Вадбольский — 2

Часть первая

Глава 1

Тьма ударила с такой ощутимой силой, что в голове загудело. Оказывается, я чувствительнее мальчика со скрипкой. Мир пошатнулся, я растопырил руки, земля под ногами исчезла, долго-долго падал, внутри от ужаса всё сжалось в холодный ком.

Но подошвы без удара уперлись в твёрдое так уверенно, что сразу со стыдом понял: никуда не падал, простой двухсекундный обморок, как бывает на быстро вертящейся карусели.

Вместо черноты перед глазами мелькнула чёрно-белая картинка, а затем мир вспыхнул неприлично ярким цветом, как на карнавале.

— Дрон, — велел я мысленно, — быстро общую картинку!

Мышка выбралась из-под воротника камзола, привычно и уже без команды облеклась в стелс-форму, самой так безопаснее, оттолкнулась мягкими лапками и взмыла в воздух, растопырив кожистые крылья.

Эта Синяя Щель из которой не возвращаются, на первый взгляд такая же, как и та, первая, где мы побывали в героическом для суфражисток рейде. И ничего в ней синего, здесь так классифицируют по уровню сложности. Предыдущие как бы вовсе бесцветные, а у этой какая-то градация.

Даже пейзаж примерно тот же, хотя по всей планете он таким был, не меняясь, десятки миллионов лет, по этим хвощам и плаунам не определить в каком мы периоде.

Болото отсюда за пару верст, зато далёкий лес гигантских растений ближе. Но изменения есть, чувствую нечто опасное, но пока не уловил что и откуда грозит и угрожает. Возможно, уже не девон, а кайнозой, или скорость света упала раз в десять, это же участок другой вселенной… ну, наш, но с проникшими элементами бозонной…

Под ногами шуршит горячий песок, пышет жаром, сверху бьет лучами молодое солнце, лес вдалеке манит сенью хвощей и плаунов, издали похожих на пальмы.

За спиной зашелестело, четыре суфражистки появились в этом мире, грозные и увешанные амулетами и артефактами, те один за другим начали вспыхивать и гаснуть, отдавая энергию на защиту.

Когда их глаза наконец-то приноровились, я сказал счастливо:

— Прекрасно! Как же приятственно попасть из вечно мокрого Санкт-Петербурга в этот солнечный райский уголок!.. Может быть, построить здесь дачу?

Все четверо посмотрели на меня дикими глазами. Иоланта трижды сплюнула через левое плечо, тоже мне христианка, в православии, как и в исламе, следование приметам осуждается, как неверие и даже отрицание Господа.

— Ладно, — сказал я. — Наглеть не будем.? Дойдём вот до того леска и тут же вернёмся. Хорошо?

Иоланта возразила:

— Слишком близко. Здесь же никого. Мы сами себя уважать перестанем.

— Не по прямой, — пояснил я. — Через болото лучше не лезть. Обойдем по краю. А лучше подальше.

Глориана бросила на меня негодующий взгляд, но только стиснула челюсти.

Я скомандовал насчёт походного строя, то есть я впереди, Павлова позади отряда, а ослы и учёные в середине, как велел Наполеон во время египетского похода. Насколько помню, когда на войско налетали конные бедуины, всегда звучала команда: «Учёные и ослы — в середину», что из-за спешки произносилась так быстро, что приобретала совсем другое значение.

Дрон усердно передает мне пейзажи болота, грязного берега и сухой выжженной почвы, по которой идем. А дальше море песка, на котором изредка каменистые отмели и большие валуны.

Я анализировал картинку, наконец сказал с уверенностью:

— Пермь. Вот тут и начнётся…

Иоланта посмотрела озадачено.

— Пермь, — произнесла она нравоучительно, — это соляные залежи. О пермяках говорят, пермяк — солёные уши, у них мешки с солью на плечах. Я знаю, у нас там два соляных прииска.

— Это другая Пермь, — пояснил я. — Вашей Перми сколько? Лет сто?.. А этой сорок семь миллионов. А ещё самое большое кладбище, здесь погибло чуть ли не всё живое… Снимем шляпы!.. Нет шляп? Тогда не отставайте. До леса и обратно!

Дрон всё это время транслировал, что вдоль болота до самого леса живности нет, если не считать мелких рачков и лабиринтодонтов, предков лягушек, ещё более мелких и пугливых. Хотя вообще-то лабиринтодонты дали не только лягушек, но и вообще всех млекопитающих от мышей до слонов.

— Как насчёт лягушек? — поинтересовался я.

— А что с ними? — спросила Иоланта.

— Здесь их много, — пояснил я.

— О, — сказала она довольно, — И здесь Франция, моя милая Франция…

Сюзанна в сдержанном презрении наморщила аристократический нос, но промолчала, Павлова тихонько фыркнула и смутилась, только Глориана, как императрица, хранила ледяное спокойствие, но, как я заметил, ни на мгновение не прекращала бдить.

— Ну хорошо, — сказал я и отступил в сторону. — Вива ля Франс!

Болото вздыбилось, показался серый неопрятный холм, с вершины потоками побежала обратно грязная вода, а сам холм медленно но мощно перебирая лапами, вышел на берег, что-то вроде гигантской черепахи размером с буйвола, но не буйвол и не черепаха, на нас взглянули крупные выпуклые глаза.

Иоланта потеряла дар речи, а Павлова заверещала, некрасиво выпучив глаза, словно не графиня, а простолюдинная служанка, не знающая манер:

— Вадбольский! Не стойте!

Я спросил непонимающе:

— Но её сиятельство любит лягу…

Она взвизгнула:

— Это не лягушка! Это жаба!

— Да какая разница, — спросил я в недоумении. — Земноводное, двоякодышащее, уростиль на месте, подвздошная кость в порядке… И вообще жабы в болотах не живут.

Павлова отрезала:

— Не живут, а икру метать лезут в болота и озера!.. У лягушек икра комьями, а у жаб лентами!

Я сказал виновато:

— Простите, ваше сиятельство, я не знал, что и вы француженка. И чья икра вкуснее?

Павлову передёрнуло, побледнела, очень уж у неё живое воображение, а жаба в это время наконец перестала рассматривать всех нас, выцелила взглядом Иоланту и могучим прыжком, чего никак не ждал от грузной жабы, взвилась в воздух, пролетела шагов двадцать и гулко ударилась всеми четырьмя лапами о мокрую землю, а следом и белесым пузом.

Земля под нашими ногами чуточку дрогнула и качнулась, грязь из-под лап со смачным чавканьем взлетела выше наших голов.

Павлова вскрикнула виновато:

— Простите, жабы не прыгают, это лягушка!

Я поинтересовался громко:

— Ту би ор нот ту би?

Жаболягушка распахнула огромную пасть, длинный язык выстрелил из глотки быстрее пули и, обхватив Иоланту поперек туловища, потащил в пасть.

— Конечно, би! — прокричала Глориана, сама она подбежала и с силой рубанула лягушку по голове, но остриё меча скользнуло по зелёной шкуре, покрытой толстым слоем слизи. — Ту би, скорее ту би!..

Жаболягушка затащила схваченную липким языком Иоланту в пасть, но закрыть не успела, я бросился вперед и поставил на роговую пластину, заменяющую зубы, меч остриём вверх, а рукоятью вниз.

Чудовище рывком закрыло пасть до половины, но ощутило боль, замотало головой. Меч уже вошел на треть в край верхней челюсти, но пришлось кое-как распахнуть, Иоланту вышвырнуло с таким остервенением, словно лягушка по нечаянности ухватила жука-вонючку.

Сюзанна один за другим кастовала магические шары холода, но жаболягушка почти не обращала на них внимания, хотя, как холоднокровное, должна бы среагировать сразу. Хотя при таких размерах это могла быть млекопитающая лягушка, такую холод только взбодрит.

Я взял по топорику в руки, вздохнул пару раз, чтобы насытить кровь кислородом и с большой силой метнул сразу с обеих рук. Воздух прорезали два сверкающих диска, через мгновение двойной хлопок, лезвия топоров рассекли оба выпуклых глаза чудовища.

— Дальше ваше, — крикнул я Глориане, — у меня второго меча нет.

Она сразу поняла, что монстр ослеп, уже без боязни металась перед ним и рубила с остервенением, словно мясник на соревновании. Сюзанна продолжала бить холодом, догадалась сковывать льдом лапы, Павлова чуть подлечила Иоланту, и та с мечом в руках набросилась то ли на лягушку, то ли на жабу, что сейчас вроде бы уже не олицетворяет добрую милую Францию.

Через полчаса всё было кончено, лягушку изрубили, Павлова долго рылась во внутренностях, но наконец с победным кличем вытащила из черепа тёмный кристалл размером с каштан в кожуре.

— Есть!.. Победа!

— Идем взад? — предположил я.

Глориана одарила меня таким ледяным взглядом, что я отчетливо ощутил как по телу прошла холодная волна, словно окатили ледяной водой из проруби.

— Спасибо, ваша светлость, — поблагодарил я. — Здесь в самом деле жарко.

Следующие четверть часа команда суфражисток гуськом топала за мной, по моей команде стараясь не приближаться к краю болота, местные обитатели очень не любят вылезать на берег, а если и вылезают, то удаляются не больше, чем на три-пять шагов.

Я поглядывал на мелких существ на берегу, жизнь кипит, в пермском периоде просто бурлила, в нем же и оборвалась, первое бутылочное горлышко, а сколько их ещё будет…

Одна протолягушка, размером не крупнее хомяка, забравшаяся от воды слишком далеко, поспешила неуклюже ускакать от нас в сторону болота. Иоланта хотела пнуть её кончиком сапога, но я сказал с укором:

— Как можно, это же тёмноспондильные лабиринтодонты! Какая-то одна из них дала нашу ветвь человеков.

Иоланта трижды сплюнула через плечо и перекрестилась.

— Баронет, — сказала она с укором, — а вот дьявола призывать даже в таких местах нехорошо!

— Не буду, — ответил я покорно, — но если какая-то одна из них не вымечет икру… нас не станет.

Она взглянула с изумлением.

— Хотите сказать, баронет, что Господь создал нас из лягух?

— Даже из биомолекул, — заверил я. — А лягухи уже потом, как черновой эскиз для человека… Приготовить оружие!

Они сразу встали в каре из четырех человек, если можно себе представить каре из женщин, я бы не смог, если бы не увидел. А не расхохотался только потому, что под песком в нашу сторону достаточно быстро двигаются продолговатые тела, похожие на крупных змей, хотя в пермском змей ещё не было.

— Северо-северо восток, — сказал я, — на два с четвертью!

И показал пальцем, это поняла не только Сюзанна Дроссельмейер, но и остальные три суфражистки, разом повернулись, я всё ещё вёл пальцем, и три ружья медленно поворачивались за ним, а как только песок взметнулся, все три грохнули разом.

Одну змею отшвырнуло, она яростно билась в корчах, вздымая тучи песка, а вторую я поймал в прыжке и рассек пополам, хотя вообще-то целился в голову.

Наступила гремящая тишина, я сказал мирно:

— Потрошите, не стесняйтесь. Представьте, что вы кухарки. А змею резать так же просто, как и толстую жирную рыбу.

Суфражистки выдохнули, кто со свистом, кто старался делать как можно тише, Иоланта спросила с бледной улыбкой:

— Вадбольский… Откуда вы знали?

— У вас недостает нужного артефакта, — ответил я. — В следующий раз готовьтесь тщательнее. Если, конечно, наш непререкаемый лидер изволит взять нас в следующий рейд.

Глориана одарила меня негодующим взглядом, как я понимаю, на всякий случай, вдруг выначиваюсь, но произнесла замедлено:

— Будет и следующий… и ещё следующие. Мы докажем… и покажем! И, хочу сказать, мы показываем себя хорошо, а наш Вадбольский, хоть свинья и наглец, но всегда на страже.

Я поклонился.

— Спасибо, ваша светлость. Весьма польщен. Особенно тем, что Вадбольский в вашей собственности.

Анна Павлова, что с сердитым видом кромсала змеюку, которую убил я, вдруг вскрикнула:

— Смотрите, фиолетовый!..

Она вскинула руку с кристаллом, не заботясь о том, что с ладони до локтя сползает неприятного вида зелёная слизь препарированного тетрапода.

— Здорово, — сказала Глориана сдержанно, хотя глаза засияли, а Иоланта и подруги едва не визжали, наверняка фиолетовый нечто очень ценное.

Вторая змея, что тоже не змея вовсе, а тёмноспондильный лабиринтодонт, только безногий, есть и такой подвид, всё ещё дергалась, хотя заряды из мушкетов буквально изрешетили. Глориана и Дроссельмейер успешно добили мечом и копьём, похожим на казацкую пику.

В этой ни жемчужин, ни кристаллов, зато Павлова навырезала каких-то важных для науки желёз и с торжеством сунула в мешок.

Я посмотрел картинку с дрона, сказал бодро:

— Ружья перезарядили? Двигаемся дальше! К болоту близко низзя.

Дроссельмейер спросила с подозрением:

— Почему? Что вы от нас таите, Вадбольский?

— Он здесь уже бывал, — предположила Иоланта.

— В болоте?

— Это же Вадбольский, он грязь найдет везде.

— Я ему не доверяю, — сказала Дроссельмейер. — Знает, что там. А вдруг особо ценное?

Я вздохнул.

— Там не ценное, а опасное. Не слишком, правда. Управиться можно. Но особой добычи не набьёте. Если Глориана велит подразнить существ из болота, хорошо, сделаем.

Глориана дёрнулась, уставилась на меня с подозрением.

— А вы?

Я нагло улыбнулся.

— Было бы смертельно опасно, я бы запротестовал, как мы и договорились. А так все решения на вас, вы — лидер, ваша светлость! Бесспорный и непререкаемый! Вождь, можно сказать. Прекрасный вождь, и я не боюсь сказать вам это прямо в глаза! И красивый, вот уж не думал, что брякну правду-матку.

Она пристально посмотрела на меня, надменная и прекрасная, перевела царственный взгляд на соратниц.

— Хорошо, — произнесла с некоторым сомнением. — Если это не смертельно опасно, то… посмотрим, кто и зачем сидит в болоте.

— Есть такие чудаки, — поддакнул я. — Патриоты!.. Нет, чтобы на песок и солнышко…

— Вадбольский!

— Только слишком близко не надо, — предупредил я. — Пусть вылезают самые настырные. По одному, гуськом и по росту. Настырных и у людей не слишком, но есть, есть. И будьте так сказать… ну, вы поняли!

Сам я пошёл впереди, останавливаясь через каждые шаг-два и выжидая. Так приблизился к краю с тёмной тухлой водой шагов на десять. Пахнет мощно, словно гнилым мясом, ладно, хочешь продвигать права женщин — терпи!

Тухлым пахнýло сильнее, а парочка местных обитателей приподняли блестящие от воды и слизи головы и повернулись к нам.

— Стоп, — велел я. — Теперь ждать!

Они замерли, ружья направлены в сторону болота, наконец-то встали полукругом, а то все три мушкета смотрели мне в спину.

— Без команды не стрелять, — напомнил я. — И вообще… три заряда в одну лягушку многовато. Вы уж как-то распределитесь, да и видно будет, кто постоянно промахивается.

Тёмный горб начал вырастать над болотом, затем медленно двинулся в мою сторону. По мере того, как всё ближе к берегу, приподнимался над поверхностью воды, словно не плыл, а уже шёл по дну.

— Не стрелять, — повторил я. — Берегите заряды, перезаряжать будет некогда. Стреляйте наверняка.

Когда трилобит, а это явно он, выполз на берег и двинулся ко мне, я приготовился к короткой схватке, однако трилобит вдруг приподнялся, под мощной «головой» как будто приоткрылось нечто вроде пасти, и оттуда ударил ослепительно голубой луч.

Меня тряхнуло, но сразу же организм словно радостно завопил: ещё, дайте ещё!

Лица суфражисток побелели, я крикнул:

— Не стрелять, не стрелять!.. Что удивительного? Подумаешь, трилобит, стреляющий электричеством!.. Вы ещё скат-гнюса не видели!

Молча подумал, что и я не видел такого огромного трилобита, да ещё чтоб выполз на сушу. Суфражисткам вроде бы стало стыдно, я молодец, умею говорить внушающе, самец есть самец, всё-таки патриархат завоевали с боем, не с неба рухнул.

Трилобит с места не сдвинулся, накапливает заряд для второго удара, ага, щас я вот буду стоять и получать плюхи, хотя мой организм почему-то ликует, видимо что-то во мне изменилось, я ведь ненавижу удары током с того дня, как в детстве сунул тонкие пальчики в розетку.

Даже Глориана дёрнулась, когда я быстро шагнул к трилобиту и двумя быстрыми ударами рассёк его туловище надвое. Прекрасный меч, спасибо, неизвестный курсант Академии, ещё не раз упомяну тебя с благодарностью, пусть тебе на том свете хорошо икнется.

Трилобит осел на влажную землю, Павлова шагнула было вперед, на ходу вытаскивая длинный и заточенный до остроты бритвы нож, я запоздало крикнул:

— Назад! Рано!

Она по инерции сделала ещё два шага, оказавшись уже возле трилобита, в недоумении оглянулась на меня.

Из болота, посчитав что существо перешло красную линию, полезли сразу толпой, стадом, а то и стаей.

Павлова поспешно отбежала в конец отряда, а я принялся рубить самых бойких. За спиной разрозненно грохнули три выстрела, все попали удачно, троих буквально разорвало на куски, туши сразу уткнулись в землю и перестали двигаться.

Я рубил, медленно отступая, суфражистки бросили ружья на землю и, взявшись за рукояти мечей, упорно рубили и рубили, тоже отступая шаг за шагом, как и я.

Хуже того, вот уж чего не ожидал от трилобитов, некоторые сворачивались в шары и налетали на меня, как маленькие танки! Я лишь одного попробовал остановить, но гад чуть кости не поломал, пришлось отпрыгивать, увертываться, через некоторых перескакивать, а то окружат и затопчут, и всё время рубил и рубил, раскалывая им панцири, но их это не останавливало… довольно долго.

Глориана, Иоланта и Сюзанна дрались, как львицы, то орудуя мечами, то выпуская из ладоней яркие молнии, огненные шары, мощные потоки воздуха.

Даже Анна, что постоянно меня подлечивала на дистанции, ухитрилась пару раз бросить раскалённые файрболы.

К счастью, всё закончилось достаточно быстро. Особо наглых побили, а остальные не возжелали покидать болото. Хотя, конечно, подойди ближе к краю, желающих попробовать нас на вкус было бы намного больше.

Глориана опустила устало меч и выдохнула жарким голосом:

— Победа!

Глава 2

Глаза княжны, несмотря на усталость, горят восторгом, а всегда бледные щёки полыхают жарким румянцем. У Дроссельмейер сбили шлем, волосы расплавленным золотом тяжело хлынули по спине, даже не думал, что это так эротично, голубые глаза стали синими, даже щёки порозовели, словно на заснеженную равнину пали лучи утреннего солнца.

Я присел на корточки, из жутких ран, что располовинили трилобита, выползает содержимое хитинового панциря, сам панцирь по толщине как бумага из школьной тетради, да и по крепости, как помню по детской памяти, тоже, для защиты совсем не годится, могу проткнуть пальцем. Больше всего, судя по долговременной памяти, существо напоминает трилобита из кембрия, только в разы крупнее, а внутри вообще студень, никакого скелета, вряд ли удалось бы даже поджарить.

Так называемое мясо держится только за счет панциря, что не дает вылиться этому студню. Похоже, это его единственная функция,.

Глориана вытащила нож и сказала деловито:

— Анна с баронетом провозятся долго. Поможем, друзья!

Иоланта и Дроссельмейер вздохнули и тоже достали ножи, с изумрудами и рубинами на рукоятях, но, главное, с великолепной сталью, что не затупится, пока не разделать сто тысяч таких тушек.

Мне ничего не попалось, что хорошо, каждый найденный кристалл или тёмный комок чужеродной энергии вызывает такой неописуемый восторг, что вижу, девочки попались, теперь сами будут проситься в рейды.

Глориана, всё ещё с пылающими щеками и горящим взором, пересчитала добычу: семь кристаллов тёмной энергии и четыре лохматых, ещё недооформленных жемчужин, но Анна запротестовала, нужно забрать и особо ценные железы, тут работы всего ничего, от силы на полчаса-час.

Дроссельмейер деловито заметила, что и целиком туши этих монстров представляют великую ценность для науки, для медиков и для фармацевтики, не говоря уже о чисто декоративных функциях, которые так важны коллекционерам.

Глориана сказала с великой жалостью:

— Кто же знал, что добыча будет такой… огромной! Всё не унесем.

Я вспорол последнему трилобиту грудную клетку, хотя у него голова, грудь и живот один орган, кровь хлынула зелёная, как и положена кембрийцу, до гемоглобина ещё сотни миллионов лет. Сунул руку в разрез, а там по подсказке зеттафлопника нащупал твёрдый кристалл с абсолютно гладкими краями.

Дроссельмейер сказала завистливо:

— Как вы… лихо, баронет!.. Шестерых обработали, пока я одного ковыряла!

— Это я вашей красотой вдохновляюсь, — пояснил я, — Какие волосы, какие волосы! Смотрю на вас, а рука сама тянется к ножу и начинает резать, резать, рэз-зать! Наверное, вы в меня тоже влюбились?

Она мгновенно превратились в глыбу льда, синие глаза блеснули как два боевых лазера.

— Хам, если вас не раздерут эти звери, я сама вас прикончу.

— А поцелуете перед смертью? А то, слышал, корнет Козовдуев обещал за один ваш поцелуй жизнь отдать…

Она подняла с земли шлем, отряхнула и попыталась водрузить на голову, убрав под них золото роскошных волос. Не получилось, Анна взялась помогать.

— А за два поцелуя, — сказал я задумчиво.

Она не повела глазом, игнорируя плебея, Иоланта крикнула весело:

— Сюзи, это он так стресс снимает!

