коляски подрядчик погрозил вслед мальчишке кулаком и побрел обратно. Юркий пацаненок обернулся на бегу, скорчил рожу, и с гиканьем пронесся мимо Мити, прижимая к груди украденный с тачки кирпич? Мальчишка украл кирпич?

— Я давеча имел честь быть приглашенным на чай к ее превосходительству — не обращая внимания на забавное происшествие продолжал Урусов.

— Фасад же кладут, какие гости! — Митя обернулся, тут же позабыв о мальчишке и странной краже кирпича.

— Леокадия Александровна полагает, что легкий налет кирпичной пыли в некоторых сортах чая вовсе и незаметен. — очень серьезно ответил княжич. — Да и трудно, знаете ли, думать о вкусе чая, когда тебя так восхваляют. Восторгаются мужеством, столь необычным при общей слабости Крови. — явно цитируя, протянул Урусов.

Митя поморщился — ему не нужны были уточнения, чтоб безошибочно опознать специфические комплименты ее превосходительства.

— А еще весьма интересуются моим юным помощником. И! — Урусов многозначительно повысил голос. — Восставшими мертвецами.

Митя коротко выдохнул.

— Не будь Леокадия Александровна первой дамой губернии, ей бы у нас в Департаменте допросы вести! Когда мертвецы восстали, отчего, почему. Где в тот момент были вы, что говорили, что делали. Я, конечно, отговорился горячкой боя: дескать, не до того было, самому бы в мертвеца не превратиться, естественным, так сказать, путем. Чем вызвал изрядное недовольство. Но если со мной, в силу нашей общей принадлежности к Кровной Знати, Леокадии Александровне приходилось хоть сколько-нибудь сдерживаться, то пару дней назад бедняга Потапенко вывалился из губернаторского дворца, как из бани — весь мокрый, глаза выпучены…

Казацкого старшину Потапенко Митя не опасался: тот ничего толком не видел, пришел после.

— А до этого… — тон Урусова стал еще многозначительней. — На чай приглашали госпожу Шабельскую с дочерями, особенно интересуясь любезными Адочкой, Капочкой, Липочкой и Алечкой!

То есть теми из многочисленных сестричек Шабельских, кто был в здании Мариинской гимназии, когда Урусов и Митя встали между ними и наступающими варягами. Директриса — благослови ее Господь и Предки — загнала девчонок в подвал, и они почти ничего не видели, но… Если задуматься, «почти не видели» легко переходит в «кое-что все-таки видели». Особенно когда за дело берется губернаторша!

— Сдается, будь у нее возможность, она бы и пленных варягов допросила!

— Уже. — глухо ответил Митя.

— Допросила? — то ли изумился, то ли восхитился Урусов.

— Пыталась. Господин полицмейстер расстарался — и сопроводил, и камеру велел открыть. Хорошо, отец письменным приказом с печатью запретил без него камеру отворять. Такой скандал был, полицмейстер весьма грозился.

— Ждан Геннадьевич у нас известный… угодник.

— Дамский?

В ответ Урусов только зло дернул углом рта и тут же улыбнулся по-настоящему:

— Вот видите, Митя, Аркадий Валерьянович вполне способен уберечь ваши тайны даже от госпожи губернаторши! А это посложнее, чем от альвийских шпионов!

Митя мрачно покосился на Урусова. Тот думает, что знает Митину тайну. Неправильно думает, и тайна — вовсе другая. Но отец — не деликатный княжич из Кровных Симарглычей, он — сыскарь из простых, выслуживший дворянство, и что будет если до него дойдут слухи? И какие слухи до него дойдут? О чем он узнает, услышит догадается, и как поступит? Проклятье, у них и так отношения изрядно подпорчены, причем в нынешней ссоре Митя отца даже не винил! Сперва отцу сказали, что его пятнадцатилетний сын ввязался в бой, а когда отец бросился к нему — оказалось, что сын исчез из дома. Пропадал невесть где больше суток, а по возвращении рассказал невнятную байку о тяжком душевном потрясении, развеять которое он мог лишь вдали от людей. Отец, будучи натурой черствой и непоэтичной, ни единому слову не поверил. Но Митя же не виноват, что не мог рассказать правду! Потому что отец бы потребовал вернуть варяжскую добычу просто так, а это решительно невозможно. Так вляпаться, как Митя вляпался — и даже не получить за это хоть какого возмещения? Увольте, на такое он не согласен!

Но мало ему отца — еще и губернаторша!

— Что ей неймется? — буркнул он, с трудом проглотив «… дуре старой!»

— Не понимаете? — хмыкнул Урусов.

Митя мотнул головой — он все же светский человек, понимает, конечно! Если губернаторша, как и Урусов, догадывается… думает, будто догадывается, что Митиным отцом был кто-то из Моранычей… о, какая лакомая тайна!

— Если она убедится, уверится… Станет писать письма… Подругам в Москву, в Петербург, да по всей империи! Рассказывать, хвастаться, превозносить свою проницательность… — глухо сказал он, чувствуя, как внутри становится льдисто-спокойно, а земля под его ногами начинает едва заметно шевелиться, словно там, под ней, возится кто-то. — Она может даже и бабушке-княгине написать. — голос Мити стал утробным.

— Дмитрий, держите себя в руках, а не то ее превосходительству никакие иные доказательства и не понадобятся. — жестко бросил Урусов, и Митя почувствовал, как к похолодевшим щекам снова приливает жар — от стыда. А еще светским человеком себя мнит — никакой выдержки! — Вы не всё знаете, — он наклонился почти к самому Митиному уху и скороговоркой пробормотал. — У их превосходительств племянница есть.

— И что? — после недолгого молчания наконец спросил Митя.

На него посмотрели если не как на дурочка, то как на наивного столичного жителя, ничего не понимающего в губернских раскладах.

— Очень, очень малокровная Мокошевна. Почти бескровная. Такое самым роскошным приданым не покрыть, а приданое там не то, чтоб плохонькое, но ничего особенного.

— И что мне за дело? — все еще не понимал Митя.

— Вам — нет дела, а губернаторше — есть! При таком малокровии девочку подумывали выдать за бескровного, как вашу матушку, как вдруг! В губернии начинают подниматься мертвецы — а рядом все время вертится некий интересный молодой человек, вроде бы не Кровный, однако же… — Урусов снова многозначительно поиграл голосом. — Как тут не присмотреться? Очень-очень внимательно…

И вот тут Митя понял, что это все всерьез!

— Мне шестнадцать только в конце месяца будет! — возопил он. — Я… — и как в омут с головой выпалил, то, чего не сказал бы при иных обстоятельствах. — Я маленький еще!

— Так и племяннице лет четырнадцать, может, меньше, — невозмутимо пояснил Урусов. — Однако же если надежды ее превосходительства относительно вас оправдаются, девочку можно выписать сюда, в Екатеринослав, а там и помолвку сладить, глядишь, через пару-тройку лет и поженитесь. Если, конечно, со свойственной ее превосходительству деликатностью…

У Мити вырвался нервный смешок.

— … Надавить на семейство Белозерских угрозой раскрыть их семейную тайну. Хотя по некоторым оговоркам, смею заметить, ее превосходительство полагает, что давить и вовсе не придется. Все решит взаимная выгода двух родов. — в голосе Урусова звучали столь равнодушные нотки, что Митя мгновенно уверился — вот сейчас и будет сказано самое важное!

— В чем же эта выгода состоит? — хрипло спросил он.

— Право же, Митенька, неужто вам Белозерские про межкровные браки не объясняли?

— Объясняли конечно же! — возмутился Митя — уж не думает ли княжич, что в доме Кровной родни его не пускали дальше детской? — Что жену следует подбирать, чтоб ее Кровь усиливала родовую Кровь супруга в их детях. Или хотя бы сохраняла! Сильные Моранычи рождаются в браках с Морановнами, а также Внучками Живы или Даны.

— Жизнь и вода в любом союзе хороши. — вздохнул Урусов.

— Лельевны же, к примеру, или Огневны с Морановой Кровью в союз вступают неохотно, и дети рождаются малокровные. — Митя нахмурился, вспоминая — рассказывал дядюшка давно, а слушал Митя не слишком внимательно: в ту пору дела брачные его совершенно не занимали. да и сейчас казались скорее пугающими!

— Все верно, Митя, только ведь изредка бывает и так, что не жена в род мужа входит, а наоборот, супруг соглашается вступить в семейство жены. Для примера… только для примера! Предположим, что некий сильный молодой Мораныч обвенчается с Мокошевной, и даст согласие войти в ее род. Есть немалая вероятность, что и дети у него народятся неслабые, но по принадлежности к роду — уже с Мокошевой, а не Мораниной силой Крови. Сие, безусловно, порадует родню юной дамы и поднимет ее собственное значение в семье. С иной стороны, в другой семье и под другой фамилией у молодого Мораныча не будет нужды скрывать свою принадлежность к Кровным, и он сможет пользоваться Морановой Силой открыто и без препятствий. Особенно если первые пару-тройку лет после брака молодые не станут появляться в свете, чтобы не возбуждать излишнее любопытство. В деревню, к примеру, уедут. Мокошевны, с их домовитостью, деревню любят.

Митя понял, что удержать лицо не удастся. В деревню? Снова?

— Дядюшка говорил, что Мокошевны, равно как и Велесовны, для Моранычей не лучшие супруги! Ни Силы особой в потомках, ни способностей. — процедил он. — И я не понимаю, о каком-таком Мораныче вы говорите.

— Как угодно. — покачал головой княжич. — Мое дело предупредить.

Они снова зашагали по проспекту в молчании. Мысли Мити метались, как рыбки в пруду, если туда выпустить щуку. Племянница! Только племянницы к его заботам не хватало! У него, вон, тетушка, кузина, Шабельские, Лидия и Зинаида, и… Даринка, чтоб ее! Но какая-то неизвестная племянница губернаторши, из-за которой еще и в деревню ехать придется — увольте!

Он вдруг криво и зло улыбнулся. Всего полтора месяца назад им владела отчаянное желание убивать, и губернаторша тогда казалась вполне приемлемой жертвой. Остается только жалеть, что вместо нее варяжский набег подвернулся!

А теперь что ж, теперь его самого ждет смерть. Он, конечно, будет сопротивляться до последнего, но если ничего не выйдет… то мысль о провале хитрых планов Леокадии Александровны послужит хоть каким-то утешением! Не будем им никакой свадьбы! Мертвецы не женятся!

— Так что писем подругам она писать не станет — чтоб те жениха не перехватили. Леокадия Александровна весьма радеет за своих юных родственниц: как ближних, так и дальних. настолько, что даже способна промолчать, по крайности, пока не будет знать точно. — заметив Митину улыбку, слегка нервно заверил Урусов. — Ну же, Митя, взбодритесь! За вами пока не гонятся с брачным договором, а мы уже пришли!

Митя глубоко, всей грудью вздохнул, точно сбрасывая с плеч невидимую тяжесть, и поднял глаза. Над ним красовалась уже знакомая вывеска «Домъ модъ для дамъ и господь», но сегодня он надеялся найти тут вовсе не труп!

— Сегодня самый важный день моей жизни! — беззвучным шепотом повторил он.

Глава 5. Спасение сюртука

— Нам в обход. — Княжич нырнул в узкий проем между домами, и потянул побитую пятнами ржавчины створку и шагнул во двор, — знакомое место, верно?

— Я тут труп нашел.

— Это вас как-то беспокоит?

«Он же считает меня Моранычем — с чего бы Моранычей беспокоили покойники?» — уныло подумал Митя. Покойная Фира Фарбер, чей труп он вытащил здесь из дворового нужника, его и впрямь нисколько не беспокоила. Сидела себе тихохонько на крыше того самого нужника, рассеяно раскачивая на пальце сложенный кружевной зонтик. Зонтик то и дело касался дощатой стены, но не ударялся, а проходил насквозь, и тогда по всей слегка размытой фигуре девушки пробегала легкая рябь. При Митином появлении она подняла голову и на губах ее даже мелькнуло что-то вроде улыбки. И снова принялась раскачивать зонтик, точно маятник на часах.

Все знавшие ее, говорили, что Эсфирь Фарбер была неглупа, и для своего низкого положения неплохо образована. Если фабричную работницу, лавочницу и парочку мазуриков удовлетворила смерть задравшего их медведя и его цыгана-поводыря, то Фире нужно было истинное возмездие. Настоящий виновник. А потому она ждала. Тихо, терпеливо, и впрямь совершенно не беспокоя Митю, лишь иногда мелькая в отдалении, видно, чтоб убедиться, что тот ничего не забыл, и от решения рано или поздно добраться до господ Лаппо-Данилевских не отказался.

С трудом подавив желание кивнуть призрачной девушке как старой знакомой, Митя шагнул за Урусовым. Небрежно составленный у ворот штабель щетинящихся ржавыми гвоздями деревянных ящиков с едва слышным скрипом качнулся и принялся медленно крениться, норовя обрушиться Мите на голову. Митя стремительно проскочил мимо, груда ящиков замерла и застыла в хлипком равновесии. Будто передумала падать.

Насколько щегольским был передний фасад «Дома модъ», настолько задняя его сторона оказалась запущенной и неухоженной. Урусов с явным усилием потянул на себя облупившуюся дверь. Пронзительно, до зуда в зубах, заскрипели несмазанные петли, под облезлой краской тускло блеснул металл. Митя придержал дверь, с удивлением разглядывая сложный германский замок, обернулся, новым взглядом оценивая захламленный двор. А ведь если ночью идти, в темноте, до этой двери почти невозможно добраться не покалечившись, и уж вовсе невозможно — не наделав шуму.

На крыше нужника невидимый для остальных призрак приветливо помахал ему зонтиком, Митя хмыкнул и нырнул в сумрак коридора. Дверь за ним с душераздирающим скрипом захлопнулась и в коридоре воцарилась почти полная темнота. Темнота пахла. Знакомыми ароматами ателье: шерсть, раскаленный утюг и мел, сквозь которые тянуло приглушенными, но все ощутимым запахами старой лежалой одежды и пота.

Митя моргнул, в очередной раз поблагодарив особенность своего зрения. Если бы не умение видеть в темноте, он бы непременно врезался в составленные у стены стулья или груду ветоши на себя завалил! В отличии от ящиков с торчащими гвоздями — не смертельно, но весьма неловко. И неприятно.

— Кто там ходит? Кто бы не ходил — ходите сюда или, ходите отсюда, а не стойте там столбами!

— Это мы, Исакыч! — возвысил голос Урусов.

— Мы? — хмыкнули в ответ. — Ой вэй, как же много вы про себя сказали, уважаемые «мы»! Прям даже неловко спрашивать — а вы, собственно, какие-такие «мы» будете? Мы, Александр III, кровью Даждьбожей император?

— Господин Альшванг, не забывайтесь! — голос Урусова стал предельно строгим.

— Ах, вот это какие «мы»! — возрадовались в темноте. — Его благородие полицейский княжич.

В темноте коридора снова заскрипели петли, и отворившаяся на другом конце коридора дверь впустила внутрь немного дневного света. Урусов уверенно направился туда.

За дверью оказалась портновская мастерская с безголовым манекеном на железной ноге, и заваленным обрезками тканей столом. На дорогие ателье на Невском, к которым привык Митя, и даже на претендующий на венский шик «Домъ модъ», она не походила совершенно. Здесь обретался самый что ни на есть дешевый портной, из тех, кому и шить-то редко приходится — всё больше перешивать. Подаренное дородной барыней платье обуживать для тощей горничной, поношенные юбки выворачивать уцелевшей изнанкой наружу, перелицовывать гимназическую форму старших братьев для младших, дедовские штаны — для внуков, удлинять подолы платьев подросшим барышням, и надставлять рукава сюртуков вытянувшимся за лето сынкам небогатых семейств. А еще — перешивать для желающих выглядеть «по-барски» приказчиков украденные гостиничными ворами жилеты и сорочки постояльцев.

— … разом с его высокоблагородием полицейским сынком! — раздался уже знакомый ехидный голос. — Тем самым, который у нас в нужнике труп сыскал!

На узкой колченогой кушетке под окном, кренделем свернув ноги, восседал типичный еврей-портной. Настолько еврей и настолько портной, что казался не живым человеком, а скорее персонажем из новомодной пьески. Черная потертая жилетка была напялена поверх застиранной до серости рубахи, а босые и изрядно грязные ступни торчали из обвислых штанин. Длинная и острая, как мокрый хвост дворняги, борода была воинственно задрана, сдвинутые на нос очки грозно поблескивали, а серые выцветшие глаза смотрели с морщинистого лица настороженно и неожиданно жестко.

«Такими глазами в прицел хорошо глядеть!» — мелькнуло в голове у Мити.

— Здравствуйте, Яков Исакыч! — не обращая внимания на издевательские титулования, поздоровался Урусов — на губах его играла улыбка.

Старый портной посмотрел на Урусова сквозь очки, потом поверх них — и возмутился:

— Какое здоровье у старого больного еврея? «Руки не держат», — он протянул перед собой широкие, как лопата, лапищи.

Такими грести хорошо. Или шеи сворачивать.

— … ноги не ходят. — он резко выбросил вперед ногу. — И глаза не видят совсем! — и видно, в подтверждение своих слов, поднял очки на лоб. — Так шо и вам, паны ясные, доброго здоровьичка, как мне! — заключил он.

Пожелание после всего сказанного звучало двусмысленно.

— Что с нашей просьбой, Яков Исакыч? — Урусов оставался невозмутим.

— Ну, шо вам сказать, так шоб хотя бы не совсем соврать, — старик начал подниматься с кушетки — неспешно и как-то угрожающе. Будто разворачивалась большая королевская кобра. Воздвигся едва не под потолок своей каморки, развернул широкие плечи… и тут же ссутулился, втянул голову и тяжело припадая на ногу, похромал к трухлявому шкафу с отвисшей створкой. Добыл оттуда изрядный сверток и натужно поволок его к портновскому столу.

У Мити язык чесался сказать, что старик перепутал ноги — на пути к шкафу он хромал на другую. Но старый портной бросил на него быстрый ехидный взгляд, Митя сжал губы в нитку и промолчал. Старик хмыкнул — непонятно, разочарованно или одобрительно — и принялся разворачивать сверток. Беспомощно и нежно, как рука спящей девушки, свесился белоснежный рукав сорочки. Митя нервно сглотнул.

— Поглядел я то, шо вы мне принесли, паны ясные, и скажу вам, шо в вашем Петербурху таки умеют шить. А у нас тут-таки умеют пороть. — Он поднял на вытянутых руках изрезанную в бахрому спинку любимого Митиного жилета. — Не скажете, юноша, кто это у нас такой справжний казак, шо лучше за любого портного весь ваш гардероб перепорол, правда, немножко мимо швов? — он выразительно потряс лохмотьями.

— В обмен, — сквозь зубы процедил Митя. Заткнуть бы этого остроумца, и не важно, словом или кулаком, но… У него в заложниках даже не Митин гардероб, а надежда! Последние ее проблески! — Вы мне тоже что-нибудь интересное расскажете. По моему выбору.

Старый портной вернул очки на нос и посмотрел на Митю еще раз. Перевел взгляд на Урусова и укоризненно покачал головой:

— А говорили — из благородных, а так поглядишь — будто из сапожников! На ходу подметки режет!

К напоминаниям о дедушке-городовом Митя уже если не привык, то хотя бы притерпелся, но сапожник?

— На ходу подметки режут вовсе не сапожники, им это без надобности.

— О как! Тогда принимайте работу, паныч-полицейский сынок! — он решительно распотрошил сверток. — Шо сказать… Сорочек у вас было — как на дворовом кобеле блох.

Митя только моргнул — сорочек у него, конечно, было много, он на них половину своего содержания тратил. Но сравнивать сорочки от лучших столичных портных — с блохами?

— Спас я три, и пусть мне хоть сам императорский портной харкнет в очи, если думает, шо справился бы лучше! — и старик принялся выкладывать на столе три и впрямь целые сорочки — одну за другой. И застыл рядом, как в почетном карауле.

Митя шагнул ближе — сердце его гулко билось. Протянул руку — ему потребовалась вся сила воли, чтобы пальцы не дрожали! — и вывернул воротник сорочки, вглядываясь в шов. Посмотрел… не поверил глазам. Принялся лихорадочно перебирать ткань, разглядывая боковые швы, ухватился за манжеты… И поднял на старика полные ужаса глаза.

— Вы что? — умирающим голосом спросил он. — На сорочку от «Калина» поставили ворот и манжеты сорочки от «Генри»?

— Тю! И шо? — удивился старик.

— Но… Это же «Калин»! — Митя потряс полой сорочки. — А это — «Генри»! — он схватился за манжет.

— Теперича это старый Яшка Альшванг! А калины-малины или генри-шменри — то Яшке без разницы! Хотите — берите, шо получилось, не хотите — валите, откуда пришли! — он швырнул сорочку на кучу вещей, сунул руки в карманы и принялся покачиваться с носка на пятку, всем своим видом изображая безразличие.

— Берем, Исакыч, берем… По-моему, очень даже недурно выглядит. Ну что вы, право-слово, Митенька! Будто никогда башку от одного кадавра[3] к другому не приставляли!

— Никогда не делал кадавров. — с достоинством объявил тот. Действительно, не делал, только наблюдал как кузены-Моранычи их из разрозненных кусков тел собирали. — И сорочки — не кадавры!

Хотя эти, наверное, все-таки немножко кадавры. Митя уныло оглядел все три.

— Уж не знаю, жилетки показывать, или не надо? Вдруг ясному панычу они тоже не зандравятся?

— Исакыч, не набивай цену — показывай!

— Ну глядите — может, вам нитки не такие или пуговицы не те, а только сделал, что мог! — Исакыч снова запустил руки в сверток. — Вот шо надо было делать с жилеткой, а? Целая же, как есть целая, а вид такой, будто вы, паныч, в ней в Днепре тонули! — он просунул пальцы сквозь проймы и распялил на вытянутых руках последний бабушкин подарок — жилет с вышивкой.

— Не тонул.

— Так только, поныряли немножко! — саркастически прищурился Исакыч.

«Знал бы старик, как прав! И хорошо, что не знает»

— Eжeли думаете, что легко было его отчистить…

— Вы отлично справились! — облегченно выдохнул Митя.

Жилет снова поражал сдержанной красотой строгих линий в сочетании с неброской шелковистостью ниток вышивки. Митя почувствовал, как на губах его появляется улыбка. И даже то, что на втором жилете спинка была явно от одного, перед — от другого, а хлястик, при внимательном рассмотрении, скроен из двух, Митю не слишком огорчило. То ли, потому что привык, то ли сидел жилет и впрямь недурно.

— О, тут, вижу, угодил старый Исакыч модному панычу! — портной оскалил крупные желтые зубы, изображая улыбку. — А вот с сюртуком и впрямь сомнение имеется. Сюртуки-то пуще всего порубали — прям в лапшу. Шо за злыдня такое сделал? Кромсать-то зачем, продал бы мне — я б их фартовым толкнул по червонцу, — бормотал он, копаясь в тюке.

— Там каждый сюртук стоил от пятидесяти рублей. — глухим от ярости голосом выдал Митя.

— Кучеряво питерские портные живут. И шьют разнообразно — как я ни старался рукава от одного к другому приладить, не садятся, хоть ты наперстком убейся! Да и рукавов, чтоб совсем целых, не осталось, говорю ж, постарался, злыдня. Один сюртук я наладил, но тут такое дело… — старик поскреб висок желтым прокуренным ногтем. — Был бы паныч приказчиком каким, сказал бы: носи и не морочь старому портному голову! А паныч — большого человека сын. Сыскарёныш…

Митя твердо решил его убить. Хладнокровно и взвешенно, без всякой болезненной потребности, исключительно по собственному осознанному желанию. Сейчас посмотрит, что там с сюртуками, расплатится за сорочки и жилеты — чтоб не подумали, будто он убил из экономии — и прибьет. Может быть, даже наперстком. Если протолкнуть наперсток достаточно глубоко этой старой наглой твари в глотку…

— Митя! — задушенным шепотом выдохнул Урусов. — Исакыч, ты вовсе ума лишился?

— Молчу-молчу! Шо вы хотите со старого дурнуватого еврея, я ж не мой младший братик, политесам не обученный, на губернаторов не шью, — старик вдруг засуетился, опасливо косясь на Митю, будто и впрямь понял, что перегнул палку, а в глазах его проблескивало спокойное, расчетливое любопытство. Так что медленно поднимающаяся из глубины души черная ярость Митю отпустила.

«Это ты меня специально, что ли, дразнишь? А зачем?» — он склонил голову к плечу, внимательно изучая старого портного. Тот поймал Митин взгляд и юноше показалось, что на миг старик и впрямь занервничал. Круто повернулся спиной и полез в шкаф, вытаскивая оттуда… сюртук! Митин лучший, любимейший сюртук от Ладваль! С хриплым криком Митя метнулся к нему — как к потерянному и вновь обретенному другу! Схватил, прижал к себе…

Что-то было не так! С сюртуком определенно что-то было не так! Митя медленно поднял его на вытянутых руках, и с недоумением уставился на два аккуратных вставных клина под грудью! Кожаных клина!

— Ну дык прямо же поперек полоснули! — развел руками портной, неожиданно демонстрируя смущение. — Знаю, что так не делается, но я уж по-всякому вертел…

«Мокошь знает, что такое!» — возмущенно подумал Митя, натянул сюртук и мрачно уставился на свое отражение в ростовом зеркале.

— А вы знаете, вам идет! — с явным удивлением протянул Урусов. — Есть в этом что-то… эдакое, — он повертел пальцами. — Вы у нас спортсмэн, автоматонщик…

Митя скривился — где тот автоматон! Но Урусов был прав — на автоматоне в таком сюртуке было бы непривычно, но… стильно, да, стильно!

— Мне кажется, я даже что-то такое в Берлине видел, — Митя оглядел себя со спины.

Убивать старика он не будет. Пока. Мало ли что еще понадобится, при Митином неспокойном образе жизни. Но за наглость вредный дед поплатится прямо сейчас.

— Оказывается, столь превозносимые губернскими дамами таланты вашего племянника у него вовсе не от альвийской родни.

Старик помрачнел — будто его родичу не комплимент сделали, а обругали. Причем матерно.

— Ежели годится, так я вам еще один сюртучок-то справить постараюсь, — стараясь не встречаться с Митей глазами, старик принялся торопливо складывать спасенные жилеты и сорочки.

— Но вы же понимаете, любезный Яков Исакович, что ни двумя сюртуками, ни парой жилетов я не обойдусь? Отшивать новый гардероб все равно придется, начиная с сорочек, — и Митя наконец выпалил то, что нес в себе от самого дома до мастерской. — Я хотел бы, чтобы это сделал маэстро Йоэль. Особенно меня интересует альвийский шелк!

— Ишь ты… — старик дернул челюстью, будто хотел сплюнуть да не стал. — Йоська, шлимазл длинноухий — маэстро! Вы его хоть всего измаэстрите, паныч, а шить на вас он не станет. Он на мужиков не шьет, только на девок. Ну и баб… А на мужиков — никогда!

— Я понимаю, что красота барышень и дам гораздо больше вдохновляет вашего племянника…

— Они охают и ахают и глазками стреляют: ах, господин Йоэль… Ох, господин Йоэль… — старик принялся пищать, складывать шишкастые руки и мелко моргать морщинистыми веками, пытаясь изобразить клиенток эльфа. — … а не как мужики, сразу в лоб рубят: жид ты, Йоэль, и нелюдь альвийская, байстрюк поганый и мамзер беззаконный[4]! Но ты, выродок, шей-шей, не отвлекайся!

Митя на мгновение почувствовал острую жалость к виденному им один раз в жизни альву — уж он-то знал, каково это, когда каждый встречный напоминает, что несмотря на материнскую родню, ты — всего лишь плебей, выходец из низов. Как это портной сказал… сыскарёныш. И тут же разозлился: тонкие чувства полуальва его интересуют только и исключительно в свете хорошо сшитых новых сюртуков. И сорочек с альвийским шелком. Никакой иной общности между носатым портным и им, юным дворянином с княжеской родней, нет и быть не может!

— И тем не менее, я буду настаивать…

— Да настаивайте, паныч, мне-то что! Хоть на вишне, хоть на смородине… только настойки свои извольте там, по другую сторону дома делать. Где братец мой меньшой, Аароша, с сестрицей и племяшом обретаются. Их покойный папаня, Аарончика в Париж швейному делу учиться отправлял, Цильку — в Вену, оттуда оне и фасоны новые привезли, и обхождения, и вот, племянничка в подоле. А старший Яшка, я, то есть, дома оставался, с папаней в дело вошел: старьё ношенное стирал-отпаривал, подшивал-подпарывал. У меня и сейчас тут все попросту: на губернаторов с губернаторшами не шью, альвийским шелком не отделываю, кому надо — все туда! — он махнул в сторону другой половины дома. — А только альвийского шелка там нынче тоже нет! Была малость, да весь на платья для первого бала барышень Шабельских ушел.

— И ничего не осталось? — напряженно спросил Митя.

— Про то вы братца спрашивайте, а я до его дел касательства не имею, — припечатал старик, и аж прижмурился от удовольствия.

За дверью мастерской послышался перестук каблучков, и в мастерскую в вихре косичек и лент влетела девочка-ученица:

— Яков Исакыч, там вас Арон Исакыч кличут! Разом с его благородием Урусовым! — девочка наскоро сделала перед княжичем книксен. — Гости у них — дюже важные! Просют быть!

Глава 6. Тайны дома мод

Старый портной сдавленно крякнул, глядя на девчонку не по-доброму.

— Ой! — та в ответ потупилась, и принялась теребить край фартука, кидая то на старика, то на Митю испуганные взгляды.

— Гхым! — старик прочистил горло. — Ваше благородие, а может, коли уж вы тут, будет на то ваша ласка? Путь-то недолгий: два шага всего, до братца моего, Аароши, в кабинет. То-сё, чайку попьете, ну и с гостями переговорите. Гости важные, один так из самой столицы. А вы как-никак обещались.

— Я обещал, что выслушаю. Большего я не обещал! — настороженно напомнил Урусов. — И конечно же, не сейчас, когда у нас дело, — он обернулся к Мите.

— Так мы его уже того, сделали! — возрадовался старик. — С паныча полтора червонца, и ежели еще что порвут-покромсают, милости просим, — под частую скороговорку Исакыч наскоро завернул вещи в бумагу, одним стремительным движением перетянул шпагатом и сунул Мите в руки, — в следующий раз. Дорогу ж найдете? Та шо я такое говорю, шоб самоглавнейшего сыскаря сынок, как дитё малое, дороги не нашел? Прям-таки оскорбительные вещи говорю. Ну шо со старого дурака взять! Благодарствуем и до скоро свиданьица! — и он выставил руку ковшиком в ожидании денег.

— Исакыч, ну ты… — почти взвыл Урусов. — Митя, мы уйдем вместе!

— Не беспокойтесь, Петр Николаевич… — негромко протянул Митя, не отрывая взгляд от старика. Он поискал, куда положить пакет с вещами, потом столь же неторопливо достал бумажник и принялся неспешно вынимать купюры. Его спокойные, плавные движения явно бесили портного, а самому Мите давали возможность подумать.

Вежливость. И этикет. То, о чем не имеет представления старик из низов, но должен быть сведущ сын Кровной Княжны. Этикет — разящий меч, но он же и непробиваемый щит, альфа и омега общества, он позволяет сохранить хоть какие-то тайны, не допускает лишнего любопытства и тем делает жизнь в свете приемлемой. А потому, раз княжич Урусов пообещал неопрятному старику и его родичам некую встречу, этикет велит Мите Меркулову поблагодарить, раскланяться и уйти! Не поинтересовавшись ни характером встречи, ни гостями из столицы.

— Я отлично доберусь домой сам, я ведь и впрямь не барышня, чтоб меня требовалось провожать, и не ребенок.

Глаза старика вспыхнут, торжеством, он даже с ноги на ногу переминался от нетерпения.

— Благодарю вас, любезнейший, — Митя еще порылся в кошельке — уже без всякой нужды, исключительно для удовольствия понаблюдать как изнывает старик. И наконец протянул деньги. — Вы были…

Любезны? Искусны в своем деле?

— Вы меня… впечатлили. Весьма благодарен за помощь. Петр Николаевич, еще увидимся.

— Митя, не сердитесь! — принужденно улыбнулся Урусов, раздраженно косясь на портного.

— Что вы, Петр Николаевич, я вам очень благодарен! Всего доброго! — Митя взмахнул шляпой и вышел за дверь.

Хлопок створки не помешал ему расслышать сердитый голос Урусова:

— Дурак ты, Исакыч!

Митя усмехнулся: княжич — милейший человек, но теперь еще почувствует себя виноватым, а от того станет вдвое милее. Митя быстро прошагал по коридору, взялся за ручку входной двери.

Требования этикета он удовлетворил целиком и полностью, а как насчет зуда собственного любопытства? Старик портной вне всяких сомнений связан со здешним «дном». Так было, так есть, так будет, пока ношенная одежа чего-то стоит, мазурики будут таскать ворованное «своим» портным на перелицовку. Но будь нынешние дела хоть сколько-нибудь незаконными, к Урусову бы старик не сунулся, да и так открыто при Мите говорить не стал. Так что стоит ли беспокоиться? Хотя-я-я… Портной осмелился нагличать, а здешний альв не желает на Митю шить. Да что там, даже побеседовать не соизволил! Такое не может остаться безнаказанным.

Митя звучно потопал, хлопнул дверью, а сам остался внутри. Замер в темноте коридора, прислушиваясь. Из приоткрытой двери мастерской доносился гул голосов:

— … так ждут же! В пятый раз присылают: где вы, да когда будете! На лоскутья изошли паны ясные!

— Нетерпеливые паны уедут, а Митя Меркулов останется. — невинным тоном ответил Урусов.

— Батюшке наябедничает? — презрительно-настороженно буркнул Исакыч.

— Нет, — уверенно, будто знал Митю от рождения, отрезал Урусов.

— Тогда и ничего, — успокоено хмыкнул портной.

— Ну-ну… Оптимист ты, Исакыч…

— Это чем вы меня, ваше благородие, обозвать изволили?

— Слово такое, от латинского языка происходит. Человек, который думает, что Мите Меркулову батюшка понадобится, если он тебя, дурака старого, наказать захочет.

В мастерской повисло мрачное молчание.

Лестно. И… неуместно. Конечно, высокое мнение настоящего Кровного, пусть даже малокровного княжича, а не полнокровного князя, заставляет чувствовать себя человеком значимым. Но нужно ли, чтоб каждый портной в этом городе знал, что он, Митя Меркулов — опасен?

— Что ж, пойдем, кто там так со мной повидаться жаждет, — снова раздался насмешливый голос Урусова, шаги…

Митя торопливо присел за наваленной в углу кучей мягкой ветоши. Куча спружинила, едва не завалившись Мите на голову, но удержалась. Дверь мастерской распахнулась, плеснув светом в темень заставленного старой мебелью коридора, раздались неторопливые шаги, звон ключей — портной запирал мастерскую.

— Аккуратней, ваше благородие, не споткнитесь, темень тут у нас.

— Да я-то не споткнусь, ты сам не убейся.

— Я привычный, каждый день тута… Ай-уй-юй! — раздался гулкий стук, басовитое гудение, и тяжелые прыжки вперемешку со сдавленной руганью — не иначе портной в темноте приложился об стоящее у стены древнее пианино. — Сюда… извольте… — сдавленным от боли голосом проскрипел он и шаги удалились: уверенные и размеренные — Урусова, прихрамывающие и подскакивающие — Исакыча.

Митя выбрался из-за кучи ветоши, брезгливо встряхнулся, и шагнул следом. Пол пронзительно скрипнул, хорошо, что в этот момент впереди хлопнула еще одна дверь и скрип потерялся в этом хлопке. Митя замер. Сапоги, что ли, снять? Ох и хорош он будет, со свертком чиненной одежды подмышкой, с одной стороны, и сапогами — с другой! Ну, точно крестьянин, возвращающийся с заработков в родную деревню. Нет уж! Если его поймают, скажет, что вернулся узнать, когда будет готов второй сюртук, не застал никого в мастерской и пошел искать. Не поверят, конечно, но и усомниться не посмеют. Митя неспешно двинулся по коридору, аккуратно обходя выставленную вдоль стен ветхую мебель.

Вторая дверь распахнулась беззвучно и также беззвучно закрылась за спиной. Митя понял, что снова оказался в модном доме — запахи изменились. Запах разогретых утюгов и мела остались, зато исчезла противно-маслянистая вонь ношенной одежды, сменившись ароматом пачули[5]. Невдалеке пронзительно стрекотала машинка.

Мраморный пол гулко цокал под подошвами, и Митя пошёл на цыпочках.

«Красться по этому дому становится у меня традицией!» — мысленно хмыкнул он. Главное, труп снова не найти, его вполне устроят… убийцы.

Убийц было двое и оба неторопливо поднимались на верхний этаж. Увы, хватать их не имело смысла — один наверняка Урусов, а второй… но Митя и без того не сомневался, что старый пройдоха связан с местным «дном». И всего-то два трупа на нем — да старик форменный скромник! Или слишком умен, чтоб самому кровью пачкаться? Хотя его поведение с Митей особого ума не выдает. Митя скользнул под лестницу, задрал голову, сквозь дубовые перила разглядывая, что происходит наверху.

Почти над головой у него прозвучали шаги, потом быстрый отрывистый стук. Тут же распахнулась дверь — будто кто-то караулил прямо возле нее, и донесся негромкий голос Урусова:

— Господа, маэстро Йоэль, рад вас видеть!

— Как лестно звучит! — ответил ему… вздох ветра… звон прохладного ручья по камням… свист серебряного клинка, ловящего солнечный луч… Ответил голос альва. — Благодарю.

— Так, а поди-ка ты отсюда, Йоська! Рюшки там пришей, или еще чего. Тут дела серьезные, не для маэстров. Да другим скажи, чтоб нас не беспокоили! — после голоса альва скрипучий козлетон старого портного звучал омерзительно, как вопль раскачивающейся на покосившемся заборе вороны.

— Петр Николаевич, наконец-то! Как же мы рады вас видеть! — подхватили из глубины комнаты.

Наверху снова хлопнула дверь, голоса словно отрезало. В наступившей тишине притаившийся под лестницей Митя услышал резкое, частое, злое дыхание. Наверное, так же дышал он сам, когда свитские великих князей поливали его грязью.

Где-то рядом резко распахнулась дверь и послышался пронзительный женский голос, в котором Митя безошибочно узнал голос Цецилии Альшванг, полновластной хозяйки дамской половины «Дома модъ»:

— Йоська, цудрейтер, ты на кого там злобишься? У меня герань вянет!

Наверху рвано выдохнули и по лестнице затопотали быстрые, злые шаги. Мелькнула двигающаяся с перехватывающей сердце грацией гибкая фигура, наряженная в простой приказчицкий сюртук, рассыпавшиеся по плечам длинные волосы цвета старого серебра. И альв стремительно направился вглубь дома.

— Не смей молчать родной матери! — донесся гневный вопль фрау Цецилии. Снова хлопнула дверь и воцарилась тишина.

Митя подождал еще мгновение и взбежал наверх, бесшумно ступая на самый край ступенек.

С любопытством осмотрел пустую приемную на втором этаже, и несколько плотно закрытых дверей. Заглядывать не рискнул — из-за дверей не доносилось ни звука, понять, что внутри, было невозможно. Вот так откроешь и окажется, что там в тишине и полнейшем молчании десяток клерков в синих нарукавниках корпят над счетными книгами! Стараясь двигаться все также бесшумно, он шагнул к единственной двери, из-за которой слышались голоса. И впрямь, традиция! Митя приник ухом к косяку.

Глава 7. Железный заговор

— … Благодарю, Раисе существенно лучше. Доктор сказал, скоро и бинты снимут.

— Душевно рад за вашу рыжую красавицу!

— Арон Исакович, ваше сочувствие весьма приятно, но хотелось бы знать, чему обязан такой настойчивости?

— Видно занятого человека — сразу к делу! — отозвался еще один голос. Холодноватый. Чуть надменный. И одновременно льстивый, будто приказчицкий. Так мог бы говорить приказчик личной императорской лавки, если бы такая существовала в природе. С затаенным ощущением причастности к величию и превосходства над прочим и, непричастными.

— Позвольте, ваша светлость, представить моих гостей: Моисей Карпас, представляет «Общество каменноугольных и железных рудников Юга России», а также товарищество Брянских металлургических заводов, и господин Гунькин…

— Секретарь акционерного общества Путиловских заводов, — все тот же высокомерно-приказчицкий голос вмешался надменно, и одновременно — торопливо.

Митя мог поклясться, что фамилию свою господин Гунькин не любит.

— Прибыл специально из Санкт-Петербурга по поручению правления, — и с прорезавшимся недовольством добавил. — Неделю то поездами, то в коляске! А у меня в секретариате, к вашему сведению, дела, господа!

— Мы ценим стремление правления Путиловских заводов способствовать решению непростой ситуации! Со своей стороны, также стремимся сделать все возможное… — новый собеседник едва заметно картавил, но, когда начинал частить, картавость слышалась сильнее, а голос становился невнятнее. — Ваша светлость, речь пойдет о пропавшем после варяжского набега железе.

Митя прикусил губу, чтобы не заорать. Железо! Гости, которых он еще сомневался — подслушивать или нет, и не стал бы, не разозли его старый портной, — приехали ради того самого железа!

«Великие Предки, отныне я буду подслушивать и подглядывать все, что только можно, везде и всегда!»

— Железо, которое варяги успели вынести со складов в Екатеринославе, а также со склада у села Каменское, — продолжал картавый.

— Погодите, господин Карпас, я лучше объясню! Все дело в паровозах, ваша светлость, — безапелляционно вмешался Гунькин. — Путиловские заводы расширяются — мы начинаем делать паровозы! Что, как вы понимаете, без железа решительно невозможно! Давние деловые отношения с синдикатом Брянских и Варшавских сталелитейных заводов подвигла нас передать заказ им. — Некая царственность в голосе Гунькина заставляла думать, что передавал он лично, собственными руками. — Нас заверили, что никакие обстоятельства не помешают выполнить наш заказ. А теперь железа нет! — невозмутимость слетела с него в один миг, голос сорвался почти на визг. — Мы, изволите ли видеть, в ближайшее время обязаны выпускать не менее восьми четырехосных паровозов системы «Кампаунд» в месяц.

— А мы, соответственно, обязаны поставить питерским заводам соответствующее количество железа. — подхватил Карпас. — И вот, все обязательства срываются!

— И что же вы хотите от меня, господа? — отозвался Урусов. — Поиски ведутся непрерывно.

— Не сочтите за обиду, ваша светлость, так ли уж непрерывно? — в голосе Гунькина появились неожиданно склочные нотки. — Варяги, насколько мне известно, захвачены, а железо так и не найдено!

— Правильно ли я вас понимаю, сударь? Вы полагаете, что Департамента полиции ваше железо… присвоил? — голос Урусова был мягок и опасен, как пушистая лапа его любимой рыси.

«Да что ж сразу — присвоил? — искренне обиделся Митя. — А как же «Уложение о воинской добыче»? Что с боя взято — то свято!» Хотя случись в данных обстоятельствах судебное разбирательство — кому принадлежит взятое с варяжского паро-драккара железо — оно бы тянулось годами! А господа заводчики спешат. Митя почувствовал, как губы неудержимо растягиваются в улыбке. Как удачно он нынче сюда зашел! А задержался еще удачнее!

— Как можно, ваше светлость! — переполошился Гунькин — почти искренне. Не будь у Мити опыта питерских гостиных, фальшивая нотка могла и проскользнуть мимо ушей. — Всё волнение мое. Однако я уполномоченный секретарь, и обязан отчетом правлению. Как человек служащий, вы должны меня понять.

— Я, господин Гунькин, служу царю, отечеству и роду, а не частному капиталу. Извольте не сравнивать! — сухо отрезал Урусов. — Было сделано все возможное. По приказу господина Меркулова, главы губернского Департамента полиции, прочесан маршрут, по которому двигались варяжские паро-драккары и пешие отряды. Осмотрены места нападения, опрошены свидетели, и наконец, мы неоднократно допрашивали пленных. Те рассказали, что командовавший набегом ярл велел верным людям увести и спрятать драккар с уже захваченным железом. Куда — они не знают.

— А сам ярл? — явно волнуясь, а от того все больше картавя, вмешался Карпас.

— Зарублен при попытке варягов захватить женскую гимназию.

— Экие у вас тут страсти! — хмыкнул Гунькин.

— Вы правы, господин секретарь правления. — в голосе Урусова звучала насмешка. — Страсти у нас тут действительно нешуточные. Увы, с момента набега минуло больше месяца, а сведений никаких. Два дня назад его высокоблагородие начальник Департамента приказал прекратить поиски, в связи с малыми шансами что-либо обнаружить. Если появятся новые сведения, мы вас оповестим. — судя по звукам, Урусов попытался подняться.

— Я не за тем сюда приехал, чтоб мне сказали, что ничего сделать нельзя! — возмущенно выпалил Гунькин. — Если железо не найдется, и мы не получим его вовремя, правительственный заказ на паровозы уйдет в Коломну или в Сормово! Деловые интересы и репутация Путиловского общества пострадает изрядно, а следовательно, мы не можем этого позволить. Ежели вы, господа, не способны выполнить свои обязательства, я имею полномочия встретиться с представителем бельгийских заводов «Шодуар» и «Коккерель». Для Путиловского общества договор с ними мало выгоден: их железо несколько… изрядно дороже. Да и в качестве мы пока не имели возможности убедиться. Но выбора у нас нет и… полагаю, выплаченная вами неустойка скомпенсирует наши потери, не так ли? — в голосе Гунькина была откровенная угроза.

«К бельгийцам? И доход уйдет Лаппо-Данилевским? Да ни за что!» — за дверью возмутился Митя.

— Тише, сударь, не стоит так волноваться, ведь еще ничего не потеряно! — вмешался Карпас. — Ваше светлость! Вы патриот империи, как любой Кровный, — вместо претензий, отчетливо звучащих в голосе Гунькина, его голос был полон просительной вкрадчивости. — Но смею думать, вы и патриот губернии тоже! Разве можете вы допустить, чтоб заказ ушел иностранцам?

— Видал я вчера бельгийского управляющего. — проворчал старый Альшванг. — Рожа довольная, как у кота, что целую куру стащил!

— Мы не успеем провести плавку, достаточно масштабную, чтобы удовлетворить срочные нужды Петербурга. — продолжал Карпас. — Вынуждены будем вернуть задаток и выплатить неустойку столь масштабную, что само существование наших заводов в Екатеринославе встанет под угрозу, в то время как не пострадавшие в недавней бойне бельгийцы окажутся в выигрыше.

— Никто с вашими заводами дела иметь не будет, если их в любой момент ограбить могут! — отрезал Гунькин.

— И останется в губернии один лишь иностранный капитал, доходы которого, как вы сами знаете, в изрядной степени уходят за границу, да и развитию губернии весьма мало способствуют. Ваше светлость, господа Альшванги полагают вас лучшим сыскарем губернии.

— Нюхом его благородие чует! — проскрипел старый портной.

«Конечно, нюхом, он же Симарглыч!» — с неожиданным для самого себя раздражением подумал Митя.

— Потому мы, со всем уважением, хотели просить вас, — подхватил Карпас, — взяться за специальный розыск, в надежде, что вы спасете репутацию молодой отечественной промышленности.

А у этого господина есть чему поучиться: надо же, как завернул! И сам выглядит борцом за интересы отечества, и Урусов не будет чувствовать, что какие-то купчики его, кровного Симарглыча, нанимают.

— Мы, со своей стороны, конечно, компенсируем, — подхватил Гунькин… и вот это было лишним.

— Увы, ничем не могу помочь. Я несу ответственность за репутацию губернской полиции, а вовсе не промышленности. — скрипнуло кресло, Урусов встал.

У Мити вырвался невольный вздох: так хотелось посмотреть, какими взглядами одаривают остальные неделикатного петербуржца!

— Погодите! Ваше светлость, не торопитесь так! — взмолился тот. — Ежели обидел чем — душевно извиняюсь, не со зла, а все от того же волнения! Убытки-то какие, убытки! И в деньгах, и в репутации! Только на вашу помощь и уповаем! Расследовать — это ж ваше прямое дело, можно сказать, Кровное! А мы за потраченное время заплатим, честь по чести, мощной тряхнем — не поскупимся! Самим вам не надобно, так у вас же эта… рыжая красавица!

Гунькина Митя, конечно же, не видел, но был совершенно уверен, что сейчас господин секретарь Урусову подмигнул.

— Еще и болеет, я так понимаю? Вот найдете наше железо, и свозите ее на воды, да не в Кисловодск, а в Баден-Баден!

Опять наступило молчание, а потом Урусов ошеломленно переспросил:

— Раиску на воды?

— Ну, или ожерелье своей Раисе купите, колечко…

— На хвост?

— Почему на хвост?

— Э-э, господин Гунькин… Раиса — это рысь, — смущенно протянул Альшванг.

— Какая еще… рысь?

Митя отпрянул от двери и прикусил кулак, изо всех сил стараясь не расхохотаться в голос.

И поперхнулся, когда вокруг его щиколотки стремительно обвилось что-то скользкое и сильное, как удав.

Глава 8. Повелитель лоз

Митю в один миг перевернуло вверх ногами и вздернуло к потолку.

Туда… Сюда… Мимо в полумраке медленно проплыла деревянная стенная панель, перила лестницы. Митю качнуло обратно. В поле зрения вошли щегольские ботинки.

— Гляжу, вы у нас, тут с прошлого раза совсем освоились, чувствуете себя как дома, господин Меркулов-младший? — прошипел тихий, завораживающе прекрасный, и одновременно жуткий голос, и Перед Митей присели на корточки, ухватили за волосы и вздернули ему голову.

Точеное лицо альва оказалось напротив и выдающийся, как у всех Альшвангов, нос едва не ткнулся Мите в глаз.

— Или рассчитываете на еще один труп? — на губах альва расцвела прекрасная до боли в сердце и такая же чудовищная улыбка. Наверное, на островах Туманного Альвиона так улыбаются Те, Кто Приходит Из Тумана, входя в дома, оставшиеся без защиты на Самайн, в ночь дикой Охоты. В это улыбке была вся красота мира. И вся его жестокость. От этой улыбки веяло смертью — мучительной и неотвратимой.

То есть, чем-то привычным и родным!

Митя стряхнул оцепенение перед очарованием носатого альва и схватил его за плечи!

Оттолкнулся изо всех сил, так что взлетел как на качелях — его пронесло над перилами, над провалом первого этажа. Качнуло обратно. Митя извернулся, мышцы протестующе взвыли от боли, сквозь зубы вырвался задушенный стон. Дотянулся до обвившейся вокруг ног лозы и сжал ее в кулаке.

Лоза умерла. Рассыпалась в прах, лишь пыхнуло облачко серой пыли. Митя плюхнулся на пол приемной, прямиком на оброненный пакет с одеждой — оберточная бумага негромко захрустела.

Альва откровенно передернуло, он крупно сглотнул, будто подавляя тошноту, с губ его сорвалось почти змеиное шипение, и он бросился к Мите.

Длинные, уложенные в продуманном беспорядке волосы взвились вокруг головы серебристым облаком и потянулись к Мите, на лету вытягиваясь в бледно-серебристые ивовые ветви.

Банг! Альв на мгновение замер, получив свертком с одеждой в физиономию. Сверток стукнул его по носу и ляпнулся на пол. Расширившиеся от изумления глаза тут же злобно сузились — и на Митю ринулся целый пучок ивовых ветвей, переплетающихся налету.

Митя метнулся в сторону и с разгона врезался в украшающий прихожую декоративный столик. Столик с размаху грохнулся об пол.

Не грохнулся. Мгновенно расцепившиеся ивовые лозы поймали его у самого пола и аккуратно отставили в сторону. Еще одна лоза придержала Митю за плечо, не позволяя с шумом врезаться в стену.

— Тиххххха! — зверским шепотом выдохнул альв. Изящные заостренные уши его зашевелились, ероша серебристые волосы. Вытянувшись в струнку, альв прислушивался к слабо доносящимся сквозь закрытую дверь голосам.

— Не хотите, чтоб ваши родичи меня тут застукали? — прошептал в ответ Митя.

Вместо ответа альв толкнул воздух ладонью навстречу Мите! Невесть откуда взявшаяся ивовая ветвь захлестнулась вокруг Митиной шеи и попыталась придушить. Митя вцепился в нее обеими руками, рассыпая в прах.

— Я понял — вы не хотите, чтоб родичи застукали вас!

— Я хочу знать, что вы тут вынюхиваете, сыскарь!

— Я не сыскарь! — оскорбился Митя. Вот так он и знал — стоит хоть один раз ввязаться в расследование… А если уж и не один…

Новая лоза вынырнула сзади, метнулась со скоростью атакующей гадюки и впилась, тоже как гадюка! По шее и щеке мазнуло острой болью. Митя перехватил ветку — ладонь точно в кипяток окунули! Влажная и скользкая, будто покрытая маслом, ивовая лоза все равно рассыпалась, но на ладони остался вспухший рубец.

Глаза альва сверкнули торжеством.

— Что… вам… здесь… надо? — он принялся быстро-быстро пинать воздух ладонями.

Жгучие лозы ринулись на Митю со всех сторон!

Они атаковали прямо, они изгибались, отталкивались от перил и набрасывались сзади, они взлетали вверх, ударялись об потолок и сыпались сверху. Митя заметался — вправо, влево, вправо. Оттолкнулся от перил, подпрыгнул, перескочил через метнувшуюся в ноги ивовую ветвь, вытряхнул спрятанный под манжетой посеребренный нож в ладонь и с размаху полоснул.

— Даннг! — лоза туго спружинила и наточенный против мертвяков нож в ней завяз! И принялся стремительно чернеть! По лозе словно судорога прошлась, она сжалась, как сжимаются кольца змеи и… хруп! Посеребренный нож переломился пополам и осыпался мелкими осколками.

Альвийская сила, ивовая лоза была живой! Она была настолько живой, что нож против нежити просто не мог выдержать этого неуемного потока жизни!

— Ага! — азартным шепотом выдохнул альв и лозы взбесились совсем.

— Вжжжж… вжжж… вжжж… — зеленые клейкие нити принялись стремительно оплетать крохотную площадку, сжимаясь вокруг Мити в тугой кокон.

Боль! Боль облизала шею, полоснула по лбу, прошлась по рукам. Хищные лозы ринулись ему в лицо, как зеленые копья, на самых кончиках набухали капли яда.

Митя метнулся назад и вверх, уворачиваясь от жгучих укусов! Запрыгнул на широкие перила, пропуская лозы под собой — те ударили в балясины и отпрянули. Митя замер на миг, балансируя. Этого промедления оказалось достаточно — вторая порция хищных лоз развернулась широким веером, целясь выше. Митя изогнулся, пытаясь пропустить их над собой.