Дроссельмейер ответила язвительно:

— Я знаю, как они его снимают, скоты недоразвитые.

Анна сказала мне тем же бодрым голосом:

— Баронет, я бы помогла снять, но Сюзи меня убьёт!..

— Ага, — сказал я польщенно, — значит, всё-таки влюбилась… Но чтобы корнет сдох, я бы разрешил ей с ним поцеловаться.

Дроссельмейер уже взяла себя в руки и ответила с аристократической надменностью:

— Да я лучше сама сдохну, чем у вас буду разрешение спрашивать!

Чересчур сердится, определил я. Устала, вымотана, хочет лечь и закрыть глаза, но нужно поддерживать имидж сильной женщины, даешь суфражизм, молодец, девочка.

Я выбросил из её мешка камни, которые она у самого входа напихала, вместо них сунул срезанные ноги трилобита, что не только ноги, но и рот, учёные будут в восторге, затянул верёвку на горлышке.

— Ну всё? — спросил я и закинул мешок за спину. Тяжеловат, не представляю, как бы тащила это Сюзи, что несгибаемая Дроссельмейер. — А то вдруг выбегут ещё, а мы устатые.

Глориана окинула жадным взглядом распотрошённые тушки монстров, в глазах сожаление, но когда подняла голову, я увидел на её лице странное выражение.

— Вадбольский, — сказала она. — Вы говорили, можем дойти до того леса…

Я охнул.

— Ваша светлость… Никогда не думал, что скажу вам такое… Но вы… великолепны!

Она сдержанно улыбнулась, словно второе солнце взошло и озарило тёплым светом мир, но тут же сказала деловито:

— Что-то помешает? Лес уже рядом.

— Только усталость, — заверил я. — Никаких опасных зверей между нами и лесом нет.

— Тогда дойдём, — решила она, — и вернёмся.

— Вы лидер, — ответил я горячо. — За таким вождем я готов куда угодно. Дойдём до леса и вернёмся!..

Пока топали в сторону леса, дрон сообщил, что обстановка изменилась, со стороны болота к лесу помчалась стайка микроцератопсов, четверо остановились прямо на середине нашего пути к лесу, что-то выкопали из песка и начали жадно пожирать. Остальные умчались дальше и пропали в лесу между деревьями.

Я сразу напрягся, микроцераптопсы вроде бы травоядные динозаврики… или путаю их с юлонгами?

Один поднял голову и посмотрел на меня таким взглядом, что я сразу понял, точно не веган и даже не вегетарианец.

Он чирикнул, остальные трое начали поднимать головы и, продолжая жевать, уставились на пришельца. Первый ещё раз чирикнул, нерешительно шагнул в мою сторону.

— Тихо, тихо, — сказал я. — Мы одной крови, ты и я!.. Я не враг, вас не трону, мне от вас нужны только ваши кристаллы и тёмные жемчужины, вам они мешают жить, а я помогу вам от них избавиться.

Иоланта и Глориана переглянулись, я даже услышал, как Дроссельмейер за их спинами сказала надменно:

— Ну да, одной крови… кто б сомневался.

— И даже похожи, — шепнула Анна, — посмотрите в профиль!

— Но с виду баронет ничего, — возразила Иоланта шепотом. — Его бы только приодеть, причесать…

— Приодеть можно, — сказала Глориана тоже шепотом, — но научить манерам?

Микроцераптопс вдруг наклонил голову, как гусак, что хочет укусить, понёсся с огромной скоростью. Я едва успел отскочить, махнул мечом, в руке болезненно отозвался удар, хотя рубил по вытянутой шее, но ощущение такое, что пытался перерубить бревно.

Однако получилось, срубленная голова повисла на тонкой коже, микроцераптос пробежал несколько шагов и ударился в дерево, забрызгав ствол прозрачной кровью

— Стой-стой, — сказал я, — ты так с отрубленной головой можешь сутки бегать…

Я не договорил, оставшиеся три ринулись на меня. Я снова отпрыгнул, скорость взвинтил до предела, рубил и всё же пропустил момент, когда один вцепился в щиколотку, до чего же больно!

Заорав, я рубанул изо всей силы, едва не задев ногу, череп животного выдержал, там у него мощный костяной гребень, но хватка стальных челюстей чуть ослабла.

Кисть от удара заныла, я стиснул челюсти и продолжал рубить тех двух, что прыгали с двух сторон, с огромным трудом удерживал на расстоянии, наконец одному подрубил ногу, он тут же завалился на бок, как хорошо, что и эти, как и их родичи тираннозавры, бегают на двух!

Оставшегося рубили и кололи суфражистки, даже Павлова тыкала копьём, удавалось держать на дистанции, он получал удар за ударом, наконец всё-таки изловчился и прыгнул, я быстро присел и вонзил остриё меча в белое беззащитное пузо.

Пока он дрыгал лапами и всё ещё пытался достать меня зубами, из распоротого брюха вывалились кишки. Он быстро слабел, мог бы и так околеть, но я, поглядывая в просветы между могучими стволами хвощей, откуда могут появиться твари покруче, торопливо отрубил голову, на этот раз начал с белого и незащищенного костяными пластинками горла.

Рассматривая распростёртое у ног тело, понял запоздало, что самое уязвимое место — глаза такие большие и выпуклые, даже без подстегнутой скорости могу попасть, хотя эти твари быстрые, всё-таки мутанты.

Срезал шкуру, но не потому, что нужна, надо посмотреть, что за скелет, как расположены кости, нужно найти прямой путь к сердцу или к мозгу…

Голову отчекрыжил, очень уж прочные жилы, хотел отбросить в сторону, но в разбитом черепе блеснуло. Заинтересованный, мечом расширил трещину, сунул пальцы и в мягком месиве мозгов нащупал кончиками нечто твердое, однако зацепить и вытащить не сумел, потому отодвинулся и кивнул Анне.

— У вас, графиня, нож получше моего тесака.

— Хорошо, — ответила она деловито.

Иоланта и Дроссельмейер торопливо вскрывали монстров, в одном обнаружился тёмный ком, жемчужина как бы ещё не сформировалась, Дроссельмейер вырезала её с гримасой брезгливости, это не устрицу вскрывать в ресторане, торопливо передала Анне.

Я смотрел как Глориана и Дроссельмейер чуть ли не со слезами на глазах вытаскивают из вещевых мешков части трилобитов и запихивают на их место новую, более редкую добычу.

Сами по себе микроцераптопсы звери мелкие, я отрубил все четыре головы и положил перед Глорианой, должны стоить дороже, чем их хвосты или внутренности, хотя возможно и всё наоборот. Ладно, в библиотеке узнаю.

Глориана сказала потерянно:

— В мешках места нет…

— Можно повесить на себя, — предложил я. — Как охотник обвешивается утками. Идёт весь такой довольный… А что?

Она спросила с тяжёлым вздохом:

— Ещё не передумали строить здесь дачу?

— Ваша светлость, — сказал я с укором, — ну разве здесь не рай?

Она неожиданно улыбнулась, в её глазах я впервые не увидел аристократического презрения.

— Эх, Вадбольский… Вы себя видите?

Я покосился на свои голые руки и торс. Монстряки лишь поцарапали в двух местах, зато изодрали верхнюю одежду настолько, что лохмотья камзола попросту соскользнули на землю. Думал, Глориана застесняется или хотя бы сделает вид, но она лишь окинула мой обнаженный торс оценивающим взглядом, как холёная римская матрона при виде нового раба.

— Для книжного мальчика неплохое сложение.

— Дык сибиряк же, — сказал я гордо. — У нас все медведистые.

— Вы не медведистый, — заметила она. — Могли бы в своей любимой Спарте выступать в кулачных боях.

— Спарту не люблю, — сказал я брезгливо. — Там все грубые и драчливые дураки. А вот культурные афиняне… и если бы не их греческая любовь, то…

Она прервала:

— Собираем трофеи и уходим.

— Как собрать? — сказала Иоланта чуть не плача. — Оставлять та-а-а-ак жалко…

Я промолчал, нужно прям завтра сходить сюда и зайти поглубже в лес, я человек бедный и нуждающийся, всё выгребу, что в цене, для меня и копейка деньги.

Иоланта вздохнула.

— Может, что-то выгрузить? Всё не дотащим…

Я кашлянул, а когда повернулись и уставились на меня печальными глазами, я сказал подчеркнуто служебным голосом:

— Барышни, не будет ли это оскорблением суфражизма, если донесу до ваших автомобилей все три мешка?

Глава 3

Свой вещевой, до отказа забитый трофеями, тоже засунул в автомобиль Глорианы и сказал, что это достижение суфражизма, пусть послужит им на благо, а я себе ещё набью.

Дрон снова превратился в воротник и устроился на прежнем месте, что довольно нелепо, рубашка осталась дома, а воротник от неё на шее. Я поморщился, проверил насчёт соблюдения стелс-режима, ладно, пусть сидит на шее хоть воротником, хоть летучей мышью, лишь бы никто не видел.

На этот раз не стал заходить в оружейный магазин, сдавать нечего, вернулся домой и сразу завалился спать под сочувствующие вздохи Ивана, дескать, совсем барин себя заморил этой тяжкой учёбой.

Утром чувствовал себя, как ни странно, просто чудесно. Никаких ноющих мышц, никакой крепатуры. Вспомнил, как во время сражения несколько раз чувствовал, как в меня стремительно вливается, словно впрыскивается некая тёмная мощь, но сейчас ничего не чувствую, словно нечто влилось и как-то растворилось во всём теле, добавив ему мощи.

Дрон слетел с моего плеча и в виде летучей мыши сел на спинку стула, крепко вцепившись в дерево крепкими когтями.

— Привет, — сказал я чуточку хриплым со сна голосом. — Ты уже большой, нужно и тебя апгрейдить, только знать бы как. Хорошо бы научить поднимать и переносить вещи… Хотя бы самые мелкие.

Мысль пошла раскручиваться дальше, сейчас дрон даже мелкий камешек не поднимет, в базовую комплектацию входит только летающий дрон-разведчик, но я знаю, что в нем много настроек, кому-то дрон даже кофе готовил и в чашке приносил к постели, хотя для этого пришлось повозиться не только с настройкой, но и с добавочными манипуляторами.

Это значит, всё сам, сам… Вызывай из памяти зеттафлопника инструкции, разбирайся в настройках, изучай возможности.

Попав на территорию Академии через стену, на первую лекция я все равно опоздал, до конца три минуты, решил не заходить в аудиторию, а сразу помчался в столовую. Благо физику и механику знаю, всегда отвечу на любой вопрос, это не теория и возможности магии, в которых откровенно плаваю.

На большой перемене, когда я снова устремился в столовую, ко мне пристроился Горчаков, я покосился в его непроницаемое лицо, спросил в упор:

— Чего хочешь?

Он, едва поспевая за мной, улыбнулся несколько стеснённо, что для него совсем нехарактерно, всегда уверенный и даже напористый, спросил негромко:

— Расскажешь, как ты провел блистательный рейд в Щель?

Я отшатнулся.

— Ты чего? Вела Глориана, она лидер не только суфражисток, но и нашей группы. Я был в роли шерпа. Нес за ними рюкзаки на Эверест типа грузового ослика… в смысле, был в услужении, шлейфы им заносил на крутых поворотах. А так всё они, всё они!

Мы вбежали в столовую, я быстро отыскал не просто свободное место, но и свободный столик, Горчаков сел рядом, продолжая рассматривать меня очень пристально.

— Крутые повороты, — сказал он с благожелательной улыбкой, — для женщин благородного происхождения нежелательны. А для графинь так и вовсе недопустимы. Но, знаешь ли, я чуточку умею чувствовать, когда лгут. Что бы эти суфражистки ни говорили, но без тебя им бы пришлось плохо. Может, и группу вел ты?

Я замотал головой.

— Клянусь! Глориана руководила всем и всеми.

Половой поставил перед нами по тарелке со вкусно пахнущей кашей, а бараний бок вообще сводит с ума ароматом. Я сразу же ухватился за ложку, а Горчаков только вздохнул, глядя на блюдо для простолюда и деревенских помещиков.

— Ешь, — сказал я злорадно. — Побудь хоть немного простым человеком, а не зажравшимся сынком наисветлейшего князя.

Он вздохнул, но взгляд его оставался испытующим.

— Верю, верю, что Глориана и всё такое. Говоришь правду. Но почему не оставляет ощущение, что ты с этими Щелями Дьявола знаком больше, чем показываешь?

Я дёрнулся, усмешка у Горчакова странная, в глазах огоньки, молча ждет ответа. Я некоторое молча загребал ложкой кашу и отправлял в пасть, очень вкусно, масла не пожалели, наконец, видя, что Горчаков ждет ответа, тупо спросил:

— С чего взял?

Он указал на рукоять моего клинка в ножнах.

— Мне знаком этот меч.

Я пробормотал:

— Хороший меч. Я за него дорого отдал.

Он кивнул, потом понизил голос до едва слышного шёпота и наклонился к моему уху.

— Не сомневаюсь. Этот меч купил при мне Дима Шемяка. В тот же вечер он пошёл в Щель и не вернулся.

— Сумасшедший, — сказал я тоже тихо.

— Точно — подтвердил он. — Нельзя из-за женщины так… Эта Марианна кружила голову не только ему, а он решил, что они теперь навеки… Словом, когда отказала, купил лучший из мечей, что нашел в дорогом оружейном магазине, и отправился в Щель. Хотел доказать ей что-то. Кстати, — он снова понизил голос до шепота, — никто здесь не знает, что этот меч принадлежал ему. Так что не дергайся.

Я спросил тупо:

— Вы были друзьями?

Он покачал головой.

— Он хотел подружиться со мной, но не успел. Кстати, он с третьего курса, умелый фехтовальщик и владел магией огня. Так что рейд в Щель не был таким уж способом самоубийства. Ты можешь что-то о нем сказать?

Я помялся, не хочется раскрываться, но ладно, чуть-чуть можно, самый краешек:

— Это было ещё за день до второго рейда с группой Глорианы. Я сходил один…

Он в изумлении покачал головой.

— Один? Ну ты и рискуешь…

— Не очень, — ответил я. — Я не считаю позором убежать от превосходящих сил противника. Тот, кто убежал, тот и вернуться может… В общем, я прошел довольно далеко, зверей почти не было, а там и увидел кости скелета и клочья одежды курсанта. Ухватил его меч и бегом обратно.

Он кивнул.

— Значит, Дима погиб. Артефакты на нем были?

Он снова смотрел ощупывающе, будто пытался влезть под мою черепную коробку.

Я ответил честно:

— Ты знаешь, я такой дикарь из Сибири, не верю во всякую магию. Там даже кости растащили шагов на десять, всё изгрызено, я увидел только меч, его не тронули, а ножны оттащили в сторону. Могу сказать, что он молодец, сумел пройти через две пещеры, куда я добрался с трудом, там и принял неравный бой.

Он вздохнул, помолчал, затем поднял на меня взгляд, снова острый и пронизывающий.

— Я не случайно тебя спросил о той Щели. Мне нужно побывать там… для репутации. Неважно, что не добуду никаких сокровищ, но будет зафиксировано, что был там, провел какое-то время.

Я с облегчением выдохнул. Понятно, Горчаков и не упомянул бы, что знает обо мне больше, чем я позволяю, но так ему легче уговорить меня, чтобы я провел и его.

— Хорошо, — сказал я и улыбнулся дружески. — Мог бы и без шантажа. Кстати, кто-то меч мог вынести из Щели Дьявола и сдать в лавку, а я там и купил!

Он улыбнулся.

— Так и будем считать. А деньги на такую покупку, а она дорогая, взял в долг. Так как?

— Как будешь готов, — сказал я, — скажи.

— А ты?

— Всегда готов, — ответил я бодро.

Готов оказался и Горчаков. Как и договорились, вечером нас уже ждал по ту стороны стены массивный автомобиль, мне показалось, что бронирован, водитель точно ещё и телохранитель, это я ощутил по его цепкому взгляду профессионала.

Где Щель Дьявола, Горчаков, естественно, знал, меч и доспехи захватил с запасом. Кроме тех, что в багажнике, ещё и половина заднего сиденья занята брониками, кирасами, кольчугами.

Заметив мой насмешливый взгляд, буркнул:

— Это для тебя.

— Брось, — сказал я. — Нас ждет легкая прогулка. Мне достаточно моего меча.

Он хмыкнул.

— Меч хорош, но, как я понимаю, рубашка и брюки странного покроя ещё лучше?

Я ухмыльнулся.

— Всё ты замечаешь.

Наш автомобиль охранники не остановили, хотя наверняка какие-то пометки в журнале сделали.

Перед Щелью Дьявола Горчаков долго, хоть и умело снаряжался, тщательно прилаживая каждую деталь доспеха, а потом ещё подпрыгнул пару раз, проверяя, не звенит ли что, не сдвинутся ли стальные пластины доспеха.

— Я захожу первым, — сказал я, — потом ты…

— У меня артефакт от темноты, — сказал он сразу. — Стоит, как два таких автомобиля, но он того стоит.

— Одноразовый? — спросил я.

Он кивнул.

— Ничего, наша семья может себе это позволить, слепым не буду с первой же минуты. Ты сможешь провести меня до места, где погиб Дима?

— Иди за мной, — сказал я и шагнул через грань между мирами.

Он шагнул следом, я сразу же мысленно отправил дрон в разведку, внимательно изучая местность в реальном времени. Много живности в ранге «мелочь», в болоте со дна иногда приподнимаются блестящие горбы, тут же уходят снова на дно, у берега щиплет мокрую траву пара компсогнатов, это динозаврики ростом в метр при высоко задранной шее, очень похожие на гусей, которыми станут примерно через триста миллионов лет.

Всё уже проверено, но всё равно рисковать Горчаковым не буду, наметил маршрут по ломаной линии, чтобы без приключений дойти до места, где погиб Шемяка.

Самолюбие не позволило Горчакову идти следом, побледнел, топает рядом, смотрит по сторонам тревожно. Я на его взгляд туповато спокоен, но если дрон передаёт информацию, что впереди на сотню шагов ничего опасного, чего зря трястись? Трястись надо по делу.

Во время компсогнатов вся суша ещё была единым материком по имени Пангея. Вряд ли так его динозавры назвали, но Пангея так Пангея, а компсогнаты — самые распространенные в тот период животные.

Когда говорим «динозавры», все представляют гигантских хищных тиранозавров, но на самом деле компсогнаты и были настоящими королями Пангеи, заселяя её от можа до можа, что тогда везде называлась Панталассой. Наверное, Микроцераптопсы так и называли тот всемирный океан.

Горчаков сказал нервно:

— Вон там монстры!

Я кивнул, уже давно рассмотрев парочку пасущихся люфенгозавров. Зелёные, как молодые лягушечки на очень длинных лапах, самые крупные на это время существа на суше, дорастают до шести метров, правда, в длину, так что в лесу им листья не достать, объедают траву на берегу болота, а кустарников этот мир ещё не знает.

— Не дразни, — посоветовал я. — Учёные всего мира до сих пор спорят, растительноядные или всеядные, но не хищники точно.

По его виду понятно, предпочел бы обойти, но Микроцераптопсов всего двое, дрон показывает картинку, где ничего крупного и опасного до самого леса нет, если не лезть в болото, потому я шёл напрямик, всего лишь обогнув опасное болото, и Горчаков, не выказывая нервозность, шёл рядом и даже бледно улыбался.

Люфенгозавры подняли голову и уставились в нашу сторону. Глаза крупные, выпуклые, головы на уровне наших голов.

Горчаков сказал тихо:

— У них когти вон какие… Да и зубы…

— Если потянется понюхать или облизать, — сказал я, — бей по голове.

— Не обидятся?

— В их головах нет костей, — ответил я. — Как и у наших лягушек. Одни тонкие хрящики.

— А если захочет понюхать тебя?

Я отмахнулся.

— Да кому я интересен? Разве что мешки следом носить. Но у этих двух мешков не вижу.

Горчаков стиснул челюсти и задержал дыхание, когда мы проходили совсем рядом. Один ящер всё же протянул голову на длиннющей шее и то ли понюхал Горчакова, то ли близорукий, однако Горчаков, не дрогнув лицом, прошел со мной, и лишь когда отдалились на десяток шагов, с шумом выдохнул.

— Ну и зверюги! Одна чуть не лизнула меня!

— Дал бы по голове, — сказал я. — Убил бы сразу.

Он посмотрел на меня с укором.

— За что? Я и лягушек никогда не бил. Даже в детстве. Я готовлюсь в дипломаты, а не воители!

Я усмехнулся, Горчаков нравится всё больше, хоть и сынок светлейшего князя.

— Уже близко, — сказал я подбадривающе.

Он повертел головой по сторонам.

— С группой Глорианы здесь были?

— Нет, — пояснил я, — мы были вон в той стороне. Да и не по-мужски ходить протоптанными тропами. Мы же не альпинисты какие-то долбанные.

Он не успел спросить, что за альпинисты долбанные, дорогу перебежал довольно крупный и мохнатый паук, размером в два кулака. Горчаков вскрикнул в омерзении, пауков и мышей интеллигенция почему-то особенно не любит.

Я сдвинул плечами, чему удивляться, жизнь выкарабкалась на сушу четыреста миллионов лет тому, из растений риниофиты, из животных — пауки. Правда, те и другие, похоже, под воздействием тёмной энергии мутировали до огромных размеров.

Но факт есть факт, пауки правили планетой задолго до появления каких-то там динозавров.

Паук, среагировав на голос, остановился, приподнялся на всех восьми лапах, стараясь выглядеть больше и страшнее, несколько пар глаз уставились на пришлых, как сказала бы Глориана, с нечеловеческой злобой.

— Да что за дрянь, — сказал Горчаков в сердцах, — ещё и дорогу загораживает!

— Это его участок охоты, — пояснил я.

— Щас покажу ему участок!

Он шагнул к пауку и уже поднял бронированный сапог, паука раздавить ещё легче, чем лягушку, но из паука внезапно стрельнула некая светлая струйка.

Я не сразу понял, что это паук-охотник, стреляет паутиной с липкой каплей на конце, так ловит всяких мук и жучков…

Горчаков вскрикнул страшно, его тело забилось в конвульсиях. Я поспешно перехватил нить, меня тут же мощно тряхнуло сильным электрическим разрядом.

Тело сладострастно завопило: давай ещё! Я оторвал нить от Горчакова, задержал в руке, с наслаждением чувствуя, как электричество впитывается в мое тело.

Увы, заряд у паука мал, он быстро понял, что нам это меньше, чем слону дробина, поспешно отцепил паутину и убежал, оставив нить в моей руке.

— На, — сказал я, протягивая Горчакову паутину. — Думаю, это самая прочная нить на Земле. Будешь гостей удивлять.

Он жадно хватал воздух широко распахнутым ртом.

— Что… что это за магия?

Я вздохнул, развел руками. Не знаю, как ему объяснить, что мы все знаем с первого класса школы: скат-гнюс вырабатывает электричество, некоторые знают, что ещё и угорь им пользуется, вообще из одних только рыб собственным электричеством пользуются в моем старом мире двести пятьдесят видов.

Нильский гимнарх, милый такой дракончик, вырабатывает электроэнергию образуя вокруг себя мощное электрическое поле, с помощью которого прекрасно ориентируется, находит жертв и брачных партнеров.

Электрический угорь электричеством не только убивает врагов, а потом жрёт, но и пользуется им для локации, а ещё на больших расстояниях переговаривается с другими угрями.

В общем, даже это не ново, однако здесь электричество — магия, и животные с электричеством считаются магическими. Правда, у мутировавших намного больше электричества, чем было до соприкосновения наших вселенных. Да и многие из тех, кто раньше ни сном ни духом, начали пользоваться электричеством.

— Да, — ответил я со вздохом. — Это такие… магические животные.

— Интересный мир, — пробормотал он. — Наверное, неожиданки ещё будут?

— Не обещаю, — сказал я. — Хотя что за жизнь без женщин и неожиданностей?

— Где женщины, — согласился он, — там и они самые.

— Уже близко, — сказал я подбадривающе. — Вон там видишь кости?

— Даже клочья мундира вижу, — ответил он. — Эх, Дима, Дима…

Я затормозил, мое чутьё, основанное на тепловом зрении, завихрениях воздуха, почти незаметных подрагиваниях грунта говорит, что впереди в восьми-девяти шагах под горячим песком затаились три громадные ящерицы.

Горчаков тут же спросил сдавленным голосом:

— Что там?

Я пробормотал:

— Какие-то неправильные ящерицы…

— В чем неправильные? — спросил он обалдело.

— Должны быть рептилиоморфы, — пояснил я, — ну типа котилозавров с их малосвязанными таксонами, а здесь то ли синапсиды, то ли завропсиды, но как могли проскочить стадию амниотов? Это немыслимо!

Глаза Горчакова стали как у самой большой ящерицы, он уточнил осевшим голосом:

— Материшься на латыни или вызываешь дьявола?

Я вздохнул.

— Ты прав, будем проще, Саша. Как вылезут, руби всё на хрен, нечего им умничать!..

Обнаженный меч и так в его руке, он посмотрел на меня с беспокойством.

— Лучше встань за моей спиной, — сказал напряженным голосом. — На мне мощные амулеты. Откуда вылезут?

— Семь шагов впереди, — ответил я. — Это точно хищники, нюхать не будут. И особо не геройствуй. Я без доспехов совсем не по своей сибирской дури.

Глава 4

Ящерицы не двигались, я шагнул вперед, а когда все три резко зашевелились, торопливо отступил, не совсем хорошо, если выскочат прямо под ногами.

Горчаков благоразумно остался на твердом, там каменное основание, чуть присыпанное песком.

Ящерицы, что ещё не настоящие ящерицы, выпрыгнули все три разом, бросились без капли сомнения и раздумья, то слишком сложные реакции для этих примитивных существ.

Горчаков широко взмахнул мечом, я отпрыгнул, он опаснее всех троих хищников, встретил одну ударом по голове, от второй отпрыгнул, она царапнула меня по рукаву кафтана, тут же ударил в шею, в воздух с треском взвились мелкие кусочки… хотел сказать «костей», но до костей тут ещё не доросли, уплотнённый хитин… хотя, возможно, уже и кость, неважно, приходится отбиваться от двух, это как раз важнее.

К счастью, я двигаюсь намного быстрее Горчакова, что сражается с первой ящерицей, быстрой и ловкой, за каждый прыжок срывает с него то амулет, то кусок роскошного доспеха.

Я наконец изловчился отрубить одной лапу, ящерица сразу завалилась на бок, я воспользовался и всадил меч в незащищенный пластинами бок, а вторая прыгнула мне на спину.

Стряхнув, успел пинком перевернуть её на спину, и тут же по самую гарду всадил меч в белое, как у лягушки, пузо.

Поспешно повернулся к Горчакову, но он уже остервенело рубит распластанную у его ног громадную ящерицу, она едва-едва дёргает хвостом, череп наполовину расколот, смотрит со злобой, мозг у неё не в черепе, а вдоль спинного хребта…

Я перевел дыхание, бросил бодро:

— Прекрасный удар!.. Теперь достань из неё… ну, что там у неё? Кристалл, тёмная жемчужина, важные органы…

Он скривился.

— Ненавижу препарировать лягушек.

— Надо, Саша, — сказал я. — А вдруг ты ранен, а спасение в тёмном кристалле? Учись.

Он с большой неохотой достал красивый кинжал, одним взмахом распорол брюхо, прекрасная сталь, но ковырялся во внутренностях с перекошенным от брезгливости лицом.

Я со своими двумя справился быстрее, обе пустые, зато Горчаков вдруг ликующе вскрикнул:

— Кристалл!

— Сгрызи, — посоветовал я. — Ну, как кусок сахара-рафинада. Или зажми в кулаке, так тоже можно, хоть и дольше.

Он посмотрел на меня в недоумении.

— Странно ты шутишь. Это же для машин, люди их не могут… Мы только те штуки, которые зовешь мохнатыми жемчужинами. Комья маны. Перлины, как их зовут в народе.

Я не дрогнул лицом, пошарил в своем мешке, вытащил на ощупь одну из таких. Он с отвращением на лице принял, сжал в кулаке, а сам отвернул голову, чтобы не видеть как по руке стекает отвратительно зелёная слизь.

Некоторое время прислушивался к ощущениям, потом на лице появилась счастливая улыбка.

— Знаешь, Юрий, я знаком с ними, в нашей семье целый запас, но это непередаваемо… В свежих силы намного больше, и они… отчетливее.

— Наверное, — согласился я. — Других не пробовал. Пойдем, вон там я нашел меч.

По дороге я перебирал в памяти моменты, когда раздавливал в ладони или даже разгрызал кристаллы, от них приток силы был в разы больше, чем от мохнатых жемчужин. Что-то со мной не так. Или это не я впитываю, а моя аугментация, мой зеттафлопник старается подзарядиться на халяву?

— Вот здесь, — я указал на истоптанный ржавый песок.

Горчаков присел на корточки и водил по нему ладонями, словно старался выровнять площадку. Я не стал мешать, осмотрел окрестности, в лесу за огромными хвощами и плаунами кое-где растянута блестящая паутина из толстых нитей, животных близко не видно, но обзор плох из-за широких листьев.

Горчаков вставал, отходил в сторону, снова присаживался, перебирал песок в ладонях, получалось красиво и философски, но в какой-то момент вскрикнул совсем не философским голосом:

— Кольцо!

И вскинул руку, на ладони даже не кольцо, а перстень, массивный, с вязью символов и толстым камнем фиолетового цвета.

— Отдам его родителям, — сообщил он прерывающимся голосом.

— Хороший жест, — ответил я. — Возвращаемся?

— Погоди, — попросил он, — у него на запястье был родовой браслет… Не могли же звери утащить?

— Да кто их знает, — ответил я. — Сороки всё блестящее тащат. Но поищи…

Браслет отыскался ещё быстрее, вообще краешком высовывался из песка, Горчаков выхватил, отряхнул от песка. Браслет в самом деле хорош, с камешками и наверняка, очень дорогой.

— Это передаётся из поколения в поколение, — сказал он с благоговением. — Вот теперь пойдем, как ты говоришь, взад!

По дороге он разглядывал браслет, вертел его так и эдак, даже я засмотрелся, а когда услышал предупреждающий писк дрона, было поздно, мохнатая тварь рухнула на Горчакова, тот охнул и упал лицом вниз.

Крупный паук, размером с мейкуна, сладострастно, как мне показалось, вонзил мандибулы ему в загривок. Я торопливо всадил в бок твари лезвие по самую рукоять, выдёрнул и ударил ещё дважды, стараясь разделить голову и мохнатое тело.

С третьего удара тело свалилось рядом, а голова с сомкнутыми мандибулами осталась висеть на шее Горчакова. Он дергался и с криком попытался сбросить чудовище, но хватка мертвая, в самом деле мертвая.

— Не дергайся, — велел я, — я то и тебя нечаянно так же…

Он застыл, я вытащил тесак и кое-как сунул лезвие между броней и мандибулой. Лезвие выдержало, жвалы разомкнулись, голова со стуком свалилась на твёрдую выжженную землю.

Горчаков поднялся, лицо бледное, а глаза безумные, вскрикнул:

— Эта тварь прокусила железный доспех! Я уже чувствовал, как достала до кожи!

— Сырое железо, — сказал я с сочувствием.

— Иди ты!.. У нас своя кузница, доспехи и мечи делаем что надо!.. А ты чего на скалу уставился? Там кто-то прячется?

— Хорошая, — ответил я, — ровная. Давай нацарапай «Здесь был Горчаков!». Всяк, кто зайдёт, увидит, преисполнится уважением.

У него во взгляде мелькнуло нечто вроде согласия, но взял себя в руки и ответил с достоинством:

— Так поступают только худшие из простолюдинов.

— Ну тогда я нацарапаю, мне можно. Нищий баронет почти простолюдин.

Он подумал, явно борясь с собой, сказал с тяжёлым вздохом:

— Это недостойно.

Я обвел рукой поле битвы.

— И голову паука забери, как доказательство. Ничего, впихнешь. Своя ноша не тянет.

Он с кряхтением вбил в распахнутый мешок ещё и голову исполинского паука, даже веревочку затянуть на горлышке не сумел, так и пошли к выходу, причем голова паука дважды выпадывала.

Я видел как он устал, как от схватки, так и от тяжести металла доспеха, дышит часто, лицо уже не аристократически бледное, а белое, как самая дорогая канцелярская бумага.

— Присядем на дорожку, — сказал я и сел на крупный прогретый солнцем валун. — Переведи дух, ты должен на выходе смотреться героем!

Он бледно улыбнулся, но сел рядом, вижу как даже ноги подрагивают от усталости.

— Ты прекрасно сражался, — сказал я. — В дипломаты метишь?.. Всё правильно, там жизнь кишит хищниками и пострашнее, чем здесь в Щели Дьявола. Главное, и там носи такую же крепкую шкуру.

Он слабо улыбнулся, провел ладонью по доспехам, щупая места с глубокими царапинами, зачем-то пощупал горло, и вдруг брови в испуге приподнялись.

— А где… Неужели обронил?

— Что обронил? — спросил я. — Добычу?

Он сказал жалким голосом:

— Да что мне добыча, а вот мамин амулет, что я получил в четырнадцать лет… У меня ничего ценнее не было!

Я пробормотал:

— Да ладно, надо расставаться с детскими иллюзиями, привязанностями, клятвами…

Он сказал с отчаянием:

— Да, но это мамин!

На его лице была такая мука, что у меня как будто само собой вырвалось:

— Эх… ладно, помогу…

Он взглянул в недоумении.

— Что? Возвращаться на место побоища? Я не дойду!

Я сказал ласково:

— Мышенька моя тёпленькая… Вернись по моим следам, отыщи медальон, он такой блестящий на такой же блестящей цепочке. Ты его видела у этого хмыря на шее. И принеси!

Горчаков смотрел обалдело, наконец сказал осторожно:

— Вадбольский, ты не перегрелся?.. Какая мышенька?

— Тёплая, — сказал я умильно, — хорошенькая, с шёлковыми крылышками, умненькая, ласковая… да ты сиди, сиди, не покусаю. Ноги не казенные.

Он взглянул с неодобрением.

— Вадбольский, казенное нужно беречь лучше личного!

— Из тебя будет прекрасный государственный деятель, — сказал я. — Канцлер Российской империи!.. Что, не веришь? А уже его видно, вон ты какой… правильный.

Он остался на месте, благо валун позволяет разместиться целому отряду, сказал уже не таким расстроенным голосом:

— Вообще-то неплохо получилось. Если бы не потеря медальона, вообще замечательно…

Воздух над нами колыхнулся, мне на плечи бесшумно опустилась крупная летучая мышь с обрывком золотой цепочки в лапах, медальон испачкался в грязи, но уголок блестит так же победно.

Горчаков вскочил и отпрыгнул так резво, словно не умирал от усталости только что. Меч сразу оказался в его руках, а сам уставился круглыми глазами на мелкое страшилище на моем плече, и на медальон в его лапах.

— Что за…

— Бери, — сказал я, — не бойся. Не укусит.

Он потоптался на месте, глотнул слюну, даже голос охрип от волнения.

— Это что у тебя… ручная мышь?

— Зачем ручная, — сказал я с обидой, — слова у тебя какие-то крепостнические. Просто друг, я за равноправие. Если женщины отстаивают свои права, то почему не дать их и такой умнице и красавице? Чем она хуже, скажи! Посмотри, какие глазки! Я всегда с детства подбирал котят, щенков, даже выпавших из гнезда галчат и воронят, одного научил кричать хвалу Государю Императору! А эту вот уже здесь подобрал ранетую. Крыло было сломано. Подкормил, дальше сама излечилась, нам бы так быстро. Теперь, когда захожу, следит за мной. Если бы ты не пугал, уже на мне бы сидела и пищала от восторга.

— Это я её пугаю?

— Ну да, посмотри на себя. Такой большой и стр-р-рашный! Вдруг нападешь? Вон у тебя какие зубы!

Он осторожно протянул руку, мышь опасливо отодвинулась, но не взлетела. Он очень медленно взял кончиками пальцев краешек оборванной цепочки, мышь тут же по моей мысленной команде выпустила из коготков добычу.

Он рукавом мундира оттёр медальон от грязи, перевел дыхание и бережно упрятал фамильное сокровище в карман.

— Закажу стальную, — пообещал он. — Чтоб не рвалась!.. И что, теперь тебе служит?

Я покачал головой.

— Я не крепостник, даже зверей не держу в услужении. Мы с нею друзьяки. Что-то она для меня, что-то я. Некоторые животные заслуживают уважения больше, чем люди. Вот за этот амулет я ей должен.

Он сказал быстро:

— Это я должен!.. Что она ест?

Я вздохнул.

— А догадайся. Только своё местное.

Он вздрогнул.

— Эта тварь… прости, эта замечательная мышка из Щели Дьявола?

— Ага, — согласился я. — Добрый я, понимаешь? Не могу смотреть, как животные страдают. Пусть и не наши. Хотя почему не наши? Они все наши, раз мы человеки и цари природы. Цари должны заботиться о подданых!

Он вздохнул, посмотрел на меня с жалостью, как на юродивого.

— Эх ты… Но мышка… тут и живет?

— Ты же знаешь, — ответил я грустно, — если покинет Щель Дьявола, умрет быстро, маленькая очень уж. В нашем климате ничто оттуда не живет долго.

Мне показалось, в его глазах промелькнуло нечто вроде облегчения.

— А-а, ну тогда ладно. Пойдем?

— Не рассказывай про мышь, — попросил я убитым голосом. — И так смеются.

Он вздрогнул, зябко повел плечами.

— Ни за что! Девушки и так на тебя смотрят косо, им только скажи «мышь», в обморок попадают. Прощай, мышка! Большое тебе спасибо!.. Если что, я тоже твой друг! Обращайся.

Глава 5

Настоящий аристократ ночь проводит в попойке с друзьями и доступными женщинами, а домой возвращается под утро. Так что я почти он самый, разве что ночью в Щели Дьявола, убиваю опасных тварей и собираю всё, что можно продать, а к утру доползаю домой и заваливаюсь спать.

Это если выходной, а в будни, как вот сегодня, какое спать, нужно быстро смыть кровь и грязь, собрать учебники и стараться не опоздать в Академию на занятия.

Предельно устатого в Щели Дьявола Горчакова шофер повез домой, предварительно забросив меня на улицу князя Бетховена к дому семнадцать.

А когда я одолел две ступеньки и поднялся на крыльцо, дверь поспешно отворил Иван, будто всю ночь не отходил от окна. На лице широчайшая улыбка, я насторожился, а он с поклоном подал конверт из белой дорогой бумаги, запечатано сургучом, правило этикета не заклеивать такие конверты придет позже, а ещё от конверта мощно пахнýло дорогими духами.

Ну, может не мощно, это моя сверхчувствительность на запахи, с ходу могу назвать восемь ингредиентов, из которых составлен, всё просто, грубо и примитивно.

Я торопливо взломал сургуч, там небольшой листок отбелённой бумаги, надпись сделана красивым каллиграфическим почерком.

'Дорогой баронет! Ваша настойка восхитительна!.. Я не очень верила, уж простите, но на второй же день утром встала без головной боли. Простите, что не сразу отписалась, просто боялась поверить, уж чего я раньше не перепробовала! Это безумно прекрасно, когда голова не раскалывается.

Дорогой баронет, двери моего салона для вас всегда открыты. Вы можете приходить и сами, сопровождающий вам не обязателен.

Ваша баронесса Одиллия

PS. Впрочем, салонные встречи скучны для вас, я это заметила. Могу принять вас завтра в девять вечера'.

Я задержал листок в руке, быстро прогоняя в уме варианты. Первая победа, я получил доступ в великосветский салон, пусть пока и хиленький. Вторая — подписалась именем, а не фамилией, что означает повышении степени знакомства. И ещё не знаю, как точнее трактовать насчёт открытых дверей. Салоны посещать можно только в определенные дни и часы. Ни один аристократ не допустит нарушения.

Потому слова насчёт всегда открытых для меня можно трактовать как слишком эмоциональные, графиня в великой радости могла чуть перегнуть, потому я, как благовоспитанный аристократ, не должен обращать внимания. С другой стороны, графиня произвела впечатление женщины, которая хорошо рассчитывает слова и жесты, лишнего не брякнет, не юная романтичная девушка, что либо беспричинно хихикает, либо вытирает слёзки кружевным платочком.

И вот то, что может принять меня в гостиной одного, говорит о том, что я её заинтересовал достаточно сильно. Насколько понимаю, в любой переписке основной смысл чаще всего прячется в постскриптуме.

Видимо, для вдов другие правила, они не обязаны принимать гостей под присмотром дуэньи.

— Прекрасно, — сказал я бодро, — Иван, воды натаскал? Приму душ и в школу!

Интеллигентный человек толпами не ходит, но высокородные не интеллигенты, в Академии куда ни плюнь, попадешь если не в графа или барона, то в высокородного дворянина старинных боярских кровей точно.

Толпами прут в аудитории, толпами в столовую, только в библиотеку единицы, да и то лишь инженеры или медики, для учащихся на факультете воинского мастерства это вообще зазорно, учиться нужно прежде всего простолюдинам, а они и так уже родовитые и знатные.

С Толбухиным и Равенсвудом встретился в аудитории за минуту до того, как вошел преподаватель механики. Кстати, если ему сдать экзамен за весь год, то можно получить освобождение от его лекций, надо обязательно попробовать.

— Где был? — спросил Толбухин жарким шепотом. — С кем познакомился?

— Да так, — ответил я, мелькнула мысль рассказать, что познакомился с трилобитами, килексами и множеством хордовых и полухордовых, но решил не смущать бесхитростного рыжего и конопатого, что так и не убил дедушку лопатою. — Я знакомился, но со мной нет…

Он шепнул с сочувствием:

— Ох… ну не переживай так, ладно?

Я сдвинул плечами.

— Какие переживания… Убил и закопал, а на могиле написал… Тихо, препод смотрит!

На середине лекции дверь аудитории приоткрылась, в щель вдвинулся Ротбарт.

— Прошу простить мое отсутствие, — сказал он красивым мужественным голосом, — Справку принес.

Каталабют с кафедры сказал величественно:

— Всё хорошо, курсант Ротбарт. У нас есть всё объяснения от вашего родителя, герцога Фердинанда Краснобородого, займите своё место.

Подлиза, мелькнуло у меня. Не просто «курсант», а обязательно упомянул его родителя, могущественного герцога Ротбарта, с которым предпочитают дружить даже могущественные монархи Европы.

Ротбарт пробирался между рядами к своему месту, а когда наши взгляды встретились, злобно оскалил зубы и, задрав голову, провел ногтем большого пальца по горлу.

Намек понял, ответил я взглядом, вызов принят.

За это время, как я понял, в Академии, пусть не во всей, слишком велика, но на нашем курсе усвоили, что наезжать на меня чревато, а вот сам я не задираюсь, хожу тихий, как мышь, даже голос не повышаю, конфликтов избегаю любых, пусть и самых мелких.

Такая репутация хороша, ко мне перестали приставать любители подраться, уже можно перевести дух.

С другой стороны, у такой репутации есть небольшой минус. Небольшой, но жирный. Недоброжелатели всегда знают, что в безопасности, пока не задевают публично, при народе. В смысле, не задевают ударом кулака, а вот обливать помоями могут сколько угодно и при любом скоплении народа.

Что я могу? В ответ облить помоями? Могу, но отвратно с такими на один уровень, это на сколько нужно опускаться, да не ступенек, а этажей!

Сердце стучит так мощно, что мешает слышать остальные сердца в аудитории. Даже не оборачиваясь, чувствую когда на меня смотрит Ротбарт. Сосредоточившись только на нем, улавливаю не только удары его сердца, но и злое дыхание, запах его тела. Как, ну как дать ему понять, чтобы отстал наконец от меня и больше не лез?