Нога поехала по отполированному дубу перил. Митя завертел руками, как мельница, отчаянно пытаясь поймать равновесие. А потом опоры просто не осталось, и он неуклюже, мешком, рухнул в лестничный провал с высоты второго этажа.

«Я сейчас умру!» — ясно и отчетливо понял Митя. — «Как последний идиот сверну шею, свалившись с лестницы!»

В стремительно несущемся навстречу мраморном полу проступило женское лицо в облаке рыжих волос. Залитые сплошной тьмой провалы глаз жутко сверкнули, а на тонких губах вспыхнула торжествующая улыбка.

Похожая на кружевное полотно сеть из серебряных лоз мгновенно развернулась между ним и полом, и он рухнул в нее как в гамак. Подпрыгнул на пружинистых лозах, упал снова, вновь подпрыгнул.

— Что там за шум? — вдруг громко и отчетливо прозвучал за дверью кабинета раздраженный голос и дверь начала открываться.

Серебристая сеть стянулась вокруг Мити, будто упаковывая его в мешок. Гибкая, как ивовая ветка фигура в вихре серебряных волос перемахнула через перила, прижимая к груди сверток с Митиной одеждой, и ринулась прочь. Сеть с упакованным в нее Митей понеслась следом вдоль коридора и нырнула в небольшую дверку. Митю с силой приложило об стену, альв навалился сверху.

На втором этаже толчком распахнутая дверь ударилась об стену и скрипучий голос старого портного спросил:

— Кто тут шастал? Йоська, ты?

Глава 9. Альвийский портной

Тонкая рука альва с силой зажала Мите рот и нос, перекрывая доступ воздуха. Послышались тяжелые прихрамывающие шаги: топ-топ-топ. Старый Альшванг спускался по лестнице.

Митя бесшумно задергался — сетка из альвийских лоз рассыпалась пылью, альв выдохнул сквозь зубы, как от боли и шарахнулся в сторону. Освободившийся от пут Митя принялся отчаянно тыкать в сторону оставшейся открытой двери.

Альв скосил глаза, побледнел — выглядело это так, будто лицо его вдруг вспыхнуло холодным лунным светом. Ивовая лоза скользнула к двери и потянула створку на себя.

Старый портной спустился вниз. Подошвы eгo разболтанных сапог липли к полированному мрамору.

Дверь бесшумно закрылась.

Осторожные, крадущиеся шаги звучали совсем рядом. И Митя уже сам затаил дыхание, обеими руками вцепившись в альва.

— Яков! — прозвучал сверху раздраженный голос. — Кого ты там ищешь? Иди сюда, мы разговор не закончили!

— Полагаю, закончили, — донесся приглушенный голос Урусова.

Шаги остановились у двери в каморку. Повернулись и удалились прочь.

— Ффффух! — альв мешком свалился с Мити и растянулся на полу.

Митя шумно вздохнул, втягивая в себя воздух.

— Вы меня чуть не убили! Два… нет, три раза!

— Это когда? — лежащий на полу альв приподнялся на локте и посмотрел на Митю зло сузившимися глазами.

— Когда с лестницы сбросили. Когда только что придушить пытались. А еще вы, сударь, ядовитыми лозами швыряетесь — тоже за раз сойдет!

— Не душил, а намекал сохранять молчание! С лестницы вы сами упали, а швыряться в своем родном доме собственными лозами — вполне законное занятие. Это вам, сударь, вольно было оказаться в чужом доме на пути чужих лоз!

— Ох, как же отчаянно вам приходиться сохранять молчание — в своем-то доме! — губы Мити невольно растянулись в глумливой усмешке.

Лицо альва заледенело, становясь и впрямь как у статуи, а выдающийся нос словно бы еще и заострился, точно клюв хищной птицы. Гибким движением тот поднялся с пола и навис над Митей — рассыпавшиеся по плечам серебряные пряди едва заметно шевелились, в любой миг готовые ударить.

— Я спрашиваю в последний раз, сударь: что вам здесь нужно?

— Подслушать, о чем ваши гости хотят говорить с княжичем Урусовым. — честно сознался Митя.

Ледяная невозмутимость на миг покинула альва — он покосился на Митю с изумлением. Ну, а что скрывать-то теперь? Если уж его застали за подслушиванием, только и остается вести себя так, будто в чужом доме прижиматься ухом к замочной скважине — самое обычное и естественное дело.

— И как успехи? — за насмешливым тоном альва проглянуло острое любопытство.

— А у вас подслушать не получилось, да? — Митя одарил альва покровительственно-насмешливым взглядом. — Что ж вы такой нерасторопный? В собственном-то доме! Уговаривают Урусова найти им пропавшее железо — иначе контракты срываются: и здесь, и в Петербурге.

— Чтоб это узнать, даже подслушивать не надо, — теперь уже альв поглядел на Митю сверху вниз. — Достаточно сопоставить пропажу железа, приезд господина из Петербурга, и просьбу о встрече с княжичем Урусовым.

«Все так, — вынужден был согласиться Митя. — Только вот я знал лишь о железе. Хм, зато точно — больше всех!».

— А вашим дядюшкам, что за дело: личный интерес в здешних заводах имеют или посредничают? — рассеяно поинтересовался Митя.

— Во-от как… — в глазах альва блеснуло откровенное презрение. — Что ж, мы этого давно ждем.

Митя посмотрел на альва вопросительно — чего ждут?

— Когда господин начальник Департамента полиции задумается, чего с поганых жидов взять можно, — деловито пояснил альв. — Господин-то полицмейстер, конечно, намекал, что с новым начальством «барашек в бумажке» поболее должен быть. Да только дядюшки засомневались, что Ждан Геннадьевич и впрямь с вашим батюшкой поделится, вот и решили погодить пока. А у вас, значит, семейственность: господин Меркулов сам не марается, через вас передавать надобно?

Митя вздохнул: сунуть отцу взятку через него пытались неоднократно. Митя, конечно, не брал, но денег, проскользнувших мимо носа, всегда было немного жаль. Как подумаешь, что на них можно и гардероб восстановить, и автоматон починить, и… эх, да что уж!

— Отец взяток не берет, совсем, — как Митя не старался, но сожаление в его голосе проскользнуло. — Даже не пытайтесь — это я вам в счет нашего дальнейшего партнерства советую. Есть у него такая неприятная манера: к делам каждого, предложившего взятку, поближе присматриваться.

— Партнерства? — мгновенно выцепил главное альв.

— Я знаю, где железо, — сообщил Митя, вальяжно присаживаясь на кушетку и равнодушно оглядываясь, словно его интересовала исключительно комната, а не то, как идеально очерченные брови альва лезут на высокий лоб.

Комнатка, кстати, оказалась занятной: маленькая, сущая каморка, по-дамски изящная, и совершенно не по-дамски аскетичная. Узкий топчан, покрытый вышитым покрывалом, такой же узкий шкаф в углу (что там поместиться-то может?) и стол у окна, заваленный листами с набросками дамских туалетов. Еще горшки с невероятно разросшимися растениями на окне — настоящие джунгли! Что это за растения, Митя не понимал. На вид обыкновенные, но почему-то ему казалось, что цветы на подоконнике на него глядят. И листики у них слегка шевелятся, будто растения наклоняются и шепчут что-то друг дружке на ухо. Ну или на что там они могут шептать!

— И где же? — ласково поинтересовался альв и листики зашевелились активней, а потом к Мите вкрадчиво потянулся гибкий зеленый усик, недвусмысленно примериваясь к горлу.

Митя деликатно прихватил усик кончиками пальцев, с улыбкой глядя как тот стремительно чернеет и рассыпается в пыль. Уцелевший огрызок метнулся к альву и обвился вокруг запястья — будто ища защиты.

— Что за гадость эта ваша сила! — альв скривился.

Митя поглядел оскорбленно. Он, между прочим, не навязывался, альв со своей зеленью первый начал! Запугать пытался. Только светский человек всяких лютиков не боится! Митя бросил на цветочные горшки суровый взгляд: если вдруг что, если хоть одним листиком… убивать буду! Ну или как о цветах-то сказать?

— Выходит, не врут люди, что сын начальника Департамента с варягами рубился? — Альв поглядел на Митю оценивающе. — А потом мертвецы поднялись, — он покосился на черную пыль на полу и сам себе покивал. — Что ж, я… — он сильно нажал голосом, — верю, что железо могло попасть в ваши руки. Но зачем вы рассказываете об этом мне?

Митя поглядел на Йоэля с удовольствием: альв не стал говорить глупостей, вроде «вы должны немедленно вернуть его законным владельцам».

— Затем, что ваши дядья недостаточно умны, чтобы честно и уважительно иметь дело… с юнцом. — Митя скривился. Сам он себя полагал человек с опытом, но доказывать это Якову Альшвангу? Увольте! — Всенепременно попытаются облапошить. А то и… — Митя сдавленно хмыкнул, — убить.

— Шо вы такое говорите! Кровный Мораныч испугался двух старых евреев? — с местечковым акцентом протянул альв. Это был самый музыкальный, самый чарующий местечковый акцент, какой Мите доводилось слышать!

— Я не Мораныч! — привычно отрезал он, и вздохнув, признался. — Хотя мне, конечно, не сложно ваших дядьев убить. Только я вот не испытываю ни малейшей нужды в их трупах!

— Зато испытываете нужду в деньгах? — вкрадчиво поинтересовался альв.

Митя уставился на него возмущенно: светский человек на подобные вопросы не отвечает, потому что другой светский человек их не задает! Или этот… нелюдь полагает, что, если он не человек — так ему и этикет не писан?

— Питерские заводы нуждаются в железе для паровозов. Наши заводы — в железе, которые они отдадут питерцам. Так что, будете и дальше, как говорят в Туманном Альвионе, thrash over old straw[6] или все же поищите способ мне встретиться с господами Карпасом и Гунькиным? Можете через ваших дядьев, если хотите отдать им выгоду от посредничества. А можете сами.

— Разве благородному панычу уместно простонародные пословицы повторять — пусть даже альвионские? — усмехнулся альв. А потом вдруг зло, рвано выдохнул. — Я не уверен, что меня выслушают! Для моих дядьев я — племянник, который возится с рюшиками! — он зло скривился, а Мите даже пришлось приложить усилие, чтоб подавить невольное сочувствие. Все же есть в современном обществе неприятная особенность — судить вовсе не по делам. Нет, когда судят по происхождению — это разумно и логично! Люди хорошего происхождения, без сомнения, лучшие люди империи, а люди происхождения низкого должны им подчиняться. Вне зависимости от возраста. Но судить по возрасту? Полагать, что юнцов и слушать не стоит? Какая глупость! А ведь не только простолюдины, но и те самые люди хорошего происхождения ею страдают! Взять хоть Митиных дядьев Белозерских…

— Племянника с рюшиками, может, слушать и не станут, а вот высшего альвийского лорда…

— Я — не лорд. И даже не альв! — альв сверкнул бешенным взглядом. — Я не знаю, кто был тот поганый нелюдь, что опутал своим гламором мою мать.

— Кто-то из дома Ивы, что вполне очевидно, — меланхолично откликнулся Митя.

— И знать не желаю! — повысил голос альв, тут же настороженно поглядел на дверь, и перешел на напряженный шепот. — Я — Йоэль, незаконный сын Цецилии Альшванг. Еврей. И попрошу об этом не забывать, иначе мы не поладим. — в голосе Йоэля мелькнула откровенная угроза. — Альвы, знаете ли, детей Морриган Темной не слишком жалуют!

— Как по-альвийски изящно вы обозначили манеру приканчивать носителей ее Крови на ее же алтарях! — восхитился Митя.

Как говорили сами альвы: «Воссоединить с Богиней ее дитя.» Утверждали, что делают это с полным уважением. Поэтому Моранычей никогда не отправляли посланниками в Туманный Альвион и всегда приглашали на прием альвийских посланников в Петербурге. Даже дядюшка Белозерский, не слишком жалующий светскую жизнь, в таких случаях обязательно приходил, и стать старался к альвам поближе. Говорил, его это забавляет.

— Только меня это не касаемо, господин не-альв. Потому что, повторюсь, я — не Мораныч.

Йоэль на это лишь иронически усмехнулся.

— Ваше дело, что вы думаете! — отмахнулся Митя. — Но учтите, если в самое короткое время я не встречусь с господами заводчиками, железо просто будет продано другим! Так что им эта встреча нужна больше, нежели мне.

Митя зажал сверток подмышкой и быстрым бесшумным шагом двинулся к выходу, стараясь не показать, как отчаянно, страстно он ждет, как надеется, что его окликнут. Если этот альвийский еврей, еврейский лорд не согласится — как он будет подбираться к владельцам железа?

Он уже нырнул в коридор, намереваясь вернуться на половину старого портного, когда Йоэль выглянул из своей каморки:

— А как я свяжусь с вами, если… если договорюсь о встрече? Не то, чтоб я собирался, но…

— Вы придете к нам домой, на Тюремную площадь. — не оглядываясь, бросил Митя. — Чтобы сшить для меня новый гардероб. Включая сорочки с манжетами альвийского шелка.

— Но мне же тогда и правда придется шить! Чтоб нас не разоблачили!

— В том и соль, маэстро Йоэль, в том и соль! — почти по-кошачьи мурлыкнул Митя.

Глава 10. Сапожники и дворяне

Митя пронесся темным коридором, бесшумно закрыл за собой дверь, проскочил двор, вылетел в проулок, и не сбавляя шага, ринулся прочь. Остановился, только вновь выбравшись в чистую часть города, да и то лишь когда от «Дома модъ» его отделяли три улицы. Коротенький проулок был застроен новехонькими доходными домами, еще даже толком не заселенными. Не иначе строили их в расчете на скорый приезд заводских инженеров с семействами, и прочий приличный люд средних капиталов, который должен был нахлынуть с открытием железной дороги. Но сейчас проулок был тих и пуст, так что Митя позволил себе шумно и рвано перевести дух. Прошелся взглядом по фасадам, не глазеет ли кто в окна, и обессилено оперся рукой о стену.

А ведь он сегодня чуть не погиб! Если бы Йоэль не поймал его, он бы лежал там, на полу модного дома, с разбитой головой и вывернутой шеей. На радость маре!

И это когда у него начало все получаться! И появилась надежда на гардероб, сшитый настоящим альвом! И может даже — из альвийского шелка! Не верил он, что Альшванги все потратили на сестричек Шабельских!

А он будет мертв! И даже порадоваться не сможет!

Митя зажмурился, чувствуя, как на глазах вскипают бессильные злые слезы:

— Не хочу умирать!

— Эй, ты! Чего встал? — голос с гортанным акцентом заставил Митю вздрогнуть. Он торопливо заморгал, пытаясь скрыть слезы — светский человек не позволит никому видеть его слабость.

За спиной стоял немолодой татарин в дворницком фартуке, а в руках у него была зажата лопата! Заглянувшее в переулок солнце сверкнуло на заточенном железном крае, дворник глянул на Митю исподлобья черными мрачными глазищами и перехватил черенок покрепче.

Митя сделал шаг назад.

Вот сейчас дворник прыгнет вперед, занесет лопату над головой…

Дворник и впрямь шагнул вперед, и расплылся в белозубой улыбке.

— Извиняйте, барич! Думал, пьянь какая, того, по неприличной надобности забрела. Может, помощь какая нужна? Позвать кого или за коляской сбегать?

— Благодарю, любезнейший, ничего не нужно, — надтреснутым голосом ответил Митя, с усилием заставил себя отшагнуть еще и повернуться к дворнику спиной.

— Я пойду.

— Доброго вам дня, барич!

Спотыкаясь, и отчаянно запрещая себе оглядываться, Митя зашагал к выходу из проулка. Дмитрий Меркулов, усмиритель мертвецов и победитель варягов, в страхе бежал от дворника с лопатой! Хорошо хоть, об этом никто не знает, даже сам дворник.

Прилагая усилия, чтоб удержать нервное хихиканье, Митя свернул на проспект и двинулся в сторону дома.

— Дмитрий, здравствуйте! Произошло нечто прекрасное, что вызвало на вашем лице столь блаженную улыбку?

На молодых людей у края тротуара Митя обратил внимание, лишь когда сворачивать стало совершенно неприличным.

Алешка Лаппо-Данилевский скользнул по свертку у Мити в руках таким ироническим взглядом, что Мите пришлось сделать усилие, чтоб не спрятать сверток за спину. Да, покупки должен доставлять приказчик, а вещи из починки забирать горничная, но Великие Предки, вот он еще перед Алешкой не смущался!

Митя перехватил пакет покрепче и сам придирчивым взглядом окинул своего давнего… нет, не врага, много чести ему! Просто — крайне неприятного типуса, замешанного разом со своим папенькой во многие преступлениях. Только вот не пойманного пока.

Преступный типус Алешка был хорош! Шитый сюртук отличного сукна делал его плечи шире, а талию — тоньше. Крой панталон был наимоднейшим, по крайности, в начале лета, когда Митя уезжал из Петербурга.

«А ведь ему шил кто угодно — но не Йоэль! Если всё получится, только у меня будет гардероб от альва-портного, в жилах которого течет кровь старших детей богини Дану! Тут не то, что Алешка, сам младший князь Волконский от зависти изойдет!» — Митя заулыбался еще радостнее.

Алешка при виде его счастливой физиономии насупился:

— Неужели тоже радуетесь указу государя? Или что приняли его только сейчас?

«У тебя никогда не будет шитых альвом сюртуков!» — мысленно повторил Митя, и даже веки прикрыл, упиваясь сознанием своего превосходства. — «И я позабочусь, чтоб ты прочувствовал это во всей полноте прежде, чем уничтожу тебя окончательно!»

Двое других: смуглый кудрявый гимназист и широкоплечий реалист, в чистых, но при том весьма поношенных форменных мундирах, были бы Мите и вовсе не интересны, если бы не их явное противостояние с Лаппо-Данилевским.

— Господа, если уж Алексей не удосужился нас представить, позвольте, я сам… Дмитрий Меркулов. — он резко, почти по-гвардейски, наклонил голову.

— Тысячу извинений, Митя, я должен был сообразить, что знакомство с сыном еврейского сапожника вас порадует, — ехидно протянул Алешка. — Захар Гирш, ученик шестого класса гимназии. Пока еще… — многозначительно добавил он.

«Сапожника? — в смятении подумал Митя. — В Петербурге я, конечно, был знаком с парой сапожников, но это знакомство касалось только и исключительно сапог. А не вот так, представиться как равному.»

— А вы, значит, сынок полицейского. — скривился гимназист. Его знакомство, кажется, тоже не порадовало.

Алешка аж прижмурился, как довольный кот:

— Уверен, вы найдете много общего! — сладко протянул он. — Ведь если бы нынешний указ государя приняли раньше, никаких господ… — последнее слово он будто выплюнул, — Меркуловых и вовсе не было!

Митя внимательно посмотрел на Алешку. А может и ладно. Ну — смерть. Что такое собственная смерть в сравнении с возможностью совершенно законно и безнаказанно убить эту наглую тварь? Можно даже не сразу, язык сперва оторвать… Еще что-нибудь… Послушать, как он визжит… Полюбоваться, как ползает, заливаясь кровью… А потом…

Алешка почему-то нервно сглотнул и перехватил трость, будто собираясь отбиваться.

— Алексей имеет в виду новый указ, — отрывая Митю от мечтаний, вмешался гимназист Гирш. Губы его кривились в гримасе: то ли болезненной, то ли презрительной. — Господин министр просвещения Делянов предложил, Его Императорское Величество государь-Даждьбожич… — в титуловании слышалось отчетливое презрение, — изволили согласиться! — он вытащил зажатую подмышкой газету и с выражением зачитал, — «… директорам гимназий и прогимназий при приёме детей в учебные заведения учитывать возможности лиц, на попечении которых эти дети находятся, обеспечивать необходимые условия для обучения…»

— Да-да, — Алешка закивал, став удивительно похожим на тетушкиного любимого китайского болванчика — фарфорового уродца с качающейся головой. И продекламировал. — «Taким образом, гимназии и прогимназии освободятся от поступления в них детей кучеров, лакеев, поваров, прачек, мелких лавочников и тому подобных людей, детям коих… — и Алешка торжественно, отделяя одно слово от другого закончил, — вовсе не следует стремиться к среднему и высшему образованию»!

— А вы, Алексей, похоже, наизусть выучили. — сказал — как сплюнул — Гирш.

— Гениальные слова не худо и запомнить, — с явным удовольствием парировал Алешка. — именно после таких деяний осознаешь величие и мудрость государя! Так что готовьтесь к исключению, сударь Гирш!

На скулах гимназиста вспыхнули алые пятна, и он шагнул к Алешке. Мысль о скорчившимся на мостовой Алешке, которого месят тяжелыми сапогами, пошитыми Гиршем-старшим, была приятной, но увы, бесперспективной. Начнется драка, прибежит городовой, а Мите сейчас вовсе не нужно лишнее внимание

— Почему вас это волнует, Алексей? — Митя снова будто невзначай вклинился между ними. — Вы ведь, кажется, на домашнем обучении.

— Господин Лаппо-Данилевский-младший в позапрошлом году был у нас вольнослушателем в гимназии. Но предпочитал покидать класс через окно и посиживать в кофейне, — усмехнулся Гирш.

— Алексей, так вы бездель… бунтарь? — вздернул брови Митя.

Лаппо-Данилевский скроил высокомерную мину:

— Мы с отцом решили, лучше будет, если я стану заниматься на дому. Я ведь, знаете ли, еще и в делах ему помогаю.

«Знаю» — Митя хорошо помнил, как легко и просто их с отцом приговорили к смерти в зубах восставших мертвецов — и не Алешкина вина, что не вышло, тот старался. Хотя сам, своими руками, пока не убивал: темной дымки, отмечающей убийц, на нем не было. Вот ведь как: порядочные люди — вроде самого Митя — могут и по десятку трупов за душой иметь, а Алешка остается мерзавцем, хоть с трупами, хоть без!

— … а дела у нас в последнее время расширяются, — продолжал заливаться соловьем Алексей. — Ведомство вашего батюшки, Митя, так и не смогло отыскать пропавшее после набега железо, — глаза его довольно блеснули. — Если в ближайшие дни ничего не изменится, а это, сами понимаете, маловероятно, то бельгийским заводам придется взять на себя питерский заказ. В город уже прибыл представитель «Общества Путиловских заводов».

«И это я знаю», — Мите пришлось сделать усилие, чтоб удержаться и не кивнуть.

— Вскоре отец ждет его к себе. Он как раз вошел с бельгийцами в долю.

— Своевременно! — протянул Митя.

— Всего лишь расчет и предвиденье! — нагло ухмыльнулся в ответ Алешка.

Митя и раньше не сомневался, что Лаппо-Данилевские причастны к набегу. А теперь этот наглец практически впрямую намекает и думает, ему это обойдется?

— Столько дел предстоит! — Алексей помотал головой как лошадь перед неподъемной телегой — которую хочешь-не хочешь, а везти надо! — Отец настаивает, чтобы я во всем участвовал. Приятно сознавать, что самый близкий человек ценит твои таланты, — его насмешливый прищур не оставлял сомнений — о разногласиях в семье Меркуловых он знает. Еще и невинным тоном добавил. — Жаль, что вас с батюшкой почти не видят вместе. Будто он вам вовсе и не отец!

«На каторгу вы с своим батюшкой отправитесь разом, по-родственному. Уж я позабочусь!» — холодно и даже слегка отстраненно подумал Митя.

— А что касается вашего вопроса, Митя…

Задумавшийся Митя невольно вздрогнул: какого вопроса?

— То я и впрямь рад государеву указу. Излишек образования заставляет представителей низших сословий забывать свое место. Они думают, что, если справляются с математикой и гимназической латынью, так могут справиться и с университетским курсом, а потом уж и вовсе лезут в правления и в комитеты. Не только уездные, но губернские и столичные! Так говорит мой отец, и он прав!

— Или просто боится конкуренции? — сквозь зубы процедил Захар Гирш.

— Мне нравится наша кухарка — у нее получается прекрасное бланманже! Вот пусть она и ее дети тоже продолжают управляться на кухне, а дела серьезные, особенно государственные, оставят природой предназначенным для этого людям! — и Алешка ехидно добавил. — Ne sutor ultra crepidam![7]

Судя по выражению лица гимназиста, Алешку снова собрались бить.

— Жаль только, в империи нет столько Кровных, чтобы занять должности во всех комитетах. Особенно уездных. — обронил Митя.

И с наслаждением полюбовался как лица что Алешки, что его противника вдруг приобрели одинаковое выражение.

— А что вы на меня так глядите, господа? Только Кровная Знать предназначена для государственных дел по своей природе, унаследованной от Чтимых Предков.

— Дворянство! — вскинулся Алешка.

— Всего лишь потомки дружинников, получивших надел земли от Кровных князей.

— Землю, которую они должны были защищать! — нравоучительно поднял палец Алешка. — Земля эта полита кровью дворянской, дворянство — щит и меч империи, кто, кроме нас…

— Мой дядя, старший брат отца, погиб в семьдесят восьмом, на русско-турецкой. Он был из кантонистов[8]. - устало сказал Гирш. — А дед — в Крымскую.

— Вот видите, Алексей? — ласково подхватил Митя. — Не так уж велика разница между сыном сапожника и сыном господина Лаппо-Данилевского. Во всяком случае, с точки зрения Кровных.

— Сыну сапожника как-то не слишком льстит! — буркнул Гирш.

Пальцы Алешки на набалдашнике трости побелели, он кинул на Митю убийственный взгляд и процедил:

— Есть еще образование и воспитание!

— То есть, те же математика и латынь? — еще ласковей напомнил Митя.

Конечно, разница есть! Но если Лаппо-Данилевские выступают за привилегии дворянства, то Мите ничего не остается, как стать либералом. И может даже чуть-чуть рэволюционэром. Как там у франков? Liberté, Égalité, Fraternité?[9] Великие Предки, это он Алешке тоже припомнит!

— Полагаете, государь ошибается? — в голосе Алешки задрожало предвкушение.

— Полагаю, кровный правитель-Даждьбожич, не нуждается ни в моем одобрении, ни в вашем. Как верно подметил ваш батюшка: не следует забывать свое место! Честь имею! — Митя приподнял шляпу, давая понять, что разговор окончен.

Алешка неожиданно качнулся вперед, его лицо оказалось совсем близко от Митиного, и он тихо, на пределе слуха, выдохнул:

— Полагаете, ваше место выше моего? Сомневаюсь! Если уж вас сразу за своего не признали…

— О чем вы, Лаппо-Данилевский? — ровно, даже не думая понижать голос, спросил Митя.

— Да так… На псарнях тоже псари сердобольные случаются: чем топить случайных щенков, лавочникам их пристраивают, мастеровым. Это я к разговору о природе. Доброго дня! — и он направился прочь, с шиком постукивая тростью по мостовой.

— Что за тупость он тут ботал? Ума, что ли, от спеси дворянской совсем лишился? — сквозь зубы процедил Гирш.

Митя сделал вид, что не замечает устремленных на него взглядов. Алешкины слова, а тем более спрятанные под ними намеки были омерзительны и предельно оскорбительны, но Митя бы их даже не понял, если бы не разговор с Урусовым! А он еще гадал, много ли Алешка увидел, когда Митя уничтожал мертвецов на бабайковском подворье? Что ж, кажется, достаточно, чтобы сделать выводы. Те же самые, что Урусов, и возможно — губернаторша. Что Митя — незаконнорожденный Мораныч. И что теперь? Как Лаппо-Данилевские намерены использовать это знание? Попытаются опозорить отца или самого Митю? Алешка с отцом, конечно, негодяи и убийцы, но не самоубийцы же, чтоб впрямую, а не как Алешка только что — завуалированным намеком! — лезть в дела семейные кровных Моранычей.

— Думаю, его слова предназначались не нам. И не стоит о чужих делах любопытствовать. вдруг вмешался молчавший все это время спутник Гирша.

Спокойный и неожиданно напевный голос реалиста разорвал лихорадочный хоровод Митиных мыслей.

— Вы уж простите, что сразу не представился, но вы с Лаппо-Данилевским так чудно переругивались, — реалист развел руками. — Боялся пропустить хоть слово!

— Мы не переругивались! — Митя поглядел на него надменно.

— Да-да, вы это… как там говорится… о, подпускали друг другу шпильки! — ухмыльнулся реалист. — Так что оба теперь смахиваете на подушечки для булавок: насчет дворянства вы его подкузьмили, но он вас тоже достал, хоть я и не понял — чем!

— Слишком тонко для такого быдла, как мы, — фыркнул Гирш.

— Да успокойся ты! — добродушно цыкнул на него реалист. — Вы ж домой шли? — он снова повернулся к Мите. — Пойдемте, нам по пути. — и зашагал рядом с Митей по улице. Через мгновение их догнал и Гирш, и пошел рядом, но. одновременно на некотором отдалении. Точно не мог решить, с ними ему идти или нет. — А почему не спрашиваете, откуда я знаю, где вы живете?

— Вы знаете Ингвара Штольца. — равнодушно ответил Митя. Вот уж сложно догадаться!

— Точно! — реалист снова заулыбался. — Он о вас часто говорит.

Раньше Митя бы не сомневался — ничего хорошего Ингвар о нем сказать не мог, но теперь их отношения из откровенно враждебных превратились в… странные. Ингвар перестал на него фырчать, как позабытый на печке чайник, а иногда Митя ловил на себе его задумчивый, и словно чего-то ожидающий взгляд. Самому Мите по-прежнему было все равно: есть младший Штольц, нет его, если бы не автоматон! Точнее, автоматоны, его и Зиночки Шабельской. Изувеченные в ходе расследования паровые кони застыли в стойлах старой конюшни и ждали. Невесть чего. Ингвар ничего с ними не делал. Митя ни о чем не просил. Зиночка не появлялась. И если сразу после набега их общее бездействие можно было списать на царящий в городе беспорядок, то теперь, когда все последствия устранены, надо что-то решать.

— Это ведь вы дрались с варягами возле женской гимназии? — реалист покосился на Митю с любопытством.

— Я помогал княжичу Урусову. — сдержанно ответил Митя.

— Который истребил команду целого драккара? — скрипучим от сарказма голосом сказал Гирш. — Урусов — Симарглыч, будь дело в лесу, я бы, может, еще и поверил! Но нам рассказывали о возможностях Кровной знати, а я, к вашему сведению, неплохо учусь, хоть ваш государь и считает, что не имею на это права.

— Он и ваш государь. — настороженно ответил Митя.

— Мой государь не сказал бы, что я от рождения не заслуживаю быть чем-то большим, чем сапожник! Как бы ни старался! — с горечью ответил Гирш.

— Знаете, что? — примирительным тоном вмешался реалист. — А давайте, вы придете к нам завтра на собрание молодежного кружка? Вы хоть из самых реакционных слоев общества — а на Лаппо-Данилевского совсем не похожи! Ну и девушек защищали. Будет здорово с вами поспорить!

— О чем? — вырвалось у ошеломленного Мити.

— Обо всем! — решительно объявил будущую программу реалист, когда они свернули на Тюремную площадь. — Приходите часам к шести, — пригласил реалист, останавливаясь у ворот Митиного особняка.

— Куда? — вздернул бровь Митя.

— Тьфу, я ж так и не представился! — нимало не смутившись, рассмеялся реалист. — Я — Христо Тодоров, у моего отца мелочная лавочка на Полицейской. Так и называется — «Тодорова лавка». А квартира — над ней. Приходите, — и протянул руку для пожатия.

«А вот и мелкий лавочник.» — Митя на мгновение замер, глядя на эту руку. Но светский человек или не допустит, чтобы лавочник лез к нему с рукопожатиями, как равный, или если уж случилось такое, выйдет из ситуации с честью.

Митя протянутую руку — пожал! Перевел взгляд на Гирша.

— Да ладно, не буду вас мучить, — криво усмехнулся тот. — Ингвару поклон передавайте, — и коротко поклонился. Получается, вовсе не Мите, а для передачи Ингвару.

Митя смотрел, как они уходят и еще успел услышать сквозь уличный шум тихие злые слова:

— С ума сошел, на кружок полицейского сынка приглашать?

— Так интересно же: такой фрукт, когда еще познакомиться получится! Да и разве мы делаем что-то незаконное?

— В этой стране скоро все будет незаконное — даже улицу переходить! Так каждый по своей стороне гулять и станем, — буркнул в ответ Гирш и оба скрылись за углом.

«Интересно им. Поздравляю вас, Дмитрий Аркадьевич! — глядя вслед, растерянно подумал Митя. — Сапожник вас оскорбил со всем светским изяществом, а лавочник пригласил в какой-то кружок, кажется, в роли цирковой обезьянки!»

Глава 11. Барышни в гостях

Выбежавшая навстречу горничная остановилась, будто налетев на невидимую стену, потупилась и принялась не столько подходить, сколько подкрадываться к Мите коротенькими шажками. Словно к засевшему в засаде волку — если бы у волков, конечно, были горничные.

Маняшу тетушка Людмила Валерьяновна привезла с собой из Ярославля, и первое, что сделала глупая девка — попыталась обвинить Митю в приставаниях. Что тетушка была в том замешана Митя не сомневался, не понял лишь пока — напрямую приказала, или просто заморочила мнительной дурочке голову. После неприятного инцидента Маняша старалась ему на глаза не попадаться, а если вдруг они все же встречались в доме — низко опускала голову и торопливо прошмыгивала мимо.

Сейчас Митя лишь надеялся, что она не станет поворачиваться к нему спиной и убегать с криками ужаса, а хотя бы примет шляпу!

Приняла. Держала, правда, на вытянутых руках, будто шляпа могла укусить. Митя представил себе эту картину: шляпа с зубастыми полями, с урчанием и рыком разрывающая горло бедной горничной и фыркнул. Маняша дернулась так, что чуть не уронила по-прежнему тихую и безобидную шляпу, вскинула на Митю огромные, полные ужаса глаза и тут же потупилась.

— Маняша, — голосом ласковым, каким говорят с запуганными животными и буйными сумасшедшими, позвал Митя. Горничная снова дернулась, будто в нее перунова дуга попала, и стиснула шляпу так, что смяла тулью. Митя чуть не взвыл при этом зрелище, но представил: вот он сейчас завоет, и дурища вообще в обморок хлопнется. А что тогда со шляпой станется и подумать страшно. Немилосердны здешние жители к его гардеробу! — Маняша, — еще ласковей повторил он, борясь с желание выхватить шляпу из рук горничной. — Кто дома?

Казалось бы, простой вопрос! Зачем же так дрожать, будто он спросил, кого из присутствующих можно съесть?

— Барин в присутствии. Тетушка ваша дома с барышней Ниночкой… — угасающим голосом выдохнула Маняша, будто уже видела тех безжалостно растерзанных злобным Митей. И вдруг воодушевилась. — Барышни Шабельские до вас на конюшню!

На мгновение Митя застыл, пытаясь понять — если Шабельские к нему, то почему на конюшню? Но тут же сообразил — автоматон! Паро-кот Зиночки Шабельской!

Мгновение поколебался — и сунул Маняше сверток.

— Отнесешь ко мне в комнату, — он с сомнением посмотрел на горничную — она его вообще понимает? И на всякий случай повторил. — В комнату… ко мне… отнесешь. А я пойду к барышням.

— На конюшню? — тупо спросила Маняша.

— Если они там — да. Отнесешь сверток и тоже зайдешь к барышням…

— На конюшню? — снова напряглась Маняша.

— Туда. — Митя начал злиться, теперь она кого боится? При Шабельских он точно к ней приставать не станет. То есть, он к ней вообще нигде и никогда не станет приставать, но при Шабельских так особенно! — И спросишь, подавать ли чай.

— На конюшню? — впервые в голосе горничной мелькнуло что-то кроме страха — изумление и даже возмущение.

— Ты спросишь, куда! — не выдержав, рявкнул Митя. — Скажут — на конюшню, подашь на конюшню, ясно? Пошла, живо!

Горничная пискнула и умчалась. Теперь тетушке нажалуется.

Митя в очередной раз вздохнул — скоро дом можно будет переименовывать в «Особняк тяжких вздохов» — и мимо кухни направился к выходу на задний двор. Из распахнутых дверей пахнуло печеным мясом, розмарином и кофе по-турецки, какой варила Георгия — горьким, как предсмертные сожаления, и черным, как подол самой Мораны Темной. Тетушка на него даже смотреть не могла, предпочитая забеленный молоком чай, Ниночку попросту никто не спрашивал, а вот у Мити даже сейчас рот наполнился слюной от одной мысли о восхитительной крохотной чашечке, которую Георгия нальет из сверкающей медной джезвы на длинной ручке…

Митя на мгновение замер перед дверь, с силой, до боли стискивая кулаки. Теперь, когда у него вот-вот появятся деньги, надежда на альвийский гардероб, и даже кухарка в доме есть… именно теперь он должен умереть и лишиться всего этого?

— Неееет… — тихо, сквозь зубы, выдохнул он. — Нет!

Распахнул дверь и шагнул на крыльцо…

Резкая темная тень, похожая на женскую фигуру с крыльями, пронеслась над его головой, на миг распласталась по камням дворика и исчезла, а с прозрачного сентябрьского неба донесся пронзительный скрипучий крик — словно где-то высоко то ли каркнула, то ли расхохоталась ворона.

Митя запрокинул голову, но в небе было пусто, только все еще яркое осеннее солнце слепило глаза. Зло скривился и зашагал к конюшне, из которой слышались голоса. Толкнул скрипучую дверь… и уже привычно напряг мышцы живота.

— Митя-я-я! — вслед за пронзительным воплем был чувствительный толчок и прямиком ему в живот врезался вихрь рыжих локонов и ярко-розовых лент — толстушка Алевтина, младшая из сестер Шабельских, поприветствовала своего любимца. Подняла усыпанный веснушками курносый нос и счастливо расплылась в совершенно детской улыбке. Право, и не скажешь, что барышне тринадцать лет!

— Она будет расти…

— Ее будет становиться больше…

— И больше…

— … и однажды она его затопчет! — хором закончили Капочка и Липочка. Близняшки, старше Алевтины на год, в отличии от сестры были тонкими и гибкими, как ветки ивы, с льняными волосами и фарфоровой кожей. Человек незнающий счел бы их форменными ангелочками, а человек знающий предпочел бы отстреливаться сразу, как эти белокурые бандитки окажутся в поле зрения, что было бы благоразумно, жаль только — незаконно. И даже неприлично.

— Мы запомним вас таким, Митя! — торжественно пообещала одна из бандиток: Капочка или Липочка — неизвестно, он так и не научился их различать.

— Прежде чем вы превратитесь в размазанный по полу силуэт, — грустно подхватила вторая.

— Капа! Липа! Не дразните сестру! — пятнадцатилетняя Ариадна по-учительски строго поглядела на младших сестер. Строгость была во всем ее облике: собранные в тугой пучок каштановые волосы, на платье ни бантов, ни рюшей. Словно она уже сейчас стояла перед классом, а не только мечтала об этом.

— Мы не дразним, — взор у Капочки (или Липочки?) был чист и невинен, — мы пророчествуем!

— Предрекаем Митину грядущую погибель! — вытягивая руки вперед и закатывая глаза под лоб, взвыла Липочка (или Капочка?).

Митю передернуло: про погибель он и сам знал, и в пророчествах не нуждался.

— Я тоже вас дразнить не буду, когда вы конфет попросите! — оторвалась от Мити Алевтина. — Просто не дам — и все!

— Алевтина! Плохо быть жадной!

Мите надоело: воспитанием друг дружки сестрички Шабельские могут заняться и без него.

— Здравствуйте, Ада! — громко сказал он. — Алевтина… Капочка и Липочка… о, кстати, Ингвар! Вам передавали поклон. Некий гимназист Гирш.

— Захар? — проворчал Штольц, поднимая голову от гибкой трости, на которую тщательно, кольцо за кольцом, наматывал блестящую медную проволоку. Хмуро поглядел на сестер. Можно было подумать, что недоволен вторжением в свою вотчину, но Митя-то знал — Ингвар страдает, что здесь нет златокудрой Лидии. Митя же отсутствию старшей из сестер был откровенно рад. Лидия казалась девушкой с умом и хорошим вкусом — когда летом в имении отвергла Алешку Лаппо-Данилевского и приняла Митины ухаживания. И что же? Стоило вернуться в город — и Митя увидел ее снова с Алешкой под руку!

— Кажется, Захар, — согласился Митя. — Он с приятелем из вашего реального училища — неким Христо Тодоровым — изволили ссориться с Алексеем Лаппо-Данилевским.

— Митя кривится! — прокомментировала Липочка (или Капочка?)

— Митя злится! — подхватила ее сестричка.

— Ревнует? — близняшки переглянулись.

— Этот ваш Алешка — противный! Ревновать его еще, — неожиданно фыркнула Алевтина. — А Лидка наша — дура! — с явным удовольствием заключила она и по-хозяйски взяла Митю за руку.

— Аля! — снова протестующе вскричала Ада.

— Эммм… Даа… — Митя попытался высвободиться из цепкой хватки слегка липкой от сладостей ладошки.

— Да? Вы согласны, что Лидка — дура? — ехидным хором повторили близняшки.

— Да, и вот еще что, Ингвар! — торопливо выпалил Митя и покосился на бандиток торжествующе — не подловите! — Ваши приятели пригласили меня завтра на… как его… кружок! В квартире над лавочкой.

Наполовину обмотанная трость едва не вывалилась из рук Ингвара. Ада дернулась. Оба во все глаза уставились на Митю.

— Вас — на кружок? — недоверчиво повторила Ада.

— В этом есть что-то необычное? — рассеяно поинтересовался Митя — высвободить руку почти удалось, но Алевтина тут же ухватилась покрепче.

Ада и Ингвар переглянулись.

— Не ходите, — наконец проворчал Ингвар, снова принимаясь за трость. — Вам не понравится.

— Я люблю светские вечера.

— Вечер будет отнюдь не светским. — Ада оскорбленно поджала губы. — Там обсуждают серьезные вопросы, а не танцуют или играют в фанты!

— Неужели барышни даже не наряжаются? — вполне искренне удивился Митя.

Ада покраснела. Сперва горячечными пятнами вспыхнули щеки, потом лоб, закраснелся даже кончик носа! Глаза за стеклами пенсне стали несчастно-беспомощными, она стрельнула быстрым вороватым взглядом в сторону Ингвара.

Ингвар на нее не смотрел. Все смотрели на Аду — и Митя, и сестры: сочувственно, с интересом, чуть-чуть ехидно… Только Ингвар продолжал заниматься тростью и, кажется, даже тихонько насвистывал.

И тогда Ада решилась! Щеки у нее стали совершенно свекольными, но глаза под пенсне — беспощадными и одновременно обреченными, как у воина, идущего в последний, безнадежный бой.

— А вы… вы пойдете, Ингвар? Мы… мы могли бы…

Она хотела сказать: «Мы могли бы пойти вместе». Она хотела сказать: «Вы могли бы меня проводить». Зайти к Шабельским, попросить разрешения, чинно, под руку, проследовать по улице до этой самой лавочки и пусть это их… суаре (в квартире над лавкой, помилуй Предки!) не слишком презентабельно, но все же, все же… Учитывая, что это Ада и Ингвар.

— Не пойду. Надоела болтовня, — буркнул Ингвар, не поднимая головы и продолжая интересоваться полуобмотанной тростью больше, чем Адой.

Критически прищурившись, Митя поглядел в обтянутую привычной рабочей блузой тощую Ингварову спину. Ада, на Митин вкус, не эталон барышни, но право-слово, Ингвар и ее не заслуживает! Дундук германский.

— Там действительно довольно скучно, — наконец заговорила та, чей голос единственно Митя и хотел, наконец, услышать.

Мягко ступая, Митя подошел к застывшей рядом с паро-котом тоненькой девичьей фигурке.

— Здравствуйте, Митя, — не оглядываясь, почти неслышно прошелестела она.

— Здравствуйте, Зинаида, — также неуверенно ответил он.

Они поссорились тогда, месяц назад: по-глупому, почти случайно. И Зинаида — сама, первая! — намекнула на примирение! И он бы пригласил ее на танец, и конечно, они бы поговорили. Но когда узнаешь, что, упокоив мертвое и убив живое, ты не оставил шансов на жизнь и себе, а первую кадриль танцуешь со своим возможным палачом… Как-то вышибает из памяти, что тебя ждет девушка. Тогда он просто ушел с бала, не попрощавшись. Это еще больше испортило отношения с отцом, а к Зинаиде он не подходил и сам — навряд ли девушка, первая сделавшая шаг к примирению после ссоры, простит, что ею пренебрегли. А объяснить он ничего не может!

— Я хотела поблагодарить, что вы забрали моего бедного котика с той дороги, — почти шепотом, так что приходилось прислушиваться, пробормотала она.

То, что сломанный паро-кот, попросту брошенный на дороге, когда они спасались от убийц, уцелел, было, конечно, чистейшим везением. Варяжский набег поспособствовал, что ни один предприимчивый крестьянин не уволок его на свое подворье: все предприимчивые сидели дома, готовясь отстреливаться. Ну а примчавшийся на следующий день Свенельд Карлович, старший брат Ингвара, помог вывезти сломанную машину Зинины на паро-телеге. Но сейчас Митя приосанился:

— Поверьте, это самое малое, что я мог сделать для вас!

— Верим, — раздался из угла конюшни почти детский, но очень уверенный и хорошо знакомый Мите голосок. — Сделать меньше и правда было бы затруднительно! Меньше — это уж и вовсе ничего!

Глава 12. Такой замечательный Митя

Митя повернулся — как поворачиваются под прицелом, когда бояться, что у того, кто стоит за спиной, дрогнет палец на курке.

На него этот… как его… морок! — не действовал, но сейчас она не морочила. Она тихонько сидела в уголке на старой бочке, словно сливаясь с остальными разноцветными сестричками и даже со старой конюшней. Обыкновенная юная барышня. Такая же обычная, как в деревне была обычной тощей деревенской девчонкой, каких сотни, а в городе так и вовсе обыкновенным уличным мальчишкой. Платье блеклой пастели с единственным воланом, ленточка мышиного цвета в волосах — новенькая, но все равно блеклая. Ножки-спичечки, ручки-веточки, остренькое личико с бледной кожей и спущенная на лоб прядь, за которой так удобно прятать глаза. Или отбросить ее, как занавес в театре, и уставиться в упор пристальным, жутковато-прозрачным взглядом.

— Дарья Родионовна, — склонил голову Митя.

— Дмитрий Аркадьевич, — она коротко, почти по-военному кивнула, и это было удивительно уместно. Сразу понятно — сейчас будем воевать. Осталось понять — за что.

Дарья Родионовна Шабельская, она же Даринка, она же — наследственная ведьма семейства Шабельских, не заставила его мучиться сомнениями. Мрачно зыркнула ведьмовскими глазищами, но улыбнулась сладко-сладко, прямо не девочка — карамель! Слаще, чем та, что на пальцах у Алевтины осталась.

— Мы просто в восторге, что вы столь ответственно занялись последствиями своих же действий, — в лучших традициях выпускниц закрытых пансионов прощебетала она. Или это всего лишь оправдание, что девиц так учат? Может, у них это просто в крови?

— Дашка, ты — противная! — вдруг объявила Алевтина.

— Аля, ты опять? Что ты говоришь! — скандализированно вскричали Ада и Зина разом, а близняшки-бандитки так и вовсе промолчали, а это для них все равно, что для других девиц в обморок упасть.

— А чего она? Будто это Митя Зинкиного паро-кота сломал? — Алевтина кинула на сестру неприязненный взгляд.

На младшую сестру, хотя об этом забываешь, когда смотришь на Алевтину, очаровательную, как торт с розочками, и на Даринку… Дарью, похожую на вечернюю тень, из тех, что ползет по стенам, проникая куда угодно и несет с собой… Да всякое. Вот сейчас, кажется, ничего хорошего, во всяком случае — ему.

— Митя меня спас! — Зиночка тоже вступиласъ. — От цыгана на паро-телеге!

— О! — глаза Даринки распахнулись в фальшивом ужасе, а руки в перчатках она прижала к груди. — Цыган! Да на паро-телеге! Напал на тебя? И чем же ты так его разозлила, Зиночка?

— Тшшшсссс… — Митя злобно выдохнул сквозь зубы. Сперва она потратила свою долю варяжской добычи на альвийский шелк для сестер, а теперь собирается взвалить на него Зиночкиного паро-кота — причем почти в буквальном смысле этого слова?

— Раньше, хоть ты одна ездила, хоть с другими кавалерами, никакие паро-цыгане на тебя не нападали. Думаю, надо еще с маменькой посоветоваться — вдруг она догадается, почему так? Или госпожа губернаторша. Или другие дамы — да вот хоть ваша тетушка, да, Митя? Она дама с опытом, наверняка подскажет. — Даринка улыбнулась, оскалив мелкие, как у крыски, зубки.

— Цыган был обыкновенный. — буркнул Митя, уже понимая, что пропал. Обречен. Он не сможет торговаться с девушкой, которую сам позвал на прогулку, настаивал, интриговал даже и не сберег! Особенно если его безответственность, а еще больше — скаредность, станет обсуждаться в каждой гостиной Екатеринослава.

Даринка еще раз улыбнулась и кивнула, давая понять, что ход Митиных мыслей ей понятен — и да, станет!

— Я совершенно уверена… — попыталась возразить Зиночка.

— Не спорьте, Зиночка. — остановил ее Митя. — Даша… я могу вас так называть, Дарья Родионовна? Или вы предпочитаете на местный лад Даринкой?

На редкость бессмысленный и беззубый выпад! Но хоть что-то.

— Дарья права, — чтоб ее вместе с ее правотой! — На вас бы никогда не напали, если бы вы не были со мной. А потому я несу ответственность.

Вот всегда он это слово ненавидел! Хоть на отца поглядеть, хоть на дядюшку, но ответственность — это ужасно! А сейчас понятно, что еще и очень, очень накладно!

— Паро-кота Зинаиды починить можно? — он повернулся к продолжающему копошиться в железках Ингвару.

Ингвар замер, не поворачиваясь. Подумал, и наконец буркнул.

— Детали некоторые или вручную вытачивать, или с «Рено» выписывать.

Проклятые снобы-Шабельские, что им стоили сыночку тот же «Руссо-Балт» взять! А ездить Петр Шабельский так и не выучился — автоматонная езда не для всяких уланов! Это им не кобылу коленками тискать, тут ловкость нужна. И соображение!

— Делайте как лучше, Ингвар, а я, — Митя растянул губы в улыбке, стараясь не выдать обуревающую его злобу. — Все оплачу! И вашу работу тоже!

— Как это мило с вашей стороны, Митя! — спархивая с бочки, выпалила Даринка. — Я всегда знала… И Зина знала… И Ада говорила… И Капа с Липой… Что вы замечательный!

— И я! Почему ты про меня забыла, я же первая… я первее всех говорила, что Митя — лучше всех!

— Аля, нет такого слова — первее, — Ада старалась не смотреть Мите в глаза.

— Слова, может, и нет, а я все равно первее! — упрямо набычилась Алевтина. — А Дашка — настоящая ка…

— Аля! — дружно завопили остальные сестры, даже бандитки, и те чуть голос не сорвали.

— Аля так и вовсе от вас без ума, — очень серьезно заключила Даринка и с трепетностью, за которой, наверное, только Митя мог уловить издевку, выдохнула. — Спасибо! Вы так добры, так добры!

— Не стоит благодарности. — Митя подал руку, Даринка вдруг вспыхнула злым румянцем, н протянула ему руку в аккуратно, но все равно заметно заштопанной перчатке. Митя принял ее пальцы в свою ладонь и поклонился. — Скоро увидимся. Нам есть что обсудить, — и шепотом добавил — … панночка-ведьма.

— Как скажете, паныч. — едва слышно выдохнула она.

— Барышни, Зинаида. Надеюсь, мы еще с вами покатаемся!

— Увы! Боюсь, маменька боится, что для нас такие катания могут стать небезопасными! — еще слаще, до приторной оскомины во рту, пропела Даринка, и подхватив Зину под руку, поволокла к выходу, совершенно капральским тоном скомандовав. — Пойдемте, девочки!

Зинаида послала Мите то ли отчаянный, то ли извиняющийся взгляд — и вышла. За ними гуськом потянулись остальные сестры Шабельские. Все, даже непокорная Алевтина.

Как любопытно. Митя задумчиво глядел им вслед.

Ингвар с размаху пнул ящик с инструментами и стремительно повернулся к Мите:

— Не нужны мне ваши деньги!

— Будете выписывать детали за свои? — приподнял бровь Митя, а в душе похолодел.

Сейчас Ингвар скажет, что отказывается заниматься Зининым автоматоном — и тогда… Митя понятия не имел к кому обращаться за помощью! И окажется он в глазах местного общества пустым человеком, неспособным держать слово.

Таким его и запомнят, когда он… когда он умрет.

Ингвар открыл рот, явно собираясь отказаться.

Дверь конюшни снова стукнула и на пороге появилась Ада.

— Митя, Ингвар… — при взгляде на Ингвара самая строгая из сестер опять смутилась. Понадобилось пару мгновений, чтобы она взяла себя в руки, и все это время Ингвар смотрел на нее непонимающим и даже слегка раздраженным взглядом, так что Мите стало Аду еще больше жаль. Не просто дундук — чурбан. Нет, даже не чурбан, а родной брат гаечного ключа! — Простите Дарью, она бывает невыносимой. Она считает, что несет ответственность за всех нас.

— Вы так не считаете? — вежливо спросил Митя.

— Она — еще маленькая девочка, и не дело подчинять свою жизнь глупой старой легенде! — зло выпалила Ада.

— Очень благородно. — задумчиво пробормотал Митя.

Ада стрельнула глазами в сторону Ингвара — он тоже считает, что благородно? Но Ингвару было все равно — похоже, он даже толком не слушал, нетерпеливо ожидая, пока Ада уйдет. Ресницы Ады дрогнули, прикрывая глаза, губы скривила мимолетная болезненная гримаска. Овладев собой, она доброжелательно улыбнулась — и только внимательный взгляд мог заметить натужность этой улыбки:

— Мы с сестрами чуть не забыли — так глупо с нашей стороны! Мы же привели к вам нашу мисс Джексон! Помните, вы хотели — для уроков альвийского? Сейчас она разговаривает с вашей кузиной и ее матушкой, но просила вас с Ингваром быть, как только вы, Митя, вернетесь.

Глава 13. Lle quena i'lambe tel' Eldalie?[10]

— Вот выдумали еще!

Дверь конюшни захлопнулась за Адой. Проводить не разрешила, наверное, потому, что вызвался Митя. Будь это Ингвар, наверняка бы не отказалась, но раздосадованный Штольц аккуратно пристраивал наполовину обмотанную проволокой трость в ящик.

А элегантно получается. И оригинально. Замечательно бы пошла к тому сюртуку с кожаными вставками, что сделал старый Альшванг. Спросить, что ли, Ингвара, кому и для чего он эту трость делает, и нельзя ли и себе такую? Так ведь не скажет; еще и язвить примется.

— Зачем мне эти альвийские мурлыканья? Ладно еще французский, у них публикуют интересные инженерные работы. А цветочных каталогов и модных журналов я, знаете ли, не читаю! — Ингвар наконец выпрямился, давая понять, что готов. — Сами занимайтесь, вам для светской жизни надобно.

— Говорите с отцом, это его решение, — раздраженно буркнул Митя. Ломается, как купчиха на городском балу.

— А вы с ним по-прежнему не разговариваете? — вроде бы безучастно спросил Ингвар.

— Это не я с ним, это он со мной.

— Не разговаривает и не знает, что цыган напал на вас еще до налета варягов? — прилетело ему в спину.

Ингвар стоял у бочки с водой, рассеяно приглаживая влажными руками волосы, и сверлил Митю испытывающим взглядом.

— Вы ведь не случайно тогда нашли тело той рыжей кошки, мадам Сердюковой! Вы все время искали убийцу? Специально? Вы? Почему?

Плещущее в глазах Ингвара безграничное удивление — будто у Мити вторая голова отросла! — показалось обидным. И впрямь, как удивительно: искать того, кто не просто убил — растерзал пять человек!

«Удивительно. Большинство… подавляющее большинство людей, вот хоть тот же Ингвар, убийствам возмутились, жертвам посочувствовали, но убийцу искать не стали. Не их дело» — голос, словно звучащий голове, походил на его собственный, но был ледяным и спокойным. Мертвым.

«И не мое!» — мысленно озлился на этот голос Митя и передернул плечами, как от холода.

— От скуки. — Митя полуприкрыл веки, глядя на Ингвара с томной надменностью. Во всяком случае именно это выражение, подмеченное у свитских великих князей, он пытался изобразить. — Может же у светского человека быть, как это называют альвийцы — хобби?

То ли выражение лица, то ли слова подействовали на Ингвара как красная тряпка на быка:

— Это вы людскую смерть хобби называете?

— Почему бы и нет?

— Потому что хобби — это удовольствие, вот почему!

— Да-а… Кой кого я прибил бы с истинным удовольствием. — Митя мечтательно закатил глаза.

— В прошлый раз вы меня подловили, потому что я не ожидал! — Ингвар набычился и шагнул ближе.

Как мило с его стороны — теперь если сразу кулаком да под вздох. Митя шевельнул локтем, проверяя, не сдерживает ли сюртук движения.

— В этот раз так запросто у вас не выйдет!

Они застыли друг напротив друга, едва не уперевшись носами — Митя бы посмеялся, но пропустить первый удар, потому что в этот момент хихикал — совершеннейший моветон!

Дверь конюшни в очередной раз распахнулась, Маняша шагнула из яркого дневного света в полумрак конюшни, и не поднимая глаз пролепетала:

— Не угодно ли барышням чаю?

Митя с Ингваром дико поглядели друг на друга, Ингвар растерянным баском ухнул:

— На конюшню?

Маняша вскинула взгляд, пронзительно взвизгнула и выскочила наружу. За дверью раздался топот бегущих ног.

— Мышь, что ли, увидела? — растерялся Ингвар.

— Нет. Нас. — фыркнул Митя и оценив выражение лица Ингвара, все же захихикал. — и даже не надейтесь, что только меня! От меня одного она уже не визжит.

— Ненормальная какая-то… Ладно, идемте уже на эту вашу бесполезную дурь!

— Не мою. Альвийскую. — кротко возразил Митя.

— Вашу бесполезную альвийскую дурь, — также кротко согласился Ингвар, запирая конюшню.

— А может, и правда, чаю попросить? — тащась за Митей продолжал жалобно бубнить Ингвар. — Лесю, она, вроде, поспокойнее этой… сумасшедшей. А то чувствую, без чая я все эти «Andaran atish'an»[11] попросту не выдержу!

— Решили отчаяться, Ингвар? — входя в дом, хмыкнул Митя.

— Каламбурист! В прессу свои каламбуры шлите, вон, в «Будильник» или «Петербургскую газету», может, там оценят. — Ингвар становился все мрачнее. — Куда хоть идти-то?

Впрочем, голоса они услышали издалека.

— Правда же, моя Ниночка очень талантливая? — тетушкин голос слышался из малой гостиной.

— Все дети есть талант. — слегка неуверенно шелестела в ответ мисс Джексон.

— Но моя-то уроки всегда на лету схватывала! Уверена, все, что вы ей рассказывали, она сразу запомнила! Нинуша, ну скажи что-нибудь?

Ответом было молчание — мрачное, яростное даже. Мите не надо было видеть, чтоб точно знать — Ниночка стоит, упрямо нагнув голову и выставив туго заплетенные косички, как бычок — рожки. И молчит.

— Нина! — голос тетушки построжел. — Ты занималась целый урок. Что-то ты должна была запомнить? Вот и повтори, пожалуйста, чтобы мне быть уверенной, что ты не лентяйничаешь.

Молчание. Сопение, в котором уже слышались слезы. И снова ни звука.

— Она совсем не есть лентяйка! — протестующе пролепетала мисс Джексон. — Нина есть очень-очень хороший девочка, просто ей надо привыкнуть к совсем новый, непривычный учеба!

— В учебе нет ничего нового! Старайся и все получится, а не получается — значит, не стараешься! Нина…

Митя сорвался с места, старательно-громко топая, следом также демонстративно затопотал Ингвар, так что к гостиной они проследовали с шумом и грацией гарцующих жеребцов.

— Мисс Джексон! Благодарю, что не позабыли о нашей просьбе!

Сидящая в кресле у окна мисс Джексон при их появлении вздрогнула — будто и не слышала топота в коридоре. Близоруко прищурилась на вошедших, сведя и без того маленькие глазки в вовсе узкие щепочки. Ее мартышечье личико от этого перекосилось, став и вовсе уродливым, и даже смущенная улыбка его не красила.

— Ньет-ньет, не стоит давать… приписывать мне больше достоинств, чем я иметь! — запротестовала мисс, судорожно подергивая перекошенным плечом. — Я работать для славный семейство Шабельски, и приходить, когда Полина Марковна говорить. Хотя я буду очень-очень рад учить! Ниночка есть такая милая детка!

«Милая детка» на мгновение подняла голову, зыркнула на альвионку исподлобья и снова уткнулась взглядом в пол.

— Что ж, не будем задерживать мисс Джексон. — Митя с намеком покосился на тетушку.

— Вы и так уже задержали бедную мисс! — немедленно отбрила тетушка. — Я думала, вы и вовсе не явитесь.

— Все хорошо, мы с Ниночка только покончить! — слабо запротестовала мисс Джексон.

Вот не даром в петербургских салонах язык Туманного Альвиона называли языком поэтических мечтаний. «Покончить с Ниночкой» — это же просто мечта! Еще б с тетушкой…

— Чтоб не задерживать мисс еще больше, пожалуй, начнем? — Митя многозначительно навис над тетушкой, и той ничего не оставалось, как подняться из кресла, взять Ниночку за руку и неспешно — очень неспешно! — направиться к выходу из гостиной.

— Тетушка, вы не могли бы приказать чаю? Мисс Джексон провела уже целый урок и наверняка пожелает подкрепиться, — невинно попросил Митя вслед.

Тетушка гневно обернулась, ее взгляд остановился на тощем тельце альвионки, почти утонувшем в глубинах кресла, и она хмуро кивнула:

— Пришлю Маняшу.

— А можно — Лесю? У Маняши какое-то странное, нервное отношение к чаю, — еще невинней закончил Митя.

Тетушка прожгла его подозрительным взглядом и ринулась к дверям уже почти бегом, волоча Ниночку за собой. У двери девочка вдруг обернулась и одарила Митю и Ингвара злорадным и одновременно словно бы сочувствующим взглядом. Дверь за ними захлопнулась.

— Ваша кузина — очень милая девочка, — мисс задумчиво глядела им вслед.

— Такая же милая, как Даринка… Дарья? — Митя продолжал изображать невинность — удобное выражение, главное, чтоб навсегда не приросло.

— Конечно же, ньет! — также задумчиво откликнулась мисс. — Совершенно в другом роде… чтьо ж… Ниночка есть малютка, с ней я заниматься как с дитя, но вы есть два почти взрослый юноша, сильны и бесстрашны, и даже в боях сражаться, — она улыбнулась Мите. — Вы должны понимать, что вы будете учить. Я не сомневаться, вы знать — на Туманный Альвион есть много язык… языков. Альвионский, который есть самый известный, но на нем говорить люди с остров между собой, и Дамы и Господа из Полых Холмов говорить с низшими…

— С людьми? — уточнил Митя — невинность с простодушием нынче правили бал.

— Великие Туата Де Даннан сражаться с Теми, Кто Приходить из Туман, и защищать Альвион, — сухо ответила мисс. — Они говорить много разных языки. Нандорин, элькарин, аворин, тэлерин, фалатрин… — начала перечислять мисс, загибая тоненькие пальчики и с каждым новым названием глаза ее разгорались все ярче, а на щеках вспыхнул восторженный румянец.

Зато у Ингвара вырвался тихий стон.

Мисс так и замерла с рукой, сжатой в кулачок… и рассмеялась:

— Ньет-ньет, Ингвар, мы не учить их все, это быть немного слишком, — в голосе мисс звучало сожаление — она явно не считала, что слишком, но уже смирилась с тем, что так считают другие. — Только Ада кроме альвионски и немножко синдарин, согласиться учить еще и квенья, но это потому, что она хотеть сама быть учительница. Она относиться к языки Альвион так… прагматично! — в голосе ее мелькнуло глубокое разочарование. Но мисс тут же встряхнулась и заулыбалась. — А вы? Для чего вы хотеть учиться по-альвийски?

— Я не хотеть, — буркнул Ингвар и смутился — не подумала ли мисс, что он ее передразнивает. — То есть, я хотел сказать, что я не хотел.

— Я плохо говорю и вас этим… заражать? Как болезнь? — немедленно поняла причину его смущения мисс Джексон. — Я могу учить вас по-французски. Я жить целых три года Франкия. Сразу как мой папа помогать мне убегать с Альвион перед дикая Охота, и потом немножко Бельгия, французский я знать гораздо лучше. Потом я еще год жить ваша родная Германия, Ингвар, но по-германски говорить не лучше, чем по-росски.

— Я в Германии никогда не был, я тут родился. — насупился Ингвар.

— А сколько вы тут живете? — вмешался Митя.

— Всего три года! Плохо еще говорить, да, — закивала мисс.

Любопытно… «Целых три года» и «всего три года». И знание почти всех альвийских языков.

— Я по-французски тоже… не очень. Читаю свободно, это да. А говорить… — Ингвар развел руками. — Я инженерным делом интересуюсь: станки, автоматоны. А ваши альвы — они же ничего не конструируют, только выращивают!

— О, да вы есть еще больший практик, чем Ада! — вскричала мисс. — А вы знать, что на последний технический берлинский выставка быть представлен паровоз на ножках?

Физиономия Ингвара вытянулась от недоумения, да и сам Митя поглядел на альвионку озадаченно. Мисс Джексон нахмурилась и растопырила пальцы во все стороны:

— На таких много-много железный лапка с двух сторон. Такой паровоз может ходить без рельсы и даже забираться на гору. Изобретатель скопировать с жуков, на которых ездить Дамы и Господа Туат Да Даннан. А еще он мечтать про летательный аппарат как летающие жуки дикой Охоты! Бжжжж! — она изобразила пальцами работу стрекозиных крыльев.

Движения у нее были на редкость выразительные.

— А разве они не на конях по облакам скачут? — только и мог растерянно переспросить Ингвар.

Мисс Джексон посмотрела на него, как на дурака.

— Ингвар, извинить, но лошади не летают!

Поглядела на покрасневшего до корней волос Штольца и смягчилась:

— Если хотеть, я дать вам журнал, где написано про летающих жуков Высокие Лорды Альвион. Но он будет по-альвионски! — она лукаво прищурилась. И тут же повернулась к Мите, милосердно давая смущенному Ингвару прийти в себя. — А вы, Митя, зачем хотеть пользовать альвионски?

— Я и синдарин хочу. Когда я встречался с Высокими Лордами и Леди в гостиных Петербурга, они все прекрасно говорили по-росски. И очень удивлялись, если им отвечали на их языке!

На самом деле он не совсем встречался — скорее смотрел на этих самых Лордов и Леди со стороны. Но навсегда запомнил, как на прекрасном, точно светлая ночная греза, лице альвийского посла мелькнуло изумление, когда почти случайно оказавшийся в гостиной московский студент-юрист — кажется, Бальмонт была его фамилия — заговорил на синдарин! Тяжкий шок — будто стул вдруг заговорил. Но все лучше спокойного пренебрежения, с которым посол и его дочь смотрели на остальных — как на стулья обычные, не-говорящие. Конечно, с такой-то фамилией предки того студента наверняка происходили с самого Туманного Альвиона, но Митя и со своим происхождением не желал быть в чьих-то глазах навроде мебели.

— Хотеть быть дипломат? Восхитительно, но все равно немножко огорчительно! Ведь ни один из вас даже не вспомнить о прекрасный альвионский поэзия! — она обвела испытывающим взглядом своих учеников и требовательно вопросила. — Вы же читать альвионски поэты?

Митя кивнул: поэтов он, конечно же, читал — немного. А еще больше слышал — их постоянно цитировали в гостиных, все же, альвы — эталон поэтичности.

— Шекспир? — неуверенно предположил Ингвар. — «Гамлет, принц датский»!

— О! Вы выбирать один альвионский поэт, который не быть альв! Совсем как Томас Лермонт, предок ваш поэт Лермонтов! Но тот быть женат альвийская леди, а Шекспир, — она понизила голос, будто говоря совершеннейшую ересь, — о нем так мало есть известно. Я, конечно, не верить, но говорят… Совсем человек!

— Я тоже люблю «Гамлета», — поддержал Митя.

— Кто есть ваш любимый герой?

— Фортинбрас. — не задумываясь, ответил Митя.

— Но его же почти нет пьеса, появляться самый конец!

— Он все время есть: то его боятся, что он войной пойдет, то послов шлют, чтоб его остановить, а он с невинным видом рассказывает, что собирает войско, чтобы напасть на Польшу! Из Норвегии! А заканчивается всё тем, что все члены датской королевской семьи перебили друг друга, а он с готовым войском вошел и без единого сражения взял корону. У меня даже сомнений нет, что за историей с отравлением и местью стоит Фортинбрас. Он просто стравил врагов между собой и воспользовался плодами! — с явным удовлетворением сказал Митя.

Кажется, нынешнее занятие давалось мисс Джексон тяжело — ее пальцы заметно дрогнули, а потом она поглядела на Митю если не с испугом, то с откровенной настороженностью.

— Так он, наверное, альвом был! Или полукровкой.

Пальцы мисс дрогнули снова, она крепко переплела их и оперлась сцепленными в замок руками на край стола.

— Такое интриганство у них в чести. — продолжал рассуждать Ингвар. — А по-человечески если — подло как-то…

— Устроить сражение и вместо трех королевских трупов нарубить целую гору мертвых простолюдинов — благородно? Мне казалось, вы — за народ, Ингвар! — съязвил Митя, неожиданно разозлившись. Поля сражений с изобилием мертвецов он и раньше не одобрял — грубо это и совершенно не эстетично. А после того, как ему пришлось пресловутую гору упокоивать, рубить и поднимать, стал не одобрять еще больше. Это оказалось и грубо, и не эстетично, и нервно, и пахло потом отвратно. Да и на душе как-то муторно было. Потом. В начале-то даже понравилось, отчего после стало муторно вдвойне.

Ингвар насупился:

— Конечно, я за народ, потому что вся эта ваша знать — сумасшедшие! Я понимаю, Гамлет — дан, за отца отомстить должен, это для них святое: или месть, или Вальхалла. Так вызвал бы дядю в круг, и все! Он же наследник, ему бы даже конунг не посмел отказать! Там уж кто из них кого — не важно, но конунг бы у данов был. А он и конунга убил, и сам убился — и это во время войны! Только о себе и думал… совсем как наши Кровные.

— И чем же Кровные заслужили такое пренебрежение, Ингвар? — Мите пришлось вздохнуть и выдохнуть, успокаивая неожиданно нахлынувшую ярость.

— А вы очень уважаете нашу госпожу губернаторшу? — хмыкнул он.

Мисс Джексон протестующе ахнула, но Митя не позволил ей вмешаться.

— Княжич Урусов дрался с варягами. Двое Данычей, которые в лоцманской слободе живут, во время набега держали воду, даже когда по ним с паро-драккаров стрелять начали. Живичи работают в больницах. Губернатор против толпы встал. А вы осуждаете их всех из-за одной малокровной д… дамы? — он даже кулаки стиснул, и увидел, что у Ингвара кулаки тоже сжаты.

— Они, выходит, герои! — протянул Ингвар. — Все их знают, все о них помнят… А городового, который на пристани погиб — как его звали?

Митя недоуменно похлопал ресницами. Какого городового?

— Он тоже дрался с варягами! — зло прищурился Ингвар. — И чем же он заслужил такое пренебрежение, что вы даже не вспомнили о нем?

А вот теперь Митя растерялся! Потому что тот, кто сражался рядом с тобой — пусть ты даже не знал, что он рядом! — заслуживает уважения и памяти. С этим даже при дворе не спорили! Но… но… Это же Ингвар! Сказать — Ингвару! — что тот прав? Проклятье, почему Митя забыл про того городового?

— Я думал, вы недолюбливаете городовых… — только и смог, что промямлить он, сам понимая, что слова его звучат глупо.

— Недолюбливаю. Но должное — отдаю! Да и разве только он там был? Пока уланы подоспели, многие дрались, да и сами уланы — сколько там офицеров, а сколько вчерашних крестьян? Которые тоже дерутся, только ничего за то не получают! Даже памяти! Чуть больше месяца прошло, а помнят только вас с Урусовым и Данычей! Разве это — справедливо? — обычно блеклые глаза германца сейчас просто сияли, на скулах проступил лихорадочный румянец. И он очень тихо, почти шепотом добавил. — Иногда я удивляюсь, что эти люди и вовсе соглашаются… сражаться. За тех, кто их вовсе не ценит. Я вот думаю: если придет враг вроде Фортинбраса, которому только корона нужна, если он не станет в рабство забирать или на улицах людей убивать, вот как у них в Альвионе случается, когда у альвов не выходит отбить набег фоморов…

— Те, Кто Приходить Из Туман не убивать людей на улица! — качнула головой мисс. — Они же хотеть из мир под-море селиться на Альвион. Им нужны подданные.

— Даже фоморы понимают, что, если подданные нужны — их надо беречь, только нашим это недоступно, — буркнул неукротимый Ингвар. — А эти самые подданые — наши, конечно, не альвийские — может, и вовсе воевать не захотят, если что! Оставят ваших Кровных одних на поле боя. Потому что те-то во дворцы вернутся, а все остальные — в бараки. Бывали когда-нибудь в рабочих бараках, Митя? Сходите, полюбопытствуйте.

— Да я! — вскричал Митя и осекся. Он хотел выпалить, что уж он-то бывал. Вместо этого отвернулся, чтобы взять себя в руки и высокомерно процедил. — Порядочный человек не станет шататься по баракам!

— Боитесь того, что там увидите? — язвительно процедил Ингвар. — Понимаете, что сами так и дня бы не выдержали?

Митя задохнулся: да, он боялся! Потому что бывал и не понял, как так можно жить. Он бы или попросту сдох, как пес или одичал и убивать начал.

«А ты и начал убивать. Хоть и по другим причинам. И скоро сдохнешь. Тоже по другим. Но не все ли тебе равно? Ты будешь мертв.» — напомнил ледяной голос, так похожий на его собственный.

Мисс вдруг сдавленно то ли вздохнула, то ли всхлипнула.

— Мисс Джексон? Вы… вы побледнели…

При ее нездорово-желтоватой коже бледность выглядела странно. Будто на лицо вдруг лег тончайший слой песка.

— Простить… Ах, простить, я есть такая глупый… глупая. Но я испугаться ваши слова! Я знать, что бывать, когда дамы и Господа Холмов проигрывать фомор… А ведь альвийски лорды и леди не умирать, если их не убивать, они всегда сильны! А господин Лаппо-Данилевски говорить, что здешние Кровные Лорды… Князья все теперь малокровны, слабы…

— Не слушайте его, мисс Джексон! — чуть не хором сказали Митя и Ингвар.

— Но ведь это есть правда? — слабо улыбнулась мисс. — Другие господа тоже так говорить.

Ингвар невольно кивнул. Мите было, что возразить, но делать этого он не собирался. Уж точно не в случайной беседе с учительницей альвийского, которая сперва удрала от своих альвийских лордов чуть ли не на другой конец континента, а теперь их превозносит.

— Хотя теперь они все время гадать, кто поднять варяжски мертвецы? Говорят, на это надо очень много Кровный Сила! Митя, вы там быть, вы должны видеть! — маленькие бесцветные глазки уставились на Митю с обезьяньего личика — мисс была странно трогательной в своих уродстве и слабости. Как больной ребенок.

Митя терпеть не мог больных детей. Приедешь в гости, к тем же Белозерским, и вместо ожидаемого внимания таскаешься в одиночку по поместью, пока вся семья квохчет над болящим. Сам-то он лет после трех перестал болеть вовсе.

— Причем тут Кровные? Псевдо-жизнь — неприятное, но весьма распространенное природное явление. — фыркнул Ингвар. — Вы же помните, даже у нас в деревне…

— Согласен с Ингваром. — обронил Митя, отчего сам Ингвар чуть не упал со стула от изумления.

— О! — разочарованно выдохнула мисс. — Well… Вы быть правы — мое любопытство не есть уместный. Оставим этот разговор. На следующий раз я просить вас подобрать и выучить по один стихийный творений… э-э, стихотворений, вот! На альвионский. Ведь вы оба его немножко знать. Можно совсем коротенький, какой кому по силам. А я пока расскажу вам, что синдарин переводится с древний альвийский язык — квенья — как «серый наречий»…

Глава 14. Письмо из Петербурга

— Благодарю вас, мисс Джексон! Передайте также мои приветы Родиону Игнатьевичу и Полине Марковне, — голос отца был отлично слышен в столовой.

Пряно благоухали замаринованные овощи, рядом с прибором ждала тарелочка с паштетом. Даже несмотря на присланный тетушкой чай, есть после целого дня беготни хотелось невыносимо, а запахи дразнили аппетит так, что терпеть не было никакой возможности. Но выдать свое нетерпение было бы дурным тоном. Как назло, и светской беседой не отвлечешься. Ниночка, насупившись, глядела в тарелку, тетушка с тревогой на нее, Ингвар задумчиво косился на Митю, но тоже не заговаривал.

Бухнула парадная дверь, послышались шаги и в столовой появился отец.

— Прошу прощения, что заставил ждать! Ну-с, приступим, помолясь, — он предвкушающе потер руки, и расправил салфетку. Некоторое время слышался лишь стук приборов. — Что ж, — отец промокнул губы салфеткой, с удовольствием наблюдая, как Георгия, величественная, будто античная статуя в платье и крахмальном фартуке, водружает на стол блюдо с поросенком и начинает ловко нарезать мясо. — Мисс Джексон согласилась заниматься с Ниночкой, а после с Митей и Ингваром дважды в неделю. Благодарю, Георгия. Великолепно, впрочем, как всегда.

Георгия кивнула, явно нисколько не сомневаясь, что да, великолепно и, как всегда. Наполнила остальные тарелки, и поплыла к дверям, чуть покачивая пышными оборками на подоле.

— Право, не знаю, — тетушка хмурилась, разглядывая источающее аромат розмарина мясо. — Мне она не показалась опытной учительницей: Нинуша после урока не смогла произнести ни одного слова по-альвийски!

— Но не ожидала же ты, что они на первом занятии разучат песнь Элберет? — хмыкнул отец, с явным удовольствием отрезая очередной кусок.

Митя его понимал: мясо таяло во рту.

— Тебе понравилось занятие, Ниночка? — спросил отец.

Ниночка еще ниже склонила голову, выставив вверх туго затянутые косички-рожки.

— Нина, — предостерегающим тоном сказала тетушка. — Ответь дяде: тебе понравилось заниматься с мисс Джексон?

— Нет… — выдохнула девочка.

— Нина! ты должна быть благодарна, что дядя заботится о твоем образовании!

— А что не понравилось, Ниночка? Строгая? — перебил отец.

— Нет… — также тихо ответила Ниночка и наклонила голову уже так, что казалось, вот-вот ткнется лицом в тарелку. — Она… гадкая.

— Нина, как ты можешь! Если дядя Аркадий считает нужным нанять эту женщину, значит…

— Погоди, Людмила, — отец остановил ее. — Ниночка, ты еще маленькая, но уже сейчас тебе надо научиться не судить людей по внешности. Мисс Джексон пережила много горестей, но она милая и добрая дама, которая любит своих учениц.

— Она и тебя полюбит! — подхватила тетушка.

— Нет! — выкрикнула Ниночка так громко, что в дверях появилась испуганная физиономия Маняши. — Я не хочу, чтоб она меня любила! Она гадкая, гадкая! Мерзкая, как жаба!

— Нина, встань из-за стола. — отчеканил отец. — Сегодня ты остаешься без десерта. Ступай в свою комнату, и подумай о том, что ни один человек не виноват в недостатках внешности. Только в недостатке доброты и манер.

— Нет, она виновата! Она жаба, жаба! — выпалила Ниночка, соскакивая со стула, и с ревом кинулась вон.

— Аркадий… — страдальчески пробормотала тетушка, провожая дочь взглядом.

— Людмила, такие вещи спускать нельзя, — отец вернулся к мясу. — Позже зайди к ней и поговори подробнее.

— Да, конечно, я зайду. И поговорю.

Чай пили в молчании, и даже приготовленная Георгией пахлава не могла развеять мрачного настроения, тем более что тетушка провожала тяжелым взглядом каждый съеденный Митей кусок — будто тот его у Ниночки отнимал.

— Зайди ко мне в кабинет, Дмитрий, — отставляя чашку, распорядился отец.

Тетушка проводила его взглядом злорадным, а Ингвар — полным сомнений: похоже, никак не мог решить, злорадствовать ему или все же сочувствовать.

Митя вот тоже не знал. С одной стороны, утренняя встреча с Урусовым прервала, наконец, полуторамесячное отцовское молчание, с другой… А вот сейчас и узнаем, что там с другой.

— Как ваш с княжичем визит к портному? Удался? — устраиваясь за столом, рассеянно спросил отец.

«Едва не погиб. Но не погиб же, значит, удался» — подумал Митя, а вслух ответил:

— Еще не знаю, будет видно.

Уточнять отец не стал, видно было, что волнует его совершенно другое.

— Я… — он переложил какие-то бумаги на столе, и наконец, словно решившись, вытащил из ящика распечатанный конверт. — Как и обещал, я написал твоему дяде.

Митя замер. Отец говорил, что напишет Белозерским, но давно, сразу после Митиного первого боя и побега из дома! Он был уверен, что отец это в сердцах!

— Что… написал? — дрогнувшим голосом переспросил он.

— Правду, — отец принялся постукивать конвертом по столу. — Что тебе тут не нравится, а главное, тут и впрямь небезопасно. Набеги. Тебе пришлось участвовать в бою…

— И что?

«Я светский человек! Я не буду нервно облизывать губы! И вцепляться в ручки кресла! Спокойствие, сдержанность, равнодушие…»

— Я думал, они захотят, чтобы я отправил тебя в Петербург. Но твой дядя написал, что приедет сам. Он хочет на тебя посмотреть, — в голосе отца мелькнуло удивление, он даже вытащил письмо из конверта, словно проверяя, правильно ли понял свойственника.

— И когда он приедет?

Вся светская выдержка полетела к Предкам: Митя и пересохшие губы облизнул, и в ручки кресла вцепился. Когда он был маленьким, дядюшка почувствовал даже поднятый им мышиный трупик. А что сейчас? Он упокоил и убил. Что чувствовали при этом Белозерские? А остальные Моранычи? Как много они поняли?

— Не знаю, — покачал головой отец. — Твой дядя подает в отставку со всех постов. И в армии, и при дворе, и в Государственном Совете.

«Скорее, его отправляют в отставку — подумал Митя. — Как он и предполагал».

— Ему нужно передать дела. Так что, если учесть время, пока шло письмо, у нас он будет через две-три недели, самое большее — месяц. Погостит и заберет тебя. Ты рад? Твоя мечта сбылась.

«Мечты сбываются. — подумал Митя — Только почему-то совсем не там и не тогда, когда ты на самом деле мечтаешь. Так что сбывшаяся мечта превращается в оживший кошмар.»

Именно сейчас, когда у него есть возможность разбогатеть на кирпиче и на железе, и заказать гардероб у альва-портного, и альвийский шелк… Дядя едет, чтобы забрать его в Петербург! Митя почувствовал, как вдоль позвоночника течет липкий холодок страха. Это с рыжей марой у него договор, что она не станет его убивать, а с дядей договора нет! Глава сильнейшего рода Моранычей сделает все, чтобы сбылась его мечта!

— Дядя меня попросту убьет! — вырвалось у Мити.

— Что ты как маленький! — раздраженно бросил отец. — Ничего тебе дядя не сделает, я же сам ему написал. Поэтому я не стал подбирать тебе других учителей. Думаю, Белозерские лучше позаботятся о твоем образовании, и вообще о тебе…

«Уж они позаботятся.» — уныло подумал Митя.

— Да и мне будет спокойнее, что ты не рискуешь жизнью.

А ведь он думал, отец что-то понял, догадался, ведь он же сыскарь! Митя вскинул голову и уперся взглядом в отцовский, пристальный и испытывающий, взгляд. Такой пронизывающий, будто отец хотел забраться внутрь его головы, и вытащить наружу все Митины мысли.

Так они и сидели, глядя друг на друга, пока отец не спросил:

— Ты ничего не хочешь мне рассказать, Митя?

— О чем?

— О чем сам захочешь. О том, куда, зачем и с кем ты сбежал после боя на площади. О самом бое. А может стоит начать с событий более ранних? Например, с нашего приезда в имение?

«Тогда лучше уж с самого моего рождения», — меланхолично вздохнул Митя, а вслух буркнул:

— Не хочу! — и отвернулся.

Ну расскажет он, а отец не поверит. И будет глупо и омерзительно: рассказ о страшных тайнах, которые посчитают детскими фантазиями.

— А в Петербург ехать?

Митя молча дернул плечом: еще более глупо и по-детски отказываться от того, что совсем недавно требовал с пеной у рта! То сбежать хотел из здешней провинции, а теперь желает остаться?

— Хотя бы с мисс Джексон ты до приезда дядюшки согласен заниматься? Тем более, если ты и впрямь мечтаешь о дипломатической карьере.

Митя поглядел на него слегка ошарашенно, потом вспомнил разговор с мисс.

— Вовсе не мечтаю. — небрежно ответил он. — Единственное, для чего мне нужны языки Альвиона — это блистать в гостиных.

Отец в ответ только хмыкнул.

— А почему ты не злишься? — вырвалось у Мити. Нет, он вовсе не хотел об этом спрашивать! Это было неправильно и неосторожно, но, имеет ли осторожность смысл сейчас? — Раньше ты всегда злился, когда я так говорил.

— Потому что теперь я точно знаю, что ты врешь, — хладнокровно бросил отец.

— Я не вру! — искренне обиделся Митя. Блистать в гостиных он хотел по-прежнему.

— Прости. Не врешь. Недоговариваешь. И право же, у тебя осталось совсем немного времени, чтобы сказать, что с тобой творится, и чего ты на самом деле хочешь. Как раз до дядюшкиного приезда.

«И кто в этом виноват?» — разозлился Митя. Вот зачем нужно было писать дядюшке, вызывать его сюда, зачем вообще? И что Мите теперь делать?

— Если я больше не нужен, я пойду спать. Спокойной ночи, батюшка, — с ядовитой любезностью процедил он и поднялся.

— Спокойной… — отец посмотрел на него растерянно: кажется, он ждал совсем иного исхода разговора. Что ж, видно, такая у Мити судьба — отца разочаровывать. Он повернулся и вышел, печатая шаг.

За дверью Ниночки слышался тихий плач, похожий на скулеж щенка. Он остановился на мгновение, прислушался. Оскалился, тихо сбежал вниз по лестнице на кухню. Отправившаяся домой Георгия оставила Нинину пахлаву в буфете. Митя подхватил тарелку и ступая на носках, взлетел обратно по лестнице. Поставил тарелку у двери. Задумался на миг — а зачем он это делает? Потому что со сладостью во рту у Ниночки не получится ныть? Или потому, что хочет сделать отцу хоть мелкую пакость? Милая Нина останется с отцом здесь, в этом доме, в этом городе, когда Мити уже не будет. Возможно, не только здесь, но и вовсе — в живых. Вот пусть отец с противной девчонкой и мучается! Митя коротко стукнул в дверь и метнулся к себе в комнату, быстро и бесшумно нырнув за дверь.

Остановился, шумно переводя дух. Пакет, принесенный от Альшвангов лежал на столе. Сейчас бы вытащить свои новые-старые вещи, да примерить, то приподнимая снятое со стены средних размеров зеркало, то вновь опуская, пытаясь оценить всю фигуру.

Но вместо этого лишь мерзкие мысли водят хороводы в голове.

У него три пути. Погибнуть до приезда дяди — судя по творящемуся вокруг, это могло случиться в любой момент. Словно весь мир против него! Выжить — и тогда дядя вне сомнения его прикончит: безболезненно и с полным уважением к Митиной высокой и славной судьбе. Может даже прямо в поезде собственные кузены заломят ему руки за спину (наверняка ведь дядя не один приедет!), а любимый дядюшка быстро и аккуратно, со свойственной Моранычам сноровкой перехватит горло. Митю передернуло. И остается третий путь: сбежать. Хотя бы от дядюшки, а еще лучше — от всех! Митя с сомнением покачал головой: от дядюшки бежать можно, а вот от рыжей мары, а тем более ее хозяйки… вот уж от кого никому не уйти. В конце все равно ведь встретишь именно ее. Но можно хотя бы попробовать, чтоб хотя бы знать — сопротивлялся до последнего! А значит, понадобятся деньги. Потому что жить нищим беглецом он не хочет еще больше, чем умирать!

Митя метнул быстрый взгляд в темноту за окно. Остается надеяться, что альв-портной достаточно хочет утереть такие же могучие, как у него самого, носы родне, и не станет тянуть с организацией встречи.

Глава 15. Визит маэстро

— Паныч! Да паныч же!

Митя перевернулся на бок, утыкаясь носом в подушку. Тетушка ответственно готовилась к холодам, велев вставить в окна двойные рамы. Но здешняя погода оказалась коварной — холодать и не думало. Октябрь радовал двойным золотом: золотистыми лучами пока еще теплого солнца, и золотом листвы на деревьях.

Но в комнатах было, увы, душновато. В полусне Митя взбрыкнул ногами, сбивая к коленям перину, волей тетушки сменившую тонкие шерстяные одеяла, вздохнул полной грудью…

— Вы встаете чи нет? — ввинтился в уши требовательный голос.

Митя захлопал глазами, разлепляя закисшие со сна ресницы. И в щелочки призажмуренных глаз явилась Леськина недовольная физиономия. Несколько мгновений Митя моргал, разглядывая веснушки на курносом носу горничной, потом издал совершенно неприличный, попросту девчачий писк и принялся торопливо натягивать на себя перину.

— Пхе! — Леська посмотрела на судорожно кутающегося в перину Митю сверху вниз и уперла руки в бока, выпятив ладно обтянутую платьем горничной грудь. Вот как специально! Хотя почему — как? Она специально!

— Там до вас пришли! — обронила Леська, не сводя с Мити бесстыдных глазищ.

— Кто? — очень хотелось потереть лицо, сгоняя со щек предательскую краску, но чем тогда держать край перины?

— Паныч, — коротко, и в сущности, совершенно бессмысленно, уведомила Леська.

Ее взгляд прошелся по Митиным всклокоченным волосам, по красным щекам, скользнул на плечи и особенно выразительно уставился на вцепившиеся в край перины пальцы. Кажется, она хихикнула. Усмешка в уголках губ точно пряталась!

Митя разозлился. Кто тут, по правилам если, стесняться-то должен? Краснеть, глаза опускать? Митя собрался: это, все же, нелегко было сделать. Пальцы точно окаменели, держась за край перины с такой силой, что чувствовались слежавшиеся комки пуха. Но у светского человека должна быть сильная воля! Отчаянным усилием сохраняя маску невозмутимости, Митя отбросил перину!

И встал, да, встал, прошествовав к гардеробу мимо пялящейся на него Леськи, как… как мимо табуретки! Да-да! Безгласной, бессмысленной деревяшки, которая вот никак не может буравить ему спину пристальным — и вот даже голыми лопатками чувствуется — ехидным взглядом! И взгляд этот сползает вниз по позвоночнику — будто гусеница ползет, щекочась лапками! Ниже ползет, ниже, так что мышцы поджимаются, как от холода.

— А паныч-то гарнесенькиииий! — у него за спиной мечтательно протянула Леська.

Митя замер, невольно передергивая лопатками.

— От николы такого красовитого паныча не видала! Прям як лялечка! Хиба шо носатенький…

Митя потянул из комода сорочку:

— Кто… носатенький?

— Так паныч же! — хмыкнула Леська, встряхивая головой, как гарцующая кобылка, и перекидывая косу на грудь. — Волосы — як листва осенняя, сам личиком нежный, як дивчина, хиба що нос…

— Йоэль? Йоэль Альшванг? Где он?

— Навить имя — як песня. Йоэээль… — Леська пропустила сквозь пальцы пушистый кончик косы, и нагло-дразняще покосилась на Митю из-под ресниц. — В гостиной, где ж ему быть. Ожидают…

Йоэль здесь! Митя рванул к шкафу. Починенную старым Альшвангом сорочку на встречу с его племянником надевать нельзя. Значит, снова вот эту, единственную, уцелевшую от петербургского гардероба — пусть задумается альв, сможет ли сравняться со столичными портными. Кальсоны, брюки… ладно, сойдут вот эти… Роняя с ног домашние туфли, Митя ринулся в ванную. Счастье, что там хоть не было никого, иначе в нетерпении и ажитации дверь бы вынес, а окажись внутри тетушка, оба пали бы на месте от потрясения.

Митя торопливо плеснул в лицо пригоршню воды, и уставился в зеркало на стене: щеки пылают, глаза сверкают. Надо взять себя в руки, иначе этот Йоэль решит, что может ставить свои условия. Подрагивающими руками принялся укладывать влажные волосы. Взмах расческой. Вот так, тщательно, волосок к волоску, чтоб и мысли ни у кого не явилось, что он спешил! На ходу застегивая манжеты сорочки, Митя ринулся обратно в комнату и…

— Ай! Ты все еще тут? — чуть с размаху не врезался в застывшую посреди комнаты Леську. Предки, он про нее вовсе забыл! — Чаю господину Альшвангу предложи!

Губы у Леськи дрогнули, в глазах, кажется, заблестели слезы и глухим от обиды голосом она пробубнила:

— Да уж не первый день в вашем доме-то служим, кой какое обхождение выучили! — ринулась к дверям и пропала.

Митя раздраженно дернул плечом — не до нее! — и принялся торопливо застегивать жилет. Сюртук, конечно, ужасный, но вещи хотя бы гармонируют между собой. Оскорбить вкус альва было бы… неприятно. Уж он-то знает, как Лорды Холмов умеют смотреть словно бы сквозь человека.

Митя шумно выдохнул, поправил воротник и пристально, и даже угрожающе уставился на себя в зеркало. Спокойствие, сдержанность, отстраненность. Даже если поджидающий внизу альв и впрямь происходит от Высших Лордов, он всего-навсего еврейский портной! И он сошьет Мите новый гардероб! И может даже, через него удастся продать драккар трофейного железа. Митя заторопился к лестнице, изо всех сил стараясь не бежать по ступенькам сломя голову.

— Маэстро Йоэль! Рад видеть вас, — медленно, спокойно, размеренно, не бежать, не мчаться, не… Не спотыкаться!

Изогнувшись самым что ни на есть соблазнительным образом, Леська наливала чай в тончайшую, будто из бумаги сделанную чашку хинского фарфора. Этот чайный набор тетушка губернаторше подавать велела! Чай был терпким и пах травами и медом, мед в розетке — золотистым, масло — ярко-желтым, а булочки от Георгии — наверняка еще теплыми. Митя судорожно поджал живот, в страхе, что тот разразиться голодной руладой.

— Благодарю, милая, — голосом томным, как стекающий с ложечки мед, протянул альв, когда Леська, отставив для красоты мизинец, подала ему чай. Тонкие пальцы альва, от изящества которых даже прекрасные внучки Лели-Любви захлебнулись черной завистью, приняли чашку, выдающийся шнобель зашевелился, вбирая запахи, но неприятное это шевеление мгновенно забылось, стоило альву сверкнуть на Леську благодарной улыбкой. Горничная покраснела, побледнела, выпятила грудь и принялась теребить пушистый кончик косы.

Митя неожиданно почувствовал острый укол ревности — еще бы понять к кому! К своей горничной… или к своему портному? Почти своему…

— Здравствуйте, господин Меркулов-младший. Простите великодушно, вы, наверное, еще не завтракали, — альв весь был юность, невинность, лучезарность.

— Быть может — составите мне компанию? — жестом плавным, как приглашение к танцу, он повел над подносом.

Компанию? Завтракать… с портным? Логичное продолжение светского знакомства с сапожником и лавочником. Но если этот портной и впрямь из Лордов Холмов… Йоэль непринужденно откинулся на спинку кресла и наблюдал: как исследователь особенно любопытного жука. Идеально очерченные губы кривились чуть презрительно, неидеальный нос едва заметно морщился, было ясно, что все Митины сомнения для альва — открытая книга.

— А впрочем… Не будем затягивать! — он поднялся, подхватывая саквояж. — Здесь изволите примерку делать или в вашу комнату проследуем?

— Проследуем, — приторможенно, как битый автоматон, согласился Митя. — В комнату…

— Та вы ж, паныч-евреич, навить чаю не попили! — возмутилась Леська и подхватила поднос. — Я виднесу!

Они покинули гостиную и торжественной процессией и проследовали через весь дом: сперва Митя, следом — мягкой, крадущейся походкой лесного хищника — Йоэль с саквояжем, и последней преисполненная важности Леська с подносом. Поднос она водрузила на стол в Митиной комнате и застыла, скромнейше сложив руки на переднике и косясь на альва бедовым взглядом.

— Снимайте… это, — скомандовал альв, наскоро оглядывая комнату. Митя не мог отделаться от мысли, что хоть его комната больше и богаче обставлена, в сравнении с каморкой альва она — воплощение дурновкусия.

— Сюртук?

— Если это можно так назвать, — на сей раз альв поморщился совершенно открыто, что при его носе выглядело даже угрожающе. — Милая, благодарю за чай. А теперь ступайте, не стоит смущать вашего молодого господина.

Физиономия Леськи стала несчастной, она с мольбой на поглядела на альва, полоснула негодующим взглядом Митю и гневно взмахнув косой, вымелась за дверь, бормоча сквозь зубы:

— Ой, и чего я там не видела?

— Как мило, — обронил Йоэль, открывая саквояж.

«Мы… у нас с ней ничего…» — хотел запротестовать Митя, порыв удалось подавить лишь отчаянным усилием воли. Оправдывающийся всегда жалок и уж точно он не должен оправдываться перед своим портным… своим же, да?

— Ну-с, приступим! Извольте снять и жилет тоже, и стать поближе к свету! Руки в стороны, будьте любезны.

Он вытащил из саквояжа мерную ленту, и обошел торчащего посреди комнаты Митю будто столб. Митя невольно попытался оглянуться — присутствие альва за спиной тревожило.

— Не вертите головой, — равнодушно обронили из-за спины. — Что вы, право, как первый раз у портного.

Митя зло закусил губу: да, светский человек, шьющий новый гардероб, не стал бы вертеться, как непоседливый ребенок, но, если альв что-то задумал, если решил от него избавиться, что стоит сзади набросить и затянуть хоть ту же мерную ленту. Митя невольно напряг спину.

— Да расслабьтесь же вы, — хмыкнул Йоэль и пальцы, оказавшиеся неожиданно твердыми и сильными, болезненно впились ему в лопатки, заставляя прогнуться. — Ошибусь вот, будет у вас сюртук перекошенный.

Это была серьезная угроза. Более серьезная, чем угроза смерти. Мерная лента змеей скользнула подмышками, альв на миг прижался к его спине и шепот прошелестел в самое ухо:

— И сколько же вы хотите за ворованное железо?

Фи, как неделикатно! А еще альв!

— Вы — посредник, маэстро Йоэль, ваш процент зависит от того, что получу я. Вот и скажите — на сколько я могу рассчитывать?

И посмотрим, насколько названная альвом сумма совпадет с ценами на железо, которые Митя уже месяц исподволь выяснял!

Перехватывающая грудь веревка резко, до боли натянулась, вышибая воздух и тут же ослабла.

— Тридцать два с половиной!

— Что — тридцать два? Рубля? Процента?

— Дюйма, — выходя из-за спины, сообщил альв, — в груди. — и встал напротив, накручивая мерную ленту на кулак. Медленно так, неторопливо, в натяжечку…

Мгновенным движением захлестнул ее у Мити на шее и затянул. Митя не дрогнул, хотя узлы ленты больно впилась в кожу. Они уставились друг другу глаза в глаза и тут же торопливо отвели взгляды. Зеленые, как молодая листва, глаза Йоэля тянули к себе, манили, как манит зеленью залитый солнцем лужок. А ступишь и бульк! Под ним болото. Впрочем, смотреть Мите в глаза альву тоже не понравилось.

— Я связался с заводчиками. Ждут вас в ресторации отеля «Франция», Карпас — его хозяин. В полдень.

— Вы сошли с ума? — прохрипел Митя.

Мерная лента ослабла и медленно сползла с его шеи. Митя невольно схватился за горло и прохрипел:

— Как вы могли назначить встречу в ресторации! Я же считаюсь малолетним! Нас в ресторации не пускают!

— Ничего я не назначал! — прошипел в ответ Йоэль. — Да если б они меня увидели, и слушать бы не стали! «Цильки нашей сынок, ни к чему, кроме дел портновских, не пригодный, не обращайте на него внимания…» — передразнил он — голос его звучал совершенно как голос старого Якова. — А что связи с губернатором они получили только благодаря моим «делам портновским»…

— Меня не волнуют ваши семейные распри! — процедил Митя. — Как вы с ними…

— Записку в номер господина Гунькина подбросил! Что есть человек, который знает, где железо, что это их единственный шанс, иначе он железо придержит, а потом перепродаст тем же варягам. Всё как вы говорили!

— Я немного не так…

— А ответ велел у швейцара оставить. Тот до сих пор по приказу хозяина караулит, кто за письмом придет! — Йоэль выхватил из саквояжа распечатанный конверт.

— А вы его чем…? — Митя забрал из рук альва конверт.

— «Франция» — дорогой отель, растения в кадках на каждом углу, — не дожидаясь пока он закончит вопрос, хмыкнул Йоэль. — И никто за ними не следит.

— Резонно: в городе же нет альвов, а тем паче — альвийских лордов. — протянул Митя и в ответ на гневный взгляд Йоэля невинно улыбнулся.

Место и время встречи было небрежно нацарапано на засунутой в конверт карточке «Kapпac Моисей Юдович, купец 1-й гильдии».

— Ресторация… Полдень… — Митя вдруг поймал себя на том, что нервно заламывает руки. А он-то был уверен, так только провинциальные актеры делают! — Как мы туда попадем?

— А как вы собирались убедить серьезных людей, заключить с вами… с нами договор? Сколько вам лет?

— Шестнадцать… Почти… Скоро… Именины на Дмитрия Ростовского[12].

— Вы даже младше меня! Вчера мне казалось, вы понимаете — они не станут иметь дело с мальчишками!

Быть молодым лучше, чем быть старым, с этим согласны все! Но почему, если ты молод, это мгновенно ставит тебя в положение существа ущербного и недостойного внимания?

— У меня был… есть план!

— Ну так давайте его сюда — ваш план! Или он годится для переговоров с заводчиками, но не годится, чтобы пройти в ресторацию?

— Вы не понимаете, нужен приличный костюм!

— Сударь! Вы заставили меня шить вам полный гардероб! Вопреки всем моим принципам! Но даже у вас не выйдет заставить меня сшить его до полудня!

— Не настолько приличный! — рявкнул Митя и уже спокойнее добавил. — Обычный, можно даже ношенный, но полный: панталоны, сорочка, сюртук, обувь. Для посредника.

— Где вы его такого нашли, что у него даже приличного костюма нет?

— Я полагаю, сейчас у него вовсе никакого нет, — пробормотал Митя.

У Йоэля аж уши под серебряными волосами зашевелились от удивления — кончики забавно выглядывали между прядями и снова прятались. Ни один из альвов в Петербурге себе такого не позволял, и Митя понимал почему. Чтобы не начать хихикать, он вытащил часы и с преувеличенным вниманием уставился на циферблат. Альв явственно подавился очередным вопросом и процедил:

— Подберу что-нибудь у себя в мастерской. Только учтите…

Что именно следует учесть, альв сказать не успел. В дверь небрежно стукнули, он стремительно метнулся к Мите, и почти рухнул на колени, захлестывая на поясе мерную ленту.

Дверь распахнулась.

— Что здесь происходит? — дрожащим голосом сказала тетушка.

Тетушка стояла в проеме двери, одной рукой тиская ворот платья — будто тот ее душил, а второй пытаясь задвинуть за спину выглядывающую из-за ее юбок Ниночку.

Митя огляделся. А что здесь происходит? Ну стоит он перед коленопреклоненным сребровласым альвом, обнимающим его ноги… И что?

— Я заказываю себе новый гардероб, — сообщил Митя.

Йоэль вытянул мерную ленту, грациозно поднялся, столь же грациозно поклонился тетушке и поинтересовался:

— Сукно на сюртук берем альвийское, сударь? Есть еще неплохой кашемир…

— Только альвийское! — отрезал Митя. — И шелк на сорочки — тоже!

Альвийское сукно — вещь хоть и недешевая, но тем не менее распространенная, а вот настоящий паучий шелк — это дааааа…

— Шелк мы потом обсудим, — уклончиво буркнул Йоэль.

— Вы — портной? — сдавленно пробормотала тетушка. — Но… вы ведь альв?

«Неужели кто-то в этом сомневается?» — мысленно съехидничал Митя.

— Я — еврей, — с достоинством сообщил альв и еще раз поклонился. — Йоэль Альшванг, к вашим услугам.

Видимо, еврей-портной укладывался в тетушкином разуме лучше, чем альв-портной — она ожила.

— Так это вы госпоже губернаторше бальное платье шили!

— Я шью на самых высокопоставленных дам губернии, — слова, сопровождаемые истинно альвийской улыбкой, прозвучали так, что не оставалась сомнений — тетушка принадлежит к этим высокопоставленным дамам.

Вторая улыбка была адресована выбравшейся из-за маменькиных юбок Ниночке. Та вспыхнула смущенно. Позади можно было рассмотреть азартную физиономию Леськи, пытающуюся и барыню не толкнуть, и на красавчика-альва хоть еще одним глазком… в открывшемся проеме нарисовалась не только изнывающая от восторга перед гостем Леська, но и вечно напуганная Маняша.

И эта туда же! Альва им подавай! Митя, всегда считавший, что сдал бы тетушку с кузиной в Полые Холмы при первой же оказии (говорят, оттуда не возвращаются!), вдруг почувствовал странное, собственническое раздражение. И что они все в нем нашли? Он же портной! И альв… И еврей… Что в нем есть, кроме гламура и Торы?

Тетушка тем временем беспардонно уселась в единственное кресло и выдохнула:

— Я бы тоже хотела заказать! Брат велел… То есть, мне нужно полностью обновить гардероб, а в Москве я не успела, мы там были проездом, и тут тоже все никак, эти постоянные ужасы.

— Совершенно согласен, сударыня! Набеги — это так утомительно, и отвлекает от по-настоящему важных вещей, — покивал Йоэль.

— Так возьметесь? Мне и Ниночке! — тетушка нежно улыбнулась альву и получила в ответ такую же сияющую улыбку:

— Конечно! — Йоэль вытащил из саквояжа потрепанную тетрадь и принялся неторопливо листать страницы, — нынче у меня два туалета для ее превосходительства, после платье для прогулок и амазонка барышни Струковой, потом платье супруги полицмейстера, потом городничего, председателя земского собрания, директора Дворянского банка, госпожа почтмейстерша, три помещицы — им побыстрее надо, они только на зимний сезон в городе — потом еще супруга управляющего заводами Шодуар, а вот после них могу взять и вас! — радостно провозгласил альв и нацелился карандашом на страницу.

Митя увидел, как улыбка медленно увядает на губах тетушки:

— Когда ж это будет?

— Ну так… месяцев через пять.

Митя содрогнулся. Он, конечно, знал, что Лорды и Леди Полых Холмов бессердечны также, как и прекрасны, но здешний их потомок превзошел всех! Если не в красоте, то в жестокости. Ладно жертвы на алтарях резать, в Холмы уводить… не с его наследием за такое судить и попрекать. Но то, что творил Йоэль! У Мити даже что-то вроде сочувствия к тетушке в душе пробудилось от такого чудовищного издевательства.

— Но… а как же… — тетушка слабым взмахом руки указала на Митю. — Да говорят, вы вообще на господ не шьете, только на дам! — она все еще на что-то надеялась — возможно, на вселенскую справедливость?

— Господин Меркулов-младший был весьма убедителен. Но если он согласится уступить мое время вам… — тоном истинного искусителя протянул альв.

Тетушка обернулась к Мите и воззрилась на него с отчаянной, безмолвной надеждой.

«А ведь если я уступлю, наша домашняя война, пожалуй, прекратится» — подумал Митя, глядя в ее молящие глаза. Пара слов, и он станет для тетушки и Ниночки настоящим героем.

Вот уж кем Митя никогда не хотел быть!

— Простите, дорогая тетушка, что касаюсь деликатной темы, но вам с Ниночкой хоть есть что одеть, мне же скоро и вовсе дерюгой прикрываться придется, — улыбнулся Митя с интересом наблюдая, как надежда в двух парах глаз сменяется иссушающей ненавистью.

— И сколько же это все будет моему племяннику стоить? — выпрямляясь, будто кол проглотила, процедила тетушка.

И прежде, чем Митя сообразил, как намекнуть ей на неуместность вопроса, не слишком позорясь перед альвом, тот равнодушно ответил:

— Сюртуки около ста рублев встанут. Каждый. От материала и приклада зависит. Жилет до сорока обойдется, — он бросил тетрадь с расчетами и мерную ленту в саквояж. Замочек щелкнул с неумолимостью палаческого топора.

— Сколько? — в священном ужасе выдохнула тетушка.

Тоже самое хотел прокричать Митя — но он светский человек, и кричал мысленно.

— И где ты собираешься взять такие деньги? — вовсе позабыв приличия, едко поинтересовалась тетушка, и Митя опомнился.