На перемене между лекциями все гурьбой, как малые дети, ринулись из аудитории, спешат во двор, где на своей стороне чинно прогуливаются курсистки, можно успеть флиртануть

Ротбарт шёл было в общем потоке, но по дороге свернул в туалетную комнату.

Сердце мое взорвалось частой дробью. Так, наверное, перед началом атаки на позиции противника, когда видишь открывшееся окошко возможностей.

Коридор опустел, я поспешно скользнул вслед за Ротбартом. В просторном помещении с десятком раковин он умывается в средней. Очень удачно решил освежиться, глаза закрыты, я цепко ухватил обеими руками за голову и дважды мощно саданул аристократическим лицом о край простой раковины из сыродутного чугуна.

Послышался хряск, брызнула кровь, в раковину посыпались обломки зубов и закружились под мощной струей из крана. Я торопливо саданул ещё дважды, какое же это сладостное чувство, с неохотой разжал пальцы и поспешно покинул комнату.

Вовремя, уже слышатся приближающиеся голоса, похоже Толбухин и Равенсвуд, дружбаны скучают без меня.

Я едва успел скрыться за углом прежде, чем оба вышли в коридор.

До камер видеонаблюдения в этом времени ещё не додумались, свидетелей нет, а у меня репутация деревенского увальня, простого и туповатого, а ещё и до крайности миролюбивого, чтоб не сказать трусоватого.

Сердце колотится, хотя драки совсем не мое, но какой адреналин, кровь уже не кровь, а расплавленное золото по венам, я поступил как тупая злобная тварь, но как здорово вместо уговоров и призывов к рассудку вот так просто и быстро, слава доблестным предкам из Неандерталии и Питекантропии!

Распростертого Ротбарта в туалетной комнате на полу, залитом его кровью, обнаружили, когда малая перемена уже заканчивалась.

Он уже пришел в себя, его подхватили под руки и повели-понесли в лазарет. Все галдели, стараясь понять что и как, мог ли поскользнуться и так садануться лицом о раковину, что не только разбил рот, но и сломал кость на скуле?

Я, понятно, был во дворе, благодаря дрону видел кто где и куда идёт, сумел выскользнуть незамеченным, а потом вальяжно вернулся, сталкиваясь плечами то с одним, то с другим, чтоб запомнили и подтвердили мое алиби.

Ротбарта поместили в лечебницу, и пусть в свою, академическую, но и там пробудет не меньше недели. Это не сломанную руку срастить, челюстно-лицевой хирург должен быть очень хорошим умельцем.

Надеюсь, Ротбарт понял, чьих рук это дело. И хотя доказательств нет, но ему они ни к чему. Зато понял и то, что могу не только защищаться, но и перейти в контратаку.

Горчаков на факультете дипломатии и международной политики, я на инженерном, но перемены между занятиями у всех совпадают, так что сегодня увидел его во дворе, куда уже высыпали курсанты и, главное, курсантки, вернее, курсистки. Толбухин и Равенсвуд тоже показались, но Равенсвуд утащил рыжего и конопатого в сторону здания библиотеки, а Горчаков, что весело общался с девушками, кивнул мне и, мило попрощавшись с барышнями, подошел, улыбнулся.

— Слышал, с Ротбартом снова несчастный случай?

— Да ну его, — сказал я как можно небрежнее, — А что с королевой Фомальгаута не общаешься? Вы же по рангу, как два близнеца пара!

Он спросил с интересом:

— Что за королева Фомальгаута?.. Впервые о таком королевстве слышу.

— Звездная империя, — пояснил я. — В скоплении Фомальгаута, там сто тысяч звезд и миллион планет. Сообщил Эдмонд Гамильтон… Или вы с нею в ссоре?

Он чуть скосил глаза в сторону, где появилась Глориана, окружённая будущими фрейлинами, но сделал вид, что рассматривает вспыхнувшие розовым огнем под утренним солнцем крыши Академии.

— У нас просто нет общих тем, — ответил он. — А тебе она чем интересна?

— Да вот стараюсь понять, — спросил я негромко, — зачем здесь эти княжны, принцессы и даже простые графини?.. Им предначертано блистать на балах, искать подходящих для рода кандидатов в супруги, держать салоны… Или здесь и женихов присматривают?

Он улыбнулся.

— А как думаешь ты?

Я сдвинул плечами.

— Аристократов из высшего круга, — ответил ему на полном серьезе, — самцов тоже, направили сюда, чтобы общались с другими не только на балах, там не понять, кто чего сто́ит. А здесь, когда не только за партой рядом, но и спишь на соседней кровати, легче почувствовать, кто из говна, а кто из хорошего железа, которое закалкой и нагрузками можно в добротную сталь, чтоб потом на высокие посты государственной службы.

Он кивнул, всё ещё не глядя на Глориану, но удерживая её краешком глаза.

— Да, суфражистки вроде бы выбиваются из этого… правила.

Я сказал:

— Вот-вот, вроде бы. Но на самом деле?

Он взглянул на меня пристально.

— Вадбольский ты слишком глубоко копнул. Я не скажу, что суфражизм поддерживается сверху, но и препятствия ему не ставят, заметил? Так что ты вовремя уловил струю и неплохо устроился, хотя многим это и кажется твоей большой ошибкой.

Я протестующе покачал головой.

— Я просто уступил просьбе красивых женщин!.. А эта умная мысля́ пришла только сейчас.

Он усмехнулся.

— Значит, у тебя безупречные рефлексы. В смысле, чутьё.

— А ты хорошо образован, — заметил я. — Знаешь, что такое рефлексы.

— В учебниках этого нет, — согласился он и внимательно посмотрел мне в глаза, — нужно читать новейшие статьи по науке. А вот откуда ты знаешь о них, сибирский медведяра?

— Декарт с его учением о рефлексах есть и в старых книгах, — ответил я уклончиво. — Ну как, передал находку родне Димы Шемяки?

— Сегодня передам. Договорился встретиться с младшим из рода. Их у главы рода семеро претендентов на трон. Хочешь побывать у них?

Я покачал головой.

— Извини, дел по горло.

Он криво улыбнулся.

— Да какие могут быть дела в нашем возрасте?.. Либо охота за красивыми барышнями, либо попойка в кафешантане.

Я тоже улыбнулся, но смолчал. Что-то не замечаю его самого ни в охоте за женщинами, ни в желании лихо кутить. А у меня, тем более, нет ни богатых и знатных родителей, что оплачивали бы кутежи, ни желания бесцельно тратить время на иллюзию петтинга с надменными барышнями.

Мимо нас прошли двое крепких и расфранчённых донельзя парней. Уставную форму нельзя нарушать, но можно мундир сшить такого же размера и фасона, но из более дорогой ткани, это не запрещено, главное, чтобы не выделялось из общей массы курсантов, красный кант на брюках навыпуск можно сделать чуточку шире, преподы не обращают внимание, но другие щеголи замечают сразу, а самое главное — курсистки сразу видят, кто в самом богат и денег не жалеет!

Глава 6

Один из таких орлов, что больше похожи на павлинов, оглянулся, бросил удивленный взгляд на Горчакова, дескать, как может сын светлейшего князя общаться с нищебродом, а второй сказал насмешливо:

— О, какие у Вадбольского ножны! Наверное, и меч ну прям из золота?.. Жаль, портки драные и сапоги стоптанные. Да и на кафтане из прорех вылезают локти.

Горчаков ухмыльнулся хитро, отступил на шаг, на лице его я увидел непонятную усмешечку.

Видя, что княжич устранился, и я в одиночестве, второй подхватил с готовностью поржать над нищебродом:

— Вадбольский, зачем тебе дорогой меч при рваных портках?

Я отодвинул полу кафтана в сторону и крепко обхватил пальцами рукоять меча.

— Хороший меч, — ответил я холодно и четко, — добудет не только хорошие портки. Если не ошибаюсь, барон Тыгыдымов?.. Барон, вызываю вас на дуэль. Ставка — меч проигравшего и пять тысяч рублей.

Тыгыдымов вздрогнул, обвел взглядом быстро останавливающихся вокруг курсантов, у всех на лицах жадное любопытство. Вдарит Вадбольский, как он умеет, или не станет?

Его дружок поспешно заговорил быстро-быстро, едва не глотая слова:

— Вадбольский, мы же шутим!.. Ну чего ты так? Посмотри какое солнышко, а скоро снова дождь, а потом и вовсе зима!

— Скотина с драным анусом, — ответил я жестко, — кто тебе позволил обращаться на «ты»?.. Вызываю и тебя на дуэль за оскорбление, порочащее мою честь. Ставка — меч проигравшего и пять тысяч… нет, с тебя десять тысяч рублей!

Похоже, он даже не обратил внимания на слова «с тебя десять тысяч», при дуэли взыскивается с проигравшего, но эти трусы уже ощутили, что не отступлю, не солью, и готов на кровавую схватку.

Тыгыдымов поспешно выставил перед собой ладони, на лице отразился ужас, губы задрожали.

— Простите, баронет, мы оба приносим нижайшие извинения! Шутка была неудачной, мы просим простить нас, и уверяем, что больше никогда не позволим себе хоть чем-то задеть вашу честь!

Вокруг нас уже собралось не меньше дюжины курсантов, большинство поддерживают этих недоносков, все богатенькие буратины из Петербурга, но сейчас, когда те струсили и униженно просят прощения, симпатии к ним начали быстро таять.

Я медленно и как бы с огромным неудовольствием, переступая через себя, проговорил громко:

— Скотина с драным анусом, я принимаю твои трусливые извинения. И твои, жалкий ишак. Граф Скорпиа, да? Я запомню, хорошо запомню. Но больше не попадайтесь мне на дороге. И вообще не подходите ближе, чем на десять шагов!

Я повернулся и пошёл к корпусу, чувствуя как встряхивает, но зажал себя в кулаке.

За спиной послышались шаги, Горчаков догнал, пошёл рядом, донельзя довольный.

Я покосился на его лицо, буркнул:

— Чему радуешься?

— Всё прошло, — сказал он, — как и полагал. Ты дал отпор, на этот раз без мордобоя. И без дуэли. Растешь, Вадбольский!

Я сдвинул плечами, но подумал, что он прав, здорово. Не знаю, на что надеялись эти два дебила, на своих могущественных родителей, наверняка, но быстро сообразили, что родители далеко, а я вот стою напротив, в руке острейший меч из закаленной стали, а лицо мое выказывает бешенство и желание убить прямо здесь и сейчас.

— Это последние, — сказал Горчаков пророчески, — кто пытались наехать, вот увидишь! Все уже поняли, ты всякий раз даешь отпор в двойном размере, как и рекомендовали древние греки, да? И даже на дуэль вызывать тебя не стоит, Волобуев всем рассказал, насколько ты хорош с мечом и саблей!

Я посмотрел на него искоса.

— Да и ты добавил, я как-то слышал краем уха.

Он сказал без всякого смущения:

— А что, я разве соврал? Ты очень хорош с мечом!

— Расчётливый ты, — буркнул я. — Тебя уже сейчас можно в дипломаты.

В нашей комнате я вытащил из шкафчика джинсы, рубашку и кроссовки, быстро оделся, пока Толбухин и Равенсвуд до отбоя прогуливаются во дворе и пытаются знакомиться с как бы неприступными курсистками, милая такая с обеих сторон игра. Уже неспешно надел поверх рубашки старый кафтан, всё равно порвут, накинул легкий плащ.

Во дворе противная петербургская осень, луна за тучами, двор освещен фонарями только вдоль дорожек, а так тьма кромешная.

Я торопливо выскользнул в коридор, дрон понёсся впереди, показывая дорогу, ему хорошо в стелс-режиме, а я как партизан, то прыгаю за дерево, то прячусь за угол здания. Дурачье ещё фланирует по выложенным крупным булыжником дорожкам, а я, словно трусливая мышь, бегу от тени к тени, пока не оказался у десятиметровой стены, отгораживающей Академию от остального мира.

Сцепил зубы, с разбега прыгнул на это дурацки нужное препятствие, там в удобном месте загодя вбил едва заметные колышки. Быстро-быстро побежал вверх, десять метров в высоту для меня всё ещё многовато, но как-то перемахнул на ту сторону, недолго полежал в тени у основания стены, часто-часто дыша и восстанавливая дыхание.

Хорошо, что в Петербурге темнеет рано, небо привычно затянуто низкими неопрятными тучами, вместо луны едва заметное светлое пятно. Никто не заметил в полной темноте меня ни на стене, ни сейчас под нею с распахнутым, как у глубоководной рыбы ртом.

Отдышавшись, ринулся по прямой в сторону Щели Дьявола. Когда добежал до форта, уже запыхавшись и едва не вывалив язык, сердце колотится во всю, напоминая, что чревато вот так на своих двоих форсировать дистанцию, которую в прошлые разы преодолевал на автомобилях то суфражисток, то Горчакова.

Мне Щели Дьявола нужны больше, чем остальным. Во-первых, это самый простой и быстрый заработок, а с деньгами у меня хоть садись и плачь. Во-вторых, в Щелях, как уже ощутил, постепенно становлюсь сильнее и быстрее. Теперь важно понять почему, а ещё как использовать то, что называется магией.

Чтобы добираться сюда свежим и побыстрее, нужен автомобиль. А ещё для того, чтобы вывозить больше добычи. А больше добычи — быстрее отобью затраченное на автомобиль.

Охота в Щели Дьявола оказалась намного успешнее. Летучая мышь постоянно выдаёт четкую и развернутую картину местности, даже болото теперь просматривается на глубину до двух метров, но слишком уж мутное, илистое и грязное. В песке затаились опасные твари, даже в лес моя летучая мышка залетела, избегая пастей зубастых ящеров, показала, сколько их там на опушке и какие.

Дальше я велел не лезть, а то и паутина там крепкая, ящеры могут подпрыгнуть и хватануть, пасти вон какие.

Все уже знакомые, как килески, так и лабиринтодонты, только на опушке леса пасутся микроцераптопсы. Я бы прошел мимо, с ними всё понятно, а в лесу ещё не был, однако эти микроцераптопсы помчались за мной, хотя вроде бы травоядные.

Пришлось сперва истратить все топорики, потом рубился, но на этот раз либо они сплоховали, либо я очень хорош, рубил и рубил, пока последний не рухнул со срубленной головой, а я всё ещё чувствовал способность драться хоть всю ночь.

Удержался от соблазна уйти от палящего солнца в лесную тень, по-быстрому выпотрошил всех, шесть жемчужин и три кристалла, а ещё собрал отрубленные головы, за них тоже деньга.

— Ну что, — сказал я мысленно, — всё ещё недостает данных?

— Недостает, — ответил зеттафломник.

— А у меня нет лаборатории высшего левела, — отрезал я, — чтобы делать анализы нужного тебе уровня!

Зеттафлопник, как мне показалось, надолго задумался, хотя прошло не больше трех-четырех секунд, но для него это годы вычислений, наконец выдал идею, что анализатором могут послужить… мои пальцы. Нужно только, чтобы побольше нанитов собралось на самых кончиках, после чего достаточно погрузить в плоть животного, наниты возьмут образцы, всё проверят и сопоставят, а сам зеттафлопник просчитает все мыслимые сочетания элементов, после чего отберёт десяток-другой, которые можно проверить с его помощью.

— Здорово, — сказал я в восторге. — Так же и с остальным?

Остальное, ответил он, почти в том же составе, это же планета Земля, только другие эпохи. Разве что какие-то редкие металлы окажутся ближе к поверхности или прямо наверху, с ними проще, чем с мутировавшими динозаврами.

— Терпимо, — решил я, — если нужно в каких-то кишках поковыряться дольше, скажи. Я кусочек любой железы вырежу и принесу домой. Там у нас оборудование, как у алхимиков!

Собрал топоры, тщательно очистил, но не повесил на пояс, а сунул в вещмешок, всё равно нужно дома хорошенько отмыть от быстро застывшей слизи.

Из Щели вышел уже утром навстречу раннему солнышку, что только-только озарило розовым светом восточную часть горизонта, в Петербурге его зовут небокраем. И на выходе едва не уткнулся в группу из восьми человек, готовых шагнуть в Щель Дьявола.

— Ого, — сказал их старший в изумлении. — Парень, а ты что там делал?

— Дык, это ж Щель Дьявола, — ответил я. — Что там можно ещё делать?

Почти все заржали, восемь крепких мужчин в тяжёлой броне, плюс защитные амулеты на груди, плечах и даже на руках вместо браслетов. Думаю, кольца тоже непростые, а с защитной магией, если такая здесь есть.

— Молодец, парень, — сказал тот же мужик, — что там в самом деле делать? Напихал в мешок земли и камней, и взад! Только и делов!

Другой спросил заинтересованно:

— А лютые твари?

— Никого не встретил, — ответил я. — Так, побродил, посмотрел… Никого!

Вместе с первым, что заговорил со мной, посмотрели презрительно-сочувствующе, мол, сдристнул, парень, но признаваться стыдно.

Ладно, пусть думают так. Я не гордый. Вообще-то гордый, но в какие-то моменты лучше прикидываться лаптем, которым меня многие всё ещё считают. Пусть считают. Мне их мнение ох-ох как важно!

И хотя за ночь постоянной драки и рубки устал, как ни крути, всё равно чувствую в себе ту странную мощь, которой раньше не было. Но пока не могу понять, хоть убей, как энергия тёмной материи впитывается в меня, что меняет, не стану ли монстром, в которых превращаются земные животные.

Анализ показывает, что изменений нет, да и вряд ли будут, у меня аугментированное тело, все изменения возможны только по моему желанию и под моим строгим контролем. Человек всё ещё животное, но уже подконтрольное разуму животное.

В то же время чувствую, как с поглощением чёрных жемчужин проклюнулась некая мощь, понимаю, но не владею.

Сейчас ещё раз провел тщательнейший анализ своей биологии и физиологии, всё на месте, просто теперь устаю меньше, регенерация лучше, хотя ещё не испытывал в деле, но знаю, домашний доктор, встроенный в тело, не врёт, анализом занимается постоянно.

Обратный путь гораздо тяжелее. Мало того, что всё-таки устал за ночь, но и тащиться с тяжеленным мешком ещё та радость. Правда, на окраине перехватил извозчика, он и провез меня через лабиринты улочек к оружейному магазину, с хозяином которого у меня какой-никакой, но контакт.

Единственный посетитель заплатил за покупку ножа с костяной ручкой и удалился, а я с трудом снял со спины мешок с добычей и водрузил на прилавок перед хозяином.

— Упахался, — сказал честно. — Мог бы притащить втрое больше.

Он вытер ладони о фартук, оглядел меня с головы до ног. Кафтан на мне уцелел, хоть и забрызган полупрозрачной кровью, плащ чуть надорван, но я цел, что вообще-то удивительно, одиночки если в Щель Дьявола и ходят, то не возвращаются.

— Ну драстуй, герой, — сказал он, всё ещё не спуская с меня взгляда. — Ты хорош, хоть и без гонора. А чего не притащил?

— На горбу, — пояснил я, — много не унесешь. Нужен автомобиль.

Он коротко усмехнулся.

— Так купи.

Я вздохнул.

— Я бедный. Очень бедный. У меня только меч, но и тот нашел в Щели Дьявола. Не знаете, где попробовать отыскать авто… пусть совсем старое, но чтоб на ходу?

Он посмотрел оценивающе, молча распустил шнур на горловине мешка и начал вытаскивать и раскладывать на столе добычу. Несколько раз на его лице мелькнуло радостное выражение, один раз даже удивленно хмыкнул.

— Молодец, парень. Такими темпами за год запросто заработаешь на авто.

— Мне нужно сейчас, — сказал я.

Он покачал головой.

— Даже старый под сто тысяч. Если есть такие деньги, выкладывай. Автомобиль доставим через пару дней. Не новый, понятно, многие части от других авто, но ещё поработает.

Понятно, подумал я, цена новых начинается от миллиона. Криминал добрался и до автомобилей. Где-то воруют, где-то разбирают на запчасти, где-то вконец разбитые и выброшенные утаскивают в гаражи, кое-как ремонтируют и продают по сниженным ценам.

— Для меня это заоблачные цены, — сказал я. — Слушай, у тебя есть такой рюкзачок… а лучше вещмешок, чтобы не протекал? Пока донес, вся спина извозюкалась в этой слизи, что как бы кровь, но не кровь…

— Есть, — ответил он бодро. — Даже два. Только дорого. Зато можно складывать хоть внутренности всяких там… А что, многие заказывают печень тварей, за неё хорошо платят. Будешь смотреть?

Вещмешки на мой взгляд примитивные, карманы только-только додумались нашивать сверху, вместо широких ремней — толстые верёвки, что натрут плечи, но, как он объяснил, сделаны из кожи тварей из Щелей, можно даже воды налить, ни капли не вытечет.

Самый первый рюкзак изготовил Этци в 3300 году до новой эры, хотя они могли быть изобретены и раньше, просто этцивский рюкзак уцелел до наших дней. С тех пор постоянно менялся, напоминал то армейский ранец, то вещмешок, но вещмешок меня заинтересовал больше, по объему рассчитан на 30 литров, и на нем множество карманов, куда можно положить предметы, как говорят, первой необходимости, как то ножи, болты для арбалета или мои топорики.

Он поймал мой взгляд, когда я придирчиво помял в пальцах ткань, сказал понимающим голосом:

— Могу предложить из непромокаемой парусины. Ведь это важно, так?

Я поморщился, в первый свой приход промочил ему весь прилавок, когда из отрубленных голов жидкость пропитала днище мешка и капала наружу.

— Мешок, — он понизил голос, — можно сделать на заказ. Аристократы так и поступают. Ну, те немногие, что решаются пойти в Щель Дьявола. Из хорошей и очень легкой ткани, что не пропустит ни кровь, ни даже кислоту, а размер можно задать любой. Я сам однажды продал такой, вмещал шестьдесят литров.