— Думаю, источник наших семейных финансов маэстро Йоэлю не интересен. С вашего разрешения, мы с господином Альшвангом вынуждены вас покинуть. Торопимся, знаете ли, подобрать должный приклад для сюртуков, подкладку, пуговицы…

«… но сперва добыть на них деньги!» — мысленно закончил он.

Глава 16. Ворованный мертвец

— Обидели бедную тетушку, лишили надежды…

Они шли по улице — Митя впереди, Йоэль на полшага позади. И почтительный наклон головы — вдруг молодой барин чего сказать пожелает — был правильный, и типичная мелкая приказчицкая побежка, но почему-то в исполнении альва все это гляделось… неправильным. Словно затаённое издевательство. Митя подозревал, что не только гляделось.

— Я? Та ни Боже мой, шо вы такое говорите! — с внезапно прорезавшемся местечковым акцентом протянул Йоэль. — Я всего лишь обрисовал положение вещей, а уж вы сами ее и лишили, и обидели…

— Безусловно, я, — согласился Митя. Он всегда честно признавал всех им обиженных, а теперь даже и убитых. А чего стыдиться, если они сами виноваты? Напрашивались же: не убить, так обидеть. Тетушка — больше всех.

Они еще раз повернули, в который раз оказавшись на задах модного дома Альшвангов.

— Какие хоть мерки у этого вашего посредника? — раздраженно спросил Йоэль.

— Выберите что есть поприличнее, а посредника я под мерки подберу, — рассеяно ответил Митя, озираясь по сторонам. Этот проулок ему не нравился, да и немудрено — вечно тут какие-то неприятности! — Что-то не так? — поинтересовался Митя.

— Да как вам сказать… — протянул альв, круто повернулся на каблуках и зашагал прочь.

«Странные они все же, альвы, а которые еще и евреи, те вдвое.» — Митя дернул плечом. Потом дернул еще раз, пытаясь стряхнуть коснувшееся его что-то невесомое, почти неощутимое и задрал голову.

Мертвая Фира Фарбер больше не сидела на крыше дворового туалета. Она перепорхнула на ограду и с нее дотянулась кружевным зонтиком до Митиного плеча. И теперь вопросительно и требовательно смотрела ему в глаза.

— Устала ждать? — тихо выдохнул в ответ он.

Мертвая девушка кивнула.

— Потерпи. Я… — хотел сказать «скоро», но вовремя остановился. С мертвыми надо быть очень аккуратным в словах, они склонны понимать, как им самим хочется, а потом требовать от живых невозможного и немыслимого. Для живых. — Я… стараюсь.

Глаза покойницы полыхнули тьмой, и она оскалилась. А вот это нехорошо. Митя с тревогой поглядел на ее слегка заострившиеся зубы. Если она в жажде мести из призрака — нежити, в сущности, безобидной, — начнет превращаться в навью. Нехорошо.

Послышались быстрые шаги, покойница оглянулась — развернув голову на девяносто градусов.

Из ворот, на ходу застегивая саквояж, выскочил Йоэль:

— Пришлось у дядюшки Исакыча одалживаться, так что теперь вы мне еще должны за сюртук и жилет, — отрывисто бросил он.

— Подержанные. — отрезал Митя. — А то и ворованные. Других у вашего дядюшки не бывает.

— Господин Меркулов-младший, а вы точно не еврей? По родословию вроде как нет, а торгуетесь, будто таки да.

— Идемте уже, наконец!

Покойница невесомо балансировала на пиках забора, провожая Митю пристальным, темным взглядом.

— Вы ее знали?

— Кого? — альв удивленно поглядел сперва на Митю, потом на забор. Снова на Митю.

— Эсфирь Фарбер.

— Фирочку? — альв помрачнел. — Она была чудесная.

— Хорошая швея? — осторожно уточнил Митя. Потому что красавицей покойная точно не была.

— Швея? Неплохая, добросовестная. Но эта девушка была способна на большее. Ей бы учиться… — в голосе альва зазвучала тоска. — А этот зверь ее погубил!

— Животное, что поделаешь, — согласился Митя, вспоминая разорванное медведем тело.

— Животное бы за такое пристрелили, а этот… — сквозь зубы процедил альв и безнадежно махнул рукой.

— Это вы о ком? — насторожился Митя.

— О хорунжем Потапенко, о ком же еще! — с ненавистью процедил тот.

— Оборотни — равноправные подданные империи. — напомнил Митя. — Называть их животными…

— А евреи — нет, — перебил альв. — Не равноправные. Солдатом еврей должен быть, даже если не хочет, а вот офицером быть не может — даже если хочет, потому как еврей. И офицерской женой еврейка тоже быть не может. Так что ваш равноправный оборотень попросту соблазнил еврейскую девушку, а после бы встряхнулся, и дальше побежал. А от ее жизни камня на камне не осталось, если б ее раньше не убили.

— Я слышал, хорунжий очень тяжело перенес ее гибель. Он ее любил, — хмуро сказал Митя.

— Тяжело было ее родителям, — отрезал альв. — Которых по «Временным правилам»[13], которые у нас в империи скоро станут вечными, в город наш господин полицмейстер даже на похороны не впустил. Не любит, когда жиды тут шляются. А любовь — это для альвийской поэзии, — он скривил безупречно очерченные губы, — а не для еврейской жизни! И… простите, а куда мы идем?

За разговором они дошли до Тюремной площади, а оттуда свернули в переулок. Доходные дома в три-четыре этажа здесь перемежались мазанками, утопающими в осенних багряно-золотых садах, а те — яминами и остовами стен. И только по свежему запаху древесной стружки можно было определить: эти стены еще не успели выстроить или уже успели развалить.

Переулок и впрямь вывел к участку — к задней его стене.

— Свистеть умеете?

Йоэль наклонил голову так величественно, будто его спросили, знает ли он церемониал Полых Холмов. Ну, или как быть шацем в синагоге[14]. — Отлично, тогда давайте одежду и свистните, если сюда вдруг кто явится.

За спиной тут же раздался негромкий свист.

— Мне свистнуть не тяжело. — задумчиво произнес альв. — Но некоторые явившиеся справляются сами.

Из-за ближайшей то ли недостроенной, то ли разрушенной стены торчала голова в здоровенном, не по размеру картузе.

— Панычи, эй, панычи! — мальчишка сдвинул картуз на затылок, и открывая чумазую физиономию с веснущчатым носом и настороженными глазами. — Йдить сюды — чего скажу! Вам для дела сгодится.

— Юноша умеет вести переговоры. — Йоэль первым направился к мальчишке.

Пацаненок высунулся из-за стены, огляделся настороженно, будто боялся, что подслушают, поманил пальцем, предлагая придвинуться поближе и заговорщицким шепотом выдал:

— Купите кирпич!

— Что? — выпалил Митя — голос его сорвался. Но услышать средь бела дня, в глухой провинции, от мелкого шкета любимую шуточку апашей Марьиной Рощи? Ножичка, пляшущего между пальцами, только не хватает!

— Кирпич, говорю. — терпеливо повторил мальчишка. — Тот самый… — физиономия его стала многозначительной. Он понизил голос еще больше и веско обронил. — Вы не думайте, настоящий! Это Стешка с рябым Михайликом вовсе совесть потеряли — обыкновенные кирпичи берут, да сами клеймо выцарапывают. А у меня все почестному — вот этими вот руками со стройки у губернаторского дома спер! — пацан важно предъявил грязные ладошки и веско закончил. — Так что червонец с вас, панычи.

— За телегу? — опешил ничего не понимающий альв.

— Тю! — опешил пацан — и выразительно покрутил пальцем у виска. — Ты шо, дурной? Тот-то гляжу какой-то не такой! — он презрительно покосился на длинные серебристые волосы альва и повернулся к Мите, как к более достойному доверия. — За один!

— А клеймо — серп, да? — безнадежно спросил тот.

— Соображаешь! — пацаненок ощерился в щербатой улыбке. — Самый что ни на есть доподлинный мертвецкий кирпич. Я и показать могу, только ты сперва гроши покажи.

— Спасибо, не нужно. — ошарашенно пробормотал Митя.

— Как это — не нужно? — заволновался пацаненок, — думаешь, я не понял, чего вы туточки крутитесь? Уж не знаю, зачем вам до мертвяков занадобилось: может, халамидники вы, одежу тырить лезете, — посмотрел на ошарашенные физиономии обоих и успокаивающе покивал. — Мертвякам она уже без надобности. А может… — он подозрительно прищурился. — сами мертвяки вам занадобились…

— Зачем? — вырвалось у альва.

— А я знаю? — мальчишка возмутился эдакой попыткой свалить на него их проблемы.

— Говорят, душегубы на них того… руку ставят, — и задумчиво добавил. — Или вовсе — на пирожки…

Йоэль крупно сглотнул. То ли тошнило, то ли вдруг пирожков захотелось.

— Ну так чего, панычи, берете?

— Нет, спасибо, мы как-нибудь без кирпича обойдемся, — слабым голосом откликнулся Митя.

— А я думал, ты умный, а ты такой же дурной как этот вот, — мальчишка презрительно кивнул на альва. — Обойдется он, вы видали! Думаешь, залезешь туда, а мертвячки там рядками смирнехонько лежат и ничего тебе не сделают? Неет, паныч, шалишь! Мертвяк нынче бойкий пошел. Весь город видел, как они целым войском по улицам маршировали. Да чего там! Я летом своими глазами видел, как мертвая девка из окошка мертвецкой лезла! Лицо как череп, глаза как двери в пекло, а волосья… волосья, как швабра, о! И рыжие! Страшная, жуть! Клычищи на меня оскалила, а сама фррр — будто дымом утекла. А я еще жалился тогда, что трое дён не евши! — деловито прикинул мальчишка. — Да будь я поупитанней — точно сожрала б, а так, видать, не занравился я ей, кого пожирней искать отравилась.

— Рыжая, говоришь… — повторил Митя. — Из какого окна?

— Вон из того! — мальчишка ткнул грязным пальцем в полуподвальное окошко. — Ей-Богу, не вру!

— Верю. — Митя даже хотел похлопать его по плечу, но вовремя остановился, оценив сомнительной чистоты рубаху. — А теперь пошел вон отсюда, чтоб духу твоего не было! Пока я тебя лично госпоже губернаторше как главного расхитителя кирпичей не сдал! Уж она тебе пропишет каторгу, ворюга! — он скорчил жуткую рожу и потянулся, будто хотел ухватить мальчишку за шиворот.

Мальчишка взвизгнул и ринулся прочь, сверкая босыми пятками. Заскочил за угол, высунулся оттуда и напоследок зло погрозил чумазым кулаком:

— Чтоб тебя там мертвяки покусали! Вот тогда пожалеешь, что у тебя супротив них мертвецкого кирпича не было — да поздно будет! — его босые ноги снова зашлепали по битой брусчатке — убежал.

— А что, кирпич против мертвецов помогает? — неуверенно спросил окончательно замороченный альв.

Вместо ответа Митя снял сюртук и жилет и сунул их Йоэлю — это мара могла дымом в окошко просачиваться, да и без дыма — тощая девчонка. А у него все-таки плечи. Ну ничего, как-нибудь… Толчком высадил прикрывающую полуподвальное окошко фанеру — стекло, которое они с рыжей марой расколотили летом, так и не вставили. Забросил внутрь сверток с собранной Йоэлем одеждой и сдавленно шипя сквозь зубы, принялся протискиваться внутрь. Края старой оконной рамы впились в плечи — так, наверное, чувствуешь себя в челюстях крокодила, прежде чем попасть к тому в желудок!

Что-то треснуло — Митя лишь понадеялся, что ветхая рама, а не последняя пристойная сорочка — и он провалился внутрь, кулем рухнув на кирпичный пол мертвецкой. Кряхтя, как столетний старик, встал, подобрал сверток. И поглядел на три покрытых простынями тела на прозекторских столах:

— Да у меня есть выбор!

Под первой простыней обнаружилась старуха — Митя торопливо накинул простынь обратно. Зато между оставшимися двумя замер, как привередливый покупатель в лавке, поглядывая то вправо, то влево. На правом столе обнаружился труп молодого мужчины — был он крепко сбит и коренаст, так что Митина одежда должна была ему подойти, но все портила покрытая синяками физиономия и свернутый на сторону нос. Второй, немолодой — лет пятидесяти — худой и высохший, как старый корень, выглядел вполне прилично.

— Это можно и шляпой прикрыть, — разглядывая единственный черно-багровый синяк на виске, пробормотал Митя и решительно выдохнул…

Спокойно… Его учили… И он уже делал это… в горячке боя, почти в бреду, для сотен тел… Осталось сделать это спокойно, осознанно и всего с одним! Получилось тогда, получится и сейчас.

Он раскинул руки, прикрыл глаза и глубоко вздохнул. Облако темного дыма закружилось вокруг раскрытых ладоней. Медленно поползло по рукам, окутывая его сперва до плеч, потом накрыло всего и начало расползаться по мертвецкой. Струйки черного дыма спиралями поднимались к низкому сводчатому потолку и змейками скользили вдоль окон. Вкрадчиво, как кошка лапой, черный дым коснулся жестяного стола.

Митя протянул руку и коснулся ладони мертвеца.

Яркий солнечный свет обрушился на него. Высокая трава, река блестит на солнце, тонкий ломоть черствого ржаного хлеба в подоле замызганной рубашонки и пронзительный, полный ужаса крик:

— Барыня на Москву собралась! На Кузнецком Мосту платьями закупаться! Бегите! Все бегите! — крик захлебнулся, послышался звук удара.

Сестра подхватила его из травы, закинула на закорки и побежала, будто на пятках ее выросли крылья. Он держался за ее плечи и сердце от страха бултыхалось в горле. Они уже вбегали во двор — выскочившая из дома мать, протягивая руки, бежала им навстречу…

Свет солнца закрыла огромная темная фигура, его вырвали из рук сестры и швырнули на телегу, где тесно, как котята в лукошке, уже были набросаны такие же как он — маленькие и потерянные. Скрипели несмазанные оси, над телегой стоял неумолчный детский плачь, сквозь который он услышал довольный голос управляющего:

— Эк быдло деревенское щенков наплодило! Всех распродать, так барыне не токмо на платья — и на туфли с муфтами достанет. Да и нам малая копейка перепадет.

Мать еще с криком бежала за телегой, пока хлыст барского управляющего не швырнул ее в пыль деревенской улочки.

Мир закрутился в серой пелене, одну за другой высвечивая бесконечно-однообразные картинки плавильного цеха на уральском заводе, куда его купили: дым, смрад, дышащий жаром поток кипящего металла, боль в плечах, спине и скрюченных ранней сухоткой ногах, не отпускающая даже на койке в бараке, где зимой углы покрывал иней, а летом все плавилось от жары. И бесконечное ожидание, когда что-то изменится, ну хоть что-то! Как дали волю, даже показалось, что сбылось и… показалось. Второй раз показалось, когда с Урала он перебрался сюда: здесь теплее и сытнее, и опытных работников мало, а от того их ценили, и он даже впрямь начал надеяться, что хоть под старость может вдруг начаться жизнь. Когда всё оборвалось враз: в день зарплаты, в темном переулке, ударом свинцовой гирьки в висок.

Рухнула тьма и он понесся прочь-прочь-прочь, оставляя за собой тоску, безнадежность, и напрочь пустую, не нужную уже оболочку.

Митя беззвучно закричал, выгибаясь от боли так, что казалось, затылок вот-вот коснется спины, а на прозекторском столе так же страшно и беззвучно открывая рот, выгибался мертвец. Его тело почти переломилось пополам, поднимаясь над столом, на миг он замер, опираясь лишь на затылок и пятки и с силой грохнулся обратно на стол.

Загудело. Ножки стола покачнулись. Заполонивший комнату темный туман ослепительно вспыхнул и все исчезло.

Митя медленно открыл глаза, закрыл, разглядывая каменный пол с расплывающимися по нему мелкими темно-багровыми пятнами. Вот упала еще одна. Он поднял руку к носу — едва не свалившись вперед лицом. Болели отбитые об камень колени и ладони. Мелко дрожа, он поднялся, ладонью зажимая кровоточащий нос.

— Но это же… как же… несправедливо! Я… я не хочу так жить! Никто не захочет!

— Никто не захочет, — повторил за ним чужой голос.

Губы мертвеца шевелились. Закрытые веки медленно поднялись и в кирпичный сводчатый потолок уставились залитые сплошной чернотой глаза. Потом тьма начала словно бы стекать с белков, открывая обычные, тускло-серые зрачки.

Митя поморгал. Мертвец повторил — его веки опустились и поднялись, лишь взгляд оставался стеклянистым и неподвижным — как глазки-пуговицы у сшитой из обрезков меха игрушки.

Митя повел шеей — мертвец покрутил головой. Туда-сюда. Чувство было… странным. Будто… будто попытался натянуть на себя чужой, не по размеру сюртук.

«Сядь». - мысленно велел Митя, и уронив простынь, мертвец уселся на столе. — «Встань».

Так же медленно тот спустил ноги и встал рядом, чуть покачиваясь.

— Хорошо. — Митя свалил собранную одежду на стол и бросил рядом гребешок. — Умойся. Расчешись. Приведи себя в порядок и оденься.

Неуклюже переваливаясь, будто весил втрое больше, чем на самом деле, поднятый мертвец поковылял к рукомойнику.

Митя отошел к стене и обнял себя руками, часто и рвано дыша. На плечи давила тяжесть — точно поднятый мертвец всем своим весом навалился. Картинки чужой жизни вспыхивали перед глазами, отравляя ощущением полнейшей униженности и беспомощности. Перед всеми: законом, хозяевами, властями, мазуриками…

«Я не хочу так жить. Я не хочу так жить. — С монотонностью заевшего фонографа крутилось в голове. — Чтимые Предки, да хватит! Хватит! — мысленно заорал он на себя. — Так жил вовсе не я! Я так и не живу!»

Двигаясь медленно, словно сквозь кисель, мертвец принялся одеваться. Также неторопливо, приспосабливаясь к давящей на плечи тяжести, Митя расправил простынь — была мысль положить вместо пропавшего другое тело, но на леднике никого не оказалось. Что ж, значит — как повезет.

— Пошли, — скомандовал он, снова направляясь к окну. Выбраться обратно оказалось не в пример легче, а уж покойник и вовсе не испытал никаких затруднений — немыслимо изогнувшись, как ни одно живое тело не способно, он просочился в выбитое окно. Мите только и оставалось, что прислонить к раме оторванную фанеру.

У стены обнаружился Йоэль — альва немилосердно тошнило.

— Какая же гадость ваша сила! — прохрипел он, простецким, но все равно изящным жестом обтирая рот ладонью. Посмотрел на мертвеца, который встал рядом с Митей, глядя перед собой неподвижными, пустыми глазами и лицо альва исказилось кривой сардонической улыбкой. — А мальчишка-то прав был — мы-таки украли мертвеца! Точнее, свели, как лошадь со двора. Его не хватятся?

— Здешний трупорез любит заложить за воротник, и появляется в участке не раньше двух, а то и трех пополудни. Будем надеется, что он и сегодня не изменит своему обыкновению. Вы можете с этим что-нибудь сделать? — Митя указал на метущие мостовую штанины, и сюртук, в котором щуплое тело покойного болталось как единственная горошина в стручке.

— Что, прямо здесь? — возмутился альв, оглядываясь по сторонам.

Митя вытащил из жилетного кармана часы и выразительно щелкнул крышкой.

Йоэль одарил его недобрым взглядом, вытащил из саквояжа иголку с ниткой и булавки и принялся кружить вокруг покорно замершего мертвеца как вокруг портновского манекена. Единственная разница — альв то и дело крупно сглатывал, похоже, его продолжало тошнить.

— Ну вот, — сказал он, обрывая нитку на наскоро подвернутом рукаве. — А теперь идем и посмотрим, хватит ли этого, чтоб выдать мертвого работягу за живого делового посредника!

Глава 17. Мертвый посредник

— Полагаете, придут?

Моисей Карпас скользнул взглядом по нервно косящемуся на вход в ресторацию Гунькину:

— Либо придут, либо нет.

По отделяющим столик от остального зала решетчатым шпалерам, увитым вьющимися растениями, словно пробежала волна — листики закачались. Жаль, что пошевеливший их сквознячок не дотянулся до самого столика — Моисей Карпас не отказался бы почувствовать на разгорячённом лице легкое дуновение прохлады.

— Шутить изволите, господин Карпас? — холодно поинтересовался секретарь правления.

— Больше беспокоюсь, господин Гунькин. — холодно улыбнулся тот в ответ. — В точности, как и вы.

— Я говорил, что встречаться невесть с кем, да по анонимному посланию — опасно!

— Поэтому я назначил встречу в ресторации собственного отеля. Здесь швейцар, официанты, мой секретарь, — он кивнул на столик посреди зала, где в одиночестве трапезничал лощеный молодой человек. Только присмотревшись очень внимательно — фактически затянув под столик! — можно было заметить, что пола его сюртука оттопыривается, будто под ней спрятано что-то. Например, паро-беллум.

— А если наш контрагент не явится, мы просто позавтракаем, — в подтверждение своих слов он ковырнул яйцо-пашот на тарелке. Есть на самом деле не хотелось. — Но, полагаю, автор послания — кто бы он ни был — желает денег. А за деньгами люди, как правило, приходят.

— Вот именно — денег! — с претензией, словно денег от него требовал сам Карпас, вскричал Гунькин. — Это наше железо — уже купленное и оплаченное! И мы вовсе не обязаны отдавать за него деньги какому-то мошеннику!

— Во-первых, «Общество Путиловских заводов» внесло только задаток, — педантично напомнил Карпас. — Во-вторых, коли вернуть железо обратно без затрат у нас не вышло, лучше заплатить лишку, чем потерять всё.

— Вот и я так думаю! — заявил Гунькин столь воинственно, что ясно было — это вовсе не согласие. — Может, напрасно я тут время теряю? Может, лучше бы мне в «Континентале» позавтракать, с господином Лаппо-Данилевским, который бельгийцев представляет?

— Вам так понравилась присланная им в номер корзина? — спросил Kapпac, поверх чашки с чаем изучая выпущенную сквозь петлицу жилета Гунькина толстую цепочку новехонького золотого брегета[15].

— Как вы сме… — ладонь Гунькина невольно дернулась, прикрывая цепочку. Уши его вспыхнули, он усилием воли оставил часы в покое и постреливая глазами по сторонам — не слышат ли — прошипел:

— Намекаете, что я могу пренебречь интересами Правления за взятку?

— Ну что вы! Как я могу… намекать… — протянул Карпас. — Да и разве ж это взятка? Французское вино, швейцарские… сыры, — буравя взглядам брегет, продолжал он. — Так, всего лишь мелкая приятность, исключительно заради вашего приезда в город. Наоборот, мое уважение господину Лаппо-Данилевскому: сам почти банкрот, а как об удовольствии проезжающих радеет.

Цветы на шпалере снова заволновались — что за странный сквозняк, право, только до них и долетает?

— Как так — банкрот? — мгновенно насторожился Гунькин.

— А я сказал — банкрот? — старательно удивился Карпас. — Как неловко с моей стороны! Мало ли почему один из самых влиятельных людей губернии решил не обращаться в банк — хоть Дворянский, хоть Земельный, а заложить свои земли у столь презираемых им иудеев?

Швейцар согнулся в поклоне, распахивая дверь перед новым посетителем.

— Это он? — позабыв о Лаппо-Данилевском, подался вперед Гунькин.

— Нет, — вздохнул тот. — Добрый день, ребе Шмуэль.

Молодой раввин в щегольском, даже элегантном лапсердаке и широкополой шляпе коротко кивнул, качнув длинными пейсами.

— О, а я вас знаю — вы один из этих… как их… не кавалеристы, но похоже…

— Каббалистов? — иронично вздернул бровь раввин.

— Точно! — экспрессивно взмахнул вилкой Гунькин. — Которые на строительстве чугунки глиняными монстрами командуют! Ну и что там у вас, как там, какие новости?

— Новости? — повторил каббалист, окидывая Гунькина ироничным взглядом. — Инженера нового обещали прислать — некого Карташова, Артемия Николаевича. Инженер Пахомов с ним работал, говорит, молодой, но дельный.

— Прошу вас, ребе. — устало перебил Карпас. — Господин Гунькин всего лишь хочет знать, как со сроками строительства.

— Даже опережаем. — холодно улыбнулся каббалист. — Так что готовьтесь, господа: здешние товары вот-вот отправятся по чугунке во все уголки империи. Если, конечно, вам есть что отправлять, — желчно добавил он и направился к столику.

— По-моему, вы ему не нравитесь. — после недолгой паузы сказал Гунькин.

«А по-моему, ему не понравились вы!» — подумал Kapпac, делая знак официанту подать на стол каббалиста презент от заведения. Он искренне сожалел, что записка была подброшена в номер Гунькина и отставить петербуржца от предстоящей встречи не осталось никакой возможности.

— Полдень, — уже не скрываясь, Гунькин достал свой новехонький брегет и щелкнул крышкой. — Думаю, пора заканчивать наш поздний завтрак. Раз уж никто не явился, мне следует самому позаботиться, чтоб было что отправлять в Петербург по чугунке, когда глиняные куклы господина каббалиста ее достроят. Благодарю за предупреждение, но даже если дела у самого Лаппо-Данилевского плохи, бельгийских заводов это не касается, — он отложил салфетку, оперся ладонями на стол и начал подниматься, каждым движением вкладывая в это действо величественность и некую окончательность.

— Господин Kapпac? Господин Гунькин? — произнес рядом сиплый свистящий голос, будто говорившему было тяжело проталкивать слова сквозь горло.

Гунькин плюхнулся на место, Kapпac повернулся так стремительно, что чуть не завалился назад вместе со стулом.

Рядом со столиком стоял человек. Одет он был весьма прилично, даже дорого — сюртук хорошего сукна, сорочка. Но сидела одежда неловко, и не понять было: то ли она с чужого плеча, то ли субтильное его тело просто такое перекошенное. Руки грубы и под ногтями темная кайма, а глаза… Пустые, как у дохлой рыбы, глаза уставились на Карпаса, и тот невольно вздрогнул под их неподвижным взглядом.

— Вы кто такой? — неприязненно спросил Гунькин.

— С кем имею честь? — вежливо повторил вопрос Kapпac.

Визитер подтянул к себе стул — ножки звучно скрежетнули по паркету — и уселся.

— Вам не нужно ни мое имя, ни звание, господа, — не поднимая глаз от скатерти, просипел он. — Я — всего лишь посредник, ничего не знающий, кроме данных мне указаний, и ни в чем не заинтересованный.

— Желаете чего-нибудь, господин посредник? — Карпас сделал приглашающий жест в сторону официанта.

— Благодарю. Я ни в чем не нуждаюсь. — равнодушно сообщил он и улыбнулся совершенно механически. Уголки его рта просто дернулись вверх, будто их потянули за ниточки.

— Если наше железо у вас, вам следует его немедленно вернуть! — едва дождавшись пока официант отойдет, отчеканил Гунькин и откинулся на спинку стула, буравя посредника неприязненным взглядом.

Посредник поглядел на него исподлобья, Гунькин нервно икнул и схватился за стакан с водой.

— Мне поручили намекнуть, что судебный процесс о собственности на пропавшее железо будет затяжным, а исход его — сомнительным.

— Да какие тут сомнения, если… — начал горячиться Гунькин.

— Погодите, господин Гунькин! — предостерегающе вскинул ладонь Карпас и пока петербуржец гневно набирал полную грудь воздуха, спросил. — Вывезенное со складов железо подпадает под положения о военной добыче?

— Как наше железо может быть добычей? — выплюнул красный от негодования Гунькин.

— Наше — никак, а вот железо, отбитое у варягов… — Карпас неопределенно повел плечом. — Такое дело и впрямь может тянуться годами, — и он вдруг усмехнулся, многозначительно глядя на Гунькина. — А также задержать любые иные, связанные с ним, обязательства сторон! По возврату задатка, к примеру. Адвокаты обогатятся!

Гунькин помрачнел:

— Мы готовы к переговорам с вашим доверителем, господин посредник, — угрюмо буркнул он.

— Мой доверитель не собирается вести переговоры, — посредник отрицательно покачал головой — туда-сюда, как маятник. — Если нынче мы не договоримся, мне велено встать и уйти. Мой доверитель оставит железо у себя до тех пор, пока его можно будет продать. Мой доверитель не испытывает срочной нужды в деньгах.

— Да не томите уже! — почти простонал Гунькин. — Сколько он хочет, этот ваш доверитель, чтоб его Морана любила!

Посредник дрогнул — будто подавился, и наконец выдавил:

— Десять…

— Чего — десять? — склочно переспросил Гунькин. — Рублей? Тысяч?

— Десять процентов от рыночной стоимости железа с пропавшего варяжского драккара. — с неожиданной четкостью объявил посредник и глаза его на миг живо блеснули — словно сквозь них посмотрел кто-то другой.

— Погодите-погодите… — Гункин выхватил из кармана огрызок карандаша и начал царапать прямиком на салфетке. — Драккар, говорите… Стандартная грузоподъёмность варяжского паро-драккара примерно сто пятьдесят тысяч пудов…

— Годовое производство железных болванок. — обхватывая пальцами стакан с ледяным лимонадом, выдохнул Карпас.

— Железо на рынке идет по рупь шестьдесят за пуд… опять же примерно… — продолжал чиркать по салфетке Гунькин. — десять процентов — это… это… Это что же получается? — Гунькин подал на посредника выпученные как у вареного рака глаза.

— Двадцать четыре тысячи рублей. — негромко сказал Kapnac — он уже давно все посчитал. — Примерно…

— Да вы с ума сошли! — прохрипел Гунькин, оттягивая ворот сорочки, будто тот его душил[16].

Посредник снова наклонил голову, молча разглядывая скатерть.

— Может быть, мы сойдемся на первом предложении, которое сделал господин Гунькин? — вкрадчиво начал Kapnac. — Я имею в виду десять тысяч.

— Первое предложение было десять рублей! — вскинулся тот.

— Неприемлемо, — отчеканил посредник. — Ни то, ни другое.

Потом и впрямь встал и неторопливо направился прочь.

— Он что, взаправду уходит? — Гунькин неверяще глядел ему в спину.

— Кажется… да! — тоже растерялся Карпас.

— Сударь! Эй! Господин посредник! — совершенно неприлично заорал Гунькин.

Посетители ресторации враз замолкли и принялись оглядываться: сперва на Гунькина, а потом на уходящего посредника.

— Вы что творите? — Kapпac послал вымученную улыбку господам из губернской канцелярии за ближним столиком, и одними губами шепнул секретарю: «Верни его!» — в последний миг успев добавить — «Вежливо!».

Секретарь торопливо выдернул руку из-под полы, где прятал паро-беллум, и бабочкой разлетелся вслед посреднику. Закружил, запорхал, непрерывно что-то лопоча, улыбаясь, уговаривая. Почтительно придерживая под локоть, повел обратно, отодвинул стул, помог усесться — словно любящий племянник богатому дядюшке — и откланялся.

— Что вы здесь в губернии за люди такие! — шумно выдохнул Гунькин. — Что княжич этот… сыском занимается, а гонору-то! Что вот вы… — он окинул посредника неприязненным взглядом.

— Вы же купец, сударь, должны быстро применяться к ситуации. — монотонный голос и пустой взгляд до дрожи странно противоречили мелькнувшей в словах ехидце. — С княжичем встречались, а мне, что встану и уйду, ежели не договоримся, не поверили.

— Но я же не думал. что вы и правда — встанете и уйдете! — истинным криком души вырвалось у Гунькина. — Вы должны понимать…

— Я — не должен, я посредник. Мой доверитель тоже не должен. Он и вовсе всё больше думает: зачем ему отдавать вам железо за каких-то десять процентов, если можно его продать за полную стоимость хоть тем же виталийцам, на Готланд!

— Откуда вам здесь знать, что он где-то там думает? — озлился Гунькин.

Посредник вновь начал приподниматься.

— Полагаю, господин доверитель заранее предупредил господина посредника, что и в каких случаях станет думать! — заторопился Kapпac. — Но полагаю, он также знает, что эдакие мысли были бы изменой. Если мне будет позволено напомнить… — тщательно подбирая слова, продолжил Kapпac. — Имперские законы однозначно запрещают любые торговые операции с пиратским островом, а уж за продажу железа для драккаров — пожизненная каторга. Новый начальник Департамента полиции — господин Меркулов — не кажется человеком, который допустит на своей территории подобное.

Посредник заерзал — будто ему вдруг стало неудобно сидеть.

— Да и пираты — они пираты и есть: обманут, ограбят и не постесняются, знаете ли! В то время как с нами ваш доверитель ничем не рискует: ни преследованием господина Меркулова, ни судебным разбирательством, кому принадлежит железо…

— Хотя разобраться бы надо! — воинственно буркнул Гунькин. — Но некогда — паровозы не ждут.

— Увы, при всем нашем желании, мы никак не сможем выплатить названную сумму. Не только я, но даже и Общество Путиловских заводов просто не сможет вынуть ее из дела!

— Три… — для надежности хлопая кулаком по столу, припечатал Гунькин. — Три процента!

— Мой доверитель позволил мне спуститься до семи. — после недолгой паузы разлепил губы посредник.

— Пять! — немедленно влез Гунькин.

Тот не ответил, а в очередной раз стал подниматься.

— Мы вас не обманываем! — Карпас очень старался не допустить испытываемое им отчаяние в голос. — Чтобы показать нашу честность, я вынужден сознаться, что и семь процентов — шестнадцать тысяч рублей…

— Шестнадцать восемьсот, — педантично напомнил посредник.

— Шестнадцать восемьсот, — покорно согласился Карпас. — Нам тоже сходу взять неоткуда! Оформление кредита займет время, а ведь ваш доверитель, хоть и грозит отказаться от сделки с нами, но кажется, предпочел бы уладить все быстро? — он остро поглядел на посредника — и наткнулся на совершенно нечитаемый, «мертвый», взгляд. Эк лицо-то держит — и где только такого взяли! — но я позволю себе предложить выход, который устроит всех. Ценные бумаги!

Посредник промолчал. Он молчал, и молчал, будто прислушиваясь к чему-то в отдалении, и наконец разлепил брюзгливо поджатые губы:

— Ценные бумаги Путиловских заводов?

— Нет! — выпалил Гунькин. — Местные железо потеряли — им и возвращать. Вы получите пакет ценных бумаг «Южно-Русского днепровского металлургического общества», стоимость которых в течении двух — самое большее трех лет, достигнет шестнадцати тысяч рублей серебром. Ваш доверитель сможете продать их или оставить, и тогда в следующие два-три года их стоимость удвоится!

— Это вы меня хотите на два, а то и три года к благополучию ваших заводов привязать? — вдруг совершенно живо и довольно-таки эмоционально вскричал посредник, и глаза его из тускло-серых вдруг стали карими, а потом и вовсе черными. Сплошняком, без белков! И тут же все исчезло. — То есть… моего доверителя…

«А этот его… доверитель, кажется, изрядно о себе мнит, если полагает, что кому-то может захотеться привязать его к заводам. — подумал Карпас. — Любопытно, на пустом ли месте подобное самомнение? Или не на пустом?»

— Чтоб виталийцам продать, ему еще дольше ждать придется, потому как мы все рынки отслеживать станем. — вмешался Гунькин. — И ежели, где какая неучтенная партия железа появится — немедленно сорвем сделку!

— При контрабандной продаже вы тоже получите изрядно меньше, поверьте моему опыту. Выбирайте, сударь, или не такая уж великая сумма разом и риск стать жертвой хоть полиции, хоть контрабандистов или чистое, законное состояние в течении двух-трех лет, — закончил Карпас.

Посредник снова задумался, замерев на стуле в абсолютной, будто неживой неподвижности. Потом вздрогнул, как очнувшись:

— Мой доверитель согласен: если пакет бумаг будет таким, чтоб самое большее через три года вышла сумма в двадцать четыре тысячи.

Гунькин и Карпас переглянулись, помолчали. Kapпac согласно наклонил голову. Гунькин душераздирающе вздохнул, нервно покрутил стакан с лимонадом, вздохнул еще раз и тоже кивнул. На лице посредника не отразилось ничего — ни радости, ни торжества. Он просто поднялся и снова собрался уходить.

— Погодите! — запротестовал Гунькин. — А как… когда вы отдадите наше железо?

Посредник снова задумался, едва заметно шевеля губами, будто советуясь сам с собой:

— Сколько времени вам нужно, чтоб подготовить ценные бумаги? — наконец спросил он.

— На чье имя прикажете выписывать? — осторожно поинтересовался Карпас.

Посредник в очередной раз замер и с неожиданной неуверенность ответил:

— Пусть будут… как это… на предъявителя? Без имени. Такое возможно?

— Конечно! — вдруг с энтузиазмом вскинулся Гунькин. — При таких условиях дня три-четыре хватит, верно, господин Карпас?

— Верно, — осторожно согласился Карпас.

— Что ж, на третью ночь ждите на пристани возле ваших складов, и, если все в порядке, получите свое железо, — решительно заключил посредник.

— Сударь, если вы думаете, что сможете просто сообщить нам местонахождение нашего железа, и получить оплату, то вы изрядно ошибаетесь! Мы не отдадим ничего, пока не будем уверены…

— Я выразился ясно — вы получите железо.

— Оно что, до сих пор на драккаре? Бы пригоните его прямиком к пристани? — напрягся Карпас.

— Господин Kapпac, разве я спрашиваю вас как вы уладите вопрос о ценных бумагах с другими членами правления? Пусть и вас волнует лишь окончательный результат:

«Эк он ожил! Разговорился.» — Kapпac неприязненно поглядел на посредника.

— Драккар — это интересно, готландские драккары — чудо кораблестроения! Путиловским инженерам было бы весьма любопытственно. — вмешался Гунькин. — Надеюсь, его вы тоже включили в нашу сделку? А то ведь сумма-то немаленькая.

— Напрасно надеетесь. — качнул головой посредник. — У драккара есть хозяева.

— Тогда с ними поговорим, — под нос себе пробормотал Гунькин.

— Попробуйте, — посредник вдруг улыбнулся так, что Карпаса прошиб ледяной пот. — Честь имею, господа! — и направился прочь.

— Жуткий тип, — не дожидаясь официанта Гунькин налил себе уже степлившийся лимонад и залпом выпил. — Но глупый… Ну как же! — заметив вопросительно приподнятую бровь Карпаса, пустился в объяснения он. — Желание его доверителя сохранить инкогнито может сыграть с ним дурную шутку: ценные бумаги на предъявителя имеют свойство легко менять хозяев. Например, сразу после сделки. Поставим своих людей у причала… — и Гунькин многозначительно подмигнул. — Да может и это не понадобится — они же драккар по Днепру погонят. Сторожа вверх и вниз по течению — и мы перехватим груз раньше, чем его доставят к причалу. И ведь никто не придерётся — наше железо, имеем полное право.

— Варяжские паро-драккары невозможно увидеть. — напомнил Карпас.

— Для этого на них должны быть варяги! — фыркнул Гунькин и тут же застыл с приоткрытым ртом. — Полагаете, они там есть? — он снова вытащил из жилетного кармашка часы. — В таком случае, мне лучше все-таки встретиться в «Континентале» с господином Лаппо-Данилевским. Не верю я этим разбойникам!

— Я тоже. Ни этим, ни каким-либо другим. — Kapпac одарил Гунькина насмешливым взглядом. — Поэтому отравил за посредником своего секретаря. Когда он вернется мы будем знать, кто его доверитель.

И только сейчас Гунькин заметил, что столик секретаря пустует.

— Ох и пройдоха вы, господин Карпас, натуральное Иудино семя! — он похлопал Карпаса по плечу, не замечая, как того передергивает.

Лозы на шпалерах шевелились непрерывно.

— Сударь, там это… — к столику торопливо подошел швейцар. — Секретаря вашего того… принесли.

— Что значит — принесли?

— А веткой его пришибло. Не насмерть, но чувствительно. Оторвалась вдруг от дерева и прям по нему — хрясь! Без сознания он!

Глава 18. Приключение в мертвецкой

— Да что ты как мертв… — Митя прикусил язык. Попрекать мертвеца, что он как мертвый, было по меньшей мере глупо. — Просто поспеши! — процедил он, отчаянно стараясь не бежать — бегущий теряет достоинство и привлекает внимание. Мертвяк торопился как мог, но мог он с каждой минутой все хуже. Сперва шагал бойко, потом его ноги принялись заплетаться, а сейчас он уже попросту ковылял.

Из проулка вынырнул Йоэль:

— Следили. Больше не следят.

Митя восхитился — мисс Джексон права, у альвов истинный дар слова!

Йоэль зашагал рядом, искоса поглядывая на Митю:

— А как… — наконец не выдержал он.

— Потом. Надо успеть вернуть его обратно, — и подхватив мертвяка под руку, практически поволок к полицейскому участку.

Альв звучно подавился и перешел на другую сторону, бормоча:

— Моранычи — безумные!

— А вы, альвийские лорды, чересчур нежные! — не остался в долгу Митя, затаскивая мертвяка в проулок.

Знакомым путем спрыгнул к подвальному окошку, отодвинул фанеру и скомандовал:

— Лезь!

Мертвяк изогнулся и полез. Это было… странно. Видеть его движения и одновременно чувствовать их, каждое! Они словно отзывались где-то за грудиной — точно там собрался плотный клубок, и призрачные нити из этого клубка привязывают мертвяка к нему. Натягиваются и слабеют в такт каждому жесту, наклону, усилию. клубок был даже приятным — прохладным таким, словно прямо внутри дул лёгкий ветерок.

«Как полезно для светской жизни! В самую лютую жару призвал мертвяка — и вот уже не потеешь и не позоришься запахом и мокрыми разводами подмышками.» — мысленно хмыкнул Митя. — «Так, глядишь, мне еще и понравится… Понравилось бы, если бы не привкус крови во рту.» Тухлый. Застоявшийся. Мертвый. Митя был совершенно уверен, что, если сейчас, вопреки всем приличиям сплюнет, плевок будет черным, липким, и тягучим, как смола.

А с убитыми варягами, вроде, было иначе? Или просто они делали, что сами умели и хотели — дрались, вели драккар — их достаточно было всего лишь направить? Нынешним мертвяком приходилось управлять в каждом движении. Видят Предки, силы уходили не только на то, чтоб заставить его что-то сделать, но и чтоб заставить НЕ делать! Например, не кланяться господам заводчикам по-мужицки, в пояс, не вытирать нос рукавом, а руки — об скатерть, не…

Резкий рывок заставил Митю пошатнуться и затрясти головой, как лошадь. Влезший в окно мертвяк замер на миг — в окошко торчали обтянутый брюками зад и подошвы ботинок, а потом канул внутрь мертвецкой, будто свалился. И в тот же миг комок за грудиной и привкус во рту исчезли! Будто выключились.

— Что такое… — пробормотал Митя. В любом случае одежду с мертвяка надо снять. А то был голый, стал одетый. Митя печально поглядел на свои и без того запыленные брюки и снова принялся стягивать сюртук. Опустился на четвереньки и полез внутрь.

Ему казалось, он чувствует насмешливый взгляд альва, буравящий его торчащий из окна зад. Митя заторопился — лучше уж свалиться на пол в мертвецкой, чем торчать в эдаком унизительном положении: наполовину тут, наполовину там.

Льдистый проблеск стали распорол полумрак.

Еще не понимая, что происходит, Митя кувыркнулся из окна, с силой приложившись задом об каменный пол мертвецкой и тут же откатился под прозекторский стол. Стол содрогнулся — будто в него с размаху врезалось тяжелое тело. Перед носом Митя увидел поношенные ботинки с залатанными носками. Под стол сунулась небритая, перекошенная то ли ужасом, то ли яростью, физиономия. Тускло блеснули пенсне на красном носу и скальпель в крепко сжатом кулаке.

Скальпель попытался ткнуть Митю прямиком в глаз. Новый кувырок, и Митя выкатился в проход между двумя столами. Преследователь нырнул следом — из-под стола высунулась нечёсаная башка. На миг они оказались нос к носу — изо рта преследователя мощно пахнуло перегаром. Новый тычок скальпелем — лезвие лишь чуть-чуть не дотянулось до Митиного носа. Митя крутанулся на месте и вскочил. Преследователь попытался вскочить тоже — и приложился спиной об край стола. Стол содрогнулся, мужик взвыл:

— Стой, мертвячина, не уйдешь! Я тебя обратно-то уложу! — и как гусеница принялся выползать из-под стола. — Знал я, что вы только прикидываетесь, а сами так и норовите разбежаться.

Полицейский трупарь все же вышел на работу.

Приседая на полусогнутых и выставив скальпель перед собой, он двинулся на Митю.

— Сударь… сударь! — предостерегающе вскинув ладони, Митя попятился. — Вы ошибаетесь, я не…

— Еще и наговаривается! — расколотое пенсне свалилось у трупаря с носа, и повисло на цепочке. — Экая наглость!

Митя отпрянул, врезался задом в очередной стол, отскочил от мелькнувшего перед глазами лезвия…

«Ну все — хватит!» — в груди снова свернулся прохладный комок.

Трупарь вскинул руку со скальпелем и с ревом ринулся вперед.

Простыня на столе за его спиной соскользнула на пол. Мертвая старуха резко села.

Скальпель мелькнул у самого Митиного горла — тот едва успел отдернуть голову. Трупарь снова рванулся вперед и замер.

За веревочные завязки его плотного кожаного фартука держалась сухая старческая рука. Мертвая старуха расплылась в смущенно-кокетливой щербатой улыбке и дернула трупаря к себе.

Митя шагнул вперед и влепил хук справа в небритую челюсть. Голова трупаря запрокинулась, и он рухнул на пол. Старуха чинно улеглась обратно на стол и снова застыла. Прохладный комок под грудиной растаял.

— Что у вас тут та-ко-е? — раздельно проговорил сунувшийся в окно Йоэль. Пару мгновений он еще рассматривал мертвецкую с высоты полуподвального окна и наконец спрыгнул внутрь. — Мне казалось, у нас был только один труп?

— Наш — который у окна. — кивнул Митя, ощупывая шею.

— А этот? — альв обогнул стол, и теперь рассматривал валяющегося на полу трупаря.

— Этот сам поднимется, — отмахнулся Митя.

— Я бы на вашем месте самостоятельности в мертвецах не поощрял.

— Он не так поднимется, а просто — на ноги. Предки, я в том смысле, что он никакой не мертвец!

— Он — нет, а вот вы чуть не стали. — проворчал альв, приподнимая край рассеченного надвое шейного платка.

— Нет, это просто рок какой-то! — стаскивая платок с шеи, горестно вздохнул Митя.

— Нашли, о чем жалеть! — Йоэль заставил Митю запрокинуть голову. — У вас тут кожа надрезана: не будь платка и вовсе б артерию перехватило! — он прижал Мите к горлу белоснежный платок, одновременно изящный и по-мужски строгий. — Вчера сами чуть шею не свернули, сегодня вам чуть глотку не перерезали. Вам бы поосторожнее, господин Меркулов…

Послышалось или снаружи и впрямь донесся досадливый скрипучий вопль?

— Я осторожен! — сквозь зубы процедил Митя. Проклятый альв даже не представляет — насколько!

Он отстранил альва и присел на корточки у «своего» мертвяка.

— Что вы делаете? — спросил Йоэль.

— Пытаюсь его поднять! — раздраженно буркнул Митя.

— Зачем?

— Чтобы уложить обратно — неужели не ясно! Или вы сами хотите его раздевать? — он зло вскинул глаза на альва.

— И как — получается?

— Нет! — рявкнул в ответ Митя. И растерянно добавил. — Он почему-то не откликается! Совсем…

Ботинки альва — даже после карабканья в окно почему-то оставшиеся безупречно чистыми и сверкающими — протопали мимо, он наклонился и что-то поднял с пола.

— «Паныч, купи кирпич!» — с удивительным искусством подражая голосу давешнего мальчишки, сказал Йоэль и прямо перед Митиным носом вдруг повисла четвертинка кирпича. На крепком кожаном шнурке, намотанном на манер пращи.

— Не мелите чепухи! — Митя вырвал обломок кирпича и уставился на уцелевший край клейма. Клейма в форме серпа.

— Мне почему-то кажется, что после того, как господин трупарь долбанул «вашего» мертвяка этим кирпичом, поднять его уже не получится.

— Нет никакого мертвецкого кирпича! — слабеющим голосом выдавил Митя. — Я его выдумал! Для губернаторши…

— Ай-яй-яй, еще одну бедную даму обидели! Обманули! — покачал головой альв, — в любом случае, не пора ли нам убираться отсюда, пока господин трупарь не очнулся?

Словно в поддержку его словам из-за прозекторского стола донесся стон.

— Помогите! — прошептал Митя, наклоняясь над трупом.

— Я вообще-то портной для живых, а не камердинер для мертвых! — прошипел альв. В четыре руки они подхватили труп и с маху закинули его на стол.

Стон повторился, и за край прозекторского стола ухватилась рука. Зашарила в поисках опоры…

Митя стремительно накрыл мертвеца простыней и ринулся к окну. Ухватился за подоконник, подтянулся, ввинтился в окно, чувствуя, как Йоэль беспардонно подпихивает его в зад, пробкой вылетел наружу, протянул руку альву.

Они бегом ринулись прочь по переулку!

Остановились, только выскочив на Тюремную площадь. с большим трудом Митя заставил себя перейти на шаг.

— Трупарь — пропойца и… Да он сам решит, что ему померещилось! Надеюсь…

— Одежду-то мы снять не успели. Надеюсь, ваш проницательный батюшка не выйдет по ней на моих дядюшек. — с сомнением пробормотал Йоэль.

— Митя? Что это ты тут? — раздался за спиной удивленный голос.

— Отец… — безнадежно вздохнул Митя.

Глава 19. От барышень прохода нет

Лицо у отца было уставшим — будто спал он мало, или не спал вовсе. Под глазами залегли синие тени. Маячивший за его спиной усатый городовой с любопытством поглядывал поверх стопки пухлых канцелярских папок то на Митю, то на альва. Жандармский ротмистр Богинский, как всегда подтянутый, держался чуть в стороне, но его взгляд сперва скользнул пo Митиным растрепавшимся волосам, потом уперся в шею с запекшимся следом пореза:

— Первый опыт бритья, Дмитрий?

— Действительно, эк ты неловко… — отец поглядел обеспокоенно. — Сказал бы, я б тебя научил..

— Ничего, я… — Митя подтянул ворот сорочки и беззастенчиво объявил. — Это вот маэстро Йоэль был несколько неловок!

Альв воззрился на Митю в возмущении.

— Булавку воткнул? Не иначе как во всю длину. — вздернул брови ротмистр. — Мне казалось, вы шьете только на дам, господин Альшванг.

— Маэстро уже случалось обшивать мужской пол. — объявил Митя.

И ведь чистейшую правду сказал: мертвецу в переулке альв штаны подшивал? Подшивал!

— Так что я не первый. Да и я настаивал.

— Напористости господина Меркулова-младшего трудно противостоять, — светски улыбнулся альв.

— Стоило ли так давить на господина Альшванга, если к твоим услугам скоро будут лучшие столичные портные.

— Они не альвы. — мгновенно помрачнел Митя.

— Готовите триумфальное возвращение, Дмитрий? — протянул ротмистр. — Уверен, когда вы назовете своего портного — Альшванг из губернии! — Петербург будет потрясен.

Будь в городе лавочка пo продаже издевки с сарказмом, Богинский стал бы ее бессменным поставщиком!

Йоэль вспыхнул: мраморной белизны альвийский лоб вдруг пошел совершенно по-человечески некрасивыми красными пятнами, а кончики острых ушей аж засветились, как два фонарика.

Митя зло прищурился: ротмистр намекает, что его альвийский портной недостаточно хорош, потому что еврей? А не много ли этот жандарм на себя берет?

— Разделяю вашу уверенность, Александр Иванович, — мягко улыбнулся Митя. — Это ведь серьезные господа из жандармского управления сперва думают: кто альв, кто еврей, кто дворянин, а кто разночинец. А мы, светские щеголи, первым делом ценим хорошо исполненную работу и пребываем в наивном убеждении, что ладно скроенный сюртук национальности и вероисповедания не имеет. Так что да, я уверен, достоинства гардероба от господина Альшванга скажут сами за себя.

— Замечательно, что светские щеголи не вмешиваются в дело государственного управления, правда, ротмистр? — усмехнулся отец. — А то невесть до чего б дошли: может даже и людей стали бы оценивать как сюртуки. По достоинствам.

«И не говорите! — уныло подумал Митя. — Как так вышло, что с вами, господа, я почти настоящим рэволюционэром сделался?»

— Что ж, если вы так прекрасно ладите, оставлю вас с вашими сюртуками. Пойдёмте! — скомандовал отец, и Богинский разом с нагруженным папками городовым, направились ко входу в участок. — Передай тетушке, что я сегодня поздно, — увидел, как Митя сморщился и мученически вздохнул. — Из-за чего вы опять не поладили?

— Тетушка обижена, что я не уступил им с Ниночкой очередь на пошив у господина Альшванга. — отчеканил Митя. Он ни мгновения не сомневался, что сейчас его будут укорять.

Отец в очередной раз страдальчески вздохнул:

— Митя, я понимаю, что одежда — это нечто важное и дорогое для тебя. Хотя видят Предки — не понимаю, почему! Но сейчас выходит, ты, отважный боец, встретивший варягов с топором в руках, состязаешься с дамами за. рюшки? Кому их раньше пошьют? — губы его расползлись в неудержимой улыбке, и он самым натуральным образом захихикал.

«От этих дам никаким топором не отмашешься!» — злобно подумал Митя, глядя на безобразно потешающегося отца. Вот почему так? Ты то сражаешься, то интригуешь, то упокоиваешь, то поднимаешь. и все это ради приличного гардероба! Но стоит появиться дамам — и ты уже обязан уступить всё, за что боролся. Даже почти что с боем добытого альва — просто потому, что они… дамы. И если Митя лишит их новых платьев, то будeт единодушно признан в свете тираном, деспотом, и хуже того — скупердяем. А если они лишат Митю нового гардероба, то их никто не осудит, потому как они же дамы, им нужнее. Натуральное, как говорили древние римляне, discriminatio! Хоть и впрямь в борцы и рэволюционэры подавайся!

— Господин Альшванг, я просил бы вас о любезности! — сквозь сцепленные зубы процедил Митя. — Могли бы вы после того, как озаботитесь моим гардеробом сшить моей кузине Ниночке платье… два… нарядное и повседневное… за счет моего ежемесячного содержания, — и злобно уставился не на альва — на отца. Дескать, доволен?

Альв не ответил, но голову наклонил благосклонно — вроде как согласился.

— Только Ниночке? — усмехнулся отец. — Тетушку не облагодетельствуешь?

— Разве я похож на святого? — с ледяной яростью поинтересовался в ответ Митя.

— Не ерничай! — поморщился отец.

Из дверей участка вдруг вылетел давешний городовой, уже без папок, и со всех ног ринулся к отцу.