— Ого, — сказал я, — как же он носил такой?

Он посмотрел на меня с интересом.

— А зачем носить, на это есть автомобиль.

— Ах да, — ответил я. — Конечно, конечно. Толстым жить не запретишь, хоть и хочется… И во сколько такой обойдется?

— Дешевле, — он ответил уклончиво, — чем хороший меч. Всё зависит, сколько карманов и карманчиков придется нашить, какие лямки и пряжки. Это товар штучный, делается всё на заказ.

— Подумаю, — сказал я. — Очень не люблю оставлять даже малую часть добычи. Я человек бедный и жадный. Сколько за такой?

— Пять тысяч, — ответил он. — Дорого, но того стоит. А за семь сошьют вещевой мешок из кожи одной из ящериц Щели Дьявола, в который можно загрузить один-два килограмма, и он будет на спине едва заметен, а можно увеличить груз до тридцати килограммов, и мешок растянется ровно на столько, чтобы не оставалось свободного места, но может и растянуться до шестидесяти, хотя это уже предел. И всё это будет стоить всего семь тысяч рублей.

— Ого!

— Зато его почти невозможно пробить пулей или простым мечом! Тебе защита со спины не нужна?

— Семь тысяч, — сказал я обреченно, — Вот в кабалу я попал… Хорошо, передай от меня этот заказ, хорошо?

Он посмотрел на меня испытующе.

— Насчёт автомобиля можно договориться в долг… Но тебе нужно выплачивать, скажем, раз в неделю по две-три тысячи рублей. Или десять тысяч в месяц. Так за год и выплатишь. Даже чуть раньше.

Я подумал, кивнул на разложенную по прилавку добычу.

— Здесь на какую сумму?

Он ответил сразу, даже не заглядывая в ценник:

— Тысяча сто сорок два рубля. Растешь, парень!

— Неплохо, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал сдержанно, — можем договориться, чтобы это шло в счет покупки автомобиля?

Он внимательно рассматривал меня, даже прищурился, словно и у него есть какая-то магия, позволяющая определить, насколько можно доверять человеку.

— Мы не будем подписывать договор, — проговорил он, — сам понимаешь, лишние люди ни к чему. Через три-четыре дня доставлю авто, а ты будешь приносить добычи в месяц не меньше, чем на десять тысяч.

— Договорились, — ответил я. — Конечно, я никому.

— Через три-четыре дня, — повторил он. — Может и раньше, если найдем подходящий вариант из готовых. Если сам вдруг найдешь, пошли сперва за мной. Скажи, Мизгирь посредничает. Тот самый, из семьи Анрылов! А то обуют тебя, здесь народ ушлый.

Глава 7

Договор не кабальный, сказал я себе убеждающе. Пусть мужик думает, что подсадил меня на крючок, но добыча для меня хоть и важна, но кроме неё получаю в Щелях Дьявола более важное. Что за сила вливается там, не знаю, но диагностика всё время твердит, что патологии не замечено, все органы работают, как и должны в аугментированном теле.

Постоянно работающий диагностический центр зеттафлопника бдит, а аугментация по его указке вовремя останавливает начинающиеся мутации. Вообще-то мутации постоянно происходят в любом человеческом организме, одни транспозоны и прыгающие гены чего стоят, но абсолютное большинство мутаций тут же сходит на нет, исчезают, очень редко когда приводят к болезням и практически никогда не усиливают организм, хотя по мелочи за всю эволюцию человечества пару раз происходило, человек стал крепче и выносливее, но не настолько, чтобы мог летать и прожигать горы лазерами из глаз.

На первую пару опоздал, но, к счастью, шло толкование Закона Божьего, а я его благополучно сдал экстерном на прошлой неделе с правом не посещать занятия вплоть до выпускного экзамена уже весной.

Когда я скользнул за последними вбегающими в аудиторию курсантами, на кафедру важно взошёл Неврозов, маг, как о нем говорят, общей направленности, знаток и толкователь странностей в применении магии.

Я слушал с огромным интересом, оказывается, с накопителями энергии, то есть кристаллами и тёмными жемчужинами, до сих пор работать в полную силу так и не научились. Да, иногда удаётся с их помощью создать абсолютно непробиваемые доспехи или чудо-меч, что режет словно воздух даже камни, заставили автомобили работать на магии, а по мне так на электричестве, но пока нет ни школы, ни науки, только сборники удачных рецептов, да и те иногда приводят к неприятным провалам.

В качестве примера напомнил историю с героем Флер де Фарином, он лично водил армию в бой, всегда оставался неуязвим благодаря доспехам, на которых не оставалось и царапины, но однажды вот так вышел против врага, а доспех… внезапно рассыпался в пыль!.. И доблестный Флер погиб, пораженный стрелами из простых охотничьих луков.

Нигде не встретил даже упоминания, что часть жизни местных существ как бы поглощается теми, кто их убил. Похоже, и со мной то же самое, тёмная энергия уходит не в меня, а в зеттафлопник, а тот в свою очередь распределяет по телу, как всегда делал, только раньше от солнечных лучей, ветра, тепла, а сейчас добавил ещё и тёмную энергию.

Ещё Неврозов буднично сообщил, что объем тёмной мощи в жемчужинах и кристаллах от размеров зависит мало, а вот в серых её втрое больше, чем в чёрных, а есть ещё голубые, синие, жёлтые, в тех мощи в десятки раз, но попадаются чрезвычайно редко.

Мизгирь Анрыл прав, чёрные покупают по пятьдесят-шестьдесят за штуку, он брал у меня по сорок, но это за опт и без всяких документов, а уже серые стоят от двухсот до трехсот, синие вообще начинаются от двух тысяч, а про те, что ещё выше, пока вам, курсантам, и знать рано.

Прозвенел звонок, часть курсантов ринулись в направлении столовой, перерыв между лекциями хоть и крохотный, но можно успеть ухватить бутерброд побольше или кулич, молодые организмы для роста требуют побольше белка, углеводов и всего прочего, что и мне хорошо, пусть и не в таком количестве, недостающую энергию мне щедро отпускает зеттафлопник.

У меня друзей нет по-прежнему, даже Толбухин и Равенсвуд всего лишь приятели по общей спальне, потому я, завидев в толпе Горчакова, направился к нему.

— Привет, Сашок, — сказал я бодро, зная как его корежит от такой фамильярности. — Помнишь ты графиню… ну, которая чёрный лебедь?..

— Графиню Кржижановскую? — спросил он настороженно.

— Да. Как по светским меркам, прилично нанести ей второй визит?

Он чуть замялся с ответом, я нагло любовался его смущением, наконец от ответил дипломатично:

— Нужно выбрать подходящий момент…

— Ага, — сказал я тупенько, — а приглашение от неё ещё не подходящий?

Он дёрнулся, округлил глаза.

— Что-о? Она тебя пригласила?

Я сделал простоватое лицо.

— Прислала письмо, пригласила в любое время… ах да, только в салон. Но намекнула, что провожатый в виде Горчакова на хрен не нужен, не маленький, сам дорогу найду.

Он отступил на шаг, уставился в меня расширенными глазами. На моей харе дурацкая улыбка, но он как-то уловил, что не вру, в изумлении покрутил головой.

— Ну, не знаю, чем ты её сумел… Но я же говорил, в тебе что-то есть. Вот и она учуяла.

— Женщины более чуткие, — согласился я, — чем мы, люди. Кстати, а как она… как женщина?

Он отшатнулся.

— Вадбольский!.. Даже не думай!.. Это железная женщина. Недавно овдовела, но, уверен, такое ненадолго. Богата, сильный и влиятельный род, женихи вокруг уже как пчелы вокруг подсолнуха.

— Ага, — сказал я глуповато, — значит, принять приглашение?

— Дурень, — сказал он сердито, — нельзя не принять, это оскорбительно. Дай сюда, я сам напишу ответ… Надо поблагодарить весьма изящно, выразить восторг в шести-семи словах, не меньше, и сообщить, что будешь всенепременнейшим образом!

Горчаков прав, думал я, пока он красиво писал ответ графине от моего имени, отказываться глупо и опасно, женщины обидчивы, а у меня и так уже недоброжелателей выше крыши.

К тому же я сам заинтересован, хочу прорваться на левел выше, но чтоб не выказывать заинтересованность. Дескать, не очень-то и хотел, но уж ладно… А вот то, что пригласила просто прийти в гости, не связывая себя никакими приёмными днями для светских бесед в большом и недружном коллективе, значит прежде всего то, что я её заинтересовал лично.

Он взглянул на мою скромную одёжку, вскрикнул:

— Ты что, так и пойдешь расхристанный?.. А застегнуться?

— Предпочитаю липучки, — ответил я непонятно, — а что не так?

— Как будешь застегиваться?

Я спросил с непониманием:

— А что, это проблема?

Он вздохнул, сказал занудно нравоучительно:

— Со времен короля Эдуарда Седьмого никто нигде и никогда не застегивает нижнюю пуговицу пиджака. Король любил поесть и был не дурак выпить, его жилет скоро перестал застегиваться на нижнюю пуговицу, и вот он однажды вышел в таком виде на публику. А так как королевой моды тогда была Англия…

Я охнул.

— Бедная Франция!

— Вот-вот, — сказал он с сочувствием. — Франция даже теперь, будучи столицей мод, не может ничего сделать. Весь мир на пиджаках нижнюю не застёгивает никогда и ни в каком случае. Ни на двубортных, ни на однобортных. И неважно сколько пуговиц, застёгнуты или расстёгнуты, но нижняя всегда, понял? И так на века!

— Как страшно жить, — сказал я, содрогаясь. — Бедные аристократы, сколько правил! И таких нужных, таких важных для Отечества и подъема животноводства!

После занятий не пошёл в жилой корпус, выбрался тайком через стену и отправился по магазинам, нужно купить пару хороших костюмов, хотя и в прежнем костюме кадета весьма неплох, он придает придурковато-молодцеватый вид, что меня ещё как устраивает.

До магазина добраться не успел, ощутил по дороге чужое внимание, насторожился, постарался нащупать этого человека. Сам изумился, он идёт за мной на расстоянии тридцати шагов, но я отчетливо чувствую биение его сердца, слышу как сжимаются легкие, выбрасывая отработанный воздух, и даже могу увидеть как багровая кровь толчками распространяется по телу.

Похоже, мелькнула мысль, эту чувствительность добавил последний поход в Щель Дьявола. Едва уцелел, зато набил три десятка монстров и впитал в себя то ли их жизни, то ли это сам мой организм разогрелся.

Человек не приближается, хотя я нарочито замедлил шаг, потом остановился перед одной галантерейной лавкой, изучал выставленные за железной решёткой выставленные на обозрение образцы товаров.

Он тоже остановился на том же расстоянии, я дальше свернул в тесный переулок, вроде бы сокращая дорогу к площади с ярмарочными товарами, а потом хлопнул себя по лбу ладонью, словно что-то забыл, развернулся и быстро пошёл обратно.

Он начал было меня догонять, место больно удобное, но когда я сам пошёл ему навстречу, весь из себя растерянный и суетливый, он сбавил шаг, только одну руку сунул в карман плаща.

Двигался он очень быстро, я ощутил в нем магию, причем продвинутую. Рука совершила молниеносное движение, я только и успел увидеть тускло блеснувшее лезвие ножа, зауженное, как стилет, остриё остановилось в миллиметре от моего живота.

— Что вам надо? — пролепетал я, стараясь подпустить в голос как можно больше ужаса. — Деньги?.. Берите все!.. Я всё отдам, только не убивайте…

Он с торжеством посмотрел в мое побледневшее, надеюсь, лицо.

— Тебе велено передать привет от Глебова, — прошипел он.

Я не успел охнуть, он молниеносным движением ткнул выставленным ножом мне в живот. Ударил с такой силой, что лезвие должно было просадить меня до самого позвоночника, но рубашка из нановолокна спасла даже от кровоподтека, острейшему кончику не за что зацепиться, нож скользнул в сторону, незнакомца по инерции бросило за ним, ударился в меня плечом.

Я моментально перехватил руку с ножом, вывернул до хруста кости, отобрал нож из вяло разжавшихся пальцев и в свою очередь приставил остриё к горлу, а самого спиной упер в каменную стену здания.

— Значит, от Глебова, — сказал я. — И велели сперва испугать, чтобы насладиться, как буду трястись и молить о пощаде?

Он прошипел, кривясь от боли:

— Кто же думал, что ты настолько…

— Пусть и дальше так думают, — ответил я.

Он не успел даже дернуться, острейшее лезвие перехватило ему горло от уха до уха. Я отпрыгнул, чтобы бурно бьющие струйки крови из яремной вены, что вообще-то не вена, а артерия, не попали на одежду.

Когда он сполз по стене на землю, быстро проверил его одежду и карманы. Забрал кошелек, рисунок с моим портретом, связку с ключами, кошель с монетами, медный амулет на цепочке.

Быстро покинул место схватки, сейчас не нужна даже полиция, прошел две улицы и только в милом скверике между двумя богатыми усадьбами сел на лавочку и начал перебирать трофеи. Во-первых, сам нож изумительной работы из превосходной стали, явно стоит недешево, в кошельке три тысячи пятьсот двадцать рублей, ключи разные, один явно от квартиры, другой от авто, два вообще непонятных, а на самом мелком выгравирован знак Императорского Банка.

Колебался между желанием попробовать пойти и открыть безымянную ячейку, могу отыскать по этому ключу. Если убийца запирал её им, а он точно не мог оставить её открытой, то могу проследить тончайшую ниточку от ключа к скважине нужного мне ящика.

Но нет, такой риск ни к чему. Хотя там наверняка деньги за мою жизнь, интересно, сколько положили, это не уличная шпана, это профессионал, такие берут дорого.

Нет-нет, не зарывайся, Вадбольский. Лучшее — враг хорошего.

Ты и так идешь по натянутому канату над пропастью.

Глава 8

Лучшие магазины расположены по Невскому проспекту. Это недалеко, пошёл напрямик через тесные улочки и проулки, и тут заметил как за мной метрах в сорока пристроился автомобиль чёрного цвета, а когда я нарочито свернул в лесопарковую зону, остановили авто из него выбрались четверо.

Дальше я поглядывал глазами дрона. Деревья не только впереди, но и сзади, справа и слева вообще пошла чаща, бурелом на буреломе, стволы упавших деревьев часто покрыты толстым зелёным мхом, пахнет прелостью, но бежать хорошо, прохладно. Сильные ноги красиво и легко несут аугментированное тело, как рогатый олень перепрыгиваю загораживающие дорогу стволы, а внутренним зрением наблюдаю, как все четверо вломились в лесопарковую часть, что очень быстро перешла в простой неухоженный лес.

Кто-то из них хороший нюхач, я всё же часто исчезаю из виду, но они не теряются, идут следом, как привязанные.

Все четверо бежали сперва тесной группкой, потом старший велел, судя по жестам, развернуться в цепь, а то пропустим, дескать.

Так бежать им ещё труднее, а я стремительным спуртом ушел резко вперед, там скакнул в сторону и, пробежав пару сот шагов, понёсся в обратную сторону. Дрон послушно показывает лишь верхушки деревьев, растут с широкими кронами, нет чтоб как сосны, когда вокруг всё голо, а эти раскидистые по самое не могу…

— Вниз, — велел я. — Держаться так, чтобы я их видел!

Дрон послушно снизился, странная какая-то летучая мышь, петляет между деревьями, как мелкий ястреб, выискивающий ящериц. Но с технологией стелс её не увидят даже когда столкнутся, зато мне хорошо различимы не только спины крепких ребят, под костюмами которых угадываю кольчуги, а у кого-то и доспех, но и могу определить, кто чем вооружен, у двоих вообще в руках длинноствольные ружья, уже заряженные, как понимаю.

Я выбрал целью крайнего слева, самое большое зло вроде бы всегда слева, догнал, вздрагивая и вжимая голову в плечи при каждом треске веток под моими ногами, но те четверо уже ухайдакались в своей броне, дышат с такими хрипами, что не слышат и под своими ногами хруст и треск.

На бегу вытащил тесак, с которым курсант по уставу расстается только в постели, понёсся, как гигантский мегасерос. Дрон показал, как двое остановились и вскидывают ружья, я тут же рухнул. За спиной мощно бахнуло, картечь снесла ветки над головой.

Я ещё две секунды вжимался в землю, вслушиваясь и всей шкурой чувствуя звуки, давление воздуха, запахи земли и слабого человеческого пота, даже чеснока и бражки, это кто-то затаился не дальше, чем за два десятка шагов.

Численное преимущество на их стороне, мне нужно спешить и ещё как спешить…

Медленно приподнимая голову, старался рассмотреть сквозь колыхающиеся ветки противников. Пока в поле зрения двое, оба осанистые, с замашками вожаков, справа и слева от них ещё по одному мужику, оба торопливо возятся с ружьями, зарядка с дула, это ещё минуты две до следующего выстрела.

Не глядя, я вытащил тесак, задержал дыхание, вгоняя себя в ускорение, быстро приподнялся и метнул, надеясь, что зеттафлопник не отвлекся на красивые виды природы.

Тесак сделал три оборота и с силой врубился в переносицу того, что стоял справа. Мои уши уловили смачный хряск, вожак завалился навзничь, второй что-то прокричал хрипло, к ним подбежал один из ратников, подхватил, закинув руку себе на плечо и потащил прочь. Я хотел и ему метнуть топор в спину, но ладно, он сейчас не боец, пока оказывает вожаку помочь, а потом посмотрим, у меня есть цели поважнее.

Трое с оголенными мечами заходят ко мне сзади, ещё не видят, где именно я укрылся, но идут грамотно, не оставляя места, где бы я сумел проскользнуть незамеченным, но в то же время далеко один от другого, помочь друг другу не смогут.

Я сделал три быстрых глубоких вдоха, накачивая кислород в кровь, взметнулся и стремительно бросился к крайнему. Он торопливо выставил перед собой меч, торопливо крикнул:

— Ребята, он здесь!

Но те уже, завидев меня, сами ринулись в нашу сторону. Я на бегу ребром ладони сдвинул выставленное в мое сторону лезвие, сбил с ног, выхватил меч и в одно движение зарубил ударом в голову.

Второй набежал со всех ног, спеша помочь соратнику, ошибка, лучше бы подождал третьего, вдвоем против одного нападать легче.

Я успел нанести два быстрых удара, третий добежал как раз в момент, когда я раскроил череп его напарнику, и тут же отскочил, чтобы не попасть под пику спешащего на помощь.

Он не успел быстро остановиться, я всего лишь в последний момент сместился в сторону, ударил в спину и с усилием провел лезвием вниз, рассекая ребра у самого позвоночника.

Ещё одного убил, когда он тихонько начал уползать в кусты, а там встал на четвереньки и ринулся в лес. Я уже выдёрнул тесак из разрубленного лба первого, метнул ещё раз, и тот доказал, что летит быстрее самого скоростного бегуна.

Прежде чем собрать оружие, я оглядел всех. К моему удивлению, один из вожаков, которому топор врубился в край верхней челюсти, хрипел и, заливая лицо кровью, пытался подняться.

Я пинком перевернул его навзничь.

— Кто?

Он прохрипел люто:

— Пошёл ты…

Я сказал строго:

— Бог всё видит, а вел ты жизнь неправедную. Успей покаяться, скажи, кто тебя нанял, и тебе зачтется.

Он сказал надсадным голосом:

— Мне уготовано в аду…

— Нет, — произнес я пафосно, — Господь милостив! Успей покаяться и признать, что согрешил, и он простит!

То ли я стоял в красивой позе, то ли голос сумел сделать величавым, как у архиерея, но мужик дёрнулся, и после паузы, перемежавшейся хрипами, проговорил:

— Глебов… нанял… лично…

— Что? — удивился я. — Не врешь ли, холоп…

Он прохрипел:

— Перед смертью не лгут… Господи, прости, поддался я слабости, это нечистый попутал, я всегда хотел жить праведно, но я слаб духом…

Он умолк на полуслове, ноги задергались, всё тело вздрогнуло, и он застыл. Лицо стало спокойным и даже умиротворенным, словно Господь его в самом деле простил, и он это услышал.

Ага, подумал я злобно, так тебя и простит, ты же не признал, а попытался свалить на другого, на него все слабые и трусливые валят, что ты за мужчина, трусишь принять вину на себя! Бог не прощает тех, кто врёт даже в такую минуту Великой Правды.

Проверил у всех карманы, у обоих вожаков срезал с поясов кошели. На обратной дороге заглянул и в оставленный у обочины автомобиль, отыскал мешок с провиантом.

У ратников при себе ничего ценного, разве что забрал у одного красивый нож из хорошей стали, у остальных и брать нечего, а мечи из дрянного железа, что разлетятся от хорошего удара по твердому, оставил.

Глебов, стучало в голове, неужели всё ещё пытается?.. Из Академии отчислен за совокупность драк и дуэлей, что привело к увечью и неспособности служить в армии. Карьеру в армии можно продолжать где-то на интендантской службе в чине капитана, хромая и опираясь на трость, но начинать нужно полным сил и сражаясь в первых рядах.

Но тот вожак сказал о нанимателе как-то странно «Глебов нанял… лично», словно его нанял сам Господь Бог или Император.

Я покопался в зеттафлопнике, там всё о Глебове и его родне, велел мысленно:

— Вот по этому адресу давай жми и послушай разговоры… Если послали оттуда, то сейчас кто-то ждет отчета…

Дрон оттолкнулся от плеча когтистыми лапками крупной летучей мышки, уже не мышки, а почти летучей лисицы, исчез в ночном воздухе.

Я охнул, взглянув на циферблат огромных часов на городской башне. Осталось пятнадцать минут до девяти вечера!

Если не успею, это же недопустимая непочтительность по отношению к графине, хозяйке столичного салона!

Я выбежал на середину улицы.

— Извозчик!.. Извозчик!.. Да быстрее же!

Повезло, извозчик как раз проезжал шагом через перекресток, на мой вопль развернул двойку лошадей, но я сам подбежал быстрее, вспрыгнул на ступеньку и крикнул:

— Гони к особняку графини Кржижановской!.. Знаешь адрес?

— Не сумлевайтесь, ваше благородие, — откликнулся извозчик бодро. — Дома всех аристократов знаем и помним!.. Но-о-о, ретивые!

Плюхнувшись на мягкое сиденье, быстро оглядел себя: однобортный чёрный мундир с красными погонами и золочеными пуговицами с орлом, в нем и был у графини в прошлый раз, чёрные брюки и гвардейские штиблеты, широкий лакированный пояс ослепительно белого цвета с квадратной золотой пряжкой с двухглавым орлом…

Всё прекрасно! Будь я в дорогом костюме, как советовал Горчаков, мог бы и лохануться в какой-то детали, а так вынужденно в гвардейской форме курсанта высшего военного училища, где всё продумано до меня, все претензии к тем дизайнерам и модельерам, что создали именно такое.

Перед особняком извозчик натянул поводья, кони уже шли вскачь, я быстро расплатился, оставив щедрые чаевые, что и понятно, к женщине же едет молодой юнкер, а я красиво выпрыгнул и почти бегом промчался к ажурным воротам, сквозь которые можно любоваться ухоженным двором, садом и красивым зданием в два этажа с обязательными колоннами и амурами, поддерживающими свод над крыльцом.

Охранник шагнул навстречу, я сказал высокомерно:

— Баронет Вадбольский к графине Кржижановской по приглашению!

Он молча распахнул передо мной калитку, я быстро пересек двор, взбежал по широкой мраморной лестнице, но у самого входа меня остановил представительного вида швейцар.

— Ваше благородие, — произнес он густым басом, таким бы в опере петь, — вы… по делу?

— Что? — спросил я оскорбленно. — Какие дела могут быть у аристократа?

Он молча поклонился и с почтением распахнул передо мной двери. Я вбежал в холл, бодрый и веселый, все мы предпочитаем видеть таких, лакей в холле сказал почтительно, что графиня сейчас пьет кофий в будуаре.

Я вошел, быстрый и стремительный, в будуаре пахнет цветами и женскими духами, графиня расположилась в мягком кресле за столиком, в левой руке вечерняя газета «Санкт-Петербургские Ведомости», в правой почти пустая кофейная чашка.

Я подошел, учтивый и грациозный, сказал с придыханием:

— О, графиня, вы сегодня прекрасны, как никогда!.. Позвольте вашу ручку?

Она с ленивой грацией отставила чашку и протянула руку. Я бережно взял в ладонь, аккуратно а ля Польша поцеловал розовые кончики с изящным маникюром, потом чмокнул сами пальцы в районе вторых суставов, перешел к третьим…

Графиня с ленивой усмешкой наблюдала, как я целую тыльную сторону ладони, сдвинулся ещё выше, сам присел на поручень, так удобнее, ещё удобнее заглядывать в глубокое декольте.

В её глазах огонек любопытства, до какой грани осмелюсь дойти, юнцы обычно геройствуют на словах, но в реале теряются и тушуются, но я неспешными и всё больше продолжительными поцелуями, как пехотинец под огнем противника, мелкими перебежками двигался по предплечью в сторону локтя.

Интерес в глазах графини стал заметнее, я бережно коснулся голубоватой вены на сгибе, там переходит в две, очень эрогенная зона, но задерживаться не стал, продолжил нежное движение вверх по неплохо развитому бицепсу, кожа молодая, упругая, дышит свежестью.

Наконец-то термальное чувство подсказало, что в некоторых частях тела графини температура становится выше, чем рядом, потому придвинулся ближе, пора, начал целовать нежную шею.

Графиня томно повела в мою сторону чуть осоловевшим взглядом.

— Баронет… Вам не кажется, что заходите… слишком далеко?

— Графиня, я готов остановиться… вот только поцелую ваши нежные перси и остановлюсь…

Она засмеялась томно.

— Баронет… разве так можно…

— Можно, — заверил я, — и вот так можно, и вот так… ух ты, и вот так, оказывается…

Расшнуровывать корсет дело трудное и непонятное, мужчине не справиться, я попытался засунуть пальцы сверху, графиня выдохнула воздух и задержала на время, пока вытаскивал её сиськи, потом впустила в легкие воздух и сказала с укоризной:

— Баронет, какой вы настойчивый…

— Это не я, — заверил я. — Это неистовая страсть владеет душой и телом, так подчинимся же ей…

— Ох, баронет, это неприлично… Я не такая… А если и подчинюсь, то лишь вашей страсти и напору, а женщине так вести себя непристойно…

— Ничего, — заверил я, — я сам, вы не участвуете, так не грешно.

Раздевать даже не пытался, да и светские дамы вряд ли раздеваются сами, без кучи служанок не обойтись, потому просто задрал подол, здесь так делается, и вдул без прелюдий, она только охнула и вцепилась в меня крепкими пальцами, то ли пытаясь воспрепятствовать, то ли сказать, чтоб не вздумал останавливаться.

Потом я, проведя процедуру по упрощенной программе, громко и с рыком выдохнул, отцепился и, застегнув брюки, опустился на кушетку напротив, а графиня умело убрала перси под корсет, выдохнула и взглянула на меня с веселым удивлением.

— А вы интересный юноша. В прошлый раз вели себя, словно в секте аскетов, но сейчас вижу, ошиблась. Сколько вам, говорите, лет?

Я приосанился и лихо подкрутил несуществующий ус.

— Любви все возрасты покорны, её порывы благотворны!.. В вашем присутствии старики молодеют, а юнцы обретают мужскую стать… и всё, что к ней причитается.

Она улыбнулась, принимая игру.

— Вы показали себя с неожиданной стороны…

— Надеюсь, с нужной.

Она кокетливо засмеялась.

— О, как вы сразу!.. В то же время вы очень деликатный юноша. Не врываетесь, как противник в захваченную крепость, хотя… всё же постарались заглянуть почти во все комнаты и разграбить все запасы! Теперь у меня для вас нет ничего тайного!

— Женщина всегда полна тайн, — заверил я. — И каждый день рождаются новые.

— И вы хотите их разгадать?

Я покачал головой.

— Нет-нет, женщина с тайнами интереснее. А вы очень интересная женщина. Умная, волевая, смелая, решительная и проницательная. Я это ощутил ещё как только вас увидел и уже тогда восхитился. А когда прочел ваше письмо, сразу подумал… а что она хочет?

Неожиданный переход если и смутил её, то лишь на мгновение, она снова улыбнулась и сказала чарующим голосом, глядя мне в глаза:

— А вы не догадались?

— Мое лекарское умение?

Она чуть наклонила голову.

— Ох, как-то вы слишком по-деловому. Но, замечу, вы ещё и очень умный юноша. Сразу всё хватаете на лету. Я предпочла бы иметь вас в друзьях

— Я мало что умею, — признался я. — Да, родовое мое наследство ещё и в том, что разбираюсь в травах, могу избавить от некоторых болячек… и даже что-то исправить. Но не так много, как хотелось бы.

Она чуть насторожилась, спросила заинтересованно:

— Исправить? Что именно?

Я ответил ровным дружеским голосом, но уже с деловой ноткой:

— Я мог бы подтянуть кожу на шее… На горле, точнее. Там, где соприкасается с нижней челюстью.

Её глаза на несколько секунд стали злыми и колючими, но медленно выдохнула и переспросила:

— Вы о моей коже?

В воздухе повисла отчётливая угроза, я сказал как можно дружелюбнее:

— Вы сказали, что хотите меня видеть в друзьях, это мой дружеский взнос.

Она долго молчала, потом прямо посмотрела мне в глаза.

— И как вы это… сможете?

Я сказал мирно:

— Сделаю вытяжку из органов животных. На ночь подвяжете платком под нижнюю челюсть. Это не страшно, у наших юнкеров кивера с ремешками, тоже поддерживают нижнюю челюсть, чтобы слюни не вытекали. Если понадобится, повторите на вторую ночь. Гарантирую, кожа подтянется и будет, как у школьницы.

Она грустно улыбнулась, некоторое время её взгляд шарил по моему лицу, отыскивая следы неуверенности или откровенной брехни.

— Если вам это удастся, — произнесла она тихо, — буду не только вашим другом, но и должницей.

Я выставил ладони в протестующем жесте.

— Нет-нет, достаточно просто дружбы. Это дает больше.

Она улыбнулась.

— Вы расчетливый молодой человек. Мне это нравится.

— Тогда приляжем на дорожку? — предложил я. — Даже платье помогу снять. Ну, как сумею.

Глава 9

Пока графиня принимала ванну, я смотрел трансляцию дрона из комнаты, где за широким столом с двумя бутылями водки сидят двое. Одного сразу узнал, младший Глебов, поникший, невеселый и уже навеселе, второй, крупный мужик с окладистой бородой и выпирающим животом, широкий и грузный, сейчас встал и размашистыми шагами ходит взад-вперед по комнате.

Я присмотрелся внимательнее, голова квадратная, в лицо как будто врезана решительность и упорство, глаза смотрят с подозрением на всё, куда ни падает взгляд, но при всём различии вижу и сходство.

— Отец, — проговорил младший Глебов пьяным голосом. — Если и получится что-то из твоей затеи, узнаем только утром. Перестань топать, и так голова раскалывается.

Мужик вздохнул, опустился за стол и тут же налил себе полный стакан водки.

— Я велел доложить сразу, — прорычал он гневно. Быстро цапнул стакан, вылил себе в горло больше половины, довольно крякнул. — Спать не лягу, пока… Это ты сдался, но мы — Глебовы!.. Наш дед был крепостным, отец мой мастером на заводе, а я уже купец первой гильдии и добился дворянства! Мы должны идти выше и дальше!.. Впереди титул барона, а ещё подо мной будут все заводы Урала!

— Зато мой путь окончен…

Старший Глебов ударил кулаком по столу.

— Не окончен! Не получилось в Академии, у меня четыре завода на Урале, два рудника, везде не хватает толковых и верных людей. Вот и возьмешься… Но этот Вадбольский должен поплатиться!.. Я всегда даю сдачи!.. А эту мелкую шавку, вылезшую неизвестно откуда, я закопаю, это дело чести!

Младший Глебов вяло усмехнулся, какая может быть честь в их купеческом семействе, дотянулся до бутылки, уже пустая, откупорил вторую и налил себе по-аристократически на треть, зато выпил залпом.

— Достаточно, — велел я дрону. — Возвращайся.

Похоже, мелькнула мысль, Глебов-младший не сказал отцу, что выгреб все свои деньги, а то ещё и занял у оставшихся друзей, но ещё раньше родителя нанял профессионала. Зато отец организовал охоту на меня с размахом. Ладно, Глебовы свой ход сделали. Теперь мяч на моей стороне поля.

Хлопнула дверь ванной комнаты, графиня вышла в неглиже, взрослая женщина, чего стесняться, это целомудренные барышни обязаны беречь честь и незапятнанность, но графиня вдова, мужские руки касались её тела на законных основаниях, к вдовам у общества совсем другие требования, практически никаких, вообще правила регламентируют жизнь только незамужних барышень и замужних женщин.

А вот к вдовам все требования обнуляются.

Она остановилась передо мной, соблазнительно покачивая крутыми бедрами.

— Баронет, а вы подумали… ну, насчёт…

— Конечно, — ответил я с готовностью. — Принял ещё дома. Никакой беременности не будет!

— Негодник, — сказала она с явным облегчением. — Уже тогда рассчитал, что заставишь меня отдаться на милость победителя…

— Всё в пользу, — заверил я, — всё в пользу. И сейчас вот ещё разок поспособствуем здоровому цвету лица и гармонизации гормонов.

Утром, выскальзывая тайком из особняка, нельзя же бросать тень на женскую честь, Хотя многие с удовольствием бахвалятся, я думал о том, как же мои возможности важны для неё. Для женщин трагедия начинается из-за появления самой мелкой морщинки. Это мы, самцы, на такие вещи не обращаем внимания, а они могут страдать и терзаться… и вот прихожу я, весь в белом.

Графиня не только молодо выглядит, она в самом деле молодая, здесь замуж выдают рано, однако у неё небольшой дефект, возможно, наследственный: кожа везде ровная и атласная, я проверил, особенно хорошо рассмотрел и прощупал сдобные пышные булки, но под нижней челюстью начала обвисать не по возрасту рано, что скрыть не удаётся, любой женский наряд обязывает шею и плечи оставлять безупречно голыми, а также верхнюю часть сисек, то есть персей.

Коллагеновую вытяжку сделал достаточно быстро, дольше провозился с формулой настройки впитывания, нужно обойти защитный барьер кожи, а потом ещё заставить тот участок вернуться к состоянию, в каком был первые десять лет жизни.

На другой день Иван послушно отправился к графскому особняку. В сопроводительной записке я подробно расписал, что и как делать, даже от руки набросал чертеж, как привязывать мое лекарство, чтобы за ночь повязка не сползла, а лекарство не засохло.

Горчаков уже на следующий день подошел на перемене, поинтересовался заговорщицки:

— Когда в салон графини?

— Какой? — спросил я.

Он отшатнулся в патетическом негодовании.

— Вадбольский! Можно подумать, у тебя вагон знакомых графинь!..

Я зевнул.

— Хорошо, как-нибудь там встретимся. Тебе хорошо, родители снабжают, а мне приходится вкалывать.

— Что-что?

— Работать, — перевел я. — Много и усердно. И к экзаменам готовиться.

Он усмехнулся.

— И к дуэлям. Я слышал, уже двое собираются тебя вызвать.

Я отмахнулся.

— Это их проблемы.

— Ты так уверен?

— Наш курс знаю, — сообщил я. — С любым справлюсь… если не будет каких-то неожиданностей.

— А с курсом выше?

Я пожал плечами.

— А им я зачем?

Он усмехнулся.

— После того, как ты отделал Шверника, старшекурсники тоже о тебе знают. И что-то готовят.

Я сдвинул плечами.

— Не знаю никакого Чверника.

Он усмехнулся.

— Приходил в вашу комнату, предлагая помощь и защиту. Но ты его так послал, что ему пришлось тайком посетить лекаря. Но такое утаить трудно, все обсуждают, как его младшекурсник отделал. Этот позор и собирается смыть.

— Плевать, — ответил я беспечно, но в душе тревожно заныло, на старших курсах есть очень сильные бойцы, некоторых видел в зале для упражнений, впечатлился. — Авось беда пройдет стороной.

— Если пройдет, — ответил Горчаков, — ты её догонишь и впрыгнешь в самую середку. Учти, дуэль — это не драка кулаками. Это и оружие, и магия.

— И магия?

— И магия, — подтвердил он. — А раз у тебя её нет, запасись защитными амулетами. Парочку подгоню прямо сейчас. Так, на всякий случай. Но для серьезной дуэли нужно прихватить кое-что из дома.

Он повернулся уходить, я хлопнул себя по лбу.

— Погоди, всё забываю спросить. Что за секта аскетов, уже который раз слышу!

Он насторожился, спросил тихо:

— Кто тебе о них сказал?

Я ответил, не понимая почему вдруг стал таким серьезным:

— Первым — Андропов… Вроде бы Юрий Владимирович.

Он потемнел лицом, быстро зыркнул по сторонам и сказал ещё тише:

— Про Андропова сказать ничего не могу, кто знает на чьей он стороне. Но в обществе давно сформировались две группы. Обе вроде бы за всё хорошее и против всего плохого, но только цели у них противоположные. Условно одних называют Аскетами, других — Лукулловцами. Первые нахватались идей от первых христиан-подвижников, а вторые…

— Дай угадаю, — сказал я, — другие пошли за язычником Лукуллом, тот прославился пирами, чревоугодием и роскошным образом жизни.

Он взглянул на меня с явным уважением.

— На лету хватаешь. Опасный ты человек, Вадбольский!.. Конечно, они не жруны и развратники, как о них говорят, но проповедуют, что чувственные наслаждения дадут человеку полную свободу и освободят…

— От оков морали, — договорил я мрачно, — совести и любой нравственности.

Он запротестовал:

— Они не так говорят!

— Ладно, — сказал я. — Всё понял. Те и другие маргиналы, две капли в море людского равнодушия.

Он вздохнул.

— Что такое маргиналы?

— Тебе о какой маргинальности, — спросил я, — индивидуальной или групповой? Не парься, Сашок! Всё плохо. Кроме суфражизма. Вот на них можешь поставить, но сливки снимешь не скоро.

Мимо вприпрыжку пробежал мальчишка из обслуживающего персонала, с веселой яростью потряхивая над головой колокольчиком.

— Перемена окончена! Все на занятия!

Дрон, которого я послал следить за старшим Глебовым, неожиданно улетел на восток города. Я подключился к его зрению, он явно примостился у открытого окна и подсматривает и подслушивает оттуда. Влететь вовнутрь не рискует, пусть под стелсом не заметят, но вдруг окно закроют, погода петербургская, а не крымская, а манипуляторами насчёт открыть-закрыть я его ещё не снабдил.

В большой строго обставленной комнате, что скорее кабинет, за большим столом расположились двое, Глебов-старший и грузный мужчина в генеральском мундире, но с расстегнутыми пуговицами, что позволило вывалиться достаточно грузному животу.

Я сразу узнал князя Каратозова, который обещал сгноить меня на сибирской каторге. В груди сразу всколыхнулась обида и мелькнула мысль, что хорошо бы забросить им в окно гранату…

Эх, мечты-мечты, все мы внутри интеллигентной оболочки кровожадные монстры. Увидь какие мы на самом деле, самые страшные монстры Щелей Дьявола обосрутся, а какие-то и вовсе сдохнут.

Похоже, эти двое разговаривают уже долго, на столе вторая бутылка французского коньяка, предыдущую, как я успел увидеть, унес молчаливый и почти неслышный слуга.

Да, я знаю, что имение потомственного князя Каратозова и усадьба купца первой гильдии, а также промышленника Глеба Глебова находятся рядом, подружились много лет тому, что осуждается великосветской знатью, но я демократ, для меня все равны, я же судья, присяжные и прокурор в одном лице. А главное, исполнитель или в переводе на русский, экзекутор.

Князь Каратозов с рюмкой дорогого коньяка в руке с ленцой в голосе говорил Глебову:

— Да-да я знаю, никто не смел наезжать на Глебовых. А кто пробовал, тот получал по сусалам. Одобряю, прогибаться нельзя, затопчут! Но, Глеб Иванович, скажу одну истину, дольше всего длятся конфликты, когда обе стороны правы. Или считают, что правы. Я понимаю вас, сам за своего Костю, которому этот баронет челюсть сломал, готов был разорвать своими руками!

— Вот-вот, Всеволод Кириллович…

— Но он сказал мне слова, после которых я чуточку протрезвел и… нет, не отказался от мести, но слегка отложил. А в Академии нашел человека, который мне доносит об этом заносчивом баронете.

Глебов загорелся, придвинулся к князю вместе с креслом, уже почти угодливо заглядывая ему в лицо.

— И что удалось узнать?

Князь усмехнулся.

— Да почти всё. Я попросил приглядеть одного из преподавателей. У того все бумаги и выписки, все отчеты… В общем, за всё время этот Вадбольский ни на кого не наехал, никого не оскорбил. Зато тех, кто пытается о него вытереть ноги, бьет нещадно. И если бы не побил моего Костю, я бы его поведение одобрил. Но Костю жаль, он же моя кровь, да и весь в меня, словно это я на тридцать лет моложе!

Глебов пробурчал с тоской:

— Своих надо защищать! Всё равно защищать! Они же наши!

Князь кивнул, хотя и поморщился.

— Понимаю, своих защищаем, даже если те не совсем правы. Но такая мелочь, что совсем не мелочь… Этот баронет сломал моему сыну челюсть, у меня до сих пор кровь кипит!.. Но их детство заканчивается, дорогой друг. Этот баронет, возможно, последний, кто ударил моего сына кулаком…

Глебов смотрел непонимающе. Князь вздохнул, с задумчивым видом приподнял рюмку с коньяком, но не опрокинул содержимое в рот, а задержал в пальцах поворачивая и любуясь радужными искорками на гранях.

— Дальше, — сказал он невесело, — пойдут дуэли на шпагах и мечах… А сколько в них гибнет молодых и горячих? Один точный удар… и никакой лекарь не спасет. А мы своих детей баловали, им многое позволялось, прощалось многое… Может быть, Костю надо было остановить раньше? Чтобы увидел, не каждый перед ним согнется?

Глебов сперва смотрел непонимающе, потом насупился, сказал тяжело:

— Вы правы, но так не хочется… Это же моя кровь… Но, конечно, во взрослой жизни есть щуки, что проглотят и не поперхнутся. Так что да, надо поговорить со своим. Только доведу до победного конца это дело с наглым баронетом!

Глава 10

Я со злостью стукнул себя кулаком в бок. Что со мной? Аристократы — идиоты, что могут вызвать на дуэль за что угодно, как вон познакомился Д’Артаньян с другими тремя такими же дебилами. Но я же не дебил?

Не дебил, признался я себе, но всё-таки идиот, вон как сердце стучит, как только вспомню, как меня оскорбили.

И снова будет стучать взволнованно, приближая инфаркт, как только вспомню, а вспоминаться будет, это хорошее забывается, а обиды помнятся. Вот так и появилось прекрасное человеческое свойство, которым не обладает ни одно животное — месть. Отомстить — и на душе покой и сладость. И человек выше животного мира, потому что обрел это сладостное эволюционное свойство реваншизма и доминирования.

Правда, самим Константину Каратозову и бретеру Глебову я бы снова набил морды, тем бы и закончилось, но раз уж вмешалась тяжелая артиллерия в лице их родителей, то я просто обязан не отступить, а показать, что так поступать нехорошо. Некрасиво. И даже опасно.

Дать им урок хороших манер и совет, как воспитывать молодое поколение, которое должно бдить и защищать кордоны.