— Ваше высокоблагородие, имею честь доложить, труnорез-то наш… того… в мертвяках запутался. Не сходятся они у него: то есть, то нету!

— Пьян? — брезгливо спросил отец.

— С похмелья, — не стал отрицать городовой.

— Мертвые поднимались?

— Да сейчас вроде лежат смирнехонько, но надо, чтоб вы глянули, опытным глазом-то…

— Мы, пожалуй, пойдем, — Митя уцепил альва за локоть и торопливо поволок прочь.

Они отшагали почти квартал, когда Йоэль вдруг задумчиво сказал:

— А рюши… или как ваш батюшка выражается, рюшки… вам не пойдут.

— Почему это? — возмутился Митя. — У меня была сорочка, с таким пластроном… — он пошевелил пальцами, изображая на груди сорочки нечто вроде оборок. — Из лионского шелка! Изрядно мне шла.

— Тогда, может, и шла, — покачал головой альв. — А к тому времени как я с вашим гардеробом закончу… Нет, не пойдет! — и отрешенным взглядом уставился внутрь себя, перестав отвечать на вопросы.

Оставалось лишь надеяться, что там — внутри себя — они видит Митины новые сорочки, пусть даже без пластрона в оборках:

— Что ж, не буду вас задерживать, маэстро. Касаемо же нашего общего дела: сообщу, как только мы будем готовы.

— Кто такие эти мы, и что все вы собираетесь делать, вы, господин Меркулов, мне сообщать не собираетесь.

— Не собираюсь. Равно как и всем нам вовсе не следует знать, что деле участвуете вы. Хватит, что я знаю, — довольно закончил он.

Как же приятно чувствовать себя великим интриганом, держащим в руках нити сложнейшего предприятия, и использующего всех как марионеток. Когда только ты — знаешь всё, а все остальные — не знают даже о существовании друг друга. А уж тем более не знают, что за сложной интригой с железом прячется еще одна — сложнейшая, направленная против Лаппо-Данилевских. Любая правильная интрига должна обязательно содержать второе и третье дно, а настоящий ловкий интриган — преследовать не одну, а несколько целей. И он, Дмитрий Меркулов, докажет, что он достойный выученик светского общества… если, конечно, для начала придумает, как доставить железо в город так, чтоб никто не заметил и не перехватил. Иначе вся его великая сложная интрига превратиться в дурь зарвавшегося мальчишки!

— Я буду вам признателен, если вы продолжите присматривать за господами заводчиками. — Митя прощально кивнул и быстрым шагом направился в сторону дома Шабельских. Постоял на противоположной стороне улицы, внимательно разглядывая окна с одинаковыми портьерами — там, как он знал, были комнаты сестричек. Подумал немного и направился к черному ходу. Судьба у него нынче такая: ходить через черный ход.

Там ему повезло больше — не прошло и пяти минут, как в конце улицы показалась прислуга Шабельских, Одарка. Наряженная в любимую вышитую сорочку и тесноватую для ее пышных телес жакетку, Одарка гордо плыла впереди плюгавого мужичонки, нагруженного так, что между пучками петрушки из одной корзины и свернутым отрезом ткани из другой, проглядывала лишь его красная от напряжения лысина.

— Ой, тож мой найлюбименький паныч! — радостно возопила Одарка, бросаясь к Мите будто тот был ее давно потерянным и внезапно обретенным сыном. — А шо вы тут робыте? — протянула она, любовно оглядывая Митю, и тут же скуксилась, будто норовя заплакать. — Ой! Це тому, шо пан Шабельский вас до панночки Зиночки пускать не велел?

— Родион Игнатьевич? — пытаясь вывинтиться из объятий Одарки, пропыхтел Митя.

— И правда не велел? — а он считал, Даринка выдумала. — Дарья Родионовна его попросила?

— Ну вы, паныч, скажете! — искренне удивилась Одарка. — Панночка Даринка, звычайно ж, поважная ведьма, так то больше среди простых людей. А у батьки с мамкой, да братца старшего, к ней аж ниякого уважения не имеется, командуют, як хочут. Она, бывает, упирается, бо панночка у нас тоже не без гонору, да только завсегда их верх. Вот старшая панна-ведьма Шабельская, тетушка покойная, шоб ей под адским котлом дров поменьше, да смолу пожиже… От она командирша была, всё семейство у ней по струнке ходило. Так она ж ведьма старая была, досвидченная… А нынешняя шо — двенадцать годочков! Тоже мне — ведьма! Дитё горькое. То паныч Петр сказал, шо вы панночек того… котро… копро… копрометуете, ось! Так шо благодарить вас велено, але до панночек Зиночки да Лидочки вам не можно.

— Вот как… — протянул Митя.

Это было неожиданно. Наслушавшись легенд про ведьм Шабельских, Митя уже представлял, как Даринка командует своим семейством в меру детского разумения, но у Родиона Игнатьевича в семье все было традиционно. Тогда получается, потратить взятую с варягов добычу на бал и альвийский шелк для сестер придумала вовсе не Даринка?

— А записку передать?

— И не просите, паныч! — отрезала Одарка. — жалко мне вас, але ж так-то оно неправильно будет. Пан велел — не можно, значит, не можно!

— Да не Зиночке! И не Лидочке! — он торопливо вытащил крохотный блокнотик с золотым карандашиком, из подарков бабушки-княгини. Даже сейчас не удержался, чтоб мгновение не полюбоваться прелестной вещицей. Принялся торопливо царапать записку.

— А кому? — удивилась Одарка.

— Даринке, — Митя свернул записку и сунул его в пухлую ладошку прислуги.

— Тю! — Одарка держала записку на вытянутой руке, как дымящуюся бомбу. — вы що, паныч, решили до всех панночек Шабельских залыцятыся[17]? А чого з конца пишлы? Наступная — панночка Ада!

— Un biglietto, eccolo qua![18] — вдруг громко и совсем не мелодично пропели у Мити над ухом, и тонкая рука в перчатке выхватила записку из пальцев Одарки. — Ну-ка посмотрим, что здесь! — и неслышно подкравшаяся к ним Лидия отбежала в сторону.

— А говорят, мы плохо воспитанные, — задумчиво сказала Капочка (или Липочка), а ее сестра-близнец столь же задумчиво покивала.

— Откуда вы здесь? — только и смог спросить Митя, растеряно поглядывая то на черный ход, то на всех семерых сестричек Шабельских, включая Даринку, с напряженным интересом взирающих на него.

Ответила ему Ада:

— Хотим вернуться домой так, чтобы наш брат Петр не заметил. что мы ходили в лавку, — в руках у каждой из сестриц и впрямь были покупки — у Ады перевязанная шпагатом стопочка книг. у Алевтины огромный — чуть не в ее рост — свернутый конусом кулек из оберточной бумаги, насыпанный конфетами. — Лидия! Немедленно верни Мите записку! — голос третьей по старшинству сестры стал угрожающим, стеклышки пенсне зловеще блеснули.

— Верни! — воинственным писком поддержала ее Алевтина. — Она не твоя!

— Откуда ты знаешь, может, как раз моя? У меня сохранилось немало Митиных писем, — бросила Лидия, отступая еще дальше, чтоб не дотянулись, и принялась разворачивать записку.

— Отдай, кому говорю! — насупившаяся Алевтина сунула свой сверток близняшкам и широко растопырив руки, ринулась к сестре.

Взмахнув пышным подолом, Лидия с хохотом увернулась и подняла записку на вытянутой руке, чтоб сестра не дотянулась.

— «Нужно срочно увидеться по нашему делу», — запрокинув голову, торопливо зачитала Лидия и презрительно поглядев Мите в лицо, скомкала записку в кулаке. — Ни ко мне, ни к Зинаиде у вас, Дмитрий Аркадьевич, никаких дел быть не может! Зинаида! — Лидия напористо повернулась к сестре. — Что папа сказал?

Застывшая в отдалении от сестер Зиночка опустила голову и уставилась на выглядывающие из-под юбки носки своих туфелек.

— А вы ему и не нужны! — выпалила Алевтина. — Дуры две!

— Алевтина права, — сказал бледный от унижения Митя.

При звуке его подрагивающего от гнева голоса Капочка и Липочка переглянулись с видом: «Сейчас что-то будет!». Запустили пальцы в Алевтинин кулек и принялись дружно жевать, не сводя глаз с разворачивающегося перед ними представления.

Лидия и Зинаида одинаково гневно обернулись к нему, а Митя тонко усмехнулся:

— Я пришел вовсе не к вам, Лидия. И даже не к вам, Зинаида. Я пришел к Аде. Проводить ее на некий… кружок.

Ада сдвинула пенсне на кончик носа, и близоруко щурясь, воззрилась на Митю поверх стекол.

Лидия деланно рассмеялась:

— Какая нелепая выдумка! Думаете, мы поверим, что вам вдруг стали интересны Адины обоже — все эти борцы за сирых и убогих? Ха-ха-ха, не верю! Решили использовать старый прием: сперва пытались заставить ревновать меня, ухаживая за Зиной, теперь хотите, чтоб ревновала Зина, ухаживая за Адой!

— Я не ухаживаю за Адой. Я всего лишь заменяю Ингвара Штольца — он на этот самый кружок нынче пойти не может, а мне любопытно. Вот я и взялся проводить Аду, — небрежно повел плечом Митя. — Не может же приличная барышня отправится на подобное… суаре одна?

Щеки у Ады вспыхнули.

— А ты, дорогая сестрица, полагаешь, ухаживать за кем-то из нас можно только ради тебя? Благодарю, я это запомню! — Зина подхватила юбки и гордо задрав носик, проплыла мимо Лидии.

— Я вовсе не то… — попыталась остановить ее Лидия, но Зина только отпрянула, не давая к себе притронуться, и скрылась за дверью черного хода. — Надеюсь, ты не собираешься никуда с ним идти? — накинулась она на Аду.

— Почему же? — поправляя перчатки, ответила Ада.

— Потому что нам запретили!

— Тебе запретили. И Зине. Мне никто ничего не запрещал.

Митя аккуратно попятился от сестер в сторону Даринки. В то же миг она ступила вперед, и они поравнялись.

— Потому что никто не думал… — почти закричала Лидия и осеклась.

— Договаривай, — холодно процедила Ада. — Никто не думал, что меня могут сопроводить? Пригласить?

Митя наклонился — и быстро зашептал на ухо Даринке.

— Ну, ты же у нас самостоятельная! — принужденно хмыкнула Лидия. — Курсисткой хочешь быть.

— Высшие женские курсы никоим образом не исключают, что вечером барышне лучше ходить с сопровождением. Я просто обязана воспользоваться Митиной любезностью. Я и так уже два собрания пропустила, — она решительно направилась к Мите и взяла его под руку.

— Я сейчас же все расскажу папа! И маман! — пригрозила Лидия.

— Митя! Я не буду переодеваться. А чаю мы попьем уже у Тодорова, — поправляя простенькую шляпку-канотье на гладко зачесанных волосах, скомандовала Ада.

— Как прикажет моя госпожа! — насмешливо раскланялся Митя и повел Аду прочь.

— Расскажу, расскажу! — по-детски бессильно топая ногами, пригрозила вслед Лидия.

— Да я еще раньше тебя расскажу! Ненавижу тебя, Адка! — прокричала им вслед Алевтина. — Вы, а ну отдайте конфеты! Да вы половину съели!

— Что поделаешь, Алька, за любовь надо бороться! — объявила Липочка (или Капочка?)

— А борьба дорого обходится! — подхватила ее сестрица и они с хохотом ринулись в дом, унося конфеты от догоняющей их Алевтины.

Глава 20. В кружок с Адой

— Теперь вам придется идти со мной на кружок — хотите вы или нет! Я и впрямь побаиваюсь ходить вечером одной.

— Почему Родион Игнатьевич не посылает с вами лакея?

— Потому что у нас не осталось лакеев, только сторож, а он, знаете ли, пьет. — Ада поморщилась. — Так что провожатый из него не очень хороший. Но главное, ни папа, ни мама не желают, чтобы я посещала эти собрания.

— Почему?

— Им не нравятся те, с кем я там встречаюсь. Они не нашего круга, впутаны в дурные дела, рано или поздно за них возьмутся жандармы, а поскольку сюда, к нам, ссылают неблагонадежных из центральных губерний, то уж отсюда всех отправят прямиком в Сибирь — и меня вместе с ними! После чего я буду безнадежно скомпрометирована и меня уже никто не возьмет замуж. И Лидию из-за меня не возьмут, и Зину, и Капу с Липой и даже Алю! Некоторым из моих друзей отец попросту отказал от дома за их высказывания о положении народа. А когда я вступилась, назвал меня предательницей, — сказано было так легкомысленно-беспечно, что сразу понятно — слова Родиона Игнатьевича весьма задевают Аду.

— Но ведь это же правда. — вздернул бровь Митя.

Ада отпрянула, будто он ее ударил, и попыталась убрать руку со сгиба его локтя, но Митя придержал ее тонкие невесомые пальчики.

— Я не слишком разбираюсь во всех этих… «Земля и воля», «Черный передел», «Народная расправа», «Народная воля», «Южнорусский рабочий союз». — он пошевелил пальцами, пренебрежительно сгребая всех господ рэволюционэров в одну кучу.

— Не слишком? — неожиданно ослабевшим голосом повторила Ада, а Митя смутился. Все верно, в свете о столь грубых и ничтожных материях не говорят, зато говорят в полицейских участках и жандармском управлении — хочешь-не хочешь, а наслушаешься. Но вот настолько забыться, чтоб выдать свою осведомленность… Предки, какой mauvais ton[19]! Стыдно.

— Но право же, Ада, суть всех этих народников, анархистов, теперь еще в Германии новомодные марксисты появились… — если уж выказал неприличную осведомленность — отступать поздно. — В том, что они придут к власти — и семейство Шабельских лишится всего, что составляет привычный для вас образ жизни. Как там… «Земля Божья, а не помещичья, все равно как вода, воздух или солнце. Если я скажу, что солнце — мое, вы же не будете мне платить за то, что оно светит?»

— «Сказка о четырёх братьях»? — Ада остановилась, глядя на Митю в полном ошеломлении. — Вы… читали?

— Попадалась… в конфискованной литературе. — сухо обронил он.

А что еще было делать, пока, тренируя навыки автоматонной езды, возил отцовских сыскарей на казенном паро-коне? У отца в участке изъятые пропагандистские брошюрки стопками валялись, вот и читал, дожидаясь следователей.

— Ах, ну да, конечно, — Ада расстроилась почти до слез. Кажется, она уже успела в своих фантазиях причислить Митю к тайным симпатикам рэволюционэров. — Только я не боюсь чего-либо лишиться, потому что в нашей нынешней жизни безмерно много лишнего, ненужного! — она воинственно сверкнула стеклышками пенсне. — Когда я закончу восьмой класс, смогу сама преподавать в гимназии — и буду получать жалование. Мы уже сговариваемся с другими девочками из нашего класса, чтоб снять квартиру, и жить вместе. Нашего жалованья вполне хватит на все нужды, даже на приходящую прислугу! — она с торжеством поглядела на Митю.

— Ваши сестры могут с вами не согласиться.

— Ах, оставьте! Почему мои сестры заказывают себе десятое платье и дюжинную пару обуви, а работницы ткацкой фабрики… — тон ее наполнился ядом, — … латают единственную юбку, в которой ходят и зимой, и летом!

Митя покосился на Аду. Она просто так сказала или знает историю Леськи? И кто рассказал — Даринка?

— Если мои сестры не станут желать излишнего, они справятся с жизнью своими силами. Зинаида могла бы зарабатывать на автоматонных гонках, да-да! А может даже и строить их не хуже мужчин, если бы ей только позволили! — глаза у Ады заблестели. — Капа и Липа… не знаю, чем они займутся, наверняка это будет нечто ошеломляющее! Но занятие себе найдут непременно. Аля — она не только поесть любит, но в свои тринадцать готовит лучше нашей кухарки. Но, конечно, девушке дворянского происхождения невместно проводить время на кухне! Так что поверьте, ни одна из нас не пропадет. Разве что Лидия…

— Лидия выйдет замуж за одного из ваших друзей, когда те придут к власти, и он обеспечит ей и десятое платье, и дюжинную пару обуви, — меланхолично сказал Митя.

Ада даже остановилась, и все же выдернула руку из-под его локтя. Посмотрела на Митю огромными, невероятно серьезными глазами и с чувством сказала:

— Поверьте, они не такие! Вот вы сами убедитесь — мы почти уже пришли.

И указала на с немалым вкусом сделанную вывеску над вовсе даже не мелкой, а вполне пристойных размеров лавкой. Пристроенная к стене кованная лестница вела на второй этаж. Ступеньки забренчали под ногами и тогда Митя тихо спросил:

— А Даринка? Дарья, чем она займется, если не будет имущества Шабельских, за которым она должна присматривать?

— Станет свободной, — грустно ответила, Ада и со вздохом добавила. — Может быть… Ведь кроме нас есть еще и Петька, а он — создание совершенно беспомощное.

Митя удивленно посмотрел ей вслед: если уж барышни мечтают о независимости, то уланский офицер должен как-то дать лад собственной жизни. Но кажется, Ада была серьезна.

— Я часто думаю об этом. Вот мы все разлетимся так или иначе, а Даша так и останется где-нибудь в имении, вечно нянчиться с Петькой! Разве это судьба для девушки? — она ступила на площадку, отгороженную кружевом перил, и отрывисто постучала в окованную железом дверь.

Та немедленно распахнулась и в проеме появился улыбающийся Тодоров:

— Ада, я ра… Ооо! — вид маячившего позади Ады Мити заставил его замереть как Лотову жену[20], и тут же расплыться в восторженной улыбке. — Вы пришли! Надо же, в самом деле! Заходите же скорее! — и без всякого стеснения ухватив Митю за рукав, затащил внутрь.

— Новый гость? — навстречу им вышла красивая, чуть полноватая дама с толстой косой, короной уложенной вокруг головы. — Поставлю еще чашку.

— Да, мама! Мы даже не рассчитывали на Дмитрия, а он пришел! — весело откликнулся Тодоров, и не озаботившись представить Митю даме, поволок дальше. Вот же — невежа.

А вот дом Мите неожиданно понравился. И подумать не мог, что ему может понравиться квартира над лавочкой, но здесь было непривычно мало мебели и много простора. Занавеси из легкой ткани вместо привычного пыльного бархата колыхались под ветерком, пол выложен светлой доской, и блестел от воска. А редкие безделушки отличались изяществом и были расставлены так, что мгновенно приковывали взгляд. У кого-то в этом доме отличный вкус, столь необычный для простолюдинов.

— Смотрите, какой сюрприз! — завопил Тодоров, почти вталкивая Митю в комнату.

В небольшой гостиной воцарилось каменное молчание, сидящие вокруг круглого стола под лампой с солнечно-золотистым абажуром юноши и барышни — всего человек семь — начали медленно поворачиваться к ним.

— Неприятный, — хмуро буркнул гимназист Гирш.

Сидящий рядом парень постарше, здоровяк, похожий на принарядившегося грузчика, ахнул, переводя взгляд с Тодорова на Митю:

— И вправду Христо сынка полицейского начальника пригласил! А я думал — шутишь!

Сидящие начали переглядываться, прокатился шорох. Троица барышень за столом придвинулись друг к дружке поближе, будто опасаясь от Мити нападения.

— Дмитрий — мой гость, — внушительно объявил Тодоров.

— Тодоров сошел с ума, — меланхолично сказала девица в блузе с пышными рукавами и широкой юбке. Таких, кажется, называют «лампочками».

— Дети, пейте чай и не ссорьтесь! — мама Тодорова поставила на стол еще одну чашку, и одарив всю компанию строгим взглядом, вышла.

— Ну что ж, присаживайтесь. Не будем сердить мадам Тодорову, — здоровяк-«грузчик» со скрежетом отодвинул стул за спинку. И усмехнулся, разглядывая Митю будто мешок, который предстояло закинуть на склад. Желательно, на самый верх штабеля.

Митя молча повернулся к позабытой всеми Аде и повел к стулу ее. Усадил. Ада потупилась, но сидела очень прямо, чувствуя скрестившиеся на них взгляды.

— Цирлих-манирлих! — фыркнула «лампочка». — Еще руку поцелуйте!

Митя протянул раскрытую ладонь, предлагая девице подать руку. Одна ее соседка, пухленькая и белокурая, ахнула, то ли восторженно, то ли возмущенно, вторая, худенькая барышня с остреньким личиком, лукаво усмехнулась.

— Вот недоставало! — гневно запищала «лампочка», пряча руки за спину, будто Митя мог схватить ее силой. — Вы девушкам руки целуете, потому что за людей не считаете! Думаете, мы настолько вам не ровня, что вас это даже не унизит! Как как животное приласкать!

— Сударыня, я еще ни одному коту не целовал лапы, — серьезно объявил Митя.

Худенькая барышня звонко расхохоталась:

— А мне поцелуете? — почти подпрыгнула она на стуле. — Мне никто рук не целовал, все за человека считают! Так и помрешь равноправная и не целованная! — она покрутила перед собой растопыренными ладонями, и сунула руку в отметках чернил Мите под нос.

— Сара! — прикрикнул на нее Гирш.

Едва не захлебнувшийся воздухом Митя быстро взял себя в руки — фигурально выражаясь, а ладонь барышни — буквально, и склонился как в лучших домах Петербурга.

— Вот так вот! Видали! — прижимая ладонь к груди с торжеством вскричала барышня. И скорчила остальным рожицу.

— Эта егоза — Сара, сестрица Гирша, противница целования рук — Ривка Лифшиц, ее отец в еврейском училище преподает, и Наташа Сидорчук, кассирша из магазина «Вѣнскiй шикъ» — вмешался Тодоров.

«Помилуйте Предки…» — только и мог безнадежно подумать Митя. Право же, какое чудное общество.

— Гирша знаете, тут Петр и Иван, — Тодоров кивнул на соседа здоровяка — очень худого юношу с лицом, будто со средневековых фресок.

— Сосланы в Екатеринославскую губернию под гласный надзор полиции, — любезно сообщил здоровяк. — Может, хватит уже разыгрывать малый прием императорского дворца? После познакомитесь, если надо будет. Давайте уже к делу!

Митя невозмутимо кивнул и уселся. Кроме чайных чашек и пары скромных блюд со сладостями вокруг самовара были сложены в стопку брошюрки. Митя скользнул взглядом по корешкам, отметив ту же «Сказку о четырех братьях», «Хитрую механику» и даже несколько подпольных изданий «Работника».

— Все запрещенные, — любезно сообщил здоровяк Петр. — Расскажете папеньке своему, пусть конфискует!

— Благодарю, у него есть, — равнодушно ответил Митя. — И даже издания получше.

На самом деле равнодушие давалось ему нелегко. Книги на столе относились к безусловно запрещенным. Сын начальника Департамента полиции на сходке с запрещенной литературой! Такое и отцу карьеры может стоить, а самому Мите… это не фрондировать перед Лаппо-Данилевским, строя из себя либерала. За такое не только тетушка Людмила Валерьяновна, но и дядюшка Белозерский может в захолустное юнкерское училище законопатить. На перевоспитание!

— Мы их продаем, в поддержку ссыльных, — с энтузиазмом сообщил Тодоров.

Час от часу не легче — теперь еще и распространение нелегальщины. Самое разумное, что он мог сделать — встать и уйти. Он покосился на предвкушающие лица Ивана с Петром, на барышень, представил, как станут они хохотать, когда за ним захлопнется дверь: «Полицейский сынок сбежал от страха перед стопкой книжек!» Невыносимо!

— Мы собрались, потому что император издал указ, чтоб бедных студентов не принимать в гимназию, — изрядно конопатый паренек в гимназической форме вскочил, нервно заправляя складки тужурки сзади за ремень. И забубнил, глядя в стол и то и дело меняя местами ложечки. — А еще сегодня приезжал попечитель учебного округа. И наши товарищи, они, в общем, подслушали, что директору велено от недостаточных[21] учеников избавляться. Чтоб если кто как отличник получает пособие — валить на экзаменах и пособия лишать. Первым делом тех, которые… — он виновато покосился сперва на Гирша, потом на Сару. — Иудейского вероисповедания. Потому что из гимназии они в университет поступают, а там иудеев должно быть не больше пяти процентов.

— Почему пяти-то? — почти шепотом спросила Сара.

— Деньги на университеты от податей идут. Евреев в империи пять процентов, значит, и податей с них на пять процентов. Только вы от природы учиться любите, а мы, росские, ленивые.

Еще один гимназист вскочил с воплем:

— Я лучше Гирша учусь!

— Так не я ж это сказал, Васечка, это они в разговоре Победоносцева цитировали! — конопатый покосился на Митю и торопливо исправился. — Господина Победоносцева, обер-прокурора святейшего синода. Что евреи, если их свободно пускать, все места в университетах займут, потому как умные, а нам места не останется!

— Меня еще никто так не оскорблял! По национальному признаку, — Васечка медленно опустился на стул — взгляд у него был ошалелый.

Гирш захохотал:

— Самое ошеломляющее признание гения моего народа! Вот уж признали — так признали! А у отца-то гадали, чего это Лаппо-Данилевский про пять процентов заговорил?

— Лаппо-Данилевский? — вмешался Митя.

На него посмотрели, будто внезапно заговорил самовар.

— Иван Яковлевич, отец вашего приятеля Алексея…

Митя оскорбленно моргнул.

— … подал в земство проект, чтоб не только в гимназиях, а ни в одном учебном заведении города не училось больше пяти процентов евреев. Включая ремесленное училище, — ядовито-любезным тоном процедил Гирш. — Там мы тоже, выходит, соперники представителям более угодных вероисповеданий.

— Хватит ныть, Гирш! — зло процедил Васечка. — Конечно, мы соперники, мы с тобой всегда соревновались! И я собираюсь соревноваться дальше! Я не позволю ни господину Победоносцеву, ни Лаппо-Данилевскому меня унижать! Я и без их сомнительной протекции лучший в классе!

— В этом году лучший все-таки Гирш, — робко напомнил конопатый.

— Вот именно! И как я его обгоню, если его выгонят?

Митя посмотрел на разъяренного Васечку с невольным одобрением — такая позиция ему была близка и понятна.

— Мы должны переговорить с теми, у кого родители в земстве, чтобы они остановили Лаппо-Данилевского и… — Васечка вдруг уставился на Митю столь хищно, что тот невольно поежился, — … это ты, оказывается, хорошо придумал, Тодоров, вот его позвать! Послушайте, — потянулся он к Мите.

— Будете уговаривать полицейского сынка за бедняков вступиться? Еще и за иноверцев? — зло выпалил здоровяк Петр. — Так он вам и поможет, как же!

— Петр прав, — почти иконописный лик Ивана был бледен, лишь глаза лихорадочно блестели. — Решать маленькие, частные вопросы — бессмысленно! Не сверкайте на меня глазами, Гирш, вопрос с образованием — маленький и частный. Лишь полное изменение общественною уклада даст возможность свободно жить и учиться, а изменить общество может… — он судорожно закашлялся, прижимая ладони к впалой груди, а Петр решительно рубанул воздух ладонью и закончил:

— Только террор! Вот, глядите… — он сунул руку сзади за пояс и вытащил тоненькую брошюрку, бросив ее поверх остальной книжной стопки. — Это Морозов, «Террористическая борьба». Почитайте! Там верно сказано: если казнить каждого царского сатрапа, повинного в зле — чудовищный молох государственной власти, лишающей собственных подданных права на жизнь, знания, счастье, наконец, остановится!

— Замолчите! — выкрикнула Ада, зажимая уши руками.

— Действительно, Петр, как-то вы… — пробормотал Тодоров, косясь на Митю.

— Замолчите не потому, что здесь Митя! — Ада отняла руки от ушей, на щеках ее пылали алые пятна, но голос был спокоен. — А потому, что ваши слова — омерзительны! Ничего вы своим террором не добьетесь, кроме того, что вас посчитают жестокими сумасшедшими!

— Согласен с Адой! — поддержал Тодоров. — Только всенародный Земский собор с представителями всех сословий…

— Думаешь, такие как он, — Петр кивнул на Митю, — позволят этот ваш всенародный Собор? Нет уж, дорога только одна! — Петр деловито перелил чай в блюдце и принялся звучно всасывать его, заедая кусками сахара. — Вот начинает такой Победоносцев на нас давить — а в него бомбой! Другой начнет — и в него бомбой! Живо поймут, что они сами живые, только пока людям вздохнуть дают!

— Поэтому первым делом был убит именно тот император, который как раз и дал — «вздохнуть», — насмешливо протянул Митя.

— Александр и вернул лишь те свободы, на которые народ и без того имел право! — вскинулся Иван.

— Да он за папашу своего испугался — полицейских, псов царского режима, впереди всех надобно, чтоб не мешались. — прищурился Петр.

— Как бы вам объяснить, Петр, — вздохнул Митя. — В эту игру ведь не только вы играть можете…

— Это ты о чем, полицейский сынок? — тот начал угрожающе приподниматься.

— Я, безусловно, боюсь за отца — поэтому, пожалуй, убью вас обоих, просто чтоб не рисковать, — тоже начал подниматься Митя.

Лицо его оставалось невозмутимым, но мысли отчаянно метались. Что ему на самом деле делать? Оставлять этих двоих в надежде, что всё лишь пустые разговоры, нельзя: мало ли когда они перейдут от болтовни к делу и кто станет их жертвой. И впрямь убить? Слишком много вопросов, слишком велика огласка. Сдать отцу? Та же беда — откуда он, Митя, знает про Ивана с Петром и их планы.

— Митя, что за глупости — что значит, убью? — Ада обеими руками вцепилась ему в локоть.

— Эй, Петр, сядь! Сядь немедленно, я сказал! — Тодоров и Гирш повисли на Петре. Грохнуло.

В первый момент Мите показалось, что это Петр ринулся на него в атаку. Но тот замер напротив, недоуменно прислушиваясь.

Снова загрохотало — и стало ясно, что колотят дверь. И Митя даже знал, чем — ножнами шашки.

— Откройте! Именем государя-императора немедленно открывайте! Полиция!

Глава 21. Налет полиции

— Не ожидал от вас, Дмитрий! — пробормотал Тодоров.

Митя мгновение смотрел на него непонимающе, а потом почувствовал, как у него вспыхивают щеки, и лбу становится горячо:

— Полагаете, это я их привел? — почти прошипел он. — Чтобы дать противникам моего отца в руки козырь — что я встречаюсь с… — он обвел всю компанию презрительным взглядом.

Ведь понимал же, что нужно уходить! Так нет, постеснялся… этих!

— Господинчик боится, что его увидят с нами, недостойными! — не менее презрительно бросил Петр.

— Замолчите оба! — вдруг совершенно железным тоном отчеканила Ада. — На столе — запрещенная литература, а вы тут ругаетесь!

И все замерли, буравя взглядами разложенные по столу брошюры. И поистине убийственную книжицу Морозова — на самом верху.

«Болваны, — безнадежно подумал Митя. — И я вместе с ними!»

В дверь продолжали колотить, послышались шаги, высокий испуганный женский голос воскликнул:

— Кто вы такие? Что вам нужно? Убирайтесь, или я вызову полицию!

— Мы и есть полиция! — заорали за дверью. — Открывайте немедленно! У вас там нелегальная сходка!

— Что вы такое говорите? — пропищала мать Тодорова, но, судя по щелканью и лязгу, взялась за замки.

Сам Тодоров коршуном ринулся к столу, прижал стопку к груди и обвел помещение отчаянным взглядом.

— Найдут. Проведут обыск и найдут. — процедил Митя, когда тот попытался сунуть стопку под шкаф.

— В окно! — напряженно бросил Иван.

Тодоров метнулся туда…

— Под окном наверняка стоит городовой. Хотите, чтоб доказательства вашей вины свалились прямиком ему на голову? — хмыкнул Митя.

Замерший у окна Тодоров убитым тоном подтвердил:

— Стоит!

В квартире с грохотом распахнулась дверь.

— Какая еще сходка, зачем вы позорите нас перед соседями? — стремительно зачастила в коридоре мать Тодорова. — Молодые люди собрались выпить чаю, поухаживать за девушками, разве это запрещено?

— Вот мы и посмотрим. что там за чай и девушки! — откликнулся звенящий торжеством голос.

— Полицмейстер… — безнадежно выдохнул узнавший его Митя.

Тодоров застонал сквозь зубы и попросту свалил стопку на подоконник, прикрыв портьерой:

— Ариадна, вы девушка и дворянка, может, они не посмеют…

Ада метнулась к окну и встала, опираясь на подоконник и пошире разложив юбку. Митя медленно поднялся, подхватил свою чашку разом с блюдцем, и встал с ней рядом.

— Тоже собираетесь нас защищать? — Гирш пытался изобразить невозмутимость, но лицо его было бледным, а губы дрожали.

— Только Аду.

— Отойдите, сударыня. если не хотите. чтоб и вас арестовали! — послышалась возня, и створка распахнулась. с размаху стукнувшись об стену.

Внутрь, важно, как имперский линкор в порт, вступил екатеринославский полицмейстер.

— Так-так-так… И кого же мы здесь видим? Господа гимназисты… пока еще… ненадолго, все из гимназии вылетите с волчьим билетом…

— Почему вы угрожаете детям, какое вы имеете право? — позади полицмейстера вскричала мадам Тодорова, но тот только зло головой дернул:

— Я имею здесь все права, сударыня, в отличии от вас, у которой лишь одно право — помалкивать и повиноваться властям! Уберите ее!

Пара дюжих городовых за спиной полицмейстера перехватили женщину с двух сторон.

— Мама! — Тодоров ринулся к ней, но короткий стек в руках полицмейстера преградил ему дорогу.

— Думать о благополучии родительницы, господин Тодоров, следовало до того, как вы принялись злоумышлять на государя-императора, разом с высланными под надзор полиции! — он решительно ткнул концом стека в сторону Ивана и Петра. — И… — он повернулся к Мите с Адой.

— Добрый вечер, Ждан Геннадьевич, — светски улыбнулся Митя. — Рад, что вы, наконец, соизволили заметить и нас с Адой.

— Так-так-так… — повторил полицмейстер, едва мазнув взглядом по Ариадне и чуть не впившись глазами в Митю. — И что же сын самого начальника Департамента полиции, известнейшего питерского сыскаря делает здесь? — в его голос было столько презрения, будто он застал Митю не в квартире над лавочкой, а в грязнейшем из притонов.

— Как и все здесь присутствующие. Пью чай. — Митя отсалютовала полицмейстеру чашкой и сделал глоток. Чай остыл, но сорт был хорош, и Митя с неожиданным даже для себя удовольствием глотнул снова. — Ухаживаю за Ариадной, и немного, совсем чуть-чуть, за барышней Сарой, — он мило улыбнулся бледной Гиршевой сестре. Та только рвано вздохнула.

— За еврейкой? — лицо полицмейстера изобразило брезгливость, он даже губами пошевелил, будто сплевывая. — Прям поветрие пошло: то меньшой Потапенко, то вы еще. А барышня Ариадна как на это смотрит? Хотя вы же, вроде, другой сестрице Шабельской внимание оказывали?

— Что поделать, я в неизменном восхищении от всех дочерей Родиона Игнатьевича. — Митя нежно улыбнулся Аде, у той вспыхнули щеки.

— Барышне Ариадне нравится… донашивать кавалеров после старших? — прищурился полицмейстер.

Ада тихо ахнула, щеки у нее запылали горячечным румянцем, а на ресницах повисли слезы.

— Ваше поведение оскорбительно, Ждан Геннадьевич. — сквозь зубы процедил Митя. — Боюсь, я вынужден буду сообщить о ваших словах как своему отцу, так и отцу Ады.

— Думаю, у обоих ваших родителей будут другие заботы, посерьезнее, — ухмыльнулся полицмейстер. — Равно как у родичей остальных юношей и барышень, — он обвел всю компанию довольным взглядом, с особенным плотоядным интересом уставившись на Гиршей. Испуганная Сара схватила брата за руку.

— Мы ничего плохого не делали! — подрагивающим голосом сказал Гирш, крепко сжимая пальцы сестры между ладонями.

— Узнаю лукавую жидовскую породу! — усмехнулся полицмейстер. — Плохого они не делали. Для вас и бомбу в государя кинуть — хорошо. А вот вы, барышня Ариадна, можете поклясться своей дворянской честью, что вы тут только чай пили, да ухаживания господина Меркулова-младшего принимали? — и полицмейстер оскалил пожелтевшие от табака зубы в издевательской ухмылке.

Ада снова покраснела, а потом вся кровь отхлынула от ее лица. Она посмотрела в одну сторону — натолкнулась на умоляющие взгляды Гиршей, в другую — на нее сочувственно и одновременно презрительно глядели Иван с Петром. И прикусив губу, низко опустила голову.

— Не можете… — с торжеством начал полицмейстер.

— Конечно, она не может. — вздернул бровь Митя. — Ада мои ухаживания принимать не желает, но сказать об этом при всех и обидеть меня, ей не позволяет воспитание.

— А ваше семейство тоже не без жидов в родне — эдак выкручиваетесь? — теряя терпение, рявкнул полицмейстер.

— Какое именно семейство вы имеет в виду, Ждан Геннадьевич? Меркуловых или князей Белозерских?

— Вы мне своей Кровной Родней в нос не тычьте! — его губы снова растянулись в препаскуднейшей усмешке, и он потребовал. — Вы вот сами их именем поклянетесь, что только чаи тут гоняли и с барышнями обжимались?

Взгляд полицмейстера — довольно мерзкий — прошелся по девушкам.

— Вы! — затрясся от бешенства Гирш. — Как вы смеете!

— Заткнись, жиденок, — оборвал полицмейстер.

— Не помню, чтоб за нашим столом вы пили чай в мрачном молчании, — вмешался Митя. — Обычно ведут беседу: об учебе, о литературе…

— Ясно! — возрадовался полицмейстер. — Указ государев обсуждали. А литература — по этим двум каторжным мордам понятно, что у вас тут за литература! Обыскать! — рявкнул он, и переминавшиеся на пороге городовые ринулись внутрь.

Рывком отодвинули в сторону стол — чашки жалобно зазвенели, самовар покачнулся. Сидящие у стола вскочили и сбились в тесную испуганную кучку на другой стороне комнаты. Только оба поднадзорных — Иван и Петр — стояли, надменно вскинув головы и презрительно глядя на полицмейстера. Да Митя с Адой остались у подоконника. Городовой сдернул ковер и принялись простукивать половицы. Гулко взвыло пианино, когда другой городовой поднял крышку, чтоб заглянуть внутрь. Аккуратно выставленные книги полетели с этажерки, взмахивая страницами, и шлепаясь об пол как перезревшие груши с дерева.

— А вот Толстой…

— Ты чё, тетеря, не видишь, написано же, что он граф! Разве ж графа запрещать станут?

— Замолчите оба, дураки! — полицмейстер в два шага оказался рядом с грудой книг, переворошил их стеком и обернулся, обводя хищным взглядом не слишком большую комнату. — Ах, ну конечно… — еще два шага, он встал перед Адой, взмахом стека приказывая ей отойти.

Опустив голову, Ада разглядывала носки своих ботиночек — и не тронулась с места.

— Вы б еще посвистели, Ждан Геннадьевич, — осуждающе сказал Митя. — Надо же, а на манерах отца полицейская служба так фатально не сказалась.

— Не соблаговолит ли барышня Ариадна отойти от окошка? — процедил полицмейстер.

— З… зачем? — пролепетала Ада, нервно облизывая губы — и полицмейстер тут же расплылся в довольной улыбке.

— По просьбе моей. Уж не откажите в любезности! — почти проворковал он.

— Вы. вы не имеете права! — отчаянно пискнула Ада, вскидывая взгляд на полицмейстера. — Я пожалуюсь отцу!

— Да жалуйтесь сколько хотите, барышня! — нависая над ней всей своей немалой тушей, рявкнул полицмейстер. — Жаловаться вам придется, когда батюшка Родион Игнатьевич все недоданные с малых лет розги об вас обломает. А теперь — в сторону!

— Не отойду! — сжимая кулачки и зажмуриваясь, выпалила Ада.

— Господи Христе и Великие Предки! — устало вздохнул Митя и сунул полицмейстеру свое блюдце с чашкой. — Ну что вы, право, Ада, охота Ждану Геннадьевичу позориться, пусть уж посмотрит, — он протянул руку, приобнял Аду за талию и… потянул ее прочь от окна.

— Но, Митя, вы же… я же… — залепетала Ада.

У Гирша вырвался сдавленный то ли возглас, то ли стон, его отчаянный и ненавидящий взгляд метнулся между Митей и полицмейстером, и полностью утративший самообладание гимназист кинулся… На Митю, или на полицмейстера — никто не понял, возможно, этого не понимал и сам гимназист.

Полицмейстер схватился за расстегнутую кобуру. Митя размахнулся и — бац! Острая боль пронзила руку до локтя, рассаженные днем об челюсть полицейского трупореза костяшки снова хрустнули и… закатив глаза, Гирш рухнул на пол.

Выстрел грянул у Мити над самым ухом. Пуля просвистела над упавшим Гиршем, ударила в бюст Руссо на разоренной этажерке и отрикошетила, со свистом отлетев обратно.

Никто не успел ничего предпринять, один лишь Митя, привыкший за последнее время к подобным случайностям, сгреб Аду в охапку и рухнул вместе с ней на Гирша.

Пуля пронеслась там, где еще мгновение назад была его голова, и ударила в стекло. Стекло лопнуло так, будто меж уже вставленными зимними рамами заложили бомбу. Осколки не могли, но выплеснулись в комнату. Зазубренные стеклянные лезвия влетели внутрь. Прижимая к себе Аду, Митя откатился в сторону и…

Дзанг-дзанг-дзанг! Осколки воткнулись в пол точно между Митей и Гиршем. Воцарилась тишина. Все как один, не отрываясь, воззрились сперва на полицмейстера — от паро-беллума в его руках расходилось облако пара. Потом на торчащие из светлых досок стекла.

— Тю, а як це? — наконец спросил один из городовых, переводя ошарашенный взгляд на разбитое окно.

За окном послышался раздосадованный скрипучий крик, похожий на воронье карканье, мелькнула тень с широко распахнутыми крыльями — слишком крупная для птицы тень.

— Это все, что тебя сейчас волнует, Мироненко? — просипел полицмейстер, пальцем стирая со щеки кровь из длинной царапины.

Митя приподнялся на локтях, отпуская придавленную им Аду. Посмотрел в широко распахнутые, полные растерянности и ужаса карие глаза, не скрытые как обычно стеклышками пенсне, выдавил кривую улыбку и плюхнулся на зад, тяжело дыша.

«Обошлось. Снова обошлось. Я жив. Дышу.»

Полицмейстер шагнул к окну мимо Мити протопали его ноги в начищенных до блеска сапогах. Дулом паро-беллума отбросил в сторону портьеру. И уставился на подоконник. Улыбка медленно сползла с его лица.

Он поворошил дулом кучку черной пыли, и уголок дешевого картонного переплета, будто обожженный по краям. Больше на подоконнике ничего не было.

В этот момент снаружи раздался бешенный топот, яростно задребезжали металлические ступеньки, и оттолкнув оцепеневшую в дверях мать Тодорова, ворвался дежуривший под окнами городовой:

— Шо тут, ваше благородие… — шаря взглядом по разгрому в комнате, с хрипом выдохнул он.

— Взять! — сдирая испачканную кровью перчатку и швыряя ее на начавшего шевелиться Гирша, ненавидяще процедил полицмейстер. — Взять всех! И этого… и того… и тех… и этих… Всех! Всех — в участок!

— Вы совершенно уверены, Ждан Геннадьевич? — счастливо улыбаясь — обошлось, опять обошлось! — спросил Митя.

— И этого тоже! — взревел полицмейстер. — И обыскать! Перевернуть весь дом!

Сопротивляться Митя не стал. Только когда городовой, корча виноватые рожи и поддерживая его под руку, как тяжелораненного, помог подняться с пола, Митя тихо прошептал поравнявшемуся с ним Тодорову:

— Надеюсь, ваша матушка журнал «Народной воли» на ночь не читает.

Глава 22. Еврейский допрос

— А все же, куда книжки-то подевались? — азартно прошептали у Мити над ухом.

Митя нехотя обернулся на так и оставшегося безымянным конопатого гимназиста. Глаза у того горели, веснушки аж светились в полумраке камеры.

Аккуратно выставленной ладонью Митя заставил его отодвинуться:

— Вероятно, туда же, куда и ваш здравый смысл, сударь, — холодно сказал он и рявкнул. — Не было отродясь!

— Ну что вы, — обиженно проворчал конопатый. — Тут же никого чужих, только наши.

Митя обвел страдальческим взглядом камеру в участке, где сейчас сидели все — и гимназисты, и Тодоров, и парочка поднадзорных. Барышень заперли отдельно — Митя искренне надеялся, что в одном из кабинетов, не вовсе же полицмейстер разум утратил. Еще брата и сестру Гиршей сразу же увели.

— Во-первых, убедительно прошу меня к вашим «нашим» не причислять. Вроде бы я не давал никаких оснований. А во-вторых… — он выразительно кивнул на груду лохмотьев у двери камеры. Только если присмотреться внимательно, можно было понять, что это привалился к стене человек.

— Так он же спит! — вскинулся конопатый.

— Естественно, спит. Если бы не спал и явственно подслушивал, может, даже вы не стали бы болтать глупости, — меланхолично заметил Митя.

— То есть, он специально тут? Чтоб нас подслушивать? — конопатый выразительно сжал кулаки.

— Сядь, — буркнул ему Петр и поглядел на Митю иронически. — Надо же, разбираетесь! Жаль только, так сказать, с другой стороны решетки.

— Мне — нисколько не жаль, — отрезал Митя.

— Не ссорьтесь. Сейчас-то мы все по одну сторону решетки, — тихонько попросил гимназист.

— А долго ли? — скривился Петр.

Вдалеке увесисто хлопнула дверь, послышались голоса — рокочущие мужские, надрывные, почти плачущие женские.

— Родители, — тоскливо сказал конопатый и переглянулся с приятелем Васечкой.

— Дети, — усмехнулся Иван. — Как есть дети — боятся, что папенька с маменькой заругают.

— Это самое «детство» не мешает вам втягивать их в ваши дела, — процедил Митя.

— Не наши. Общие, — очень серьезно сказал Иван, а Петр, наоборот, ухмыльнулся. — Кто ж если не мы — «племя младое, незнакомое»? Не питерское старичье, те отечество только до края довести могут!

Раздался звук шагов, к дверям общей камеры торопливой почтительной побежкой примчался давешний городовой. Дверь распахнулась.

— Хорошо провел вечер?

— Познавательно, — ответил Митя, направляясь к выходу.

— Потерпите, юноши, скоро вас заберут родители, — выпуская Митю из камеры, кивнул отец гимназистам.

— А нас? — нахально поинтересовался Петр. Под ледяным отцовским взглядом невольно отшатнулся… и тут же качнулся обратно, явно злясь на себя за испуг.

— Для вас нынешним разом тоже все обойдётся лучше, чем могло. Вы нашли удачное прикрытие, — холодно бросил отец.

— Это… Это не они! — Тодоров вскочил. — Это я пригласил Дмитрия, нам было интересно познакомиться.

— Рад, что сын нашел себе приятелей. — все также холодно бросил отец и дверь камеры с лязгом захлопнулась у него за спиной.

В тусклом коридоре участка обнаружился нервно теребящий перчатки ротмистр Богинский. Жандарм открыл было рот — поздороваться хотел, или еще что, но натолкнулся на безучастный отцовский взгляд и сомкнул губы со звуком отчетливого хлопка.

В молчании они зашагали по коридору — отец впереди, ротмистр с Митей следом. Оправдываться Митя не собирался. Он не знал, что на вечеринке будет эта парочка неблагонадежных — Иван и Петр, не знал, что полицмейстер вломится с обыском, не знал… Отец мог бы его оправдания и принять, а вот общество… Светское общество — не полиция и не закон, оно не знает жалости и не прощает ошибок, наивности и непредусмотрительности. Для него «не знал» — не оправдание. Единственная причина, по которой можно попасть в тюремную камеру без ущерба для репутации — дуэль. А в Митиной нынешней ситуации были лишь стрельба и угроза жизни. А вот дуэли… дуэли не было, а значит и оправдываться — бессмысленно. Завтра о нем будет судачить весь город.

Они поднялись по лестнице, и отец распахнул дверь, не затрудняя себя стуком.

— А откажетесь — в тюрьму ваши пащенки пойдут, оба! На каторгу! — донесся ор полицмейстера, и женский плачущий голос выдохнул:

— Брат! Умоляю, они же дети!

— И к чему это вас Ждан Геннадьевич так убедительно склоняет, господин… Шнеерсон? Шмуэль Бенционович, верно? Это ведь вы во время набега виталийцев големов к пристани направили? — отец вопросительно поглядел на довольно молодого, и даже щеголеватого раввина, сидящего напротив полицмейстера на рассохшемся казенном стуле.

— Азохн вэй, такой большой начальник помнит бедного каббалиста с чугунки! Я был уверен, что как надобность закончится, ваше высокоблагородие не то что Шнеерсона, но даже «йосек» моих глиняных в лицо узнавать перестанет, — каббалист поднялся навстречу. — Вот, явился по просьбе сестрицы старшей, поскольку имею такое себе счастье быть дядей этих двух юных оболтусов, — он кивнул на приткнувшихся на лавке Захара и Сару Гирш. По обеим сторонам от них, то ли стражей, то ли наоборот, охраной, сидели мужчина и женщина. Были они оба немолоды и довольно бедно одеты. По тому, как гимназист Гирш мрачно не поднимал глаз на мужчину, Митя предположил, что это и есть тот самый отец-сапожник.

На всякий случай покосился на обувь и разочарованно хмыкнул — надежда найти в кабинете полицмейстера еще одного маэстро, вроде Йоэля, только по сапожному делу, рассыпалась прахом. Обувь на всех членах семейства была грубовата.

Тем временем полицмейстер тоже соизволил подняться — неторопливо и вальяжно, явно не торопясь приветствовать начальство:

— А у вас, я гляжу, Аркадий Валерьянович, и знакомства весьма либеральные, — он насмешливо покосился на каббалиста. — И сынок в нигилисты подался. Сочувствую, весьма… Чтоб у главного полицейского губернии… — этот титул полицмейстер не произнес, а скорее прошипел, казалось, слова жгли ему гортань, — … сын с неблагонадежными вязался! Тайные сходки, нелегальная литература… — полицмейстер с торжеством показал на сваленную у него на столе гору нелегальщины, раза в два больше, чем настоящая стопочка брошюр из квартиры Тодорова.

Митя захлебнулся бешенством. Ах ты ж хитрый мерзавец!

Не дрогнув ни единым мускулом, отец поднял тонкую книжечку сверху стопки:

— Надо же… «Значение политических убийств»? — он бросил на Митю холодный, нечитаемый взгляд.

— Это не наше! Нам всё подкинули! — пронзительно завопил Захар. — Вы подле…

Хлопком широкой ладони Гирш-старший запечатал ему рот. Женщина на скамейке обхватила Сару за плечи и заплакала — по смуглому лицу по катились слезы.

Отец глянул на форзац, и также невозмутимо закончил:

— Из хранилища в нашем Департаменте.

Широкая издевательская улыбка будто прилипла к лицу полицмейстера.

— Я их все велел переписать и пометить, Ждан Геннадьевич. Видите, вот тут… — отец провел пальцем по чернильной отметке на форзаце.

— З… зачем? — рот у полицмейстера нелепо приоткрылся.

— На случай если их потребуется кому-нибудь подкинуть, конечно же, — улыбка отца больше походила на оскал. — Только кто вам сказал, что вы можете это делать по собственной инициативе и для своих личных надобностей? — он одарил внимательным взглядом приободрившегося каббалиста.

Взгляд полицмейстера заметался: на отца, на Митю, на каббалиста. Напоследок он глянул на Богинского и наконец проблеял:

— З… захват подпольного кружка — это не личная надобность, а дело государственное!

— Но вы не захватили подпольный кружок, — с деланным сочувствием вздохнул отец. — Вы вломились в законопослушный дом на обыкновенное чаепитие. Напугали мадам Тодорову и барышень. Отправили в тюрьму детей уважаемых родителей. Господин Шабельский уже извещен и скоро будет здесь, равно как и отцы гимназистов. А теперь еще и занялись вымогательством. Что от вас требовали? — отец резко повернулся к каббалисту.

У того дрогнули губы, потом он криво усмехнулся и безнадежно усталым голосом ответил:

— Ровным счетом ничего.

Пару мгновений отец пристально глядел на него:

— Что ж, как угодно. Глядите, чтоб потом не стало хуже.

— Я, конечно, извиняюсь, но только наше еврейское счастье такое, что хуже будет по-любому: не так, так эдак, не нам, так кому еще… — совсем по-стариковски вздохнул тот и поднялся. — Так что, ежели наши бунтовщики и заговорщики теперь обратно дети уважаемых родителей, может, мы-таки пойдем?

— Идите, если угодно, — покивал отец.

— Благодарствуйте, — его круглая шляпа качнулась в поклоне, и семейство Гиршей, неразборчиво бормоча благодарности, кинулось к выходу. Сам каббалист направился следом вальяжной походкой альвийского денди на променаде. Остановился возле Мити и близоруко сощурил темные, как вишни, глаза.

— Сердечно рад вашей дружбе с нашим Захарией, юноша. С вами куда как способней его выпутывать выходит. И дешевле, — коротко поклонился и вышел вон.

— Вы что, их вот так и отпустите? — взвился полицмейстер.

Отец улыбнулся — холодно и зло:

— Так я и вас, Ждан Геннадьевич, не задерживаю.

— В каком… смысле?

— Ни в каком — ни в личном, ни в служебном. Я отрешаю вас от должности.

Глава 23. Разжалованный полицмейстер

— Вы… — полицмейстер потянул слишком тугой воротничок. — Не имеете права!

— Право… — перебирая брошюры на столе, протянул отец. — Вам ли говорить о праве… — полицмейстер продолжал стоять, и отец просто аккуратно выдернул у него из-за спины стул и уселся сам.

Полицмейстер побагровел — теперь он оказался зажат между собственным столом, стеной с портретом государя и сидящим отцом. Как загнанная в угол крыса.

— Итак, ваша деятельность на посту полицмейстера… — отец зажал трость между колен и скрестил на ней руки, разглядывая полицмейстера, как обычно разглядывал подследственных в камере. Они всегда тоже стояли. — Десяток нераскрытых убийств, из них в половине виновный настолько очевиден, что не раскрыть их можно лишь при большом желании. Банда налетчиков, которых взял княжич Урусов — воровской хабар испарился аки сон златой, как раз после допроса вами главаря. Мздоимство, мало, что без меры и совершенно не по чину, так еще и во вред развитию местной промышленности, что, сами понимаете, наносит ущерб государственной казне. Казна, она, конечно, и не к такому ущербу привычная, но… Исчезновение денег на новый фотографический аппарат — это уже форменное крохоборство, Ждан Геннадьевич!

— Вы… это клевета! У вас нет доказательств, — полицейский затрясся — не понятно лишь, от страха или гнева, лицо его налилось дурной кровью, а глаза выпучились, как у безумного.

— Кроме того, что вы в последнее время изрядно вложились в собственную безбедную старость? Именьице в Мариупольском уезде прикупили — море, солнце, виноград — можно позавидовать!

— А вы не завидуйте, ваше высокоблагородие, — процедил полицмейстер, глядя на отца исподлобья. — Наследство я получил. От безвременно почившего троюродного дядюшки.

— И для вас его кончина стала неизбывным горем. Именье у моря почти что и не утешило, — серьезно покивал отец. — Мысли о бренности жизни одолевают. Настолько, что и приказ выполнить душевных сил не хватило — и это при временном военном положении в губернии! — отец даже руками развел. — Городовой Родченко, погибший на пристани во время варяжского налета, был единственным полицейским служащим, принявшим участие в отражении набега.

«А отец знает его имя» — мелькнуло в голове у Мити.

— Остальных-то вы так на улицы и не вывели, Ждан Геннадьевич, хотя приказ вам был отправлен. Струсили?

— Как вы смеете! Я… я их собирал! Все видели!

— Все видели, как вы суетились возле участка, в очередной раз демонстрируя печальную неспособность выполнить свои обязанности. А теперь вот налет на домашнюю вечеринку гимназистов. Не знаю пока, что вам нужно от каббалиста, или, что вернее, от нанимателя его, строительного подрядчика господина Полякова. Может, он тоже из числа ваших… дядюшек.

Лицо полицмейстера перекосило очередной гримасой.

— Но бездоказательно отправить в кутузку детей из приличных фамилий — это была ваша ошибка. — отец поглядел на него укоризненно.

— У них была нелегальная литература, это совершенно точные сведения!

— И куда же она делась?

— Не знаю! Но знаю, что там крутился ваш сынок! — полицмейстер по-плебейски ткнул пальцем в Митю. — Не знаю, что и как он сделал…

— Предки, какая нелепая попытка оправдаться, — отец брезгливо сморщился.

— Мне не в чем оправдываться! И я не стану подавать в отставку!

— Я вас и не прошу. Я попросту отставляю вас от должности — с последующим расследованием.

— Вы… вам не позволят! Вы не понимаете, с кем связались!

— Так расскажите мне. — вкрадчиво поинтересовался отец.

Полицейский даже рот раскрыл, явно собираясь разразиться уничижительной речью… и захлопнул его. Даже губы поджал в куриную гузку.

— Я — дворянин! Вы меня оскорбляете!

— Вызовите меня на дуэль, — равнодушно предложил отец, поднимаясь.

Полицмейстер взревел — шагнул было к отцу и уперся грудью в стальной наконечник трости.

— Извольте покинуть помещение участка. С пустыми руками, будьте так любезны, — проследив взглядом за дернувшимся к ящику стола полицмейстером, уточнил отец.

— Ваши личные вещи будут отправлены вам на квартиру.

— Вы об этом еще пожалеете, господин Меркулов! — полицмейстер выпрямился до хруста в спине. — А вот я… я, конечно, уйду и отправлюсь прямиком в Петербург, в Министерство! И посмотрим, смогут ли отставленные от двора ваши покровители — Белозерские — вас защитить! Не пройдет и пары месяцев, как я вернусь, а вот вы — отправитесь вон! Честь имею!

— Сомневаюсь, — меланхолично обронил отец.

Полицмейстер побагровел еще сильнее, но не сказал ничего, лишь подчеркнуто-издевательским жестом вскинул пальцы к околышу фуражки. Правда, угрожающую торжественность его ухода несколько подпортила необходимость протискиваться мимо отца по стеночке, но зато дверью Ждан Геннадьевич хлопнул от души.

— Вы бы с ним поосторожнее, — не поднимая глаз от собственных ногтей, обронил жандармский ротмистр. — Ждан Геннадьевич имеет высокого покровителя. Поговаривают, что самого графа Игнатьева, министра внутренних дел.

— А ваш покорный слуга — всего лишь старый циничный сыскарь, а вовсе не благородный идальго Дон Кихот Ламанческий, готовый жизнь положить в бою с великанами. Сражался он отважно, но великаны его отделали. А я предпочитаю подождать, но победить, — хмыкнул отец. — Граф Игнатьев отстранен от должности, наш с вами общий шеф нынче — граф Толстой, Дмитрий Андреевич.

— Отстранен? — повторил Богинский.

— На прошлой неделе. И вдобавок разорен. — усмехнулся отец. — Обретается нынче в своем имении в Киевской губернии. Ждан Геннадьевич скоро узнает, что в Петербург ему ехать незачем и не к кому.

Митя посмотрел на отца одновременно с одобрением и осуждением. Терпеливо ждать пока полицмейстер лишится покровительства, чтоб тут же от него избавиться — это было поистине прекрасно! Но зачем же подчеркивать неблагородство своего, а значит и его, Митиного, происхождения?

— Полагаете, Ждан Геннадьевич об этом еще не знает? — быстро спросил ротмистр.

— Полагаю, что ему так или иначе об этом сообщат, — с внимательной ласковостью разглядывая ротмистра, протянул отец.

Тот даже и не дрогнул — почти. Разве что едва заметно — для внимательных наблюдателей.

— Я зачем вас поджидал-то, Аркадий Валерьянович! — лишь чуть-чуть торопливей, чем это было бы естественно, выпалил Богинский. — Тех двух поднадзорных, что господин полицмейстер схватил нынче, можно пока не выпускать? Хочу их допросить: кто-то же передавал варягам перед набегом сведения о сторожевых башнях и порубежниках!

«А кто-то и вовсе всё сделал, чтоб порубежников скомпрометировать и в казармах запереть, — вздернул брови Митя. — И кто бы это мог быть? Ах да, господин Лаппо-Данилевский, предводитель губернского дворянства, а вовсе не парочка поднадзорных. Но Богинскому об этом не расскажешь. Хотя бы потому, что неизвестно — не получает ли он у Лаппо-Данилевского второе жалованье.»

— Попробуйте, — согласился отец, но в голосе его звучало сомнение. — Хотя если бы все преступления совершались исключительно лицами, замеченными в выступлениях против властей, я бы сейчас не был вашим начальством, — он прощально кивнул ротмистру.

— Аркадий Валерьянович, — окликнул вслед Богинский. — Покровитель там, или нет, а полицмейстер наш… бывший полицмейстер… скользкий, как угорь, и мстительный, как африканский мавр. С покровителем или без — он не забудет!

Отец только кивнул, давая понять, что услышал предупреждение, и пошагал прочь.

— Может, сказать ротмистру, что один из тех двоих поднадзорных — человек полицмейстера? — нагоняя отца, поинтересовался Митя. — Или даже оба?

— С чего ты взял? — с любопытством покосился на него отец.

Митя открыл рот… И закрыл. Рассказать отцу, что большая часть нелегальной литературы была довольно безобидного свойства, а если целью был Захар Гирш — а точнее, его дядюшка, каббалист со строительства чугунки — то компрометировать гимназиста надо было чем-то посерьезнее. Вот Петр и принес с собой морозовскую брошюрку, призывающую к убийствам. Хотя Петр умом не блещет, и его вполне мог использовать его приятель Иван.

Но если пересказать все эти умозаключения, первое, что отец спросит: «Так нелегальщина все же была? И куда она делась?» И что, отвечать чистую правду: «Я по ней пальцами поводил, и она прахом рассыпалась»

Поэтому Митя лишь пробормотал:

— А кто тогда? Барышни и гимназисты? Так они как наш Ингвар — один раз пойдут на этот их кружок, другой — откажутся. Разве ж можно от них ждать постоянных сведений?

— Ингвар отказался, а тебе обязательно было туда тащиться? От светских хлыщей прямиком к поднадзорным полиции: не мог бы ты менять круг знакомств… не столь радикально?

Митя даже остановился: отец сделал какие-то вовсе неожиданные выводы из его слов!

— Если ты хотел таким образом наказать меня, то я ведь уже разрешил тебе вернуться в Петербург. Приедет твой дядя — и отправляйтесь.

Отец снова зашагал по коридору, в раздражении с каждым шагом впечатывая наконечник трости в пол.

Митя пару мгновений смотрел ему вслед, и потащился следом. А что он мог сказать? Что не хочет ехать в Петербург? Или что встречи с дядей он, скорее всего, не переживет? Если, конечно, не сдохнет раньше.

У дверей участка мрачная Ада поджидала старшего братца. Завидев обоих Меркуловых, улан решительным шагом направился к ним.

— Аркадий Валерьянович, рад встретить вас обоих — чтоб не было потом разговоров, что я у вас за спиной… — он резко повернулся на каблуках, пристально уставившись на Митю. — Если бы мои сестры не были обязаны вам честью и жизнью — я вызвал бы вас на дуэль, Дмитрий! А так просто убедительно прошу к ним более не приближаться.

— Петя! — Ада вцепилась обеими руками брату в локоть. — Причем тут Митя? Это же я взяла его с собой.

— С тобой не я, с тобой родители после поговорят. — процедил Петр. — Но сама, без сопровождения ты бы не пошла — не вовсе же безголовая. А тут и сопровождение явилось! — он окинул Митю взглядом с ног до головы. — Прошу принять мои слова со всей серьезностью, Дмитрий! Довольно уже, что вы всех трех старших… перебрали. от Лидии до вот, Ады. Будьте так любезны остановиться, пока до Алевтины не дошло. Прошу прощения, Аркадий Валерьянович. — и он поволок Аду к выходу.

— Что за мерзости ты говоришь, Петр Шабельский! — тяжелая дверь участка, захлопнулась за ними, отрезая возмущенный Адин вопль.

— Сдается, круг твоих светских знакомств еще больше сузится, — задумчиво сказал отец. — Мне жаль.

«А мне — нет. — подумал Митя, вслед за отцом выходя на улицу. — С Даринкой же мне не запрещали встречаться, а она единственная из сестер Шабельских, кто меня сейчас интересует. Хотя любопытно, что Петр о ней даже не вспомнил».

— Зато среди либеральной молодежи станешь героем — они же понимают, что, если бы нашли нелегальную литературу, так дешево бы не отделались.

Подошвы постукивали по булыжникам площади, осенний ветер забирался под сюртук: что хорошо в провинции — перешел площадь, и уже дома. Ванна, горячий чай, постель… Голос отца монотонно так звучит, успокаивающе…

— И все же как тебе удалось ее уничтожить?

Задумавшийся Митя даже рот уже открыл, ответить, да так и замер. Вскинул глаза — и наткнулся на пристальный, испытывающий взгляд отца.

— Не понимаю, о чем ты! — отрезал Митя.

На лице отца мелькнуло отчётливое разочарование. Он тяжко вздохнул:

— И когда ты поймешь, что я тебе не враг и ты можешь мне довериться?

Они молча пересекли площадь, и уже у самых ворот дома отец спросил:

— Не желаешь говорить о нелегальщине, тогда, может, объяснишь хотя бы, что за мертвецкий кирпич, из-за которого меня вызывал губернатор? И который срочно следует поставить с нашего завода во все присутственные места губернии? А заодно уж почему мои городовые требуют с меня «хоть по половинке кирпичины на брата»?

— Э-э… Мнээээ… — только и мог протянуть Митя.

Лихорадочно соображая, что ответить, он вслед за отцом вошел в дом, после промозглого октябрьского ветра погружаясь в тепло, и запахи позднего обеда.

— Аркадий, неужели правда? — тетушка, с неприлично растрепавшейся прической, выскочила навстречу и замерла, буравя взглядом отца. На Митю она старательно не смотрела.

На лестнице второго этажа стоял Ингвар. Половиной пролета ниже сквозь балясины перил подглядывала Ниночка, а под лестницей, затаив дыхание, чтоб не прогнали, засела Леська.

— Что тебя так взволновало, Людмила? — отец отдал трость и шляпу возникшей, точно бесплотный дух, Маняше.

— Что Дмитрий… связался с каким-то… разбойниками… бунтовщиками… и его… арестовали?

— Как видишь, вот он, Дмитрий, жив, здоров и на свободе, — отец кивнул на Митю. — Что у нас на обед? — отец направился было в сторону столовой, но тетушка отчаянно метнулась ему наперерез:

— То есть, ничего подобного не было? Ее превосходительство и госпожа Лаппо-Данилевская, хочешь сказать, они… солгали?

— Здесь была Лаппо-Данилевская? — насторожился отец.

— Да! Я велела подать чай, Ниночка читала им стишок, они даже аплодировали, я была так счастлива… А потом они сказали, что приехали меня поддержать… И удивились, что я не знаю… И сказали… Что он! — она вдруг крутанулась на каблуках и устремила на Митю обвиняющий перст. — Состоит в организации! Злоумышляющей против власти! И императора! Что полицмейстер его разоблачил! И что никто не поверит, будто ты не знал о его художествах! Тебя тоже могут арестовать! — пронзительно завопила она, обеими руками хватаясь за брата, будто тут уже стояли жандармы, готовые тащить его в крепость.

— Людмила, успокойся! — почти испуганно отдирая от себя пальцы сестры, зачастил отец. — Я уже все уладил!

— Как? Как ты это уладил?

— Выгнал полицмейстера, и все дела!

— Как… выгнал? — тетушка замерла, смешно растопырив руки и выпучив глаза.

— Как обычно начальник гонит зарвавшегося подчиненного.

— Что же ты наделал! — страшным шепотом выдохнула Людмила Валерьяновна. Руки ее повисли вдоль тела, и она медленно опустилась прямиком на ступеньку лестницы. — Мне же дамы все про него рассказали! У него же везде — волосатая лапа! Он с влиятельными людьми связан, оказывает им услуги, они его ценят, и с ним сам губернатор предпочитает не ссориться! А ты его выгнал? Аркадий, это конец! Он поедет в Петербург, ты потеряешь всё, к чему шел долгие годы, и мы… Ниночка… дом в Ярославле продали… — она уставилась на Митю дышащим ненавистью взглядом. — Все из-за этого мальчишки!

— Сестра, немедленно прекрати истерику! И оставь, наконец, моего сына в покое!

— Твоего сына? — она истерически расхохоталась. — Вся губерния знает, что он тебе не сын! Пусть эти Кровные приезжают и забирают, наконец, своего пащенка, которого они тебе подсунули! Одни беды от него!

Тишина. Душная, как пуховая перина, и тяжелая, как могильная плита, опустилась сверху. Митя уставился перед собой. Не на тетушку. Не на отца. Самое страшное, что могло быть в жизни, оказывается, не гоняющаяся за ним смерть. И не отсутствие приличного гардероба. А увидеть выражение отцовского лица сейчас. Увидеть и прочесть, что отца у него больше нет. То есть, отец есть, но… нет.

— Прошу прощения, — голосом, гулким и холодным, как дыхание свежей могилы, сказал Митя. — Я пойду к себе в комнату. Обедать не буду. Не голоден, — и чеканным шагом — ступенька — ступенька-ступенька… так легче идти ровно, не шатаясь, если ставить ногу на каждую ступеньку и еще немного вдавливать, будто та могла убежать, он двинулся вверх по лестнице. Прошел мимо Ингвара — за плечом мелькнула бледная, растерянная физиономия германца. Кажется, тот дернулся вслед, но Мите до него дела не было. Главное, не сбиться с шага, не заорать, не устроить безобразную истерику в стиле тетушки. Дойти. Дотянуть до комнаты. И захлопнуть за собой дверь.

Он шагнул в поджидающую его внутри темноту.

На горло Мите легла узкая девичья ладонь, острые, как ножи, когти впились в кожу и обдавая мертвенным холодом, в ухо шепнули:

— Когда ты уже сдохнешь, наконец?

Глава 24. Разборки с марой

Посеребренный нож скользнул из рукава в ладонь раньше, чем эти слова прозвучали. Митя крутанул его между пальцами и ударил назад. Тьма сзади шевельнулась, нож пырнул пустоту, а кончики когтей глубже вошли в шею. Митя почувствовал, как течет кровь.

— А-ах! — сладострастно выдохнули у него над ухом и длинный тонкий язык скользнул по коже, слизывая кровь.

Ощущения были чудовищными! Края языка оказались острыми, как двухсторонний клинок, и горячими, как раскаленное железо. Рвущийся из груди крик удалось задавить отчаянным усилием, Митю выгнуло в спине, затылок долбанулся о закрытую дверь — будто сзади никто и не стоял! Но хватка на горле не ослабевала.

— Думаешь, если ты упокоил и убил, теперь можешь делать, что хочешь? — прошипел голос и новое прикосновение языка к шее вызвал новый всплеск боли. — Брать — и не платить?

— Арххх! — Митя захрипел, судорожно дергаясь в сомкнувшейся на горле хватке.

— Чшшшто? — яд в голосе, казалось, был материальным — он разъедал кожу. — Сказать что-то хочешь? Ну, говори…

Хватка на горле разжалась, а чудовищный удар в спину швырнул его через всю комнату. Митя с размаху рухнул на кровать, так что та протяжно заскрипела. Перекатился, путаясь в перине, заскреб руками и ногами, отчаянно пытаясь освободиться от обмотавшегося вокруг одеяла, и свалился, всем телом грянувшись об пол.

Растопырившаяся, точно огромный паук, мара замерла напротив. Ее бледное лицо слабо светилось в темноте, глаза казались темными горячими ямами — так угли горят под слоем золы. Из-под подрагивающих от едва слышного рычания кровавых губ выглядывали желтые клыки — гибкий, не по-людски длинный, алый язык смачно прошелся по одному, по второму и припадая грудью к полу, мара медленно поползла к нему — ее свисающие рыжие патлы скребли по доскам, как скребет волочащийся за крысой голый хвост.

— Я ничего не брал!

Даже раздирающая горло боль вдруг отступила — Митя рывком взвился на ноги, отступил, едва не рухнув снова на кровать, и выставил перед собой нож.

— Да чшшшто ты говоришшшшь! — прошипела мара, подкрадываясь все ближе. Хребет ее нечеловечески изгибался, то прогибаясь до самого пола, то выламываясь чудовищным горбом, сложенные за спиной крылья судорожно топорщились. — А мертвеца кто ссссегодня поднял? Вот так просто взял — и потревожил смертный покой. Не ради спасения, не ради защиты, а для чего?

— Он был мне нужен! — прохрипел Митя, сам понимая, что звучит жалко.

— Какая незамутненная наглость! — кровавые губы рыжей мары растянулись в издевательской ухмылке, обнажая клыки до самых десен. — Нужен, надо же! Зачем?

Мите до спазма в горле хотелось придумать какую-нибудь красивую, значимую причину. Или хотя бы просто рявкнуть: «Не твое дело!» Но в глубине черных провалов, заменяющих маре глаза, явственно и несомненно мерцала насмешка, и он решил не унижаться.

— Ради денег! — зло отрезал он.

— Ах, ради деееенег! — мара вдруг замерла и медленно отклонилась назад, усаживаясь на пятки. Выпростала ногу, полностью утратившую человеческие очертания и ставшую похоже на лапу насекомого, и озадаченно почесала затылок.

— Ну, это же все меняет!

— Правда? — Митя растерялся.

— Нет! — рявкнула она, разевая пышущую темным жаром пасть. Одним слитным движением изогнулась в хребте, оттолкнулась от пола и вдруг враз оказалась рядом. Ее глаза-ямины, черные и непроницаемые, как смертная тьма, распахнулись — в глубине их медленно и страшно разгорались огни. — Лавры господина Бабайко покоя не дают?

Митя даже пятиться перестал, настолько оскорбительно это прозвучало. Есть все же разница: грязный жадный лавочник и он! Даже нежити это должно быть очевидно!

— Ты не понимаешь! — почти прорычал он.

Белая холодная щека почти прижалась к Митиной. Медленно, самыми кончиками клыков мара снова прошлась по его шее, оставляя на ней две тонкие кровавые борозды, тут же замерзшие хрупкими алыми сосульками под дыханием ледяного шепота:

— Так объясни мне…

От ее близости болели кости — как если бы он лежал на каменной плите.

— В современном мире… — глядя поверх рыжей макушки и стараясь не дышать запахом разрытой земли и растоптанных цветов, начал он.

— В современном… — повторила она и захихикала.

«Что смешного? — искренне обиделся Митя. — Не в боярской Руси живем! Заводы, автоматоны, чугунка. Даже здесь, в губернии, аж в трех домах перуновы молнии для освещения используют. Фотографика, вот, тоже: всего какие-то десять минут не шевелиться — и твой портрет готов. Так над чем она смеется?»

— И что же ты хотел мне рассказать о твоем современном мире? — насмешливо прошелестела мара.

— А то! — рявкнул он, отталкивая ее от себя и перекатываясь по постели. — Не при Кие с братьями Щеком и Хоревом живем! Это тогда, кто имеет силу, тот имеет всё. А сейчас кто имеет всё — тот имеет и силу. Это первые Истинные Князья в древние времена получали всё потому, что они — Истинные! А в наше время нельзя просто… просто убить всех и взять, что хочешь! А какое отношение будет к Истинному Князю — без денег? Как ты себе представляешь нищего Истинного — сейчас? В наши дни?

— Хм… — мара отстранилась от него, продолжая придерживать за плечи. Только вот ее когтистые пальцы сомкнулись с такой силой, что Митя понял — еще чуть-чуть и под этой хваткой его кости раскрошатся в пыль, в мелкую костную муку. Дикий крик рвался из груди, но показывать слабость было нельзя, дать нежити почувствовать живую боль — все равно, что выставить блюдце с вареньем рядом с пасекой. — Действительно… Даже на удивление разумно. Современный Истинный Князь должен быть богат… — задумчиво проговорила она.

Митя не стал отвечать на это ее «на удивление» — сейчас было не время показывать обиду.

— По древним законам Истинный князь равен Великому Князю дома Даждьбожьего, а в том, что касается Кровных дел — и самому государю-Даждьбожичу, — продолжала мара. — Истинный Князь своей волей дворянство давать может. Так что да, деньги нужны. Много денег. На придворную жизнь. Содержание своих людей, да просто, чтоб никто не смел пасть разевать или предложить взятку. Взятка Смерти — это довольно забавно, но люди — такие идиоты. Так что да! Ты прав! Истинный Князь должен быть богат, и, если ради этого нужно поднять мертвого — Истинный Князь в своем праве! — торжественно закончила она.

Так искренне это прозвучало, что Митя чуть не вздохнул с облегчением, но в этот момент мара вдруг замерла, похлопала залитыми тьмой глазищами и с размаху стукнула когтистой рукой себя по лбу:

— Я забыла! Ты-то — не Истинный князь! Потому что ты до сих пор живой!

И рванула Митю за плечи к себе. Ее пасть распахнулась, перед самым его носом жутко сверкнули острые, как шилья, клыки. И в тот же миг он с обеих рук вонзил посеребренные ножи маре под ребра, норовя или распороть легкие, или еще лучше — добраться до сердца. Или что у нее вместо…

Посеребренные клинки вошли как в масло — легко и мягко, не встречая сопротивления. Мара взвизгнула и ударила когтистой пятерней в грудь, в клочья раздирая уцелевшую во всех сегодняшних перипетиях сорочку.

Митю отшвырнуло назад и шарахнуло спиной о подоконник. Один нож он удержал, зато второй так и остался в теле мары. Растопырив крылья, мара кинулась к нему — над ее распоротым боком клубился черный дым. Митя дернул к себе портьеру, набрасывая ее на голову мары. Под плотной тканью мара рванулась — вырванный из стены кронштейн шарахнул ее по голове. Митя подхватил толстую полированную деревяшку — и принялся охаживать ею барахтающийся у его ног комок бархата и крыльев. Из-под портьеры донесся глухой вопль, треск, мелькнули когти и в воздух полетели драные клочья ткани. С хрустом разодрав портьеру, мара взвилась из кучи лоскутов и ринулась на Митю.

В лучах заглядывающей в окно луны серебряным блеском сверкнул клинок. Лезвие полоснуло мару по лицу, вспарывая бледную кожу. Длинный, через лоб и до подбородка, разрез вскипел черным дымом, мара взвизгнула и ее когти ударили Митю по глазам.

Он увернулся в самую последнюю секунду, снова ударившись об стену — когти мары располосовали обои. Клинок ударил сбоку, распарывая плечо, мара вильнула в воздухе — ее судорожно молотящие крылья смахнули со стены зеркало. Митя кинулся следом и провалился в удар, нож в замахе вонзился в стену. Он попытался выдернуть нож. Налетевшая сбоку мара врезалась в него, всей тяжестью снося в сторону. Митя плашмя рухнул на пол, перекатился. Падающую на него сверху мару встретил выставленный обломок зеркала. Митя стиснул пальцы на острых краях. Кровь из ладоней брызнула во все стороны. Разогнавшаяся мара всей тяжестью напоролась на осколок. Кусок стекла с омерзительным скрипом вошел ей в грудь.

— Я тебе эту стекляшку знаешь, куда засуну? — прошипела она, взмывая к потолку. Зависла, растопырив крылья, как нетопырь. И медленно, с усилием, потянула осколок из груди. Зазубренная стекляшка остро сверкнула в лунном свете и полетела прямиком в Митю.

Митя успел вскочить. Схватил подушку, отмахнулся. Обломок вспорол подушку — вихрь пуха и перьев взмыл к потолку. Белые перья из подушки налипли на черные крылья мары, та пронзительно зашипела и сложив крылья, упала на Митю.

Она оказалась невероятно, чудовищно тяжелой! Будто сверху на него рухнула могильная плита! Его вколотило в пол, мара приподнялась на локтях и ощерила клыки.

— Ты… обещала! — насилуя перехваченное горло, прохрипел Митя. — Слово… дала… Не будешь… меня… убивать…

— Как в моем современном мире говорили: я — хозяйка своего слова! Захотела — дала, захотела — взяла обратно! — фыркнула мара.

Эти слова настолько противоречили самой сути честного слова, что Митя только и мог судорожно забиться, пытаясь скинуть пришпилившую его к полу нежить.

Мара прижалась к нему ледяным телом и прошипела у самого уха:

— Сказал, что деньги нужны для Истинного Князя, вот и будь им! Я тоже один раз сказала лишнего перед лицом Темной Хозяйки — и стала марой[22]. Так почему тебе должно nовезти больше? — ее руки, чудовищно сильные, сомкнулись у Мити на горле.

Сперва пришла боль, а потом перед глазами потемнело. Темнота распахнула двери — оттуда дохнуло леденящим холодом и донесся тихий, завораживающий шепот. Шепот этот манил, звал, Митя почувствовал, как проваливается в него, как в болото, погружаясь в караулящую его тьму.

Сгущающийся мрак распорола ветвистая молния! Боль исчезла, в легкие хлынул воздух, Митя распахнул глаза.

Трескучая перунова дуга искристым ореолом полыхала за спиной мары. Ломкие, брызжущие золотом цепи перуновых разрядов обернули ее тело, ореолом вспыхнули по крыльям. Мару выгнуло, как туго натянутый лук, крылья конвульсивно задергались, в залитых тьмой глазах замелькали сполохи, она мелко затряслась, скатилась с Мити и замерла рядом на полу, широко раскинув крылья.

За спиной у нее стоял Ингвар — а на конце обернутой проволокой трости плясал пучок молний.

Глава 25. Признание мерзавца

Ингвар шагнул вперед — короткий выпад и он ткнул тростью в лежащую мару, до отказа вывернув ручку. Мару снова выгнуло дугой. Раскинутые крылья судорожно забили по полу, запрокинутая голова стучала об пол, рыжие волосы пошли волной, будто живые, и враз встали дыбом!

— Не… надо… — прохрипел Митя. Встать он не мог, но изогнулся и ударил подошвой, выбивая трость у Ингвара из рук.

Та отлетела, стукнулась об ножку комода, да так и осталась лежать — изломанные плети молний били из нее, прожигая паркет.

— Зачем? — закричали оба: Ингвар — раздосадовано, мара — хрипло. Ингвар подскочил к трости, повернул рукоять — молнии исчезли. Мара откатилась к окну и только там привстала на колени, опираясь на руки и растопыренные крылья. Дышала она тяжело, казалось, в груди ее что-то скрежещет, как сломанные часы, а волосы, торчащие вокруг бледного лица, будто лучики солнца на детском рисунке, производили впечатление одновременно смешное и жуткое. Смотрела она только на Митю.

— Говорил вам уже, это моя мара, — выдохнул Митя, и с трудом сел.

На него посмотрели непонимающе, а он разозлился — чего тут не понять? Мара — его, он к ней привык уже, и не мог допустить, чтоб ее совсем… того… Не убили, она и так нежить, но перуновы молнии на нее явно действовали. И это замечательно, теперь он знает, что и на смертевестницу есть управа. И мара это тоже знает. Прав был все же отец, Ингвар может быть полезен, весьма и весьма.

— А еще вы говорили, что она вам надоела, — процедил Ингвар, настороженно выставляя трость в сторону мары.

— Это еще хорошо подумать надо: кто кому больше! — проворчала мара.

На миг они с Митей замерли, оба на коленях, как зеркальное отражение друг друга. Потом мара зло прошипела:

— Опять выкрутилссся! Ладно… Сколько ни бегай — от смерти не убежишь! — и одним прыжком, с места, оттолкнулась руками и ногами, и перескочила на подоконник. Рванула за край — плотно подогнанная зимняя двойная рама глухо хрупнула и распахнулась. Мара сложила крылья и спиной вперед перевалилась через подоконник.

Ингвар вскрикнул и кинулся к окну.

— Она не разобьется, Ингвар, — Митя тяжело привалился к ножке кровати.

Холодный ночной воздух взвихрил портьеры, прошелся по комнате, вороша бумаги на столе. Послышался шорох громадных крыльев и мимо окна промелькнул черный силуэт. С высоты донесся скрипучий крик — и все стихло. Ингвар еще мгновение постоя у распахнутого окна, потом медленно и аккуратно принялся прилаживать раму обратно. Рама не входила, Ингвар отложил трость, вытащил из кармана отвертку, отжал край, поправил тряпки, проложенные между рамами для тепла. Все это размеренно, сосредоточенно. Не оглядываясь. Рама глухо стукнула и встала на место.

Хорошо… Не вставая с пола, Митя устало откинул голову на постель. Сам бы он так на место не приладил. Обеими руками потер шею: болезненно саднили порезы, под пальцами ощутимо наливались синяки. Вот нравится нежити его горло, прямо нездоровая страсть какая-то. Хотя могут ли быть здоровые страсти — у нежити? И какая страсть для нежити — здоровая? Живых грызть, а не душить?

Мысли текли вялые, бессмысленные. Подниматься с пола, не хотелось, а дойти до ванной так и вовсе представлялось чем-то навроде экспедиции по неизведанным сибирским просторам. Единственным желанием было, чтоб его не трогали.

Ингвар закончил возиться с рамой, и присел рядом на корточки, положив трость на колени.

— Что здесь происходит? Что за слово вам дала мара? — и руки его сжались на трости с такой силой, что Митя понял — если он не ответит, трость применят к нему.

— Подслушивали? — пробурчал он.

— Ваша школа, — неожиданно ехидно ухмыльнулся Ингвар. — Сами доказали мне полезность сего неблаговидного занятия!

А был такой правильный германский юноша! Но быстро научился плохому.

— Я не хотел подслушивать, — все же немножко правильности в Ингваре еще осталось — он смутился. — Я пошел за вами… Я хотел вам сказать… Ваша тетушка, она… это отвратительно! — с силой сказал он. — И ужасно, и… вы… вы не должны винить — себя!

Митя вскинул голову и с удивлением воззрился на Ингвара.

— Понимаете, женщины… — волнуясь, продолжил Ингвар. — Они порой ведут себя… Нет, случаются среди них, конечно, и настоящие товарищи. — торопливые эти пояснения он пробормотал самым равнодушным тоном, и тут же его голос наполнился страданием. — Но так называемые светские дамы… Вероятно, в силу узости интересов… Как у бывшей жены Свенельда… Они просто не понимают, что ведут себя бесчестно, потому что понятия чести и совести не доступны им в силу скудости ума. Они так развлекаются, не понимая, какую боль причиняют. Но вы… вы не должны страдать из-за чужого предательства! Мне это брат сказал, когда Анна от него ушла к Лаппо-Данилевскому, и он прав — если сам ведешь себя по чести, чужое бесчестье на вас не ляжет! Все эти «байстрюки» — до чего же мерзкое слово — все эти понятия о незаконнорожденных — лицемерная мещанско-дворянская мораль во всей красе! Если ваша мать предпочла какого-то Кровного хлыща такому замечательному человеку как Аркадий Валерьянович — хоть он и полицейский… В этом нет и не может быть ни вашей вины, ни его!

Выдернуть трость из рук Ингвара было легко — он даже не пытался удержать ее, так увлекся своей речью. По правилам, следовало бы залепить германцу оплеуху, но слишком велика была Митина ярость, слишком сильным желание хоть кому-то врезать. Ингвар и стал этим «кем-то». Прямой удар в грудь отшвырнул его к стене. Германец сдавленно охнул — и распростёрся на полу. Митя прыгнул на него сверху, коленом наступил на грудь, а трость двумя руками прижал к горлу:

— Если вы скажете еще хоть слово о моей матери, Ингвар, — наклоняясь к самому его лицу и глядя в затуманенные изумлением и болью глаза, прошипел Митя. — Я вас удавлю! Она умерла ради того, чтоб родился я! Я… я ее убил.

Руки у Мити разжались, он убрал трость, сам слез с Ингвара и плюхнулся рядом на пол.

Ингвар пошевелился. Заскреб ногами, отполз и прислонился к стене. Потер обеими руками горло, искоса поглядывая на сидящего рядом Митю и наконец с неожиданным сочувствием выдавил:

— Не говорите глупостей. Так случается, что женщины погибают, когда… — он явственно смутился, аж щеки вспыхнули. — Ну, когда дети… случаются… — он смутился еще больше и тут же с жаром продолжил. — Если бы у постели каждой женщины, а не только у Кровных и богачей, дежурил Живич-целитель… — и смолк под Митиным ироничным взглядом.

— У постели моей матери дежурили два Живича-целители. И она вполне благополучно родила меня. И даже прожила потом еще три… почти четыре года… И все это время знала, что обречена.

А ведь он не знал, представления не имел — тогда. Прибегал, на руки к ней взбирался, гулять тащил и она ни словом, ни делом, ни взглядом не показала, что срок ее жизни отмерян ровно до того момента, как ее сын сможет обходиться без присутствия матери. Настоящая Кровная княжна, она не выдала ни страха, ни тяжести на сердце, ни безнадежности. Разговаривала, улыбалась, сказки на ночь читала — он до сих пор помнит и слабый свет ночника, и шелест страниц, и как касался щеки локон из маминой прически, когда она наклонялась поцеловать его перед сном…

Он понимал, что уже через мгновение пожалеет о своей откровенности, но… Пусть он не может каждому в этом городе вколотить в глотку мерзкие слова о его матери, но хотя бы в доме, где он живет, никто не посмеет думать о ней плохо!

— Я не байстрюк из Моранычей, ясно вам? Я — Истинный князь, — процедил он. — Истинный князь Мораныч.

Митя прерывисто вздохнул: столько времени хранить тайну — и вдруг разоткровенничаться. И с кем? С Ингваром!

— Как сказочный Кощей Бессмертный? Очень смешно! А я тогда — государь-Даждьбожич, — фыркнул Ингвар.

А тот взял — и не поверил! Ну и Предки с ним, не убеждать же его!

— Истинных Князей не бывает! Это всё сказки, которые придумали Кровные, чтобы оправдать свое привилегированнее положение. Будто бы их происхождение какое-то не такое, как у других людей.

— И никаких таких Кровных Сил у них нет! — этого уже Митя стерпеть не мог! — Это ж кто угодно, любой лавочник может хоть реку поднять, хоть хищного нава уложить.

— Один такой лавочник мертвяков поднимал не хуже Кровных, — саркастически бросил Ингвар. — А уложили их ваш отец с моим братом и уездным урядником.

Вот уж действительно, как не вспомнить господина Бабайко! Который этого вот самого Ингвара на колодезной цепи повесить собирался!

— Бабайко не поднимал навий своей Кровью и Силой, как Моранычи! Он пробудил древних местных «божков».

Не он, а ведьма, но не посвящать же Ингвара во все подробности.

— … они могли бы стать как наши Чтимые Предки, если бы племя, которое их чтило, не исчезло. Бабайко отдавал им чужую кровь — да попросту жертвы приносил, чтоб они усилились! А уж они поднимали для него мертвяков. А уложил тех мертвяков — я! Вы обязаны мне жизнью, Ингвар! И ваш брат! И отец! И весь уезд! Я вас всех спас!

Еще Даринка, но она — не в счет. Сама наделала, сама исправила. А вот Митино вмешательство было настоящим подвигом! Среди всех владевших им чувств промелькнул маленький, но приятный всплеск самодовольства — тут же подпорченный Ингваровой скептической миной.

— Спасли и уже почти полгода молчите, вместо того, чтоб тыкать этим в нос всем и каждому? — насмешливо протянул тот.

Сразу появилось желание и правда ткнуть Ингвара в нос. Кулаком и покрепче.

— Не можете вы быть Истинным Князем! Истинный князь, да еще Мораныч, таким быть не может!

— А таким? — тихо спросил Митя, исподлобья поглядев на Ингвара.

Будто невидимая кисть мгновенно выбелила германцу лоб и щеки. Он шарахнулся назад, с силой приложившись затылком об стену.

— Уйййй! — хватаясь за голову, болезненно прошипел Ингвар, снова поглядел на Митю и подрагивающим голосом попросил. — Уберите… это. С вами и без того нелегко, но это уж и вовсе…

Митя растянул губы в улыбке, наслаждаясь тем, как испуганно метнулся в сторону взгляд Ингвара, и убрал. Это. Ингвар едва слышно перевел дух, и тут же ворчливо объявил:

— А откуда мне знать, может, любой Кровный Мораныч способен… эдакую рожу скорчить?

Митя оскорбленно моргнул. Рожу? Скорчить?

— У меня, знаете ли, среди них знакомцев нет, происхождением не вышел! Может, у вас у каждого — по вот такой вот чуде с крыльями, которая отсюда только что вылетела? Может, вы всё выдумали, чтобы…

— Меня не считали незаконнорожденным? — вместо него закончил Митя. — Знаете, Ингвар, я бы предпочел быть ублюдком, но чтоб моя мама осталась жива. Или хотя бы умерла не из-за меня, — шепотом добавил он, немедленно пожалев о своей откровенности.

Если Ингвар посмеет сейчас посмеяться, придется его все-таки убить. И Предки с ними, с непочиненными автоматонами!

— Да я-то как раз знаю. — пробормотал в ответ Ингвар, а Митя впервые задумался о том, что у братьев Штольц родителей тоже нет.

— Отец от холеры, а мать почти сразу за ним. Меня рожала… Я ее и не видел никогда, — словно почувствовав его интерес, отозвался Ингвар. И с горечью добавил. — Так что не вы один вроде как убили свою мать.

Помолчали.

— Это что ж выходит, — Ингвар ошеломленно покачал головой, — жила-была ваша мама… то есть, вот сейчас жила, в наши самые обыкновенные, нынешние времена, а не в какие-нибудь… стародавние?

— Я вам даже больше скажу: в Москве, а не в тридевятом царстве, — буркнул Митя.

— К портнихе наведывалась, горничных по щекам хлестала…

— Ингвар, я вам сейчас врежу.

— Да-да, это у вас семейное — простолюдинов бить! Они с вашим отцом поженились, а потом как в мифах про всяких Гераклов и Тесеев рассказывают, только там древние боги в мужчин входили, а тут Морана вселилась в вашу маму, чтоб вы стали Истинным Князем? Вам не кажется, что это все равно звучит как… болезненный бред? Она же малокровная была, я помню, говорили! Морана не могла выбрать кого посильнее?

Митя рвано вздохнул: он ведь тоже часто думал — почему? Почему такая чудовищная тяжесть легла на плечи его почти лишенной Кровной Силы матери? Может, будь на ее месте полнокровная Морановна, она бы не умерла? Или хоть бы прожила подольше?

— Полагаю, малокровных попросту не жалко, — зло кривя губы процедил он. — С полнокровных толк есть, а малокровные — почти как обычные люди.

— От людей, к вашему сведению, толка побольше, чем от ваших Кровных! — Ингвар вдруг резко выпрямился, снова едва не стукнувшись затылком об стенку. — Погодите, если вы и правда Истинный Князь, вы же можете помочь людям! Эта ваша мара правду сказала: Истинный Князь почти как член царской семьи?

— Больше! — обиделся Митя. — Во-всяком случае, чем какие-нибудь Ольденбургские или Мекленбург-Стрелицкие![23]

— То есть, в вашем обожаемом высшем свете вы можете… Дверь в любую гостиную ногой открывать!

— Я не пьяный извозчик, чтоб открывать двери ногами! А светская гостиная — не дешевый трактир!

— Все равно, все равно! — возбужденно зачастил Ингвар. — Вы можете хотя бы выкупные платежи отменить! А то ведь цена тех клочков земли, что господа помещики отдали своим несчастным крестьянам, уже давным-давно выплачена, сколько можно с людей проценты тянуть? Не империя, а ростовщик какой-то!

— Ингварррр! Это только ваши приятели Гирш с Тодоровым прочли пару книжек господ французских социалистов и думают, что знают, как править лучше самих Даждьбожичей! А сами понятия не имеют, из чего складывается государственный бюджет! И куда расходуется!

— А вы, можно подумать, знаете! — окрысился Ингвар.

Митя не знал, но слышал эту фразу в гостиных, от тех, кто знал. Наверное… Правда, одного из них отец арестовал за растрату казенных средств, а другого не успел — тот пустил себе пулю в лоб. Но от того фраза не стала звучать хуже!

— Да поймите вы! Если я стану Истинным Князем, мне плевать будет и на людей, и на справедливость!

— Что, еще больше, чем сейчас, плевать? — зло сощурился Ингвар.

— Мертвецы вообще равнодушны! — едва слышным шёпотом ответил Митя.

— Причем тут… — раздражено начал Ингвар.

— Потомок, рожденный от Мораны Темной, должен упокоить мертвое, убить живое и умереть. Вы сами вспомнили про Кощея Бессмертного, первого Истинного князя Мораныча. Он был личем. Высшей нежитью! Той, что полностью сохраняет разумность. У него ведь даже спрятанная филактерия[24] была! Ну, помните: сундук на дубе, игла в яйце…

Даже в полумраке видно было как расширились глаза Ингвара.

— Вы не подумайте, смерти я не боюсь! — не доставало еще, чтоб его заподозрили в трусости! — А вот стать не-мертвым… — Митя обнял колени, чувствуя, как как уже сейчас его потряхивает от потустороннего холода.

— Погодите… Погодите… — Ингвар наоборот, резко подался вперед и уставился в темноту комнаты, будто видел там что-то недоступное другим. — Если этот ваш Кощей в самом деле был — а не только в сказках — высшей нежитью, с иглами в яйцах на деревьях…

Митя шокировано воззрился на Ингвара, но тот даже не заметил этого взгляда:

— Откуда же тогда взялись Моранычи? — выкрикнул он.

— Тихххо! — прошипел Митя, запечатывая Ингвару ладонью рот. — А то от ваших криков тут отец откуда-ни-возьмется. А может даже тетушка с Ниночкой!

Ингвар втянул голову в плечи и покосился на дверь. Они еще посидели, настороженно прислушиваясь, но за дверью Митиной спальни было тихо. Ингвар дернулся, освобождаясь от Митиной ладони.

— У меня сегодня, конечно, день потрясений — древние мифы оживают! — начал он.

— Я не древний миф! — обиделся Митя.

— Но даже в древних мифах живой мертвец не может заводить детей! — не позволил перебить себя Ингвар.

— Это вы к чему? — переспросил Митя и даже сам почувствовал, что вопрос его прозвучал как-то… туповато.

— К тому, что ежели сказочный Кощей и вправду был личем — он не мог быть родоначальником Кровных Моранычей! А если он был первым Моранычем, то не мог быть личем!

— А… как же? — глупо пробормотал Митя. Чтоб тебя те самые личи поели, колбаса германская! Очевидная же, общеизвестная вещь: Кощей Моранович, прозванный Бессмертным, был личем. И другая очевидная вещь: от первого, Истинного, Мораныча, пошли все Кровные роды Моранычей в империи. А теперь как?

— А я знаю? — возмутился Ингвар. — Это ж ваши сказки! Вы, господа Кровные, как безграмотные крестьяне: те в ведьм верят, а вы — что от мертвеца могут дети народиться!

— Ну так ведьмы существуют… — рассеяно отозвался Митя.

Ингвар захохотал: совершенно плебейски, дергаясь всем телом и всхрюкивая, потому что зажимал себе ладонями рот, чтоб хохот не услышали за пределами комнаты.

— Какой вы все-таки смешной, Митя! — наконец протянул он, мотая головой как лошадь. — Свееетский лев, петербуржец, а такой легковерный! Ведьмы… существуют… ооох, не могу!

— А хотите пари, Ингвар? — вкрадчиво предложил Митя. Треклятый германец парой слов перевернул его представления о мире, будет только справедливым отплатить ему тем же! — Я вам докажу, что ведьмы — существуют, а вы… Почините автоматоны! И мой, и Зиночкин!

Ингвар посмотрел на Митю снисходительно, и даже сверху вниз:

— Я починил ваш автоматон, Митя. И Зиночкин тоже.

— То есть… как?

— А так! Вы сделали то, чего я от вас никак не ожидал: защитили невиновных оборотней, которых даже я обвинял, и спасли девушек в гимназии. Я решил, что сделаю то, чего не ждете вы. У вас же завтра… — Ингвар покосился на темноту за окном и уточнил. — Почитай, уже нынче именины, верно?

— На Дмитрия Ростовского, я же говорил, — начал Митя. Хотя нет, он это альву говорил. И зачем-то пустился в объяснения. — Родился-то я тремя днями позже, тридцать первого октября, но там в святках Козьма с Дамианом, вот родители и выбрали, а то мучился бы, как тот призрак петербургского чиновника у Гоголя, что шинели сдергивал[25]. А мне сие неприлично: и как сыну Кровной княжны и как сыну полицейского, — и он наконец выпалил. — Почему вы раньше не сказали?

— Ждал, пока вы меня попросите. Просто попросить, Митя. Неплохо бы вам этому научиться, вместо того, чтоб заключать тупейшие пари! Но избавить вас от невыносимой самоуверенности будет благим деянием, — германец почти брезгливо протянул Мите руку. — Покажите мне вашу ведьму, и я докажу, что все ее фокусы — не больше, чем фокусы! Мошенничество и ловкость рук. А вы, — он на мгновение задумался и тут же его губы скривила улыбка. — Вы скажете правду! Что вы все выдумали, и никакой не Истинный Князь!

— Так правду или что не Истинный? — принимая протянутую ему руку, поинтересовался Митя.

— Вот вы… — Ингвар отшвырнул его ладонь. — Так и норовите весь мой мир перевернуть. Но с ведьмой у вас не выйдет, слышите!

— Слышу, слышу. Для вас я другое условие придумаю, раз автоматон вы уже починили. — Ингвар уставился на него укоризненно, а Митя растянул губы в издевательской улыбке. — Идите спать, Ингвар, следующей ночью не придется.

Ингвар резко поднялся и зажав трость подмышкой, направился к двери:

— Вот всегда я знал, что спорят только дураки и мерзавцы. Мерзавцы — знают, а потому спорят; а дураки — не знают, но все равно спорят. Не думал, что примерю на себя роль мерзавца!

— Ингвар, — негромко окликнул его Митя.

Ингвар обернулся — и по прерывистому вдоху и вновь залившей лицо германца бледности Митя понял, что Истинная сущность снова выглянула наружу, превращая лицо — в череп, а глаза — в тускло светящиеся провалы:

— На будущее запомните: роль мерзавца я всегда оставляю за собой.

Глава 26. Прогулка по еврейскому кварталу

Дзонг-дзонг-дзонг! — стальные копыта автоматона цокали по брусчатке мостовой. Наново отполированные Ингваром бока паро-коня сверкали в лучах заходящего солнца. Сам Митя, в перелицованном старым портным сюртуке с кожаными вставками, отлично гармонирующим с автоматонным шлемом и очками-гоглами, гордо покачивался в седле. Белоснежные манжеты сорочки почти-от-«Калина»-немного-от-«Генри»-и-еще-чуть-чуть-от-старого-Якова-Альшванга прятались под раструбами автоматонных перчаток, и он чувствовал, наконец, как устремляются ему вслед взгляды прохожих: то одобрительные, иногда даже восторженные, а то откровенно завистливые. В этих взглядах можно было купаться, ими можно было откровенно наслаждаться — особенно почти-ненавистью, с которой на него глазели сперва парочка молодых улан, а потом и компания гимназистов на углу. Но наслаждаться не получалось.

За завтраком Митя сидел вдвоем с Ингваром. Ни отец, ни тетушка к столу не вышли, а вбежавшая в столовую Ниночка была немедленно отловлена и уведена примчавшейся следом Маняшей. Девочка пару раз оглянулась на накрытый стол с такой тоской, что Ингвар немедленно застыдился и уткнулся взглядом в тарелку. Митя с невозмутимым видом принялся намазывать еще горячую, только из печи, булку, ледяным маслом.

— И как в вас еда-то лезет? — Ингвар нервно оглядел ряд пустых стульев.

— Мне мертвяки аппетит не отбили, а прекратить есть от тетушкиной излишней живости, было бы и вовсе глупо, — принимаясь за чай, парировал Митя.

Дальше они трапезничали в полном молчании и так же в молчании разошлись по комнатам. К чаю отец еще не вернулся со службы. В доме повисла настороженная, хрупкая тишина, лишь чувствовалось едва слышное живое дыхание за каждой дверью, будто обитатели комнат то ли прятались, то ли наоборот — сидели в засаде. Прислуга, и та сновала по лестницам бесшумно, а стук от ручки полового ведра в руках Маняши прокатился по дому будоражащим звоном. Вот на этом звоне Митя и решил, что с него довольно: оделся со всей возможной тщательностью в старые-новые вещи, и, невольно ступая на носки, чтоб не нарушить затаенную тишину, спустился по черной лестнице. Вывел паро-коня из конюшни — после Ингваровой заботы его вороненый двигался плавно, а пыхтел весьма деликатно. И выехал в город.

«Если так рассудить, то ссора вышла весьма своевременно. Может, моего отсутствия даже и не заметят. А заметят, так пусть думают, что это у меня манера такая — при любом нервном потрясении из дому сбегать. Тонкость чувств, то-сё…».

Митя попытался порадоваться столь удачному случаю, но радоваться не получалось, а огорчаться Митя себе запретил. Он всегда знал, что значит для отца мало, или даже вовсе ничего. А стоило понадеяться, что это не так, как надежда оказалась жестоко развеяна: отец сразу согласился считать его незаконным. Недорого стоили ни его так называемая любовь к сыну, ни к покойной жене. Сразу поверил — потому что так ему проще. Можно о Мите не вспоминать, а думать только о своей разлюбезной службе. А Митю, на радость тетушке с Ниночкой, отправить к Белозерским. И Митя не огорчился бы даже, вот ни чуточки, так ведь убьют же Белозерские, как есть прикончат, во исполнение воли Великой Бабушки Рода! И податься ему некуда, куда ни кинь…

— Эй-эй, Дмитрий! Попридержите-ка паро-коней!

Скорей насмешливый, чем испуганный оклик заставил Митю дернуть рычаг автоматона даже раньше, чем вынырнуть из печальных раздумий. Он опустил глаза — и только многолетние усилия по воспитанию в себе светского человека позволили удержать на лице достойное невозмутимо-приветливое выражение.

Глядеть на младшего Потапенко было неприятно. Еще недавно здоровый, как медведь, то есть, как ему и положено, и ярко-щеголеватый, как настоящий казак, теперь хорунжий отощал и поистрепался, будто обыкновенный, лесной топтыгин после зимней спячки. Щеки его болезненно ввалились, а красные воспаленные глаза тяжело моргали. На Митю он глядел, прищурившись и то и дело облизывая пересохшие губы, а еще от него тянуло застарелым перегаром.

— Если батьку моего встретите, не кажить, шо меня видели, — хрипло пробормотал Потапенко, одергивая расхристанный мундир и безуспешно пытаясь заправить сбившуюся комом несвежую сорочку. — А вы куда эдаким франтом?

— Да так, — Митя с трудом удержался, чтоб не попросить младшего Потапенко об ответной услуге: если хорунжий встретит Митиного отца, так тоже… не говорить.

Но он же не наивный казак-оборотень, дитя степей и лесов, а циничный воспитанник светских салонов и точно знает — о чем просят не говорить, о том и рассказывают в первую очередь. Без большой нужды лучше и вовсе ничего не скрывать — и Митя сказал чистую правду. — В модный дом еду, с портным моим надо бы повидаться. А вы не хотите… — Митя замер с приоткрытым ртом, в последний момент не иначе, как чудом удержавшись от предложения что-нибудь передать призраку Фиры Фарбер. А ведь один из его давних страхов начинает сбываться — он уже путает мир живых и мертвых. Что дальше будет?

— Ничего я не хочу, — за собственными душевными терзаниями Потапенко не обратил внимания на Митину оплошность. — А жиденка вашего, Йоськи, погани ушастой, в модном доме нету. К синагоге ихней езжайте! Все там, суббота у них, тварей.

— Вы антисемит, хорунжий? — искренне удивился Митя.

— А как же! — охотно согласился Потапенко. — Я их, жидов, ненавижу! Я ж Фирочку, ясочку мою, просил: крестись — и поженимся! На все бы плюнул: на батьку, на товарищей боевых, на чин казачий, в отставку бы ушел, ничего мне, кроме нее, не надобно! Я просил, я умолял, а она — ни в какую. Люблю тебя, говорила, а предательницей народа своего быть не хочу! Если б, говорила, нашим хоть хорошо в империи жилось, тогда еще ладно, можно было, ради любви-то. А так, все равно что на могилы предков плюнуть. Ежели такая как есть — плоха, так и не надобно ничего, говорила. А только не поженили бы нас, пока она иудейкой оставалась, ни за что б не поженили! Это все они Фирочку, ясочку мою, настраивали да отговаривали, особливо Йоська тот ушастый, вот уж ни альвам, ни людям. А она меня любила! Любила! А они… — он безнадежно махнул рукой и сгорбившись и подволакивая ноги, побрел прочь. — Жидовня поганая, шоб им всем сдохнуть без покаяния.

Митя еще какое-то время смотрел хорунжему вслед, покачал головой и повернул паро-коня в сторону синагоги. Еще не стемнело, но день словно угас, готовый смениться ранними осенними сумерками. Ветер пробирался даже под теплый сюртук, но шествующие по улицам люди, одетые не в пример легче Мити, будто и не чувствовали холода. Наметанным глазом Митя отметил, что и одеты жители еврейской части города нынче не в пример лучше обычного, и даже лохмотья нищих будто бы вычищены и подшиты: свежие заплатки выделялись на фоне остальной одежды. Лица преисполнены важности, будто у сановников, в залах Зимнего дворца, беседующих о делах государственных.