В Академии моя ниточка вот-вот прервётся, уже преподы говорят, что я слишком неуживчив, пора исключать. Нужно что-то делать, а я не знаю ничего лучше, чем спихнуть все драки и разборки на кого-то другого.

Но я не в тайге, где можно укрыться за деревом, здесь везде народ, рано или поздно попадусь. Нужно как-то иначе…

Вытащил из памяти чертёж скелета человека, повертел так и эдак. Вообще-то могу изменить тело целиком, все на этом попадались, делали себя геркулесами, потом стало стыдно, мы же умные, а сила — уму могила, теперь я норма, хотя могу снова… но нет, это неделя жестокой перестройки организма, к тому же приходится ежесекундно следить за процессом, а то исправлять ещё труднее.

А вот морду лица изменить стоит, её запоминают в первую очередь. Возьму образ горца, в Петербурге расквартирована Дикая Дивизия, к её членам иногда приезжают родственники с Кавказа, потом Петербург неделю гудит, обсуждая дикие нравы этих кровожадных дикарей.

Первое, что сделал, большой горбатый нос, чтобы сразу было понятно, не из Рязани, даже не из Сибири. Иссиня-чёрные брови сделал густыми, широкими и мохнатыми.

Получилось устрашающее зрелище, даже сам передёрнулся, глядя в зеркало. Не знаю почему, даже я, живший в полном братстве народов, чувствую страх и неприязнь к такому вот, что-то древнее шевелится, даже не татаро-монгольское, а вообще как будто помню времена ужасающих обров, что русских женщин запрягали в телеги.

Ещё скулы сделал пошире, губы толстые и мясистые, усики вырастил жесткие и короткие, цвет глаз сменил на тёмный, радужку сделал пошире, чтоб запоминалась с первого взгляда.

Для корректировки подошел к зеркалу, лицо в огне, но уже почти закончил, разве что брови нужно пошире и помохнатее, они сразу бросаются в глаза, и над переносицей сомкнуть, это вообще нечто демоническое, такое уже не забудут.

Скулы пока что ноют, но всё меньше и слабее. Нужно смыться раньше, чем вернутся Иван и Василий, а то вопросов не оберешься.

Изменения лица достаточно, но лучше перебдить, чем недоспать, чуточку вытянул рост, всего на полголовы, тем самым добавив и длины рук. Вообще-то не нравится, как с ростом, так и с массой, в геометрической прогрессии падает скорость, за один удар такой длани я успею своими короткими сделать два, да ещё и более мощных, но высокий рост создает у окружающих ощущение силы и превосходства, а сейчас мне это важнее.

Прошлые пару дней наблюдений показали, что Глебов далеко от родительского дома не отходит, разве что в ближайшие кафе и рестораны, даже в магазины посылает слуг.

Сам он после той роковой встречи, когда стал инвалидом, ходит, опираясь на трость, горбится, наглое и самоуверенное выражение лица сменилось на растерянное, словно всё время ищет в переполненном ресторане столик, за который можно присесть.

Моей целью тогда не было сломать его, просто выиграл схватку и забыл о ней, но для него оказалось катастрофой. Вот так мгновенно из красавца бретера и лучшего фехтовальщика Академии оказаться инвалидом и быть отчисленным из Академии — катастрофа.

И в этот вечер, холодный и ветренный, он вышел из ресторана совершенно один, бредёт уныло и потерянно, сильно прихрамывая и опираясь на трость, даже не знаю, смог бы вообще ходить без такой поддержки.

Я спрыгнул с забора за его спиной, Глебов услышал шорох, быстро обернулся, бросая ладонь на эфес сабли, но я уже крепко стою перед ним на ногах, остриё кавказского кинжала с орнаментом в виде арабской вязи уперлось в горло.

— Грязный шакал, — прошипел я страшным голосом. — Ты оскорбил благороднейшего баронета Вадбольского, побратима нашего шейха Мансура!.. За это тебя обрекли на смерть, но милостивый баронет позволяет тебе выкупить свою презренную жизнь за сто тысяч золотых рублей!.. Всё должно быть уплачено… завтра!.. Иначе… цэхх!.. вырежем всю твою семью… клянусь саблей улема Мангара Благочестивого!

Его трясло, я сунул лезвие ножа ему в открытый рот, чуть прижал им плашмя язык и добавил шепотом:

— Прошу, не вноси выкуп, чтоб я смог прирезать тебя, подлый шакал, отродье гиены!.. Тогда принесу баронету твои отрезанные уши, а затем повешу их у себя дома на стену и буду плевать на них! А теперь иди и не поворачивайся!

Неустрашимого бретера и дуэлянта сейчас трясет в ужасе перед озверевшим горцем, а когда я велел идти, поспешно повернулся и пошёл, пошёл, пошёл, его так шатало, что я боялся, что свалится в обморок.

Я отступил в тень, велел дрону:

— Проследи. Если будут разговоры, передай!

Ждать пришлось недолго, Глебов, белый от ужаса и абсолютно трезвый, на первой же освещенной улице кликнул извозчика и велел гнать к известному в столице особняку Глебовых, где участок дороги всегда освещен самыми яркими фонарями.

В кабинете, куда он ворвался, только один человек, несмотря на позднее время, трудится за массивным столом, разбирая бумаги и делая на них пометки. Крупный, с мясистым лицом и широкой нижней челюстью, он сердито взглянул на перепуганного Глебова.

— Отец! — завопил Глебов, и снова я с брезгливой жалостью не узнал в этом жалком человеке недавнего красавца-дуэлянта и лучшего фехтовальщика. — Отец!.. Вадбольский жив!.. И, похоже, дознался, кто стоит за последним нападением!..

Глебов-старший нахмурился, несколько мгновений изучал сына, спросил с беспокойством:

— Но с тобой всё обошлось?

— Нет! — вскрикнул Глебов.

— Вадбольский?

— Хуже, — всхлипнул Глебов, он дотащился до кресла с этой стороны стола и тяжело рухнул на мягкое сиденье, трость с грохотом упала на пол. — На этот раз он сделал, как и мы, натравил других!.. Меня только что встретили дикие горцы из какого-то дикого аула, настоящие звери, не знают границ!

Глебов-старший привстал в кресле, опираясь о столешницу, как горилла обеими лапами о ствол упавшего баобаба.

— Но ты цел?

— Отец, — вскричал Глебов, — они потребовали сто тысяч золотом! Уже завтра!.. Если не сделаем, убьют! А это такие звери, такие звери!.. Они не знают правил чести, они с ножами, такими ножами!.. Да, признаюсь, я сделал ещё одну попытку, занял денег и нанял одного известного… ну, из криминального мира! Вадбольский его убил и, похоже, узнал, что нанял я…

Глебов-старший нахмурился.

— Успокойся. Ты не должен был это делать без моего ведома!.. Князь Каратозов прав, слишком мы вас избаловали. Но с этим разберемся потом, а сейчас выпей… да не водки, хватит с тебя!.. а воды. И перестань трястись. Им нас не достать. Охрану нашей усадьбы может сломить разве что императорская армия!

Глебов вскрикнул:

— Отец!.. Лучше отдать эти чертовы деньги!.. Эти звери не знают жалости, им самим жизнь не дорога, просто зарежут, о своих жизнях даже не думают…

Отец прервал грубо:

— Никто ещё не смел наезжать на Глебовых! Мы поднялись из самых низов, мы побеждали и будем побеждать!.. Не боись, я усилю охрану. Да, ты тоже какое-то время поездишь с охраной. Дикие горцы обломают зубы, а потом я их выбью вовсе!..

Крепкий орешек, подумал я с некоторым уважением. Да, поднялся из низов, правда, не он сам, а его дед, что был крепостным, но стал купцом, а его сын уже превратился в промышленника, разрабатывал рудники на Урале, а у этого Глебова уже четыре завода по переработке руды и выплавке металла, от простого чугуна до высококачественного железа. Только вот Глебов-младший уже, как часто и бывает в таких семьях, обычный прожигатель жизни, на таких династии и заканчиваются.

Я быстро написал на клочке бумаги: «Приговариваешься к штрафу в двести тысяч золотых. Ты знаешь, за что. Срок — три дня».

Едва дрон вернулся, я велел найти щель в особняке Глебова-старшего, пробраться хоть в кабинет, хоть в спальню и положить записку на видном месте. Я в последнее время усиленно модернизировал дрон, сейчас моя ушастая мышка может поднимать небольшие тяжести, открывать запертые двери без ключа, находиться незримой совсем рядом с тем, за кем должна следить.

Конечно же, Глебов хоть и встревожился из-за записки, но больше из-за того, как она сумела попасть на его стол в кабинете. Перетряхнул охрану, кого-то уволил, часть переместил на охрану периметра, набрал новых, а ещё вызвал три десятка великолепно вооруженных бойцов и разместил во дворе.

Вообще-то, трехэтажный особняк Глебова не особняк в привычном смысле слова, а настоящая крепость, какое-то время выстоит супротив целой армии.

В течении дня я изучал эту крепость, архитектуру, особенности постройки, охрану во дворе и самого особняка.

С помощью дрона тщательно изучил расположение всех комнат, сколько слуг, когда ложатся спать, кто остаётся и на каком на этаже. Мне кажется, Глебов-старший, несмотря на браваду, всё же встревожен, охрану усилил, это видно, у ворот усадьбы уже не один человек, а сразу пятеро, все с ружьями, мечи на перевязи, а у поясов длинные боевые ножи.

Серьезные ребята охраняют вход и в само здание, причем только один снаружи, а шесть человек с огнестрелом дежурят с той стороны, с виду бывалые бойцы, промышленник может себе позволить нанять самых лучших.

Ладно, я должен не только знать, но и уметь больше, чем от меня ожидают.

Днем погода была ветреной, однако к ночи ветер стих, что меня не радовало, лучше бы завывал, чтобы народ поднимал воротники, отсекая себя заодно от подозрительных шумов.

Улицы постепенно погружаются в сонное оцепенение, проехал автомобиль, грозно пыхтя и оставляя клочья чёрного удушливого дыма, прокатила одна повозка, а чуть позже проехала тяжёлая подвода, гружёная тушами разделанных коров, после них вообще наступила полная тишина.

Я услышал только как шелестят крыльями совы и филины, явно вблизи амбар с множеством мышей. Никто не слышит, у них особое строение крыльев, но мой диапазон захватывает как инфразвук, так и ультра, слава продвинутым технологиям, хотя мне такие возможности моего тела всегда казались лишними, ну как тысячи программ в смартфоне, которыми никогда не пользовался, а место занимали.

Дождавшись, когда минует полночь, а в особняке останется бодрствовать только охрана, сверился с показаниями дрона где и кто, перемахнул через высокий забор, пока дрон продолжает скрупулезно показывать весь двор в самых мелких деталях.

По эту сторону освещено не слабее, чем улица перед воротами, всё залито ярким светом на полсотню шагов от здания, в тени разве что оранжереи, далёкая беседка и всякие подсобные помещения типа прачечной, конюшен или пекарни.

Я накрылся плащом из стелс-ткани, полной невидимости не дает, но и человека не различить, нечто вроде мерцающего пятна перемещается по двору, но если глаза протереть и посмотреть снова, то каждый решит, что почудилось.

Через окна точно не пробраться. Мало того, что они обычно плотно закрыты, мерзкая петербургская погода не располагает держать их открытыми, так на первом этаже располагаются на трехметровой высоте, да ещё и забраны решёткой из толстых железных прутьев, а вдобавок на ночь ещё и перекрыты ставнями. На втором и третьем ставней нет, но на втором тоже железные решётки, а на третьем створки окон закрыты, подозреваю, на крючки или вошедшие в моду защелки. Такие не открыть без шума и не выломать, надо искать другой вариант.

Впрочем, из крыши вырастает башенка из белого камня, голубятня, модное увлечение молодежи, плюс прекрасная нежная еда на барский стол. Там нет забранных металлическими прутьями окон, простая дверка, через которую выпускают голубей.

Я выждал, когда шагающая по двору стража отойдет подальше, с разгона прыгнул на стену здания и покарабкался вверх, цепляясь за малейшие неровности. Иногда приходилось зависать на кончиках пальцев, пока ноги бессильно скользили по стене в поисках опоры, взмок, преодолевая расстояние до крыши, там малость отлежался, прислушиваясь к звукам и разговорам внизу.

Кажется, всё благополучно, все такие медленные и неспешные, словно медведи в декабре, я же улавливаю не только звуки, но и биение четырех десятков сердец охраны как во дворе, так и в самом здании.

Передохнув, полез по стене голубятни, добрался до окошка, на миг испугался, что маловато, потом понял, что делали достаточным, чтобы можно было вылезти на крышу, а это значит, можно проделать всё в обратном порядке.

Прислушался, внутри всего пять трепещущих сердец, рывком распахнул окошко, нырнул вовнутрь и сразу же захлопнул за собой, хотя в темноте голуби даже кончика своего клюва не видят.

— Тихо-тихо, — прошептал я. — Я Дубровский!.. Не шумите, и вас съедят не сегодня.

В двух гнездах яйца, голубки не сдвинулись с мест, защищая своё потомство.

В голубятне абсолютно темно, что мне ничуть не мешает, тихонько открыл дверь и выглянул, вниз ведет винтовая лестница, везде пусто. Дрон, что влетел в голубятню со мной одновременно, по моей указке начал осторожно спускаться вниз, я быстро потерял его из виду, он передал, что миновал три пролета, дальше дверь, но не заперта.

— Жди, — велел я торопливо.

Вниз по винтовой сбежал так быстро, что едва голова не закружилась, прильнул к двери, тишина, чувствую биение сердец за пять комнат левее, там помещение для прислуги. Судя по храпу и замедленным функциям организмов, все в глубоком сне, что не скоро перейдет в фазу сновидений.

Чуть приоткрыв дверь, выпустил дрон, его всё равно не увидят, сам вышел на цыпочках, держа в памяти расположение комнат.

Кабинет, в который пробрался с немалым трудом, больше походит на зал для великосветских приёмов. Огромный, панели вдоль стен из дорогих пород дерева, дорогущий хорасанский ковер от стены до стены, а под дальней стеной массивный стол почему-то на шести ножках, как у бильярдного, поверхность из тёмного дуба блестит очень серьезно и внушающе, а массивная чернильница из уральского малахита должна настраивать на возвышенные мысли.

Я быстро пробежал в дальний угол, массивный сейф в мой рост и шире вдвое, толстые стены, замочная скважина под ключ с хитрыми зазубринами.

— Мышка, — шепнул я, — без тебя никак, мигом сюда!

Глава 11

Пока она простукивала сейф, поочередно убирая штифты замка, я рылся в ящиках стола, и в самом нижнем за малозаметной загородкой увидел хитро запрятанный ключик.

Жадно ухватил, бросился к сейфу, даже руки задрожали, когда сумел всунуть в скважину и… повернулось легко, словно хозяин каждый день открывал-закрывал сейф, не забывая смазывать механизм!

Сердце застучало снова так, будто лезу по стене здания, цепляясь за микроскопические неровности камня. Тяжёлая, как ворота в имение, дверца сейфа под моим усилием начала открываться, я увидел ровные полки и чуть не захлебнулся слюной.

Какие же операции проворачиваешь, Глебов-старший, если почти весь сейф забит туго перевязанными связками банкнот?

Чуть трясущимися руками начал торопливо перегружать пачки денег в вещевой мешок. Как же здорово, что захватил этот огромный, что брал под туши бозонных тварей!.. Здесь денег больше, да и тяжелее эти десятки пачек, а ещё половину сейфа не очистил!

Самая нижняя полка не полка, а металлический ящик, заглянул и чуть не присвистнул в изумлении. Золотые монеты разных эпох, от нынешних золотых рублей до двойных наполеондоров, причем на одних монетах Наполеон с венком, как уже император, на других ещё как первый консул, попались и наполеондоры, на которых уже не Наполеон, а другие короли, что теперь кажется смешным, монеты как французские наполеоновской эпохи, так и итальянские, шведские, бельгийские, даже российские, называются всё ещё наполеондорами, хотя Наполеона давно нет. Правда, наполеондоры у нас уже называются империалами.

С полсотни набралось тезаврационных монет в сто франков каждая, это пять двойных наполеондоров в одной, я всё засунул в вещевой мешок, с усилием оторвал от пола и охнул. Две проблемы, выдержит ткань — не выдержит, но даже если выдержит, как с таким грузом спускаться?

Жадность рулит миром, а голь на выдумки хитра: отогнув решётку на окне, я окутал мешок стелс-тканью и спустил на толстой шёлковой верёвке, сорванной с тяжёлых величественных штор на огромных окнах.

Дрон мониторит окрестности, я кое-как спустился вслед за мешком, но тут мое счастье кончилось, патруль в составе двух человек сделал красивый разворот через левое плечо и направился под стеной здания в мою сторону.

В груди стало холодно, я накрылся стелс-тканью и накрыл собой мешок, согнувшись, как креветка, что, понятно, не спасет, уже с трех шагов увидят что-то непонятное, переливающееся в воздухе, и захотят пощупать, а мне только драк недоставало, кто мешок потащит?

— Быстрее, — шепнул я дрону, — вон там на углу подними шум!

Дрон исчез, патруль продолжал двигаться ко мне, один наконец насторожился, сказал напарнику:

— Слушай, что вон там как-то странно поблескивает…

— Где?

Первый ответить на успел, за их спинами пронзительно заскрипело, словно кто-то выламывает ставни, для верности перекрытые железной слегой. Оба моментально развернулись, взяли ружья наизготовку и быстрым шагом пошли, не побежали, в ту сторону.

Не теряя ни секунды, я подхватил мешок и, напрягая все силы, перебежал двор к внешней стене каменного забора, быстро поднялся на вершину, там подтянул к себе мешок на верёвке, с ним бы точно не поднялся, а потом сперва спустил его на сторону улицы, следом спрыгнул сам, настолько адреналин буквально раздирает тело.

Домой добрался под утро, извозчиков поменял дважды, наверняка запомнили разбойничью внешность дикого абрека, пусть, всё хорошо, грозная слава должна бежать впереди и потрясать кавказским кинжалом.

Василий вышел из темноты возле калитки, ружьё направлено в мою сторону, узнал, сказал с облегчением:

— Ваше благородие, у вас всё в порядке?

— Да, — ответил я. — Посмотри малость налево по улице, за мной вроде кто-то шёл… Меня не тревожь, отсыпаться буду. Ивану тоже скажи.

Он кивнул, быстро вышел, а я, подхватив почти незаметный мешок, потащил его к ступеням, чуть ли не подвывая на каждом шагу, ощущение такое, что несу нейтронную звезду, спина уже трещит от боли, а руки вышли из суставных сумок.

В своей комнате заперся, на ходу взглянул в зеркало. Ещё когда подходил к дому, вернул себе прежний облик на это потребовалось не больше трех минут, из ощущений словно ошпаренная кипятком кожа, слишком уж форсировал, да и кости черепа побаливают, но ладно, сейчас пройдет…

Пачки денег сперва выкладывал на стол, в каждой по сто сторублевок, тонкая такая пачечка, толщиной в мизинец, у Глебова связаны тонким шёлковым шнурком по десять штук. Если в одной тонкой пачке десять тысяч рублей, то в толстой, когда из десяти одна… это же сто тысяч!

Я откинулся на спинку стула и уставился ошалело. Никогда таких денег не видел, сейчас я себе напоминаю Ивана, когда он пересчитал монеты в том медном кувшине и понял, что там целых двадцать тысяч рублей!

Но в мешке это одна из таких пачек, так что там совсем не сто тысяч, совсем не сто…. Не считая ещё множества золотых монет и всякого рода драгоценностей в виде бриллиантов, золотых колец и замысловатых украшений.

Как помню, в «дипломат», так называли одно время очень модный и потому распространенный небольшой компактный чемоданчик, помещалось ровно пять миллионов долларов, но эти вот ассигнации крупнее по размерам, в чемодан вряд ли поместилось бы больше трех, зато мешок у меня впятеро больше «дипломата», такие объемные делал разве что чемоданных дел мастер Дмитрий Иванович Менделеев.

Откуда у Глебова такие суммы?.. Понимаю, у него несколько крупных металлургических заводов, свои железные дороги, два крупных рудника, а третий пока только, как пишут в отчетах, начинает осваиваться, но это рудник с богатым месторождением золота, и что-то слишком медленно начинает, вот уже пять лет никак не доведут до разработки, когда можно начинать вести учет и взимать налоги.

Похоже, разработка идёт давно и очень успешно, отсюда и чёрный нал, а все, кто к этому причастен, получают свою мзду. Даже в банк эти деньжищи Глебов не складывает, боясь привлечь внимание, да и кто знает, какие суммы в высшем свете крутятся вне внимания налоговых органов.

На улице посветлело, и хотя через плотную занавеску с улицы не увидеть, чем занимаюсь, но лучше пусть Иван и Василий в самом деле сочтут, что отсыпаюсь, а я в постели подумаю, как распорядиться добычей.

Но успел вырубиться раньше, чем голова коснулась подушки.

Сон не только освежает, но и приводит в порядок сумбурные мысли. Проснулся с уже готовым планом, что и как с сокровищами. Для ассигнаций куплю другой мешок, буду держать под кроватью, пока не приобрету сейф, а золотые монеты и драгоценности лучше перепрятать следующей ночью в саду.

И хотя участок невелик, но можно выбрать место между домом и деревьями, дрон последит, чтобы никто из редких ночных прохожих ничего не увидел.

Или золото лучше разместить в банке?

Хм, а я потребовал тогда от Глебова-старшего всего лишь сто тысяч рублей золотом за непутевого сынка!.. Как хорошо, что Глебов не согласился. Здесь несколько миллионов, заморюсь считать.

В Санкт-Петербурге семь банков, крупнейший из них Санкт-Петербургский международный коммерческий, но все руководящие посты занимают граждане Германии, банковская переписка ведется только на немецком языке, директор банка — Адольф Юльевич Ротштейн, прусский подданный.