На миг Митя даже почувствовал себя точно, как в свой единственный визит в Зимний, дожидаясь отца в малой приемной — совершенно чужим и не стоящим внимания. Но одно дело, когда придворные дамы в парадных платьях и важные царедворцы не обращают внимания на приткнувшегося в углу смущенного мальчишку, а другое — вот это вот! Он здесь всех выше: и потому что в седле автоматона и по положению! Митя приосанился и тут же вспомнил, что тогда, в Зимнем, он тоже расправлял плечи до боли в спине и ничего-то это не изменило. И там, и здесь толпа обтекала его, как неодушевленный предмет.

По крупу паро-коня звучно хлопнули, металл загудел так, что дрожь прошла до самого седла, заставив Митю подпрыгнуть и резко обернуться.

— Приветствую достопочтенного Дмитрия Аркадьевича! Как здоровье вашего уважаемого батюшки?

Митя поглядел сверху вниз в запрокинутое к нему лицо каббалиста, дядюшки Гирша. Сам Гирш с сестрицей тоже были здесь, переминались за спинами хмурых родителей и глядели исключительно в землю.

— Благодарю, с утра был благополучен.

Или не был, но откуда Мите знать, если они не разговаривали? И даже не виделись. Знать бы еще: про отца каббалист из вежливости спросил, или с намеком? Слухи по городу разлетаются со скоростью лесного пожара, так что о вчерашнем скандале в семействе главы полицейского Департамента могут судачить даже на еврейских кухнях.

— Вы ежели вон в тот проулок свернете, как раз на Екатерининский проспект выедете, — поглаживая паро-коня по крупу, будто живого, протянул каббалист — теперь уже точно с намеком.

— И снова благодарю, но я неплохо ориентируюсь в городе, — старательно сохраняя невозмутимость, кивнул Митя. — Но я здесь по делу: ищу Йоэля Альшванга.

— Ага… — каббалист заложил руки за спину и принялся качаться с каблука на носок, внимательнейшим образом разглядывая Митю. — А чего ж не завтра, в мастерскую, а вот прям нынче, в святую субботу, да прям сюда, будто вы ему друг?

Очень хотелось вспылить, но светский человек не пылит. И не пылает, а всегда сохраняет должное хладнокровие как с выше, так и с нижестоящими.

— Нужда неотложная, знаете ли… Про подкладку на сюртук сказать надобно. Представьте, какая трагедия будет — вдруг до завтра не успею? А подкладка уж не та…

— Увы, трагедия подкладки превышает мое жалкое разумение, — покачал головой каббалист. — Что ж, вон он идет, ловите, пока не поздно!

— Спасибо, — поблагодарил его Митя, разворачивая автоматон. И чуть было не решил, что над ним подшутили — потому что не узнал сразу ни старого портного Якова, ни Йоэля.

Помахивая тростью, старый Яков, облаченный в строгий и даже элегантный черный лапсердак, с выпущенной поперек жилета серебряной цепочкой часов, торжественно вышагивал по мостовой и вещал громогласно, явно чтоб его высокоучёные рассуждения слышала вся улица:

— «Гашома им кисеи, вгоорец гадойм раглай»! Сказал Господь: «Небо — мой стул, а земля — скамеечка для ног». И что же это значит? Зачем Богу вообще мебель?

Следующие за ним гуськом — младший брат, владелец «Дома модъ» в таком же лапсердаке, сестрица Цецилия, в черном, отделанном кружевами платье, и последним — Йоэль — почтительно внимали. На Йоэле был такой же лапсердак, как и на остальных мужчинах семейства Альшванг, только падающие из-под ермолки на плечи длинные волосы цвета старого серебра выдавали его чуждость всему. Он был чужим здесь, среди этих торжественных и сдержанно-радостных людей, но и там, за пределами еврейского райончика оставался чужим тоже. Митя почувствовал, как сильно и резко вдруг сжалось сердце. Хотя какое ему дело?

— Яков Исакыч, наше вам почтение! — у него за спиной заорал каббалист. — Тут до вашего племянника паныч по важному вопросу!

Старый портной обернулся, впился глазами в Митю и скроил странную гримасу: будто бы одновременно и ухмыльнулся, и скривился.

— И вам доброго здоровья, ребе Шмуэль! И вам, паныч Дмитрий! Только какие ж могут быть вопросы к честному еврею, — он скользнул взглядом по Йоэлю, нахмурился, но упрямо продолжил. — Да в святую субботу?

— Быстрые и исключительно на словах, — заверил Митя.

Старый портной нахмурился, потом скользнул взглядом по Митиному сюртуку и тяжко вздохнул:

— Ну только ежели на словах… И чтоб быстро! Смотри у меня! — он погрозил племяннику кривым пальцем с обгрызенным ногтем. — Вот дал же Бог мамзера в семью.

— Брат! — воскликнула Цецилия и глаза ее наполнились слезами.

— А ты вообще молчи! — Яков раздраженно зашагал к дверям синагоги. За ним потянулись остальные: только Цецилия еще оглядывалась на сына, да Гирш с сестрой пристально глядели на Митю, но так ничего и не сказав, скрылись за дверью.

Только каббалист задержался, и пока Митя выбирался из седла, негромко пробормотал:

— А знаете, Дмитрий Аркадьевич, как слово «мамзер»-то переводится? «чужая вина», во как! Это я к чему: не знаю, на что вам Йоська так срочно занадобился — не вправду же из-за подкладки! — он усмехнулся. — А только вы его не подведите! Ему в жизни и без того достается: и за мамку, и за батьку ушастого… — кивнул и тоже направился к синагоге.

Митя обиженно поглядел вслед: пусть нынче он и правда приехал не из-за подкладки — но это не повод считать подкладку делом настолько неважным, что только как предлог и использовать.

Он повернулся к терпеливо дожидающемуся его Йоэлю и рассеяно спросил:

— А и впрямь… зачем Богу мебель?

Глаза Йоэля распахнулись широко-широко, потом он сдавленно хихикнул и ломким от смеха голосом ответил:

— Так суббота же, святой день. «Если два человека сошлись и не говорили между собою о Божьем слове, то они согрешили». Вот как могут — так и говорят! И если у вас других срочных вопросов нет, а на этот — важный весьма — я ответил, так может, я уже и пойду?

— Нет, конечно! — Митя разозлился, правда, больше на себя — вот нужно было ему глупости спрашивать? он еще больше понизил голос и почти одними губами шепнул. — Сегодня.

— Что — сегодня? — уставился на него Йоэль.

— Доставят железо, — отрывисто бросил Митя. — Озаботьтесь, чтоб господин Карпас… он же тоже нынче будет здесь, верно? Чтоб встречал на причалах возле склада. С обещанными ценными бумагами наготове.

— Сегодня… — будто пробуя слово на вкус, повторил Йоэль. И мотнул серебряными волосами. — Сегодня я не могу.

— Что значит — не могу? — опешил Митя.

— Так суббота же! Праздник.

Митя втянул воздух сквозь зубы. Этот человек… альв… он — серьезно?

— Вы хотите сказать, что все наше дело не может состояться из-за дня недели?

— Несоблюдение субботы — самый большой из проступков, — теперь уже без всякого смеха сказал Йоэль.

— А такие деньги потерять — не проступок? — Митя в один миг освоил умение орать шепотом.

— Есть вещи выше и важнее денег — отрезал Йоэль.

— Для евреев? — вырвалось у Мити, и он тут же пожалел о своих словах — потому что лицо Йоэля буквально окаменело, словно из живого человека он превратился в прекраснейшую из мраморных статуй… в ермолке и лапсердаке.

— Конечно, мы, евреи, ради денег и мать родную продадим, — язвительно протянул он, провожая взглядом бедно, почти нищенски одетое семейство из трех женщин — две помоложе аккуратно поддерживали под руки шаркающую ногами старушку.

— Свою мать можете оставить себе! Как и других родственников, которые, — сейчас следовало остановиться, но злость на неожиданное и кажущееся таким глупым препятствие туманила разум, и Митя выпалил. — … даже за равного вас не считают!

— Меня нигде не считают за равного, — с хладнокровием давно пережившего обиду и смирившегося ответил Йоэль. — Альвам не нужен я, империи — весь мой народ, так что уж сделайте милость, оставьте меня с теми, кому я хоть как-то гожусь. Тем более, что Моисей Карпас тоже сегодня ничего делать не станет. Он также празднует субботу, как и все.

— Я… Вы… — Митя стиснул кулаки: эти люди, с их правилами — безумны! — Делайте, что вам угодно, господин Йоэль, но нынче ночью железо будет доставлено к причалам. И если Моисей Карпас не появится с оплатой, я просто пущу железо ко дну… и пропади все пропадом! — прошипел он и тут же пожалел! Проклятье, ведь можно привезти железо и днем позже, но не брать же слова обратно. Много чести!

Он круто повернулся на каблуках, направляясь к паро-коню.

— Нууу… — с издевательской задумчивостью протянул за спиной Йоэль. — Ночью суббота уже закончится.

Митя выдохнул сквозь зубы, стараясь не шипеть, как сифон с сельтерской. Только бросил через плечо взгляд на нахально скалящегося ушастого еврея — улыбка тут же исчезла у того с лица, будто ее веничком для пыли смахнули. Вскочил в седло и рысью погнал автоматон в сторону ткацкой фабрики. Оставалось надеяться, что хотя бы ведьма не станет над ним измываться!

Глава 27. Заносят ли ведьм в святцы?

— Я не могу сейчас никуда ехать!

Митя кивнул — он отлично понимал, что она и впрямь не может. И тихо ответил:

— Но тебе придется.

В этот раз найти Дарью Шабельскую не составило труда. Нужно было всего лишь подъехать к тетке, торгующей свечами рядом с собором, и спросить, где нынче «панночка-ведьма». Та неодобрительно поджала губы, словно Митино желание видеть их личную ведьму, оскорбляло ее до глубины души, но спорить не посмела. А погнала на розыски крутящихся поблизости нищих мальчишек. Минут через десять, сквозь зубы и через силу, сообщила, что «ведьмочка-деточка, благодетельница наша, нынче дюже занятая, однако ежели пышному панычу так сильно надобно, нехай ехает на ткацкую фабрику». И Митя поехал, ворча про себя, что, если бы барышня-ведьма уведомила его об этом способе связи хоть на день раньше, он бы не пошел в дом Шабельских, не столкнулся с Лидией, не вызвался проводить Аду, и не попался полицмейстеру! Мысль о том, что Даринке всего двенадцать, а сам он на четыре года старше, а значит, должен, как более опытный, сообразить, что такая связь понадобится, Митя немедленно изгнал из головы. Ибо нечего думать принижающие самого себя мысли! И без того найдется, кому их не только подумать, но даже высказать.

— В ткацком она! — перекрикивая исходящий от мрачного здания фабрики ровный гул, проорал мужичок у входа. — Ступайте вон в ту дверку, паныч, прямиком через прядильню, а там уж найдете. А за коняшкой вашим я пригляжу, чтоб не отвинтили чего…

Дверь распахнулась перед Митей и тут же навалилась тьма и духота. Цех был затянут грязно-коричневой пеленой пыли. Рядом мелькнул острый металлический угол прядильной машины. И тут же со щелканьем и лязгом исчез — машина укатилась обратно, выпуская из своего нутра спряденные нити. Существа, сквозь пыльную муть похожие на мелкую нечисть, немыслимо изгибаясь, ныряли под машину, ловко смахивали с крутящихся шестеренок пыль, и выкатывались с другой стороны в самый последний момент — когда казалось, что стремительно ходящие зубчатые гребенки сейчас перемелют их тела, добавляя кровавую краску в выплюнутую «паучихой» нить. Прядильная машина выпустила пар, следом взмыли новые столбы пыли, и завеса опять сомкнулась, лишь по-прежнему слышны были лязг и грохот.

Пыль запорошила глаза и набилась в легкие. Заходясь кашлем, Митя пошел сквозь мутную взвесь, на ходу нашаривая ладонью стену цеха. Наперерез выскочило одно из вертевшихся вокруг машины существ — и оказалось вовсе не нечистью, а тощим мальчишкой в одной лишь рубашонке и с покрытым слоем пыли лицом.

Закашлялся, упираясь обеими руками в стену и содрогаясь всем худеньким тельцем, сплюнул на пол сгусток крови — и снова скрылся в пыли. Кашель слышался со всех сторон. Не способный больше ни мгновения оставаться в этом аду Митя бросился вперед, всем телом ударился об дверь — та распахнулась, и он замер, жмурясь от бьющего в глаза света от высоких окон, и зажимая уши от нахлынувшего со всех сторон грохота.

Жужжали мерно крутящиеся бабины с намотанными на них нитками, вытягиваясь на зубцах ткацких станков. Рядом сновали бледные сутулые женщины, перехватывая нити, подтягивая, сплетая в тканное полотно. Митя согнулся от кашля, выталкивая из легких набившуюся пыль, а когда выпрямился, углядел у стены знакомую фигурку в потрепанной мальчишеской одежде и сдвинутом на затылок картузе со сломанным козырьком.

Прижимаясь к стене, Митя проскользнул мимо станков. Шум глушил его шаги, так что Даринка даже не обернулась, когда он остановился у нее за спиной, и тень его упала на лежащего перед ней ребенка. Мертвого ребенка. Черноволосый мальчишка выглядел лет на семь, но Митя откуда-то точно знал, что ему одиннадцать — просто тощим тельцем и малым ростом выглядел тот сущим ребенком. Рот мальчишки был испачкан кровью, страшно заострившийся нос глядел в потолок, а безжизненные, широко открытые глаза — прямо на Митю. Точно, как когда-то глядела на него мертвая мадам Сердюкова. Как смотрел призрак Эсфирь Фарбер, безмолвно требуя найти ее настоящего убийцу. Но Сердюкову и Фирочку убили, а этот мальчишка умер от естественных причин, Митя это знал точно!

Умереть от голода, болезней и истощения… законно!

Так чего хочет от него этот мертвый мальчишка? Кто ему виноват?

— Это я виновата! — Даринка подняла полные слез глаза.

Митя поглядел на нее дико.

— Чахотка… Скоротечная… Я… не справилась.

— Даже Живичи-целители не всегда могут справиться, — Митя присел рядом на корточки.

— На Живича у них денег нет.

Сложенные на груди руки мальчишки соскользнули, и его бессильная ладонь раскрылась, словно настаивая. Ведь не Даринку же он обвинял, это было бы и вовсе несообразно! И это обвинение Митя бы не принял. У Даринки есть свои грехи, но этот — не на ней. Не слишком задумываясь, что за обвинения, и почему именно он решает, принимать их или нет, Митя присел на корточки и его пальцы легли в эту требовательно раскрытую ладонь. Чего же тебе нужно?

Руку дернуло, точно прошило перуновой молнией. Радость была… давно. Когда еще было лето и пыль под босыми ногами теплая, и краюху черствого хлеба можно грызть, размачивая колючие крошки на языке. Потом дневную норму на фабрике повысили, и вырабатывать ее не получалось ни у него, ни у матери, а значит, платили меньше. Младшие, еще не способные работать, только пищали от голода, как щенята. А он заливал в пустой живот воды, сколько влезало, перетягивался старым, еще отцовским, кушаком, и шел на смену. После работы тело наполняла тягучая, выворачивающая суставы усталость, а привязавшийся кашель встряхивал желудок — его не унимали ни отвары трав, ни руки матери, обнимавшей его по ночам. Есть хотелось всегда, так что он начинал сосать собственный язык, почти в бреду представляя, что это — кусок мяса. Один из тех голубей, что иногда удавалось поймать — мать тогда варила похлебку с тонкими, как чахлые весенние травинки, мясными волокнами. Тогда на блеклых лицах младших появлялись улыбки. Младшие! Мама! И выработку снова повысили…

Митя хрипло выдохнул сквозь стиснутые зубы, выныривая из чужой памяти, и безошибочно нашел взглядом женское лицо. По щекам такой же черноволосой, как и мальчишка, женщины неостановимо катились слезы, она вытирала их рукавом, а ее пальцы, словно живущие своей, отдельной жизнью, монотонно, не задерживаясь ни на мгновение, продолжала запускать уток ткацкого станка между нитями.

— Она… она продолжает работать? — ошеломленно вырвалось у Мити.

— А что ей еще делать? — безнадежно откликнулась Даринка. — Иначе за сегодня ей не заплатят, а у нее еще двое… живых. И мужа нет.

Митя протянул руку и закрыл мальчишке глаза, пряча за опустившимися веками его обвиняющий взгляд. Полуослепшая от слез женщина замерла на миг, глядя на тело сына. Край расстегнувшегося рукава скользнула между зубцами, и ее пока еще мягко, почти неощутимо потянуло к жадно щелкающими зубцами ткацкого станка.

Митя схватил ее за руку — и дернул на себя. Женщина с размаху врезалась ему в грудь, схватившись руками за плечи, а станок пронзительно взвизгнул, будто злясь, что жертва ускользнула от него, заскрипел и задергался, в клочья раздирая нити.

— Ты что наделала! — подскочившая здоровенная бабища почти повисла на рычаге, останавливая станок. Тяжеловесно, как крейсер, она развернулась к женщине и угрожающе уперла руки в бока. — Оштрафуют дурищу- век не расплатишься!

— А ну, прекрати! — прикрикнула на нее Даринка. — У нее сын умер!

— Повезло мальцу, отмучился, — с абсолютной, подсердечной уверенностью откликнулась бабища. — При нашей жизни матушку-Морану молить надо, чтоб от младенчества к себе прибирала.

Ледяной озноб продрал Митю по спине:

— Не вам решать, — буркнул он и выдавил. — Штраф… сколько?

— Та, мабудь, пятерка…

— Остаток на похороны… или на еду… — с трудом проталкивая слова сквозь сведенное горло, Митя вытащил червонец.

— Шо, паны ясные-распрекрасные, сперва до смерти детишек работой умучиваете, а потом от собственной совести червонцем откупиться норовите? — звонко выкрикнула от следующего станка русоволосая девушка.

— Тихо ты, агитаторша. Расскажут еще. — шикнула бабища, и поспешила выхватить деньги у Мити из рук.

— Та шо там рассказывать. Вона, у паныча батька — главный полицмейстер! — дерзко фыркнула русоволосая.

— Он не полицмейстер, — пробормотал Митя.

— А, один бес! Шел бы ты, паныч, отсюдова, да панночку-ведьму прихватил! Спасибо вам, конечно, за помощь да за гроши, а только больно легко ты из кармана деньги достаешь, видно, что не последние. А у нас без этих рублевок дети с голоду мрут. Идить, идить, нечего тут… Мы уж дальше сами…

— Пойдем. — Митя подхватил Даринку подмышки, поставил на ноги и почти потащил к выходу. У двери она оглянулась, Митя — нет. Не выпуская из рук холодной, как льдинка, ладошки Даринки, он протащил ее через оба цеха и выскочил во двор.

— А ось и вы, паныч! Не сумлевайтесь, коняшка ваш туточки обихожен по первому разряду, — расплылся в улыбке сторож и в подтверждение смачно плюнул на борт паро-коня и до блеска растер рукавом.

Бросать сторожу положенный гривенник было почему-то… нет, не стыдно, а как-то муторно. Сторож кланялся вслед, качая головой, как китайский болванчик, а отвратительное ощущение не проходило.

Митя подсадил Даринку на заднее сидение, сам забрался в седло и раскочегарив автоматон, вывел его за ворота фабрики. Они долго ехали в молчании, пока Митя, наконец, не спросил тихо:

— Почему? Почему вы ходите по этим баракам, фабрикам, к этим… к этим людям? — голос его прервался. Тут было бы уместно напомнить, что барышне из хорошего дома не подобает снисходить до… быдла. Обрывки воспоминаний мальчишки вертелись в голове, переплетаясь с памятью недавно поднятого мертвяка. Что им надо от него, что? Он… он тут совершенно не при чем! Не он виноват в их бедах! Оставьте! Уходите прочь!

Несмотря на плотный завтрак, живот тянуло голодом, какой Митя не испытывал никогда в жизни. Этот голод словно был с ним всегда, впитался в кровь и проник в кости. Но остановиться, легко достать деньги и купить вон, хоть бублик у румяной торговки было откровенно стыдно. И от этого стыда он разозлился.

— В святые подвижницы выбиться желаете? А ведьм в святцы заносят?

— Я виновата, — тихо прошелестела за спиной Даринка. — Ведь это я подняла тогда тех божков. А они — мертвецов, а те — убивали. Я очень, очень виновата. И это я вовсе не потому, что вы тогда меня ремнем! За тот ремень я вам обещала отомстить — и еще отомщу, даже не сомневайтесь.

— И что — теперь вы жаждете спасти столько же жизней, сколько погубили? — неприятным голосом спросил Митя и по молчанию за спиной понял, что угадал. Он помолчал и наконец неохотно выдавил. — Вам было восемь лет, — он вовсе не собирался утешать дерзкую девчонку, но ведь это правда! Единственное разумение, которое имеется у ребенка в эдаком возрасте — это родительское, а что бывает, если и те без ума, понятно по кузине Ниночке. И вот, Даринке. — Если кто и виноват в сучившемся, так это ваш отец, который велел вам помогать Бабайко!

Великие Предки, да он сам был все же постарше, когда узнал, как сильно его жизнь будет отличаться от жизни других. Но у него хотя бы было детство, а потом… тоже вина. Перед матерью.

За спиной возмущенно засопели и подрагивающим от негодования голосом Даринка выпалила:

— И вы полагаете, что я, ведьма Шабельских. которая должна защищать семью, вот так возьму и возложу вину на своего отца?

— Может, вы и в пекло вместо него отправитесь? — тоже возмутился Митя.

— Если придется! Меня рожали для этого! В роду Шабельских ведьма отвечает за все!

— Так может, если уж вы за все отвечаете, они вас хотя бы слушаться будут? А не спускать добытые вами деньги на альвийский шелк?

— А вы не завидуйте! Думаете, я не знаю, что вы сами альвийский шелк хотели, а Альшванги вам отказали? Я всёеее знаю!

Конечно, он хотел! Это и усугубляло его раздражение!

— А вы… — начал Митя и смолк.

Ожидающий на выезде из города Ингвар, завидев Митин автоматон, неспешно полез в седло Зиночкиного пара-кота. Не ругаться же при германце, право-слово?

Глава 28. По кривой дорожке

— Куда же мы едем, на ночь глядя? — Ингвар вгляделся в сгущающиеся сумерки.

— А что, глаза у паро-кота после вашей починки не горят? — пробурчала у Мити из-за спины Даринка. Отчаянная жажда ссоры слышалась в каждой нотке ее голоса.

Самое ужасное, Митя ее понимал! Ссора, желательно — безобразная, с оскорблениями и взаимными обвинениями, позволила бы забыть удушливую пыльную завесу, тени в ее глубине, и мертвое тело мальчишки, брошенное на полу ткацкого цеха. Жаль, что он не может себе ничего подобного позволить. Он светский человек и никакие мертвецы не пересилят его выучки. Он не будет провоцировать скандал, как деревенская ведьма! Даже если на самом деле она — барышня!

Зато Ингвара соображения светского этикета не останавливали. Он смерил высокомерным взглядом скорчившуюся позади Мити щуплую фигурку в обносках и тоном взрослого, не одобряющего детскую невоспитанность, поинтересовался у Мити:

— Wer ist dieser ungezogene Junge?

— Kein Junge! — отрезала Даринка. — ou darfst dich nicht vorstellen. Auch wenn wir uns nicht kannten… Nur lngvar Stolz kann keinen Jungen von einem Mädchen unterscheiden![26]

— Не так вы часто встречаетесь, чтобы он узнавал вас в лицо. Особенно под этим картузом, — проворчал Митя и не удержался. — Впрочем, даже на ощупь пока что различия не велики, — и тут же завопил. — Ай! Не деритесь, барышня Шабельская! Вы же барышня, а не альвионский хулиган!

Под ребра ему врезался маленький, но о-о-очень твердый кулачок.

— Так вам и надо! — даже в сумерках было видно, как густо покраснел Ингвар. — Как можно говорить такие… такое… При юной девочке!

— Только что вы были уверены, что это — мальчик, — меланхолично заметил Митя.

— Не слушайте его, Дарья Родио… — и вдруг замолчал, зло сузившимися глазами уставившись на Митю. — Не может быть, чтоб вы это всерьез!

— Что именно, Ингвар?

— Решили воспользоваться дурацкими слухами, что ходят о семействе Шабельских и их… nфф… ведьмах! Думаете, сможете выиграть пари этими невежественными Ammenmärchen?[27]

— Что за пари? — равнодушно обронила Даринка — ясно было, что мысли ее весьма далеки от их беседы. Продолжает думать о том несчастном мальчишке и его матери? Снова винит себя? Вот же дурочка! Митя невольно оглянулся через плечо, вглядываясь в бледное личико под козырьком старого картуза. Почему именно те, кто делает что-то для других, рвут себе сердце, укоряя, будто делают недостаточно? Право же, выходит, что гораздо здоровее и разумнее, не делать ровным счетом ничего — и не укоряться! И беспокоиться о глупой девчонке тоже нечего! Митя заставил себя отвернуться.

— Дмитрий обещал показать мне настоящую ведьму, а я обещал доказать ему, что всякое ведьмовство — суть фокусы! Не примите за обиду, Дарья, но никакая вы не ведьма! Ведьм — не бывает!

— Я еще когда вот он так говорил, согласилась — не бывает нас! — проворчала из-за спины Даринка. — Чего наново-то спорить?

Ингвар мгновение подумал, и уставился сперва на Даринку, а потом и на Митю преподозрительно.

— Ты зачем его с собой взял? — очередной толчок кулачком в спину заставил Митю поморщиться — она прямо сейчас собирается расквитаться с ним за тот ремень?

— Он нам нужен. С автоматоном, и то — починенным! — я управлюсь, а с паровым драккаром — навряд, — пробурчал в ответ Митя, демонстративно потирая ушибленные ребра.

— Можно подумать, без него некому с драккаром управляться! — раздраженно прошипела она. — Кто туда nривел, тот и отведет!

— Подумать — можно, — согласился Митя. — И даже необходимо, и вот если хорошенько подумать, то можно и засомневаться, что сталось с теми, кто привел драккар туда за почти два месяца пребывания в темноте и сырости.

Судя по воцарившемуся молчанию, Даринка задумалась, тихо сказала:

— Ой! — и сдавленно сглотнула.

— Если вас мутит, то душевно прошу — не мне на спину!

— А славная была бы месть за все ваши художества!

— Только попробуйте: тот давний ремень вам пирожком покажется! — рявкнул Митя, уже сожалея, что не поменял новый-старый сюртук, на тот, что из лавки готового платья.

Два автоматона прорысили мимо сторожевых башен. Митя едва не вывалился из седла, вдруг обнаружив, что те не просто отштукатурены заново, но и на высоту человеческого роста облицованы кирпичом. Очень-очень знакомым кирпичом! И когда только успели? Неловкое движение удалось замаскировать под поклон — дежурящие у наново отлаженных паровых пушек казаки тоже раскланялись с Митей, а хорошо знакомый Вовчанский высунулся в бойницу и громогласно рыкнул:

— Кататься? Шо так поздно-то?

Никакого воспитания! Хотя что с оборотней возьмешь — лапу на стенку не задирают, уже, считай, знатоки этикета. Митя сложил ладони рупором и прокричал в ответ:

— Автоматоны Ингвар починил, вот, опробовать хотим, как по темноте пойдут. Если кто спрашивать будет, так и передайте!

— Передам! — заорал Вовчанский, так что слышно, наверное, было и в губернаторском дворце. Вот и хорошо!

— Отлично они по темноте пойдут, — проворчал Ингвар, поравняв паро-кота голова в голову с Митиным паро-конем.

— Не сомневаюсь, — кивнул Митя. — Ход даже мягче стал и не качает почти.

— Ну слава Предкам, думал, и не заметите, — буркнул в ответ Ингвар.

— Сейчас еще на сложной местности проверим, — хмыкнул в ответ Митя, оглядываясь. Башня почти скрылась из виду, так что даже оборотни не поймут, куда делись путники с дороги.

— Какой еще… — начал Ингвар.

— А вот такой!

Вороненая грудь паро-коня протаранила высокие кусты у обочины.

Пару минут они пробивались сквозь сплетение голых ветвей — непрерывно ругающийся, и кажется, пару раз получивший разогнувшейся веткой по физиономии Ингвар вел паро-кота следом. И наконец, очутились на едва заметной тропке вдоль берега реки. В просветы меж кустами мелькала водная гладь.

— Зачем… — начал Ингвар, оглядываясь.

— Должен же я выиграть пари! Даринка, — потребовал Митя.

— Думаете, будут нас выслеживать? — спросила та.

— Я бы не рисковал, — покачал головой Митя, и девчонка поднялась в седле, придерживаясь за его плечи. Зашептала почти неслышно, не сводя пристального, немигающего взгляда с помятых ими кустов. Сперва ее маленькие ладошки лежали на его плечах спокойно и вдруг стали тяжелыми, будто каменными, и точно, как от нагретых на солнце камней, от них дохнуло жаром. Глаза Даринки утратили цвет, став неприятно-прозрачными, и погнутые ветки стали распрямляться. Медленно, плавно, почти естественно, они приподнимались, снова сплетаясь между собой, и вот уже кусты выглядят так, будто между ними никто не продирался. Даже колючки торчат не обломанные!

Даринка шумно вздохнула и опустилась на сидение.

— Это… ничего не значит! — после недолгого молчания шокировано пробормотал Ингвар. — Они могли естественным путем…

— Могли, — согласился Митя. — Поехали. Ты отдохни пока, — скомандовал он Даринке. — Ехать долго.

Даринка за спиной негромко угукнула. В молчании, один за другим, два автоматона шли по тропе. Темнота сгущалась, в конце концов Митя зажег огни в глазах паро-коня. Стальные ноги мерно ступали по пятнам света, а из тьмы навстречу выступали то ветки кустов, покрытые яркой желтой листвой, то темные древесные стволы. Над головой, в пока еще темно-синем небе, вспыхнули первые звезды, отражаясь в похожей на дорогу черного стекла реке.

— Мы уже опоздали к ужину. — наконец рискнул напомнить Ингвар.

— Мы не вернемся к ужину, — через плечо бросил Митя, — самое раннее — завтра к утру.

— Но как же… Ваш отец, Людмила Валерьяновна — вы представляете, какой будет скандал?

— Представляю, — согласился Митя — он и вправду представлял. — Завтра, когда все будет сделано, придумаем, что врать. К примеру, что автоматон сломался, и мы застряли за городом.

— После моей починки автоматоны не ломаются! И я ненавижу ложь!

— А я ненавижу ходить пешком — но ходил же, и носить сюртуки из лавки готового платья — но носил же. Вот и вам придется смириться ради дела.

— Я даже не знаю, о каком деле идет речь! — жалобно протянул Ингвар. — Вы просто везете меня невесть куда.

— Узнаете, — многообещающе покивал Митя. И услышав гневное сопение, которое не заглушали даже цоканье когтей пара-кота, наконец обернулся. — В чем дело, Ингвар? Когда в поместье вы отправлялись на свидание с мертвецами, к которым вас никто не приглашал, были куда как решительнее!

— Я и сейчас не боюсь! — Ингвар глянул так гневно, что сверкание его глаз могло поспорить со светом из глаз пара-кота. — Но с нами юная барышня! Ее будут искать!

— Никто меня искать не станет, еще недоставало, — не открывая глаз, сонно пробормотала Даринка. — Как приду — так и ладно будет, — и подмостив кулак под щеку, снова задремала.

— Иногда хорошо быть ведьмой, — усмехнулся Митя.

— Ведьм не бывает, — упрямо повторил Ингвар.

Митя потянул рычаг, останавливая автоматон, и завертелся в седле. В свете глаз пара-коня все выглядело неверным, странным, зыбким. Кажется, сюда. Он перегнулся с седла, раздвигая кусты.

— Еще с четверть версты… — все также не открывая глаз, буркнула Даринка.

Митя в ответ кивнул. И впрямь, через четверть версты за кустами открылась крутая тропа, уводящая вниз к реке.

— Проедем? — то ли у Ингвара, то ли у самого себя спросил Митя. Но откликнулась снова Даринка:

— Бабайко тут паро-телеги гонял.

При упоминании лавочника Ингвар дернулся, но на удивление быстро взял себя в руки и даже неуверенно предложил:

— Давайте я первым, у меня все же паро-кот…

— Но вожу я лучше, — покачал головой Митя и решительно направил автоматон вниз.

Ехать было сложно. Рядом дышала холодом река. Если поднять голову, видно было какая она огромная — вода уходила за горизонт, другой берег, и ясным днем еле видный, сейчас полностью терялся во мраке, и казалось, это не река вовсе, а океан. Мелкие волны вкрадчиво плескались, будто специально затаились, ожидая, когда автоматон не удержится на сыплющихся из-под копыт мелких камушках или скользкой траве и вместе с седоками полетит кверху копытами прямиком в реку. И только — бульк! Удар об воду, и темные волны сомкнутся над головой, а сильное течение поволочет и его, и Даринку, и паро-коня. А спасительной рубашки от тетушки-Дановны больше нет!

Ну или разросшиеся ветки кустарника попросту вышибут его из седла — и он полетит один! Копыто паро-коня зацепилось за торчащий поперек дороги толстый корень — и Митя судорожно схватился за рычаги, удерживая автоматон на дороге. Сердце колотилось в горле, во рту разом пересохло. Единственным и совершенно отчаянным желанием было развернуть автоматон и мчаться обратно, но сзади ехал Ингвар, да и кто сказал, что наверх выбираться легче? Медленно-медленно, Митя подал рычаги вперед. Перебирая ногами, будто на сцене Мариинского балетного театра, паро-конь двинулся дальше.

Небольшая площадка открылась неожиданно — вот Митя, судорожно закусив губу, вертит рычаги, тяжестью собственного тела уравновешивая крен автоматона, а вот уже стоит на ровной земле, рядом возвышается растущая из прибрежной воды зеленая стена высоченных камышей, а за ней слышится плеск открытой воды.

— Хотите сказать, что тут ездили на паро-телегах? — пристраивая паро-кота борт к борту с Митиным автоматоном прохрипел мокрый, как упавшая в ведро мышь, Ингвар.

— Хотела и сказала. — Даринка выпрыгнула из седла, и подхватила валяющийся на земле мелкий камешек. — А на чем тут Бабайко ездил и ездил ли вообще, я понятия не имею. Главное, что мы проехали, — и она метнула камушек в поросший травой берег.

— Вы! — выдохнул Ингвар, гневно глядя на Даринку.

Камешек ударился об берег и тот мигнул. Травяной склон вдруг взял и исчез, сменившись черным зевом прячущейся за стеной камыша прибрежной пещеры. Изнутри резко дохнуло запахом застоявшейся воды, тины, ржавеющего железа и одновременно тошнотворным и пугающим смрадом мертвечины.

— Сюда, — скомандовала Даринка, бочком пробираясь по узенькой полоске берега и исчезая во мраке.

— А вы уверены… — начал Ингвар, но Митя уже шагнул под полог тьмы и через мгновение услышал торопливые шаги. Он чиркнул спичкой, зажигая прихваченный из автоматона дорожный фонарь, и поднял его над головой. За спиной сдавленно ахнул Ингвар:

— Что… что это?

— А это те мертвецы, к которым вас пригласили, Ингвар! — наслаждаясь его ошеломлением, фыркнул Митя.

Глава 29. В пещере с драккаром

Громадная драконья башка нависала над Ингваром. Пасть ее была распахнута, будто намеревалась проглотить германца, а в глубине ее тускло поблескивал заряженный, но так и не вылетевший снаряд. Борта виталийскоrо парового драккара терялись во мраке — света фонаря не хватало, чтобы осветить его весь, а палубные надстройки упирались в свод пещеры. Поперек свода тянулась борозда, прочерченная трубой драккара, когда его загоняли внутрь. Пещера, запомнившаяся Мите огромной, гулкой, наполненной вкрадчивым плеском воды прячущегося в ней речного залива, и бродящими по стенам зловещими тенями, теперь, в присутствии стальной махины корабля, казалась маленькой и тесной. И наполненной смрадом — тяжелым, удушливым запахом разлагающихся тел.

Тела — те самые, разлагающиеся — лежали на нешироком береговом карнизе, тянувшемся вдоль стены пещеры. Свисали с борта драккара — одна половина туловища по одну сторону, другая — по другую. один лежал на спущенном с борта трапе, широко раскинув ноги и подмостив под голову лезвие секиры. Другой сидел, привалившись к борту и свесив голову на грудь — шлем съехал ему на нос, секира покоилась на коленях. Будто варяжский воин беспечно задремал в карауле, разморенный солнцем и жарой.

Только вот ни жары, ни солнца не было.

Митя шагнул вперед.

— Дзанг… — тихий лязг металла разрушил царящую в пещере тишину.

Сидящий у борта варяг медленно поднял голову, открывая черную запекшуюся полосу, перерезавшую горло. Тусклые буркала уставились прямиком на Митю. Из разреза на горле булькнула загустевшая, как деготь, и такая же черная кровь, и скрипуче, как испорченный фонограф, мертвец прохрипел:

— Хельссон…

По пещере будто прошла короткая дрожь, черная речная вода качнулась, звучно плеснув в борта, и лежащие мертвецы дружно, рывком, сели, уставившись на Митю неподвижными глазами.

Ингвар судорожно вздохнул — да так и не смог выдохнуть, ледяной воздух застрял в груди болезненным колючим комком.

Держа в руке покачивающийся фонарь — причудливые тени заплясали на и без того жутких лицах мертвецов, так что казалось, мертвые варяги корчат рожи — Митя шагнул вперед и недрогнувшим голосом сказал:

— Я пришел исполнить обещание!

— Slep… tu…[28] — скребя пальцами по железу, утробно провыл свисающий с борта мертвец.

— Отпущу. И путь в Вальхаллу открою. Скоро, — кивнул Митя и фонарь в его руке снова затанцевал, разбрасывая причудливые блики. Он шагнул к трапу, на ходу бросив через плечо. — Ингвар, надо завести автоматоны на борт.

— Арррррр! — сидящий почти у самых Митиных ног мертвец вдруг глухо заворчал и принялся шевелить носом, точно принюхиваясь. Застывшие и студенистые, как дохлые морские медузы, глаза его тяжело перекатились в глазницах и уставились на Даринку с Ингваром, будто только сейчас заметив живых. Мертвец снова заворчал и потянул распухшую руку с кривыми когтями к краю Даринкиных портков.

— Не трогать! — Митя дернул девчонку к себе. — Со мной. — и придерживая за плечо, повел по трапу. — Все на борт. Проверить крепления груза! А вы, Ингвар, поторопитесь.

Бледный, как мел, Ингвар невольно попятился под устремленными на него со всех сторон взглядами мертвецов. Судя по исказившей его лицо гримасе, наверняка был уверен, что Митины слова — пустые, и сейчас мертвецы ринутся на него скопом, впиваясь когтями и зубами в живую, отчаянно кричащую плоть. Но мертвые варяги лишь принялись с ворчанием подниматься и деловито, один за другим, карабкаться наверх. Даже валяющийся прямиком на трапе мертвец посторонился, пропуская Митю с Даринкой, и растянул гниющие губы в жутком намеке на улыбку. От этого зрелища Ингвара передернуло, и он со всех ног кинулся за оставленными перед пещерой автоматонами. Что карниз по краю воды узкий, лапы паро-кота наполовину погружаются в воду, а железный бок паро-коня с хрустом трется о скалу, он задумался лишь когда спрыгнувший с борта Митя сам повел своего вороненого вверх по трапу.

Звонко цокая когтями, так что эхо прокатывалось по всей пещере, паро-кот последовал за ним — прямиков в гущу обсевших палубу мертвецов. Мгновение спустя Ингвар понял, что сидят те на уложенных в плотно перевязанные штабеля стальных чушках.

— Это же — то самое железо, что пропало со складов! Это вы увезли его? — возмущенно вскричал Ингвар и тут же испуганно зажал себе рот ладонями, когда мертвецы с ворчанием принялись оборачиваться в его сторону.

— Что вам не так, Ингвар, вот же везем обратно, — рассеяно обронил Митя, оглядывая мертвецов напряженным взглядом.

Ингвар мог бы сказать, что ему не так — всё! В первую очередь снующие вокруг мертвецы, по пристальным взглядам которых понятно, что от атаки их удерживает только приказ… хозяина? Того самого Мити Меркулова, которого он еще недавно считал попросту манерным бездельником и… лучше бы так и продолжал считать, спокойнее было бы! Потому что глядеть на Митю сейчас было едва ли не страшнее, чем на самих мертвецов — глаза его заливала сплошная чернота, щеки как-то враз запали, а нос заострился, так что казалось, вместо лица теперь оскалившийся череп. Ингвар торопливо отвел взгляд и решил, что спускаться с паро-кота он не будет. Тут, наверху, как-то спокойнее. Прошагавший мимо с неторопливостью и монотонностью механизма варяг стукнулся окольчуженным плечом о край седла и стало ясно, что спокойствие это обманчивое.

Палуба мелко завибрировала от разогревающейся паровой машины. Труба коротко пыхнула, вбивая в свод пещеры первый клуб горячего пара. Паро-кот под седлом спружинил лапами, когда драккар едва заметно качнулся с борта на борт.

— Пыффф! Пыффф! — драккар словно бы тихо вздохнул, гребное колесо качнулось, баламутя черную, как смола, воду.

— Тихххххо! — шипение Даринки было таким пронзительным, что Митя на мгновение принял его за рокот сбрасываемого пара. — Плывет кто-то! Сюда!

— Что значит — сюда? — глупо, но совершенно искренне возмутился Митя. Ну вправду, кто смеет плыть, да еще сюда, когда они тут заняты?

— Я ведьмовскую паутинку у входа поставила! Слышите? Лодка! — наклонив голову, точно и впрямь прислушиваясь, процедила Даринка.

— На воду поставила?

— На камыш! — рыкнула в ответ Даринка.

— Ведьм не бывает! — отчаянно вскричал Ингвар

Сквозь мягкий рокот набирающей обороты паровой машины послышался плеск. Плескалось у входа в пещеру.

«Это вода! Всего лишь вода!» — судорожно сцепляя пальцы, подумал Митя.

Это, была, несомненно, вода. И плескалась она именно о борт. Послышался скрип плохо смазанных уключин и стук — так грюкают весла у неопытных гребцов.

«Мне это чудится! — отчаянно пытаясь поверить в невозможное, подумал Митя. — Ну кто мог знать старый схрон Бабайко? Только разве что…»

Весло громко проскребло по стенке пещеры и в проходе показался нос лодки. Гребец неуклюже выбрался на неширокую полоску земли у входа, послышалось чирканье отсыревших спичек, один раз, второй… и в потайном фонаре начал разгораться огонек.

Даринка вскинула руки и рухнула на колени, с размаху припечатывая ладони к палубе.

По пещере с воем пронесся сквозняк, сбивая лепесток пламени, в фонаре, и заставляя его дергаться, почти затухая.

Даринка судорожно зашептала что-то и у Мити отчаянно зазвенело в ушах — будто где-то далеко зазвенели тренькали колокольчики.

У входа в пещеру негромко выругались. Снова чиркнула спичка, в кругу пламени сперва появились розовые от света ладони, прикрывающие огонек от сквозняка, а потом из мрака проступило лицо Алешки Лаппо-Данилевского.

Вокруг Мити все словно подернулось дымкой. Воздух будто расслоился, преломляясь и расслаиваясь на призрачные ленты. Они плыли вокруг, окутывая корабль, стремительно поднимаясь от днища вверх, заворачивая в зыбкое марево. Чуханье паровой машины стихло, как отрезало. Растворилось в мерном плеске волн. Мертвецы, железо на палубе, Ингвар на автоматоне, застывший, будто конная статуя, стремительно подернулись призрачным туманом и расплылись, превращаясь в смутные силуэты. Шепот сочился из уст Даринки, растекаясь белесым туманом. Запахло: то ли цветами, то ли сухой пылью, то ли конским навозом.

Пламя выровнялось и успокоилось. Алешка поднял фонарь, оглядывая пещеру. Глаза его равнодушно и безучастно скользили по трубе и бортам. Ингвар нервно поежился, когда взгляд Алешки уперся в него и тут же двинулся дальше. Алешка кивнул — явно своим мыслям, и пошел вдоль стены пещеры, не обращая ни малейшего внимания на возвышающийся над ним стальной борт паро-драккара.

Шлеп-шлеп-шлеп — его шаги гулко звучали в тишине. С высоты борта Мите отчетливо видна была Алешкина макушка, вызывающая, хоть и не удивительное, но совершенно непристойное для светского человека желание плюнуть на нее сверху.

Подмышкой Алешка держал мешок, в котором что-то шевелилось, слышалось сдавленное похрюкивание. Младший Лаппо-Данилевский остановился и огляделся, водя фонарем по сторонам. Пламя вспыхнуло, луч его больно уколол глаза, заставив Митю зажмуриться. А когда он проморгался, стряхивая слезы, Алешка глядел прямо на него — пристально, неумолимо. И на губах его играла удивительно мерзкая ухмылка.

— Ааааах! — едва слышно вздохнул застывший в седле Ингвар, а губы Даринки зашевелились быстрее. Митя почувствовал, как воздух вокруг него стал плотнее, словно бинтуя в прозрачный кокон. Резко стало нечем дышать, отчаянно хотелось закашляться, но Митя понимал, что этого нельзя делать.

Алешка еще мгновение то ли вглядывался во что-то, то ли вслушивался, а потом вдруг часто-часто заморгал, стряхивая набежавшие слезы. Его взгляд невидяще прошелся по выстроившимся у борта мертвым варягам, и младший Лаппо-Данилевский отвернулся.

— Чем же тут так воняет? Аж глаза режет! — пробормотал он, кулаком вытирая глаза.

Митя беззвучно хмыкнул: он так и знал, что Алешкины манеры ровно до тех пор, пока его видят. Настоящий светский человек блюдет манеры всегда!

Алешка снова огляделся, прошелся туда-сюда, зачем-то провел ладонью сперва по стене, а потом и вовсе присел на корточки, и принялся расчищать ладонью землю. Пристроил фонарь на выступ повыше и вытащил из мешка нечто, похожее на ржавый нож, принялся этим ножом чертить на земле. Некоторое время в пещере слышался только скрип лезвия. Алешка деловито оглядел круг из выцарапанных в земле знаков, и довольно кивнул. Снова запустил руку в мешок, достал флягу, потряс, прислушиваясь к бульканью, с некоторым трудом откупорил и начал эти знаки поливать. Из горлышка полилась тягучая, темно-багровая струя — в пещере резко и отчетливо запахло кровью.

Митя нервно облизнул губы. Кровь во фляге не была человечьей. Почему-то казалось, что конская, хоть тут Митя уверен не был — кровь животных его не раздражала и не манила. Так, чуть-чуть, возня Лаппо-Данилевского вызывала легкое возбуждение, заставляющее дыхание участиться, а сердце биться быстрее.

Фляга опустел, Алешка снова взялся за мешок и в центр круга вывалился плотно опутанный веревкой поросенок. Свин забился, дергая ногами и сдавленно хрюкая, Алешка ухватил его за путы, и Митя был уверен, что сейчас сверкнет нож и кровь свиненка смешается с конской. Однако Лаппо-Данилевский подтащил того к краю берега, наклонился, едва не упираясь макушкой в борт драккара и сунул поросенка в воду.

Пронзительный взвизг сменился бульканьем, сквозь воду было видно, как поросенок дернулся и замер. Алешка медленно разжал руку, и поросенок исчез в темной воде — канул ко дну, будто был каменным.

Вода вскипела. По пещере засвистел ветер — туго закрученный смерч вырвался из кипящей воды и заметался от стенки к стенке, неся с собой непривычные запахи. Пахло морем, йодом, вереском, медом и еще чем-то вовсе неведомым. Ветер закрутился в воронку над кипящей водой — чернота реки сменилась багровым, будто в пещерном заливе теперь плескалась кровь. Издалека донеслось едва слышное лошадиное ржание и на кровавой воде у борта на миг проступили отпечатки копыт и когтей разом.

Над водой начал стремительно подниматься туман, густой и плотный, как серый кисель. Казалось, протяни руку, и можно будет набрать полную пригоршню этого тумана, смять в кулаке, скатать в плотный шар, но Митя, конечно же, не шевельнулся.

Туман распался надвое, будто раздернутая горничной портьера. Вместе с ним и вода у берега хлынула в разные стороны, в открывшемся провале мелькнула точеная лошадиная голова в вихре развевающейся гривы, светлой и легкой, как пена на волнах и тут же исчезла.

На узкую полоску земли ступила закутанная в белоснежную ткань фигура. Ткань, совершенно сухая, была намотана витками, как тесьма на палочку, и полностью закрывала тело и голову — край ее свободно свисал, будто занавеской прикрывая лицо. Открытыми оставались лишь босые ступни — они слабо мерцали в полумраке, переливаясь тусклым жемчужно-белым светом, так что разглядеть их форму было совершенно невозможно.

Вдруг стало холодно — невыносимо, так что Мите пришлось сцепить зубы, чтобы те не стучали. Лишь мертвые продолжали стоять неподвижно, но волосы и лица их затянула корка голубоватого инея.

— Люблю… свининку… — странный, слишком высокий для мужчины и низкий для женщины, голос донесся из-под свисающей на лицо ткани и длинный, как у жабы, язык вылетел наружу и смачно облизал расчерченный Алешкой круг, стирая пропитавшую его кровь. — И конинку… тоже… люблю…

— П-приветствую на этом берегу с-смертоносного воителя трех миров, н-наследного властителя стеклянной башни, потомка Эохо эхкенд, — заикаясь через слово, пробормотал Алешка — изо рта у него вылетал пар, как на морозе. И отвесил пришельцу полноценный придворный поклон.

— И тебе привет, человек Алексей, сын человека Ивана, и потомок еще каких-то людей, которых я знать не знаю. Ах да, наследный властитель отцовского поместья… и его же долгов. — прошипел из- под низко надвинутого капюшона странный бесплотный голос — не мужской и не женский.

Глава 30. Пришелец из тумана

В пещере под берегом повисло молчание: лишь продолжала шумно плескаться темная вода. Озаренное светом фонаря лицо Алешки передернуло злой судорогой, младший Лаппо-Данилевский то краснел, то бледнел, гневно сводил брови, пару раз даже открывал рот, порываясь ответить. Белая фигура в плаще склонила голову к плечу — закрывающая лицо ткань качнулась, а по окутывающим тело складкам прошла рябь, как по морской воде — и с явным интересом наблюдала, чем закончится внутренняя борьба. Наверное, именно этот интерес и помог Алешке взять себя в руки. Он коротко выдохнул сквозь зубы и лицо его приобрело невозмутимое выражение:

— Это и есть пещера, о которой мы говорили, яростный воитель.

Складки одеяния колыхнулись. Митя готов был поклясться, колыхнулись огорченно. Кажется, это самый «яростный воитель» Алешку дразнил, дразнил с удовольствием, и был вовсе не прочь, чтоб младший Лаппо-Данилевский потерял самообладание. И сейчас искренне огорчался Алешкиной сдержанностью.

Митя невольно кивнул: что бы там не пряталось под складками ткани, нечто общее между ним и пришельцем есть!

— Это… — покрывало качнулась к левому плечу, к правому… А потом вдруг просто оказалось на спине пришельца!

Митя даже не сразу понял, что тот попросту повернул голову так, что лицо и затылок поменялись местами, настолько естественным выглядело это движение! Огляделся вот человек… Не-человек.

Взгляд из-под покрывала уставился на торчащий посреди залива драккар. Будто сам став на миг драккаром, Митя чувствовал, как этот взгляд ползет вверх по стальной обшивке, переваливается через борт — будто огромная, холодная, смертоносная змея! — и упирается в переносицу, точно дуло паро-беллума.

Видит! Неужели — видит?

Рядом застыла на коленях Даринка — шепот перестал течь с ее губ, распахнутый рот сам напоминал пещеру, а глаза и вовсе остекленели, став настолько прозрачными, что казалось, можно смотреть сквозь них.

Жуткий взгляд медленно переполз с Мити на Даринку. Мите отчаянно захотелось, чтоб под рукой у него было хоть какое оружие! Хоть пожарный топор, которым он убивал варягов. Даже на миг ощутил, как ложится в ладонь грубо обработанная рукоять… Но никакого топора, конечно же, не появилось.

Шшшур! — голова «яростного воителя» крутанулась обратно, складки его одеяния распрямились.

— Большая… От города далеко, — прозвенел высокий, чем-то похожий на крик чайки, голос.

— Большая, — сквозь владевший Алешкой страх на миг прорвалось довольство — он одобрительно оглядел пещеру. — Все влезет до последней малости! А что далеко, так тоже не стоит беспокойства. в городе большое строительство, господин губернатор на улицах всяческие обновления затеял, в которых и мы участвуем немалыми средствами. — физиономия его налилась важностью. — Доставим в город — никто и не заметит, а заметит — не поймет! Не беспокойтесь, сударь… — осекся и выправился. — … сударь яростный воитель, все сделаем. Все спланировано до последней малости!

— Люди так любят строить планы. Идут к цели. Проигрывают, когда рассыпаются планы. Погибают, когда исчезают цели. Мы — не планируем, мы изменяем. Изменяемся. Исчезаем. Рассыпаемся. Меняемся. Превращаемся. Не думаем — делаем. Или не делаем, или снова делаем. Или нет… — голос шелестел мягко, завораживающе, убаюкивающе.

Ингвар покачнулся в седле автоматона. У Алешки начали закрываться глаза, он привалился к стене пещеры и очнулся.

— Бррр! — потряс головой младший Лаппо-Данилевский. — Так ничего не получится!

— У нас всегда что-нибудь получается, — откликнулся голос.

— Но ведь не то, что вам нужно! — в отчаянии попытался объяснить Алешка.

— Нам нужно всё, — строго ответил «яростный воитель» и в голосе его проскользнули высокомерно-снисходительные нотки. — Оставь, человек. Не пытайся, не поймешь. Просто не разочаруй меня. Хотя если разочаруешь, я тоже позабавлюсь.

От этих слов, произнесенных высоким, напевным голосом, мороз продрал по спине даже Митю.

— Я… мы не подведем! — полностью потеряв всякое достоинство, выдохнул Алешка. — Все будет по плану, я хотел сказать, в лучшем виде! Полежит тут спокойно денек, пока мы с отцом паро-телегу подгоним. Никто не найдет! Бабайко здесь баржи с товаром перегружал, которые мимо казны и акциза пускал. Мертвецы работали, им ведь платить не надо, сам Бабайко тоже… подох. Ни одна живая душа про эту пещеру не знает! — уверенно повторил он.

Митя мысленно вздохнул: Даринка тоже клялась, что после смерти Бабайко не осталось тех, кто знает об этой пещере. И вот, извольте любоваться — Алешка! Да еще и с какой-то завернутой в белую портьеру не-людской тварью!

— Мертвые могут рассказать больше, чем живые. А у вас есть те, кто умеет их слушать.

— Ежели вы имеете в виду Меркулова, — стискивая кулаки, начал Алешка. — То он всего лишь плебей и ублюдок, которого стыдится собственная Кровная родня!

Митя не стал коситься на Ингвара с Даринкой, хотя не сомневался, что уж они-то на него смотрят.

— Ты непоследователен, человек Алексей. Если твой враг — плебей, то он не Кровный ублюдок, а если Кровный ублюдок — то не плебей.

Алешка поглядел на белое существо с явным превосходством: дескать, как же мало ты понимаешь в людской последовательности! И снисходительно пояснил:

— Кровные делают вид, будто стоят так высоко, что для них нет разницы между дворянами и подлым народом. Но дворянин не станет перед ними пресмыкаться, вот и приходится приваживать всяких… из канавы! Только Кровные, с их презрением к правилам общества, могли выдать дочь за безродную шваль, как Меркулов-старший, и только эдакая вот безродная шваль могла дать свое имя Дмитрию — ублюдку по Крови и плебею по воспитанию!

Белое одеяние взвилось в воздух, а когда опало существо стояло у Алешки за спиной, а складка белой ткани захлестнулась у того на лице, так что видны были лишь широко распахнутые глаза младшего Лаппо-Данилевского.

— А вы желали бы сами жениться на Кровных княжнах, а не на разведенках, вроде твоей мачехи, человек? Встать с Кровными на равных… Или даже — выше их? — белая ткань покрывала натянулась, обрисовывая на миг шепчущие у самого Алешкиного уха губы.

— Их время прошло! — глухо пробубнил в ответ Алешка. — Все их Кровные Силы — чушь! Лавочник поднимал мертвецов больше, чем любой Кровный: надо было лишь принести в жертву несколько никому не нужных, никчемных людишек, бездельников и пьяниц! Если бы Бабайко, быдло деревенское, старшего Меркулова на Митьку выманить не пытался, я бы ему сразу шею свернул! — Алешка стиснул кулаки.

«Шею он мне свернет, надо же! Этими вот жалкими кулачишками…» Истинно светский человек или не стал бы размахивать кулаками вовсе, или обзавёлся бы кулаками, которыми не стыдно размахивать! А этот… Провинциал — он и есть провинциал. Из тех, что носят автоматонные плащи, не имея автоматона.

— … мы бы раскормили наших божков жертвами. Из поднятых ими мертвецов хоть работников можно было делать, хоть собственную армию! А там, поглядели бы, может, и в Петербурге нам союзники нашлись, там многих раздражает, что Кровным ни чины, ни звания не указ!

Теперь уже Митя стиснул кулаки, чтоб не вздрогнуть от таких любопытных откровений!

— Жертвенная кровь — путеводная нить, — непонятно, но явно одобрительно сказал Алешкин собеседник.

— Только из-за ублюдочного Меркулова все прахом пошло! В полном смысле этого слова — прахом!

Митя почувствовал острое наслаждение — даже не как от новехонького жилета, а как от приглашения на самый модный раут сезона. Как же приятно быть главным бедствием в чьей-то жизни! В жизни Алешки и его папеньки — приятно вдвойне.

— Но с вами мы ещё всё себе вернем! — явно бодрясь, объявил Алешка.

Белая ткань соскользнула у Алешки с лица, хрипло дыша и хватая ртом воздух, он привалился к скальной стене, будто его не держали ноги. Но еще сумел пробормотать:

— Только вы не подведите. Исполните, что обещали…

— Договор с такими как я расторгнуть нельзя, — голос пришельца стал похож на птичий клекот. И на месте Алешки Митя бы эдакому обещанию не обрадовался. — Надеюсь, на сей раз ваш… план, — в высоком голосе прозвенела насмешка. — Исполнится.

Пришелец повернулся к воде: тело его под складками материи изогнулось так, как никогда не смогло бы выгнуться человеческое — так мог бы двигаться древесный корень, узловатый, но одновременно гибкий и сильный. И ступил в воду.

— Пшшшш! Шшшш! — вода вокруг его ступней зашипела, будто они были раскаленными. И вскипела перламутровой пеной. Показалось, или и вправду от его ног поползли белесые извивающиеся отростки, похожие на щупальца морских медуз, каких Митя видел, когда ездил с Белозерскими на дачу в Симеиз.

Отчаянно хотелось перегнуться через борт и присмотреться, но брошенный искоса взгляд Даринки приковал Митю к месту.

— Аааах! — разнесся тихий вздох, и пришелец чуть подался назад…

В днище драккара что-то негромко, но ощутимо стукнуло. Корабль едва заметно качнулся… стукнуло снова, будто что-то со дна пыталось подняться к поверхности реки, но только вот на пути оказался корабль.

Странное существо застыло в немыслимой позе — кажется, оно было удивлено. Покрывало на его шее вздулось пузырем и затрепетало.

В днище корабля постучали еще и еще раз.

На лице Даринки мелькнуло отчаяние, она крепко зажмурилась и беззвучно зашевелила губами все быстрее и быстрее.

Из-под белого покрывала донеслось то ли змеиное шипение, то ли птичий крик и загадочный пришелец начал выгибаться назад, точно, как рыбак, пытающийся вытащить на берег здоровенного сома.

Стук прекратился, сменившись коротким скрежетом, будто по днищу драккара чем-то чиркнули. Вода на кромке пещеры вскипела снова. Пришелец изогнулся так, что его затылок почти коснулся пяток. Длинный пенный язык накрыл узкую полоску земли, точно выметнувшееся из бездны щупальце легендарного Великого Кальмара, и схлынул, оставив на земле несколько…

Митя подумал, что больше всего это было похоже на древние античные амфоры, только какие-то пузатые и несколько скособоченные.

— Это. они? — Алешка совершенно по-плебейски облизал губы, и робко прикоснулся к одной. Та качнулась, как ванька-встанька, внутри что-то булькнуло, и Алешка торопливо отдернул руку.

Его собеседник не ответил. Он выдохнул так, что складки намотанного на него одеяния сперва вздулись, а потом опали так сильно, словно под ними и не было тела.

— Что-то мешало… — снова поводя головой туда-сюда, прошептал-прошипел он. Покрывало на лице поднялось, опало, поднялось снова, будто он с силой втягивал в себя воздух. — Тут что-то… кто-то есть? — голос звякнул, как клинок.

— Говорю вам, яростный воитель… — начал Алешка.

— Кто сссссздессь? — прошипело существо в белом, отбрасывая Алешку прочь, как тряпку. Лаппо-Данилевский врезался спиной в стену пещеры. В вихре развевающейся ткани жуткое создание метнулось к воде и замерло, снова принюхиваясь.

Белые его покровы словно потекли, и начали приподниматься, будто бы там, под ними, существо протянуло руку и указало прямиком на Митю. Тот вдруг понял, что никакая это не ткань! Одеяние заклубилось, как пар над котлом… нет, как туман над болотом! И сгустилось в широкий, туманно переливающийся клинок. Не отражающее свет лезвие медленно выползало прямиком из тела воителя! Будто подхваченный невидимым ветром, он плавным движением скользнул вперед. Клинок чертил воздух: за размытым, точно таящим перед глазами лезвием тянулись неожиданно четкие багровые нити, будто кровоточил рассеченный воздух. Осенними паутинками на ветру они разлетались в стороны — одна зависла над бортом, колеблясь, как оторванное щупальце медузы и осела на край. Там, где она коснулась железа, потекла тонкая струйка осыпающейся ржавчины.

Сквозь белое покрывало вспыхнули два багровых огня — как два глаза! — и существо пырнуло клинком воздух.

Митя толкнул в спины двух мертвецов.

Пара мертвых варягов рухнули в воду. Вынырнули — разбухшие мертвые лица поднялись над черной водой залива.

Хлюпнула вода. Свистнул воздух. Топор, уже изрядно тронутый ржавчиной, вылетел из воды — прямиком в лоб существу. Белое одеяние упало наземь, будто внутри никого не было. Варяжский топор просвистел у самого уха Алешки и врубился в стену пещеры. Из воды вынырнул второй топор и с размаху полоснул лезвием по белеющей кучке одежды. Одеяние исчезло, точно растворившись — и на расстоянии шага, как огонек над свечой, тут же вновь поднялась белая фигура. Оставляя за собой призрачный кровавый росчерк, туманный клинок ударил в выбирающегося из воды варяга и звонко лязгнул о вотанов доспех.

— Ашшшш! — из-под покрывала вырвалось пронзительное шипение. — Как много у людей необычного.

Не склонный к разговорам мертвец подрубил ему ноги. Существо в плаще, все больше смахивающем на сгусток тумана, взмыло в воздух и обрушилось сверху на выбравшегося из воды варяга. Накрыло его собой, как облаком. Окутанный туманным маревом мертвец на миг замер, запрокидывая голову. Светлое покрывало накрыло его неподвижное лицо, застывшая фигура варяга будто вскипела и потекла. Потоки воды, перемешанной со слизью, хлестали из-под шлема и из сочленений доспехов. Первым с грохотом упал топор. Варяг еще мгновение стоял, покачиваясь, а потом в темную воду булькнули его шлем и доспех. Пустые.

Воитель с победным «птичьим» криком снова взмыл в прыжке. Варяжский топор ударил ему в спину, рассекая пополам. Светлое одеяние обвисло рваной тряпкой, второй варяг небрежно стряхнул его с клинка и принялся рубить как дровосек — пень.

Топор с лязгом спружинил о туманный клинок. Складки белого одеяния закрутились дымной воронкой, из них вынырнул второй клинок. Белый воитель скрестил их, принимая удар варяжского топора, и пещера наполнилась звоном стали. Во все стороны полетели брызги воды и куски сгнившей плоти.

— Уходим! — беззвучно выдохнул Митя, сталкивая за борт еще двух варягов.

Даринка зашептала чаще, быстрее, почти прижимаясь грудью к палубе. На лбу у нее проступили крупные капли пота. Над палубой поплыло зыбкое слоистое марево. Митя сморгнул раз, другой, но даже паро-кот и застрявший в седле Ингвар принялись расплываться перед глазами, и словно бы переламываться, как ломается отражение в гранях стакана. Корпус драккара пронзила тягучая дрожь, из трубы вырвалось облако пара: будто раньше драккар отчаянно затаил дыхание, а теперь, наконец, выдохнул. Пар расползался, отделяя драккар от кипящего на узком земляном карнизе сражения, и в один миг затянул его целиком. Битва исчезла за завесой, а полоса черной воды за бортом начала расширяться. От скребущей потолок пещеры трубы вниз сыпались тонкие струйки земли.

От длинного вибрирующего вопля содрогнулись стены пещеры. Острие туманного клинка выглянуло сквозь завесу пара у самого Митиного лица. Пар развеялся, будто его и не было, снова открывая освещенный фонарем земляной карниз у стены и пару мертвых варягов, слаженно ринувшихся к Лаппо-Данилевскому со вскинутыми топорами.

— Помогите! Я вам нужен! — вжимаясь в стену пещеры, точно рассчитывая просочиться сквозь нее, орал Алешка.

Воитель, в высоком плавном прыжке взмывший над бортом драккара, точно споткнулся в полете! И с новым воплем, от которого засвербело в ушах, канул вниз. Взметнулся туман, и ухваченный за ворот Алешка вылетел из-под двойного удара. Два топора воткнулись в стенку пещеры. Рывок, вывороченные комья земли посыпались в воду, варяги слаженно развернулись и снова ринулись к Алешке.

— Нужен, нужен! Помогите! — в ужасе заверещал Алешка перед летящей к нему сталью в руках мертвецов.

Воитель швырнул Алешку к себе за спину. Лаппо-Данилевский пролетел узенькую полоску земли и неуклюже, как подрубленное дерево, рухнул в воду. Замолотил руками и ногами, поднимая тучу брызг и не переставая истошно орать и булькать.

— Уходим, скорее! — выдохнул Митя.

Точно только и ждала команды, паровая машины заурчала, как голодный тигр. Обдирая борта от стены пещеры, драккар ринулся к выходу.

Пот тек по вискам Даринки ручейками, девчонка крестом распростерлась на палубе, не переставая шептать.

Раздавшийся сзади вопль и вовсе походил на ор разъяренной летучей мыши. В плещущих за спиной одеждах, будто слепленный из тумана гигантский нетопырь, воитель перелетел над головами мертвых варягов, и ринулся вдогонку. Варяги прыгнули. Две громадные тени метнулись по стенам, громыхнули доспехи и срубленный влет воитель рухнул в воду. Вынырнул беззвучно, поднимаясь над водой. Пролетевший топор снова срубил его, его одеяние рассыпалось и соединилось снова.

Драккар рванул из пещеры, выворачивая комья земли. Труба шарахнулась об верхний край, стесывая целые пласты слежавшегося дерна. Ингвар заорал, и сиганул из седла, прикрывая голову руками. На паро-кота посыпались камни и слежавшиеся комки глин, а следом рухнул вывороченный вместе с корнями куст. И застрял в седле, растопырив ветки в желто-оранжевых листьях.

Комья земли пробарабанили по спине Даринки, девчонка сдавленно ахнула, выгибаясь в позвоночнике, руки ее подогнулись в локтях, и она замерла, уткнувшись носом в палубу.

Морок исчез.

Гул паровой машины ворвался в пещеру, будто наводнение — в стакан. С силой рикошетящего пушечного ядра заметался от стены к стене — и в тот же миг драккар разворотил выход из пещеры. Его скалящийся драконьей пастью нос взрезал высоченную стену камыша, переламывая ту в зеленую труху, и проскреб по прибрежному дну. С грохотом замолотило гребное колесо. Во все стороны брызнули вода, песок, камыш, вылетевший за борт мертвый варяг…

Драккар рывком дернулся, Митя растянулся на палубе, цепляясь за копыта своего паро-коня, сам не зная — пытается он удержаться или удержать. Драккар качнуло на борт: скрежеща копытами по палубе, паро-конь начал медленно сползать к воде. Драккар качнулся в другую сторону и как пьяница из трактира, вывалился, наконец, на открытую воду. Будто невидимые путы лопнули и он понесся прямиком по серебристой лунной дорожке, перемолачивая гребным колесом темную ночную реку. Зацепившееся за колесо тело варяга то уходило под воду, то снова взмывало над палубой.

— Разворачивай! — уже не скрываясь, заорал Митя. — Носом к пещере!

— Что? — стряхивая землю, Ингвар приподнялся.

— Разворачивай, ты! — заорал Митя на мертвого варяга в рулевой рубке, вкладывая в этот приказ столько Силы и гнева, что драккар, казалось, подпрыгнул на воде от резкого рывка штурвала. — К орудию!

Пара мертвецов дрогнула, и переваливаясь, двинулись к дракону на носу.

— Ингвар, помоги им! Снаряд! Стреляй, морда германская! По пещере стреляй!

— Сами вы — морда! В зеркало на себя посмотрите! — уже на бегу проорал Ингвар.

Лавируя между мертвецами, германец пронесся по палубе прямиком к дракону-орудию на носу. Резко заваливаясь на борт, драккар почти упал в разворот. Автоматоны снова поползли к борту, следом за ними заскользила бесчувственная Даринка.

Ингвар всем телом налег на рычаг — гибкая шея носового дракона со скрежетом повернулась, выцеливая пещеру. Ингвар дергал какие-то рычаги — шипело, верещало, во все стороны било паром, Мите снова пришлось рухнуть на палубу, когда над ним пронеслась тугая струя кипятка. А потом шея носового дракона начала наливаться алым.

И в этот миг ходящая ходуном прибрежная пещера словно затихла на миг. Медленно и торжественно над ней взмыли тени в рогатых шлемах.

— Helson holdt ord…[29] — донеслось шорохом ветра.

И Митя понял, что мертвецы проиграли.

Из пещеры стрелой метнулась туманная тень. Шея носового дракона вытянулась и драккар плюнул огнем. В упор. Снаряд с воем вырвался из вскипевшей пламенем стальной пасти, драккар содрогнулся, отдачей его толкнуло назад. А завывающий и окутанный дымом и огнем снаряд, вертясь и гудя, пронзил надвигающуюся туманную тень, завернулся в нее и влетел в пещеру.

Грохнуло.

К темным небесам с блеклыми осенними звездами взмыл столб земли и огня. Следом повалил густой и плотный туман, перевитый темно-багровыми мерцающими жилами. Внутри него отчаянно заметались пятна огня и, кажется, на миг обрисовалось лицо… рожа… настолько жуткая, что Митя захлебнулся собственным криком. Рядом на смеси германского и росского выругался Ингвар.

Пещера сложилась внутрь себя, обрушив сверху кусок берега. Облако земли и пыли темным сгустком зависло на фоне темно-синего неба и начало медленно оседать. Рожа исчезла, только темные провалы глаз еще миг жутко мерцали на фоне ночного неба, пялясь на Митю. Потом пропали и они.

Митя медленно отнял ладони от ушей, настороженно вслушиваясь в мерный гул паровой машины и шлепанье гребного колеса. Драккар выходил на середину реки, далекие ночные берега терялись во мраке, лишь изредка вдалеке слабо мерцал и тут же пропадал огонек. Равномерно и как-то успокаивающе то всплывал над бескрайним ночным горизонтом, то снова пропадал повисший на колесе мертвяк.

— Что это было? — сдавленно прохрипел Ингвар. — Кто это… был?

— Алешка Лаппо-Данилевский, — откликнулся Митя — голос звучал хрипло, как несмазанное тележное колесо, горло казалось забитым пылью. — А…вы про второго… Не знаю. Какой-то господин с плохим вкусом в одежде, в портьере ходит. Так что, что бы он там не привез Алешке — это точно следовало уничтожить! Как думаете… — Митя судорожно сглотнул, сухо закашлялся и повторил. — Как думаете, Алешку могло прибить?

— Вам лучше знать, вы ж у нас Хельссон… — пробормотал Ингвар. — Надеюсь, мы хоть ту тварь прибили. Фригг знает, что оно такое, но его на снаряд намотало!

— В тварях не разбираюсь! — с достоинством ответил Митя. Не объяснять же, что чутье на смерть молчит. — Сердце… — он постучал пальцем по правому лацкану сюртука, спохватился и постучал еще раз, уже по левому. — Сердце верит в лучшее: что все они изволили упокоиться под той грудой земли. Но разум… разум говорит, что такие, как господин Лаппо-Данилевский-младший не только не тонут, но и закапываются плохо, — и пошел приводить в чувство Даринку.

Глава 31. Ограбление по-еврейски

— Холодно тут у вас. А еще говорят: юг, — петербуржец зябко передернул плечами, запахивая плащ для автоматонной езды.

Плащ был богатый, не иначе как с казанского кожевенного предприятия братьев Алафузовых. Такой автоматонщики предпочитают, но представить округлого господина Гунькина в гоглах и крагах, ведущего окутанный паром автоматон к финишу, у Моисея Карпаса не получалось.

— Осень, конец октября, — откликнулся Карпас. От плаща он и сам бы не отказался — потому, как и впрямь было промозгло. Мокрый холод ночной реки пробирался даже под его прорезиненный макинтош. Ветер с реки стегал по лицу, как огромное мокрое полотенце, дождя не было, но мелкие ледяные капли все равно оседали на плечах. Под скрипучими досками складского причала плескалась темная осенняя вода. Как обычно у складов, сильно пахло влагой, железом и смазкой.

Стояла тишина, лишь скрипел покачивающийся на ветру фонарь под козырьком над дверью, да где-то вдалеке разухабисто орал пьяный.

— Все эти подброшенные письма, свидания в полуночном мраке, — Гунькин шмыгнул покрасневшим носом. — Провинциальная рокамбольщина…

— Полагаете, нас выманили, чтобы ограбить? — намек Карпас понял сразу, потому что и сам об этом думал.

— А еще полагаю, что ваша прислуга — в сговоре. Иначе откуда бы взяться у вас на столе письму, в котором нам назначают встречу? Вам бы допросить их хорошенько.

— Всенепременно. Как вернусь, — не стал спорить Карпас.

— Не стоило и приходить, — досадливо отмахнулся Гунькин. — Еще и меня с собой потянули.

— Я предпочел бы, чтоб вы все увидели своими глазами, тогда ваше свидетельство перед правлением Путиловских заводов будет полным.

— В чем свидетельство, господин Карпас? Что вы пытались выполнить свои обязательства, но обстоятельства непреодолимой силы… — скривился Гунькин.

Судя по вспыхнувшим на скулах Карпаса малиновым пятнам — угадал. Гунькин с явным удовольствием посмотрел на промышленника и язвительно процедил:

— Правлению некогда входить в ваши обстоятельства, у него самого — обстоятельства. Непреодолимой силы, которая требует паровозы в срок! Для паровозов нужно железо, причем тоже в оговоренный срок — а у вас его нет! Или вы верите, что его и впрямь вернут? Как… — он поискал сравнение. — … как сосед возвращает одолженный на вечеринку стул? Привезут и вот тут на причал вывалят? — Гунькин притопнул сапогом по доскам, те оглушительно скрипнули. В царящей вокруг тишине этот скрип прозвучал как выстрел. Гунькин покачался с носков на пятку — доски снова заскрипели. Издевательски фыркнул. — Не выдержит! Внушительная гора должна быть, как-никак, целый драккар.

«Не выдержит — из-под воды достанем, тут не глубоко, — мелькнуло в голове Карпаса. — Вытащим, высушим, лично, каждую железную болванку, платочком оботру. Лишь бы привезли!» Но понимал, что Гунькин, скорее всего, прав.

— Надеюсь, хоть затребованные мошенниками ценные бумаги вы с собой не прихватили? — Гунькин подозрительно поглядел на саквояж в руках Карпаса.

— Прихватил, — ответил тот.

Из горла петербуржца вырвалось что-то вроде задушенного писка, пару мгновений он потрясенно глядел на Kapпaca, а потом отвернулся, бормоча под нос нечто явно нелицеприятное.

— Провинция, конечно, прелестна, — наконец в полный голос процедил он. — Такая простодушная вера в людей. Зато теперь я понимаю, как вышло, что ограбили именно вас, а не бельгийцев! — он уже не язвил, он почти орал. — Удивительно не то, что ваши заводы на грани разорения, удивительно, что вы не разорились раннее! Благодарите судьбу, вы, наивный… — по тону было понятно, что употребить он желал совсем иное слово. — … наивный вы человек! Что я здесь и обо всем позаботился!

Господин Карпас почувствовал, как у него стынет в груди — и ветер с реки тут вовсе не при чем!

— Что значит — позаботились? — настороженно спросил он, до боли стискивая ручку саквояжа.

— Расставил людей вверх и вниз по реке, чтобы они отслеживали драккар! — самодовольно сообщил Гунькин. — Здоровенная же махина, даже если без огней пойдет, заметят. А если не пойдет, значит, и нету никакого драккара, блефуют мошенники.

— Вы прибыли из Петербурга со своими людьми? — напряженно переспросил Карпас, глядя при этом куда-то в темноту.

— Никак нет, — отозвалась темнота. За спиной Гунькина от мрака отделилась подтянутая фигура.

Гунькин пронзительно взвизгнул и шарахнулся, выставив перед собой трость. Так и замер, щурясь на бьющий в глаза свет фонаря.

— Господин секретарь правления Путиловских заводов прибыл в одиночку, — темная фигура придвинулась ближе и оказалась секретарем Карпаса. Одет он был все также элегантно, с той лишь разницей, что паро-беллум в открытой кобуре теперь был поверх сюртука, а не как в ресторации, под полой.

— Прошляпили? — отрывисто спросил Карпас.

— Никак нет, — молодой человек с достоинством покачал головой. — Прошляпить я мог одного сопровождающего, а не в количестве, достаточном, чтоб выставить дозоры по реке.

Карпас коротко кивнул, и секретарь снова растворился в темноте.

— И с кем же вы связались, господин искушенный столичный житель? — Карпас повернулся к Гунькину.

— Я, как вы изволили выразиться, ни с кем не вязался, — огрызнулся тот, обтирая мокрое от иcпyгa лицо широким платком. — Я просто обратился к здешнему полицмейстеру и попросил людей. Очень достойный господин оказался, выслушал внимательно, стражников с городовыми лично по берегу расставлял.

Из горла Карпаса вырвался звук, в котором смешались сразу и рык, и вопль, и даже вой. Он метнулся к Гунькину, кажется, собираясь вцепиться тому в глотку, и остановился лишь в самый последний момент. На скулах его гуляли желваки.

— Что это вы, господин Карпас, воете, вы ж, вроде, не из оборотней, — с принужденным смешком пробормотал Гунькин.

— Сожалею… — сквозь сцепленные зубы процедил Карпас. — Был бы оборотень — сожрал! — и не отводя взгляда от лица Гунькина заорал. — Якоооов! Якоооов!

— Что вы кричи… — возмутился Гунькин.

Из тьмы вынырнул старый портной, тоже подпоясанный ремнем с кобурой. С другой стороны в ножнах висел здоровенный тесак.

— Этот… болван привел к нам полицмейстера! — прошипел Карпас.

— Я попросил бы! — возмутился Гунькин.

— Нету у нас полицмейстера, — лениво ответил старый Яков.

— То есть — как? Я же вчера сам… — залепетал Гунькин.

— Со вчерашнего дня и нету, — протянул Яков. — После ареста детишек наших и ихних его высокоблагородие самоглавнейший губернский полицмейстер пан Меркулов изволили послать его благородие просто так себе полицмейстера… из полиции вон. Их благородие Ждан Геннадьевич идтить не изволяли, но пришлось. Теперь в Петербург собираются, на их высокоблагородие доносы писать… ой, шо я глупый старый жид такое говорю! Правды искать!

— Пока что он с городовыми ищет наш драккар! — рявкнул Kapпac.

— Не положено ему с городовыми, не начальник он им больше, — с явным удовлетворением хмыкнул старый Яков.

— Мною на твоей памяти Ждан Геннадьевич делал как положено? Одно из двух: или городовые пошли с ним по старой памяти и общим делам… Или с ним вовсе не городовые! В стражники, знаешь ли, кого угодно произвести можно.

— И шо нам с того?

— А то, что полицмейстер он или нет, а если его люди с нашими абордажными группами на берегу столкнутся, в нападении на полицию обвинят именно нас! Сознавайтесь быстро, когда вы с ним говорили?

— Вы себя, что ли, полицмейстером возомнили, господин Карпас? Ишь ты, «сознавайтесь»… Вот как вы меня про нынешнюю встречу уведомили, так я обратился к господину Лаппо-Данилевскому, а уж тот свел меня с полицмейстером, а уж тот взял на себя труд организовать дежурства на берегу. Вы-то не озаботились… — в запале начал Гунькин, потом вдруг осекся и посмотрел на Карпаса подозрительно. — Погодите, о каких-таких абордажных группах вы говорите? Вы что же: отправили своих людей караулить драккар — а мне даже ничего не сказали?

— Вы сами неоднократно напоминали, что наши перед вами обязательства ограничиваются поставкой железа! А никак не отчетом о наших действиях!

— Говорил, что не надо пришлых в наши дела мешать, — буркнул старый портной. — А ты, Моисей Юдович: «Позовем, позовем. Надо ладить с путиловцами…» Доладился, этот самый путиловец нас сдал!

— Если б не позвал, что он нас полицмейстеру сдал, узнали бы только завтра! — возразил Карпас.

— Ваши слова весьма неделикатны! — надулся Гунькин.

— Да уж куда нам… — вздохнул старый Яков. — Вы хоть с господина Лаппо-Данилевского долю выторговали?

— Как вы смеете! Я всего лишь заботился об интересах Путиловских заводов! — защищался Гунькин.

— Неужто за просто так дурень, даже не за деньги? — удивился Яков.

— Извольте заткнуть своего апаша, господин Карпас! Вам следовало мне объяснить… — под тяжелым взглядом Kapпaca он на миг смешался и тут же снова напыжился. — Откуда мне было знать? Да и если вы собираетесь попросту отбить железо…

— Конечно, мы собираемся. Это наше железо! — процедил Карпас. — Мы вовсе не должны платить за него всяким наглым проходимцам. Но теперь вы сделали шансы вернуть его поистине ничтожными — и можете не сомневаться, я буду писать об этом в ваше правление! Пусть уж они разбираются, чем вызвана ваша неуместная предприимчивость: простой глупостью или желанием подзаработать!

— Это неправда! Да вы вообще лжете — ничего вы не собирались перехватывать: иначе зачем бы вы ценные бумаги с собой взяли? — Гунькин обвиняюще ткнул пальцем в саквояж.

— На случай, если перехватить не удастся и таки придется платить! — отрезал Карпас.

— Придееется, ой, придеется! — протянули глумливо из темноты и на освещенный пятачок выскочил тощий мужик в драных портках и длинном, не по размеру, пиджаке. — Ты! Чумодан сюда давай, жидяра!

— Что? — Карпас медленно повернулся к пришельцу.

— Чумодан, говорю, отдал, быстро! — противно цыкнув с растяжечкой повторил тощий.

— Чемодан. — повторил Карпас. — Яков, разберись…

Старый портной лениво усмехнулся, вытягивая паро-беллум из кобуры. Грянул выстрел.

Яков заорал, паро-беллум выпал из его руки, шарахнулся об мостовую, и выстрелил. Сверкнула искра, пыхнул пар, а вылетевшая из ствола пуля дзенькнула у самого уха Карпаса. Вторая пуля чиркнула по плечу, вспарывая сюртук, Карпас заорал, саквояж вывалился из разжавшихся пальцев.

Над ближайшей крышей медленно расползалось светлое облачко, которое бывает после выстрела из паро-ружья. Белый пар был отлично заметен на черном небе.

Тощий в низком прыжке рванул к упавшему саквояжу, снося в сторону топчущегося у него на пути Гунькина. Петербуржец отлетел в сторону, и плюхнулся задом на мостовую:

— Что происходит? — скорее возмущенно, чем испуганно завопил он, но на него никто не обращал внимания.

Тощий рухнул на колени, разыскивая саквояж. Мгновение, и он задрал голову к крыше и пронзительно завопил:

— Нема чумада…

Закончить он не успел — ботинок Карпаса въехал ему в бок. Противника перевернуло на спину, как жука, приложив спиной о доски причала. И тут же на него сверху прыгнул рычащий от боли и ярости Kapпac. Колено его врезалось противнику в низ живота, а кулак вошел в бок. Тощий захрипел, глаза его безумно выпучились, тело конвульсивно дернулось и тут же свернулось в комок. Из темного проулка ударил выстрел — не такой меткий, как с крыши, пуля чиркнула по булыжнику рядом с головой Карпаса.

Яков выстрелил в проулок, ориентируясь на мелькнувшую в той стороне струю пара. Оттуда донесся хриплый вскрик и шум падающего тела.

— Надо же! — Яков поглядел на зажатый в левой руке паро-беллум — простреленную правую он неловко прижимал к груди, — не совсем выстарился еще, кой чего могу! — и тяжеловесно побежал в проулок.

Темнота вокруг наполнилась возгласами и топотом ног. Кто-то метался, орал, перекликались голоса, снова хлопнул выстрел, снова раздался вскрик — на сей раз азартный.

— И с чего они решили, что мы придем без охраны? — хрипло пробормотал Kapпac и придерживая раненную руку, поднялся на колени. Встал на ноги и саданул скорчившееся на земле тело ботинком в бок. Тело пронзительно взвизгнуло и захныкало.

Глава 32. Кто спер чемодан?

Из переулка, с трудом запихивая паро-беллум за ремень, прихромал Яков за шкирку волоча мелкого мужичонку неопределенно-потрепанной наружности. Мужичонка испуганно ругался и то и дело пытался упереться подошвами, как кот, которого за шкирку волокут тыкать носом в художества. Разъяренный Яков пнул его под зад, мужичонка замахал руками и ляпнулся рядом со скорчившимся на булыжниках подельником.

— Двое их там было, шлимазлов. Один утек, второй — вот, — проворчал Яков и зажав паро-беллум локтем раненной руки принялся здоровой неловко его перезаряжать.

На краю крыши, с которой недавно стреляли, возникла человеческая фигура. Человек выразительно помахал руками, давая понять, что там уже никого. Человеческий силуэт снова пропал, а через пару минут под фонарь выбежал секретарь Kapпaca.

— Был один человек, ушел, — бросил он отрывисто.

— Это что ж выходит, Гунька гугнявый прав: никакого драккара и нету, на голый понт нас брали? — косясь на так и сидящего на мостовой Гунькина, пробормотал Яков.

— А вот сейчас и узнаем. — буркнул Карпас, кивком указывая своему секретарю на пленников.

Мягким плавным движением молодой мужчина скользнул к ним, на ходу вынимая паро-беллум из кобуры.

— Эй-эй, нехристи, вы шо затеяли? — скребя подошвами по мостовой, пойманный Яковом налетчик попытался отползти. — Нас убивать нельзя! Нас искать будут!

— В Черном море-то? — секретарь выразительно щелкнул курком и приставил ствол паро-беллума к голове пленника. Тот так и замер с раскрытым ртом и испуганно выпученными тазами. — Потому как я тебя в Днепр спущу и плыви — туркам жаловаться, как тебя злые нехристи обижают!

— Жиды клятые! — прижимающий руки к животу тощий сверкнул злым взглядом и по-крысиному оскалил зубы. — Вам это с рук не сойдет! У нас хозяин есть!

— Хозяяяяин… — задумчиво протянул Яков и присел рядом на корточки. Ухватил лежащего за волосы и запрокинул ему голову. — Это хозяин ваш придумал про варяжский драккар с железом наврать? Шибко умные — придумкой своей развели тупых жидов на тыщи? Ничего, хозяина твоего мы разъясним, а ты у меня сейчас поплывешь. Без драккара. Зато с железом. Гей, олухи, кто там ни есть! На складе рельса кусок был — тащите его сюда! — повысил он голос. В темноте засуетились и через мгновение оттуда вывернули двое, волоча изрядный кусок заржавленного рельса. Яков постоял, переводя взгляд с одного налетчика на второго, и наконец кивнул на тощего. — Вяжи его, парни. А ты не дергайся! — перезаряженный паро-беллум указал на попытавшегося приподняться подельника.

Рельс с грохотом швырнули рядом и принялись привязывать к нему тощего налетчика.

— Вы чего… чего! Не надооо! — когда его руки и ноги захлестнули петлей, пропуская между ними рельс, тощий истошно заголосил. — Не губите душу православную!

— А нам-то что, мы ж нехристи, — сноровисто затягивая очередной узел, ответили ему. Рельс вместе с отчаянно извивающимся привязанным человеком подняли.

— Не мы то! Не мы! Не придумывали мы ничего! И на понт не брали! Мы честные налетчики, только хабар взять хотели! Пан приходил, пышный пан, важный, сразу видно — большой человек, может даже хазу держит! Сказал, ночью на складских причалах жиды большой хабар отдавать станут, а своих за каким-то Пеком из города погнали. Вот и выходит, что самое время у них тот хабар взять! Не губ-и-ите, Христом Богом прошу, Предками заклинаю! То все пан!

— А ну погодьте, хлопцы, положите клиента, где взяли!

Рельс качнули и швырнули Якову под ноги. Завывающий налетчик вместе с рельсом перекатился по мостовой и судорожно захныкал:

— Все нутро отбили-и-и-и! Все косточки переломали-и-и, нехристи!

— Слышь, душа христианская, как пана-то звать?

— А я откуда знаю? — прохныкал налетчик. — Он мне не того, не представлялся! Наводки завсегда хорошие дает, и долей не обделяет.

— Про хабар пан откуда узнал? Ангелы напели?

— А вот он и напел, — второй налетчик, кряхтя, отлепился от мостовой, сел и кивнул на Гунькина.

— Молчи, Шнырь!

— Та шо там молчать — хиба мы шо знаем? Умный пан, острожный, не светился никогда. А этот нам кто? Никто! Мы вам все сказали, жидовня, отпустите, не берите греха на душу, она у вас и без того в Пекле гореть будет.

— От него, говоришь? — и Kapпac, и Яков медленно повернулись к Гунькину.

Тот захлопал глазами как разбуженная сова, завертел головой, глядя то на одного, то на другого, когда Яков с Карпасом неспешно повернулись к нему.

— Что вы… Что вы на меня так смотрите, господа? Я же сказал, что просил помощи у господина Лаппо-Данилевского! А тот — у здешнего полицмейстера! А кто такой этот преступный пан я знать не знаю! Наверняка нас подслушали!

— Ты что его — на площади просил? — рявкнул Яков.

— Нет… — убитым голосом откликнулся Гунькин. — В кабинете, в ресторации. И… и я бы попросил мне не тыкать! Я секретарь! Правления! Я… Вы сами виноваты! Зачем вы взяли бумаги с собой? Вот их и украли! Нету саквояжа, нету, а вы даже не заметили! — он принялся тыкать Kapпacy за спину.

— Да и ладно! — небрежно отмахнулся паро-беллумом Kapпac.

— Что значит — ладно? — возмутился Гунькин.

— Вы что же, и впрямь думали, я ценные бумаги — вот так невесть кому, невесть за что преподнесу? — усмехнулся Kapпac. — Эй, вы! — зло скривившись, он повернулся к налетчикам. — Кто из ваших чемодан резанной бумаги спер?

Бомкнуло. И саквояж вдруг вылетел из темноты, будто им выстрелили из пушки. Кувыркнулся в воздухе. И смачно хряснулся оземь. Кожаный бок с треском лопнул, замок щелкнул, из саквояжа вывалилась стопка разноцветных листов, в неверном свете и впрямь на первый взгляд смахивающих на ценные бумаги с вензелями.

От саквояжа шарахнулись, будто это бомба. Саквояж лежал, скособоченный, поблескивал под фонарем кожаным боком, вывалившиеся бумаги пестрели на темных булыжниках. На него смотрели. Молча.

— Глядите! — вдруг задушенным шепотом выдохнул привязанный к рельсу налетчик.

На стене склада медленно, один за другим начали проступать буквы. Будто их вывод ила невидимая рука:

«Так вам железо нужно или нет?» — невозмутимо гласила слабо фосфоресцирующая надпись. Потом она тихо зашипела и потекла мутными струями, не оставляя и следа.

Глава 33. Мертвецы в деле

— Призраки! — одними губами прошептал тощий налетчик и вдруг завыл, забился, колотясь о доски причала головой и гремя рельсом. — С того света послание, от самой Мораны Темной! Останние дни приходят! Конец нам всем! За грехи наши!

Его мелкий подельник вскочил, пошатываясь и обхватив обеими руками отбитые места, попытался бежать.

— Эк! — налетевший сзади Яков приложил его рукоятью паро-беллума по голове. — Продолжаете, значится! Все надеетесь нам головы задурить! Все, конец вам! — в ярости хрипел он, хватая налетчика здоровой рукой за ворот и начиная трясти. — И тебе! И пану вашему! Играть он с нами вздумал!

— Это не мы! Не я! — истошно орал налетчик, но разъяренный Яков, хекнув, швырнул его наземь и припечатал ногой. Налетчик взвыл, а Яков вскинул паро-беллум и прищурился, целясь тому в грудь.

— Яков! Яков, нет! — крикнул Карпас, но хрипящий от ярости старый портной лишь мотнул головой, стряхивая пот, и согнул палец на курке.

— Бабах!

Поверх разбитого саквояжа, вколачивая его в булыжник мостовой, будто с небес, рухнула стальная болванка.

Гунькин взвыл и на четвереньках метнулся в сторону.

Что-то гибкое, похожее на живую змею, просвистело над головами и тут же исчезло.

— На… на веревках раскачали, что ли? — пробормотал секретарь Карпаса, вертясь на месте и бессмысленно тыча паро-беллумом во все стороны.

— Не знаю, — сам Карпас, медленно, по шажочку, подбирался к болванке.

— Моисей Юдович, стойте!

Но Карпас уже склонился над болванкой и вытащив платок, принялся аккуратно оттирать заляпанный речной тиной оттиск на боку:

— Наша! Точно наша! Вот и клеймо стоит! — выкрикнул он, стремительно выпрямляясь и истошно заорав, шарахнулся назад. Сел на болванку, почувствовав вдруг, что его не держат ноги. Запрокинул голову, так что аж в шее хрустнуло.

Медленно, словно занавес за уголок потянули, у причала из пустоты начал проступать крутоизогнутый железный борт, закрытые щитами пушечные бойницы, труба паровой машины.

Над ощутимо похрустывающим складским причалом, воняя металлом, смазкой и ржавчиной, возникла громада варяжского драккара.

— Невидимый? — вопросительно пробормотал секретарь.

— Так варяжский же! — обнимая рельс, объявил тощий налетчик неожиданно спокойно. — У них завсегда так-то. — авторитетно заверил он. И вдруг вздохнул с облегчением. — Ну слава Предкам, а я уж боялся, что и впрямь призраки, а то и вовсе — мертвяки!

— А у нас абордажные команды все в разгоне, — завороженно запрокинув голову, прошептал Яков.

Нависающая над причалом стальная голова дракона вздрогнула, в глазах его вспыхнуло пламя, гибкая шея со скрежетом развернулась и жерло распахнутой пасти нацелилось прямиком в него.

— Спокойно! — вскидывая руки, заорал Карпас. — Мы не нападаем, вот, глядите! — он аккуратно положил паро-беллум на землю и даже отпихнул его ногой. — Мы не собираемся вас обманывать! Это все так предосторожности. Мы же не могли знать, что у вас и правда наше железо. Но ваши доказательства, — он посмотрел прямо в пылающие очи носового дракона. Чувство, что через эти сверкающие огнем металлические глазницы на него и впрямь смотрит кто-то настороженный и готовый к бою, заставляло нервно сглатывать. — Очень убедительные доказательства, да. Бумаги сейчас принесут! Мухой давай! — он отрывисто кивнул секретарю и тот сорвался на бег. — Сейчас-сейчас!

Не прошло и пары минут, как секретарь снова вынырнул из темноты, выставив перед собой еще один саквояж, будто щит. Карпас выхватил саквояж у него из рук, щелкнул замком, и прямо перед стальной драконьей мордой развернул веер солидно-красочных бумаг. В верхней виньетке каждой красовалась надпись «Южно-Русское днепровское металлургическое общество».

— Полагаете, он видит? — растерянно пробормотал секретарь.

— Как я могу знать? Но откуда-то же за нами следят! — огрызнулся Карпас, предъявляя драконьей морде номинал каждой бумаги и демонстративно их пересчитывая.

Секретарь облегченно вздохнул: а то на миг ему подумалось, что наниматель сошел с ума, принимая дракона за живого.

Карпас помахал плотной стопкой с золотым обрезом. Дракон мигнул огненными глазницами. Шумно и словно бы удовлетворенно вздохнул, окутался белым паром. Гибкая стальная шея втянулась, и голова отодвинулась от причалов. Свет в глазах пригас, теперь казалось, что дракон дремлет, наблюдая за людьми из-под полуопущенных век

— И что теперь? — Kapпac замер, прижимая к груди бумаги. Тишина. Темнота. Ничего. Никого. Только воздух словно звенел от напряженного ожидания.

— Эй, вы где? — Kapпac завертел головой. Подождал еще мгновение. А потом будто в каком-то наитии затолкал бумаги обратно в саквояж, щелкнул замком — будто курок спустил и с размаху швырнул саквояж в темноту. Еще и отбежал под фонарь у дверей складов.

Фонарь качнулся туда-сюда, выхватывая из мрака смертельно бледное лицо Карпаса с поджатыми в нитку губами.

У брошенного саквояжа что-то шевельнулось. Вылетело из мрака, захлестнулось вокруг саквояжа и стремительно у волокло в темноту.

— Аркан накинули? — секретарь покосился на каменно-неподвижное лицо хозяина, и нервно облизнул губы. Своего хозяина он знал. Если железо им не вернут сейчас же, они пойдут на штурм драккара. Даже понимая, что одного выстрела носового дракона хватит, чтоб размазать их тонким слоем поверх припортовых складов. Потому что слишком тяжко достается им все, слишком дорогой ценой они платят за свой отчаянный, почти невозможный для презираемых изгоев империи, успех. И лучше сдохнуть, чем просто так, без сопротивления, все отдать!

Моисей Юдович пойдет. И старый Яков со своими людьми пойдет. И он, хоть и только секретарь, пойдет тоже, слишком многим он обязан этим двоим.

Они подождали еще мгновение. И уже понимая, что все бесполезно — еще пару. Казалось, сердце колотится в горле, а язык стал сухой и колючий.

Старый Яков шумно выдохнул и буднично сказал:

— Ну что, Богом позабытые, идем? — и перехватил паро-беллум поудобнее. — Кто не трус — давай с нами!

Подождал, пока остальные двое поравняются, и они пошли. Плечом к плечу, шаг в шаг. Из темноты вынырнул еще человек и присоединился к ним. И еще один. И… всё.

«Трусы», — зло и беспомощно подумал секретарь и следом за Яковом сорвался на бег.

Старик ринулся к драккару и жутко заорал, прыгая на одной ноге и хватаясь здоровой рукой за ушибленную вторую:

— Да в Бога ихнего, Предков, Живу-душу-мать…

— Не матерись, Яшка! — прикрикнул Карпас, неверяще глядя на перегородившую им дорогу груду железа. Гору. Террикон. Пирамиду!

Железные чушки со знакомым клеймом Ю. Р.Д.М.О. громоздились на булыжной мостовой, почти упираясь в стену склада. И на причале, заставляя истошно скрипеть просевшие доски и ходить ходуном старые деревянные сваи.

Фигуры в рогатых шлемах, в поблескивающих вотановых доспехах, с неспешностью грузчиков спускались по скинутому на другую сторону драккара грузовому трапу, деловито волоча очередную железную чушку.

Шаг, другой, третий… Слабый свет фонаря дотянулся до них, выхватывая из мрака вытекшие глаза и рассеченное до черепной кости лицо под налобником шлема.

— Мертвяки! — пронзительно заголосил привязанный к рельсу налетчик. — Матерь Божья, Жива-Матинка, заступи-оборони! Мертвяки!

Мертвые варяги замерли на миг и казалось, даже смутились. Один так и вовсе прикрыл срезанный нос потерявшей половину плоти ладонью — как застуканная за туалетом престарелая кокетка прячет морщины. Выпавшая из рук железная болванка с грохотом рухнула на трап и рокоча, покатилась вниз. Банг! Врезалась в другие болванки, заставив закачаться всю груду.

Драккар охватила стремительная суета. Мертвецы рванули вверх по трапу на борт. Паровая машина запыхтела, будто до этого пряталась, затаив дыхание, а сейчас с шумом выдохнула весь пар разом, и судорожно зачастила — пых-пых-пыыыых!

Болванка скатилась по трапу и шумно рухнула в воду у самого причала. Еще несколько попросту перебросили через борт, не заботясь, куда они угодят.

Трап дернулся, подскочил, упал снова, выбив яму в мостовой у причала, и рывками пошел вверх.

Драккар вспыхнул огнями вдоль бортов и по трубе. Голова носового дракона гордо поднялась и глазницы его заполыхали. Драккар отвалил от берега.

— Э-ээ… — замычал Яков, ошалело глядя ему вслед.

Рассекая заостренным носом темную воду, драккар выруливал на середину реки. Облачка пара с пыхтением вырывались из трубы.

— Что у него с машиной? — внутри у секретаря одновременно всё дрожало от ужаса — мертвецы! снова! — ноги подкашивались от облегчения, что не пришлось лезть на мертвый драккар, а глаза сами собой вылезали на лоб от изумления.

Машина драккара частила как сорванное сердце. Пар пер уже не только из трубы, а казалось, из всех щелей, окутывая драккар плотным белым облаком. Завернутый в эту светлую пелену, корабль выгреб на середину реки, встав носом против течения. Его сверкающий бортовыми огнями силуэт нарядной игрушкой замер на темном горизонте, а потом свист заклиненной и не способной сбросить пар машины услышали даже на берегу.

К небу взметнулся столб пламени. Драккар взорвался.

На черной воде, на фоне такого же черного неба полыхал желто-оранжевый костер. Стрелял языками огня, словно норовя дотянуться до звезд, и стремительно взмывали над ним огненные силуэты, растворяясь с дымом. На берегу стояли, смотрели, молчали. И только когда пылающий драккар разломился надвое и принялся тонуть, Карпас шумно вздохнул, на миг устало прикрыл глаза, повернулся к секретарю и скомандовал:

— На железную дорогу беги, к ребе Шмуэлю! Скажи, нам его «йоськи» во как нужны! И этого вот… — он брезгливо покосился на Гунькина. — Пристройте куда-нибудь, чтоб не удрал. Нам еще за него путиловцам претензию выдвигать.

— Претензию? Вы смеете выдвигать мне претензии? Когда у вас тут такое творится? — завопил Гунькин. — Вы даже не позаботились обеспечить мою безопасность!

— Пойдемте! Я вам обеспечу, как секретарь секретарю, — секретарь толкнул его к людям Якова и те быстро уволокли возмущенного Гунькина в темноту.

А секретарь торопливой побежкой помчался в сторону недостроенного вокзала. Шаги за спиной заставили его шарахнуться во мрак.

Мимо быстро прошли трое — один, самый кряжистый, нес на руках какого-то мальчишку. Нес бережно, плечом придерживая тому голову в широченном картузе. Шагали они уверенно, затаившийся в темноте секретарь такую уверенность чувствовал хорошо — эта компания вовсе не боялась неспокойных ночных улиц. Он порадовался, что так вовремя свернул — Господь знает что им, таким уверенным, в головы взбредет, а у него дело. Секретарь уже было вздохнул облегченно, когда тихий голос одного из них заставил его вздрогнуть.

— А все же жаль мне драккара. Да и секрет вотановых доспехов разгадать — вот это была б задачка!

— Я обещал, — также тихо откликнулся кряжистый и все свернули в проулок.

Намерения секретаря мгновенно изменились. Он торопливо стянул ботинки, и бесшумно, на носках, последовал за ними в темноту проулка. Шаг, еще, крадучись, тихо, напряженно прислушиваясь. Он пробежал проулок насквозь, выскочил с другой стороны, метнулся туда, сюда — странная компания исчезла, будто их никогда и не было. Только издалека, кажется, с соседней улицы, донесся удаляющийся цокот копыт. Очень звонкий. Быстро стих и снова наступила тишина.

Секретарь досадливо покрутил головой и зашагал к вокзалу. Его не оставляло ощущение, что хотя бы одного из этой троицы он раньше видел. А может, и двоих.

Примечания

1

Az haadam yatsar ett hamekhonah betsurato shel 'atsemo (ивр.) — Человек создал машину по своему образу и подобию… Предположительно (очень предположительно!) произносилась при создании големов. Сейчас каббалист произносит ее наоборот.

2

нежелательно лицо (лат.) Тот, кого не желают видеть, бойкотируют

3

Оживленный мертвец

4

Ребёнок, рожденный в результате запретной связи

5

Тропическое растение, использовалось в парфюмерии, создании эфирных масел, его листьями также перекладывали ткани для аромата

6

Перетряхивать старую солому (англ.)

7

Да не судит башмачник выше обуви (лат.) Из рассказа Плиния Старшего в его книге «Естественная история» о греческом живописце Апеллесе, исправившем ошибку в сандалии на картине по замечанию башмачника, но на его остальные придирки предложившем не высказывать суждений «выше обуви».

8

Кантонисты — с 1827 г. дети-рекруты неправославного вероисповедания (в основном, иудеи, но могли быть и цыгане, финны и поляки), являющиеся собственностью военного ведомства (напоминаем — тогда было крепостное право!), разлученные с семьями, если такие были, и отправленные в специальные поселения для подготовки к будущей военной службе. Закрепощение детей военным ведомством отменено коронационным указом Александра II.

9

Свобода, равенство, братство (фр.) Лозунг Французской революции

10

Вы говорите по-альвийски? (синдарин)

11

Приветствие на квенья

12

28 октября по старому стилю

13

Принятые в 1882 г. ограничения прав евреев на поселение, передвижение, владение и аренду имущества, занятие выборных должностей в земстве и т. д.

14

Представитель общества, ведущий молитву. Им может быть любой из молящихся.

15

Часы класса «люкс», появились в XVIII веке, в Петербурге с 1808 г.

16

Примерно (очень примерно!) один рубль в конце XIX века соответствовал 700–800 современным рублям. Так что можете сами прикинуть, почему так разнервничался господин Гунькин

17

Ухаживать (укр.)

18

«Записка, вот она!» (итал.) — фраза из арии Розины, опера «Севильский цирюльник»

19

mauvais ton (фр.) — моветон, дурной тон, неподобающее поведение

20

Жена Лота, убегая вместе с семьей из обреченных Содома и Гоморры, нарушила заперт оглядываться и застыла соляным столбом

21

Имеющих недостаточно средств для обучения

22

Историю рыжей мары можно узнать в дилогии И. Волынской, К. Кащеева «Ведьма и компания»

23

Ветви, входившие в царскую фамилию. От брака дочери Павла I Екатерины с герцогом Ольденбургским, и его внучки, тоже Екатерины, с герцогом Мекленбург-Стрелицким.

24

«Сосуд жизни» Некий предмет, в который заключается душа лича (по другим версиям — содержит часть его тела). Пока этот предмет существует, лич способен восстанавливаться. Если предмет уничтожить, лич сразу не погибнет; но его уже можно убить.

25

Акакий Акакиевич из «Шинель»

26

— Кто этот невоспитанный мальчик?

— Не мальчик! Вы можете не представляться. Даже если бы мы не были знакомы… Только Ингвар Штольц не способен отличить мальчика от девочки! (нем.)

27

Бабушкины сказки (нем.)

28

От… пусти…

29

Сын Хель сдержал слово (норв.)

Content

Илона Волынская, Кирилл Кащеев
Потомокъ. Князь мертвецов

Пролог. Убийцы големов

Глава 1. Череп в зазеркалье

Глава 2. Греческий завтрак

Глава 3. Ранний визит княжича

Глава 4. Кровная знать и кирпич

Глава 5. Спасение сюртука

Глава 6. Тайны дома мод

Глава 7. Железный заговор

Глава 8. Повелитель лоз

Глава 9. Альвийский портной

Глава 10. Сапожники и дворяне

Глава 11. Барышни в гостях

Глава 12. Такой замечательный Митя

Глава 13. Lle quena i'lambe tel' Eldalie?

Глава 14. Письмо из Петербурга

Глава 15. Визит маэстро

Глава 16. Ворованный мертвец

Глава 17. Мертвый посредник

Глава 18. Приключение в мертвецкой

Глава 19. От барышень прохода нет

Глава 20. В кружок с Адой

Глава 21. Налет полиции

Глава 22. Еврейский допрос

Глава 23. Разжалованный полицмейстер

Глава 24. Разборки с марой

Глава 25. Признание мерзавца

Глава 26. Прогулка по еврейскому кварталу

Глава 27. Заносят ли ведьм в святцы?

Глава 28. По кривой дорожке

Глава 29. В пещере с драккаром

Глава 30. Пришелец из тумана

Глава 31. Ограбление по-еврейски

Глава 32. Кто спер чемодан?

Глава 33. Мертвецы в деле

Примечания