Я же выбрал Санкт-Петербургский частный коммерческий банк, хотя и там руководят по большей части немцы, однако здесь уставной капитал вдвое выше, и в его правлении нет государственных чиновников, что дает банку больше свободы в банковских операциях.

Ночь снова провел в Щели Дьявола, сейчас даже не ради добычи, которую могу сбыть за жалкие гроши, просто каждый рейд дает хоть крохотное, но усиление.

Выгляжу, конечно, отвратно: небритый, лохматый, невыспавшийся, только и того, что для визита в банк рубашку и брюки надел свои родные, да и вместо штиблет родные кроссовки.

Выгляжу, конечно, весьма затрапезно: да ещё с вещмешком за спиной, что выглядит полупустым, уверенно подошел к щеголевато одетому мужчине за канцелярским столом, раз уж стойки хостесс пока не придумали. Он что-то старательно выписывает на большом листе с гербовой печатью в левом углу, в руке большое гусиное перо, заостренный кончик которого только что макнул в высокую чернильницу, заполненную почти доверху.

— Любезный, — сказал я громко и нагло, — у меня желание открыть здесь счет. Можешь это сделать быстро, а то мне ещё рыбок кормить?

Он поднял голову, взгляд полон неприязни, сам одет с иголочки, галстук-бабочка строго подобран к идеально сидящему костюму, волосы аккуратно зачесаны и смазаны чем-то вроде бриолина, поинтересовался сухо:

— Вы не ошиблись? Это банк.

— Это я прочесть сумел, — сообщил я. — Хоть и с трудом. Ну-ка, займись да побыстрее!

Он вздохнул, сказал в сторону:

— Ванька, скажи там, кто свободен, простолюдин желает то ли рубль положить в банк, то ли полушку нашел по дороге…

У лестницы наверх шевельнулся скромно но дорого одетый мужчина, то ли охранник, то ли лакей, быстро поднялся по лестнице и пропал.

Я ждал, через пару минут к нам спустился высокий и поджарый господин с пышными бакенбардами и острым взглядом. На его лице благодушная улыбка, пахнуло вином, жареным мясом и ароматом дорогой сигары.

Он ещё с лестницы окинул меня оценивающим взглядом, подошел, всё ещё рассматривая меня внимательно.

— Барон Людвиг Гауф, — представился он нейтральным голосом. — Чем можем помочь?

— О, — сказал я, — один из учредителей?.. Что ж вы лично, могли бы халдея послать. Или этого ресепшиониста.

Он при слове «ресепшиониста» взглянул остро, но тут же усмехнулся.

— Я только что пообедал и ещё не решил, за какую кучу дел взяться.

— Мне счет открыть, — сообщил я.

— На какую сумму?

Я водрузил на стол ресепшиониста рюкзак, вытащил и положил на блестящую поверхность массивный такой кирпич, где десять пачек, каждая в сто тысяч, небрежно связанные в одну уже моим шнурком.

Мужик с бабочкой дёрнулся, вскочил и задел чернильницу, что слетела со стола и залила чернилами мне брюки, а несколько тёмных пятен попали на рубашку. Барон охнул, но пятна тут же сползли на пол, рубашка осталась такой же девственно белой, как и брюки, даже кроссовки, которым досталось больше всего, выглядят так, словно только что из сапожной мастерской.

Я поставил чернильницу на место, успел подхватить на лету, а правой продолжил вытаскивать пачки ассигнаций. Ещё четыре, на сегодня всё.

Барон медленно переводил взгляд с моей белоснежной рубашки на пачки денег и обратно. Ресепшионист вообще застыл столбом, только со снятой корой, такой же белый и взмокший.

— Гм, — проговорил барон медленно, — здесь примерно полмиллиона?

— Пересчитаете, — сказал я небрежно, — я доверяю вашему банку. Счет откроете здесь?

Он качнул головой.

— Вас проводят наверх. У нас прекрасный кофе, почитаете газету, пока пересчитывают деньги. На какое имя хотите открыть счет?

— На своё, — ответил я. — Баронет Вадбольский.

На слове «баронет» я сделал едва заметное ударение, так чтобы барон понял, у меня есть и другие титулы, но сейчас выбрал наименее заметный. А что не просто человек с улицы, говорит уже то, что моя рубашка и брюки остаются чистыми, а такое могут позволить себе только богатейшие люди мира… если сумеют найти или заказать себе такую одежду.

Меня с величайшим почтением провели в отдельную комнату, и пока пятеро срочно выдернутых со своих мест сотрудников пересчитывали купюры каждый в отдельной пачке, всё ещё вручную, я наслаждался кофе, действительно прекрасным. Когда появился барон Гауф, я сказал одобрительно:

— У вас прекрасная ВИП-зона. Только лучше бы кофе подавали милые девушки.

Он чуть поклонился.

— Да, так было бы, наверное, приятнее… Простите, а что такое ВИП-зона?

— Very Important Person, — ответил я. — Чтобы отделить крупных вкладчиков от… остальных. Не обязательно аристократов, но очень богатые промышленники тоже по-своему аристократы, верно? Им будет приятнее.

Он на мгновение задумался, снова посмотрел на меня так, словно хотел бы увидеть, что у меня внутри.

— Неожиданная, — сказал он медленно, — однако очень здравая идея. В конце концов, в банке начинают открывать счета и достаточно… простые люди. Надеюсь, у нас будет плодотворное сотрудничество. Вы не изволили бы войти в Совет Банка?.. Это позволяет быть в курсе денежных потоков.

— Неплохая мысль, — ответил я после точно выдержанной паузы. — Если Совет Банка поддержит мою кандидатуру, то я, пожалуй, приму предложение.

Совет Банка — это не руководство банка и даже не пайщики, что принимают решения и определяют дальнейший курс. Но Совет позволяет быть, как правильно сказал барон, в курсе, куда пойдут деньги, а это значит очень многое, если вовремя подсуетиться.

Он проводил меня до самого выхода из банка, мне жалко было смотреть на халдея, что старается вжаться в стол и стать как можно незаметнее, а барон сказал на прощанье самым доверительным голосом:

— Тайна вкладов, имена вкладчиков и всё, что касается нашей деятельности, у нас абсолютнейшие! Скорее весь банк рухнет, чем посторонний узнает хоть что-то.

Я указал взглядом через его плечо на несчастного ресепшиониста. Барон сказал успокаивающе:

— Это младший сын одного из управляющих. Повязан Клятвой Крови.

Глава 12

На следующее утро на прикроватном столике Глебова появилась записка: «Штраф увеличен до 500 тысяч. Срок неделя».

Сейчас, после успешного «Грабь награбленное», дело уже не в том, чтобы стрясти ещё полмиллиона с Глебова. Он всё ещё хочет дожать меня, сломить, а желательно вообще стереть с лица земли, так что либо заставлю отказаться от навязчивой идеи, либо приложу все силы, чтобы… в общем, постараюсь как-то избавиться от такой угрозы.

Не стал дожидаться, когда проснётся, как обнаружит и что скажет, хотя очень интересно, но две пропущенные лекции грозят неприятностями, потому надел тщательно выглаженную форму, надвинул на лоб кожаную каску, что наконец-то заменила дурацкие кивера, хотя и каски чересчурные из-за двух козырьков, латунной чешуи и позолоченной оправы на тулье, торопливо выскочил на улицу.

По крайней мере, на извозчиках можно не экономить, это велел запомнить и Василию с Иваном.

Утром движение на улицах свободное, успел вбежать во двор Академии вместе со звонком, призывающим к занятиям.

Первая лекция сегодня посвящена особенностям магии, классификации и способах её контролировать.

Я вспомнил своё презрительное отношение к магии и нежелание к ней прикасаться. И сейчас в неё не верю, но раз уж это явление имеет в жизни такое немалое значение, то нужно разобраться и наконец-то начать пользоваться.

В Щелях Дьявола эта странная мощь словно мелкий моросящий дождик незаметно обволакивает тело, проникает, находит места, где ухитряется закрепиться, а когда убиваю достаточно крупного монстра, то уже не моросящим дождиком, а настоящим дождем изливается, словно на пересохшую землю.

Когда убил того динозавра, словно жар из печи с открытой заслонкой прошелся по всему телу. Будто в том мире жизнь не исчезает, не растворяется в небытии, а переходит в ближайшее живое тело.

Потому так жадно внимал лекции о кристаллах и тёмных комочках магии, которые я окрестил тёмными жемчужинами, хотя какие они жемчужины, рыхлые и мягкие, как пластилин. Здесь в Академии они проходят под латинским названием perla, и вообще на всех европейских языках зовут перлами или перлинами, так бы и я их называл, если бы не пропускал лекции.

Ладно, перлины, так перлины, в русском языке существует слово «перл», то есть жемчужина, не успел додумать мысль, как сердце забилось чаще, потом ещё и ещё. Я постарался взять контроль над телом, но сигнальная система сообщила о серьезном сбое, а после секундного анализа выдала вообще нечто тревожное: в моем организме замечены изменения!

— Наконец-то, — сказал я саркастически, — я это давно чувствую. Это точно из-за этой… ну, магии?

— Маны, — бесстрастно уточнил зеттафлопник, — если пользоваться местной терминологией. Да, это воздействие энергии непонятного происхождения, произошло в Щели Дьявола.

Я пробормотал в тревоге:

— Я точно не превращаюсь в монстра?

Такое не предусмотрено, сообщил зеттафлопник, моментально вывел на сетчатку глаз мое тело, теперь полупрозрачное, видно не только кости, но и вены, жилы, капилляры, сеть нервов, потоки лимфы, и вот тут меня тряхнуло по-настоящему.

В моем теле прорастают едва заметные нити, почти прозрачные, тоньше капилляров, но раньше их точно не было, а сейчас вижу отчетливо, и, странное чувство, никакой боли, только страх и недоумение.

Больше всего этих нитей в груди, но никакого жжения, напротив — будто прибывают силы, хотя попробовал поднять тесак у пояса, нет, всё тот же вес.

Толбухин толкнул в бок острым локтем.

— Очнись, Вадбольский!

— Чего? — ответил я тоже шепотом. — Не сплю!

— А чего глаза стеклянные, будто ты здесь, а душа подглядывает за княжной Глорианой в туалете?

— Дурень, — буркнул я, — княжна не ходит в туалет

Он открыл рот, дескать, а как же, я хотел было рассказать, как изобретатель первых шёлковых чулок, послал их в Королевский дворец с просьбой передать королеве. В ответ получил высокомерный ответ из Канцелярии, что у королев Англии не бывает ног.

Но Толбухин такая чистая душа, что придется объяснять саму суть, а потом ещё и что такое шёлковые чулки, так что лучше промолчу, но модернизацией тела в самом деле безопаснее заняться дома.

На первой же малой перемене меня быстро отыскал Горчаков, сообщил с ходу:

— Я написал старшему Шемяке, что готов занести кольцо и браслет Дмитрия. Он ответил сегодня, что в выходные ждет нас.

Я охнул.

— Почему нас? Нашел ты!

— Но привел ты, — напомнил он. — Потому Шемяки хотят поблагодарить нас обоих. Не трусь, тебе нужно на люди! В высшем свете знакомство не бывает лишним.

Он довольно скалил зубы, наслаждаясь моим несчастным видом. Для сына светлейшего князя ходить на приёмы и блистать на балах — рутина, что-то вроде ежедневной работы, в то время как для меня — каторга, чего Горчаков в упор не понимает, ведь я просто обязан лезть во все дыры, чтобы хоть как-то зацепиться в высшем свете!

— В выходные никак, — отрезал я. — Это ты свободен, как птичка божья, вроде птеродактиля, а мне нужно на хлеб зарабатывать!

Он спросил заинтересованно:

— А что за птичка Божья?

Я повторил:

— Либо заноси сам, либо когда я смогу освободиться!

От одной группки курсантов ощутил не просто холодную неприязнь, а настоящую ненависть, развернулся, на меня в упор смотрит с плотно сжатым ртом виконт Красавцев, тот самый, что вызывал меня на дуэль как бы за оскорбление княжны Глорианы.

Я подмигнул ему, он с брезгливым видом отвернулся. Возможно, подумал я невольно, выбитые зубы это не от моего неумения драться, а сработал инстинкт? Дескать, выбитые зубы восстанавливать очень долго, недели две, а то и месяц, обходится очень дорого, работа ювелирная, это не перелом руки или ноги срастить, там всего одна кость, любой коновал справится, а выращивать новые зубы могут только стоматологи высшего ранга, за каждый зуб приходится платить больше, чем за дорогой автомобиль, ведь надо ещё и удалить корень предыдущего.

Потому этот герой и ходит до сих пор с щербатым ртом, перестал улыбаться, чтобы не показывать стариковскую беззубость. Что ж, парень, надо думать сперва, а не потом. А вдруг кто-то ответит не так, как ты рассчитывал?

База данных по животным из Щелей наполняется достаточно быстро. Для этого достаточно вскрыть любую тушку ради кристалла или тёмной жемчужины. Пока засовываю в разрез пальцы и выдираю нужную мне железу, зеттафлопник за это время проделывает миллионы анализов и заносит в копилку, с какими и для чего можно работать, а каким находкам необходимы дополнительные исследования.

Наниты в рубашке не то, чтобы слабые или маломощные, но не рассчитаны, что от них потребует слишком много, потому апгрейд стандартного дрона из воротничка в нечто большее требует заметных усилий и, главное, времени.

Хорошо, я сразу озаботился разведкой и безопасностью, зеттафлопник взял его под контроль, указывал какие процессы запустить раньше, какие позже, от меня требовал кристаллы, с ними идёт быстрее, и мой дрон-воротничок сперва вырос до размеров летучей мыши, потом и до крылатой лисицы, их некрасиво называют калонгами.

Для переноса мелкой добычи я сразу велел присобачить манипуляторы, а задумку насчёт боевого лазера долго не мог осуществить из-за недостатка мощности, но теперь кристаллы добываю усердно, и короткий ствол лазера начинает выступать в нижней части, так что Мата Хара начинает превращаться в самца. Хотя нет, это у неё баубеллюм.

Заодно я разработал и составил зелье, что сокращает период адаптации в Щелях Дьявола до минуты. В продажу пока пускать не буду, нужно определиться с ценой, да и не повредит ли мне такая известность? Сначала, конечно, сообщу членам своей суфражистичной группы. Скорее всего, мои богатенькие буратины сметут всё, а потом я всё взвешу и подумаю насчёт выхода на рынок. Возможно, лучше не под своим именем.

Моя аптека и так начинает привлекать нежелательное внимание, Иван сообщал о людях, что ничего не покупали, но стараются вызнать, от кого поступает товар, кто курирует, есть ли связь с теми, кто готовит такое зелье и передает сюда для реализации.

Я повесил дрон над нашим домиком, и в одну из ночей, когда ночевал в Академии, поступил тревожный сигнал. Четверо мужчин шли по улице, двое ускорились и, поравнявшись с заборчиком нашего дома, один за другим быстро перемахнули через заборчик и, думая что их не видно в тени, пригибаясь, побежали к дверям домика.

Оставшиеся двое покопались с запорами калитки, отворили, вошли, один из них остался с той стороны на стреме, второй присоединился к первым двум.

Я велел дрону спуститься вплотную к окну и сказал свистящим шепотом:

— Иван, проснись. Воры уже у двери.

Он моментально откликнулся, чувствую, не спал:

— Ваша милость, вы здесь?

В голосе звучит безмерное удивление, я сказал быстро:

— Я сейчас спешу из Академии. Буду минут через десять. Продержись. Но сиди там, не выходи.

Он прошептал жарко:

— Где они? Встретить на пороге? Или впустить в комнату?

— Не выходи, — велел я. — Комнату изнутри запер? Теперь делай вид, что спишь. Мне надо, чтобы вошли в дом. А где Василий?

Он сказал виновато:

— Отправил его поговорить с однополчанами. Вы же сказали, что скоро понадобятся ещё люди… Утром должен прийти с новостями.

— Ночь дана Господом для сна, — сказал я сердито, — а ты загружаешь его работой!

— Дык для дела… Но сейчас что?

— Выполняй, что сказано!

В режиме повышенной чувствительности просканировал двор и дом, темнота сразу ушла, вижу всё ясно и четко, пусть и в чёрно-белом, слух улавливает даже шорох мышей в подвале.

Так, их четверо, один на шухере у калитки, второй пригнулся и застыл на крыльце, а двое едва слышно позвякивают отмычками у входной двери.

Зря они так, мелькнуло в сознании. Накинулись бы вчетвером, был бы шанс забить…

Трижды глубоко вздохнул, насыщая кровь кислородом, при ускорении его требуется много, начал тихонько подкрадываться к тому, что у калитки, вертит головой из стороны в сторону, подобраться к нему незамеченным не получится, справа и слева открытое пространство, а во дворе подельники…

Как только повернул голову от меня, я ускорился, на быстром спурте преодолел, проламывая плотный воздух, разделяющие нас пять-семь широких шагов.

Он только начал поворачивать в мою сторону голову, рот чуть приоткрылся для вопля, но мой кулак точно и мощно ударил в висок. Его качнуло в сторону, а я проскользнул мимо, ещё четыре шага, на крыльце довольно мощный мужик медленно по моим меркам начинает распрямляться из сидячего положения.

Остриё ножа резко вошло в глазницу по самую рукоять, а в это время двое с отмычками начали так же медленно, словно в глубокой воде, поворачиваться в мою сторону.

Мое спасение в скорости, я набросился на ближайшего, два быстрых удара швырнули его на дверь, четвёртый выхватил длинный блестящий в лунном свете нож, но успел лишь замахнуться, как я с силой чиркнул лезвием по горлу.

Усиление позволило перехватить гортань и даже сонную артерию, кровь брызнула фонтаном, я успел отпрыгнуть, сердце колотится бешено, в висках стучат молоточки, а в глазах темнеет от недостатка кислорода в крови.

Я отступил и торопливо опустился на ступеньки, только бы не потерять сознание, кто знает, сколько проваляюсь, нельзя чтобы меня обнаружили с окровавленным ножом в руке.

Бесконечно долгие десять секунд отдыхал, восстанавливал дыхание и сердцебиение, а потом на дрожащих ногах спустился во двор, зашел с тыльной стороны и тихо поскреб ставень у комнаты Ивана.

Он тут же ответил тревожным шепотом:

— Я слышал за дверью шум!

— Уже тихо, — заверил я. — Выходи во двор, но осторожно, там кровь, не оставляй следы.

— Господи, — прошептал он. — Вы-то как?

— В порядке, — ответил я. — Я же Гомера читал, а у него такие битвы!

Иван вышел, быстро и как-то умело осмотрел тела, выворачивая карманы, собирая ножи на перевязях, упрятанные так, чтоб под одеждой не видать.

Простые домушники, от двух мощно прёт дешевой брагой, потому-то и отделался легко, мог бы и без ускорения, но тогда бы успели поднять шум, так что ладно, теперь нужно подумать, как ещё укрепить себя, в другой раз могу не справиться, если соперники попадутся покрепче.

— Что будем делать? — спросил он.

— Оттащи к соседнему дому, там темно. Мелкие воры, а тот, кто их послал, заявлять о пропаже не будет. И полиция вздохнет свободнее.

Он ещё раз осмотрел, вздохнул.

— Этого знаю. Сперва приходил, интересовался, что за торговлю открыли, пробовал требовать плату, мол, здесь всё отстегивают некому Косому или Шершню.

— Понятно, — ответил я, — значит, решили припугнуть. Ладно, разберемся.

Перед Иваном держался уверенно, но на душе хреново. Мало неприятностей с Глебовым, давления в Академии, да ещё и опасность со стороны криминала. Надо понять, что делать, ясно же, что этим ночным визитом дело не закончится.

Странно, четверо убитых, но ни капли сожаления. Ощущение, что ведро с дерьмом убрал с крыльца. Это не человеки, это мусор, что сам не живет по-людски и другим мешает. С ними так и надо, пока либерализм человеков ещё даже не начал портить.

Глава 13

Если бы сон без меня высыпался, я успевал бы сделать намного больше, ну а так приходилось и мне впадать в это странное оцепенение, без которого энтузиасты уже начали обходиться в моем старом мире, а здесь о таком даже не думают.

Но всё-таки я легко укладываюсь в час-два сна, остальное время либо прорабатываю рецепты, которые могу варить, твари из Щелей Дьявола дают хороший материал, либо снова и снова прощупываю свой организм, усиливаю, укрепляю. С удовольствием сделал бы весь свой скелет из титана, а кожу из нейтрида, но биологическая оболочка это не позволит, но зато открываются огромнейшие возможности для трансформаций с помощью так называемой магии.

Чтобы не выбиваться из образа, я вернулся в Академию так же, как и выскользнул: через стену, так скоро и паркурщиком стану, хотя, если честно, для аугментированного тела это не препятствие, куда больше приходится обращать внимание, чтобы никто не заметил.

Теперь дрон сопровождает меня постоянно, благодаря ему вернулся в спальный корпус, не спалившись, успел вздремнуть полчаса, утром тяжёлый подъем, всё-таки в Щели Дьявола здорово устал, а схватка с ворами добавила недосыпа.

Кстати, благодаря дрону усмотрел один склад, куда свозят награбленное со всего района. Некий общак, из которого потом вывозят вообще из города, здесь не продашь, полиция периодически проверяет базары и барахолки, а вот в соседних городах сбывается всё, к тому же столичное!

На другой день на столе Дворжака появилась записка, в которой я подробно расписал, что в складе, как туда проехать, и какая там охрана.

«Мы же боремся с преступностью? — написал я. — Не упускайте случай, Дворжак!»

В Академии всё по-прежнему, Равенсвуд и Толбухин как свежие огурчики, хотя Толбухин похвастал, что побывал за стеной Академии и попробовал хорошего вина.

— А где деньги взял? — спросил я.

Он кивнул в сторону Равенсвуда.

— Тевтон одолжил. Они скупые, но расчетливые. Я обещал вернуть с процентами, хотя говорит, что не в долг, а просто по дружбе. Но какая может быть дружба с немцем?

Равенсвуд криво усмехнулся, уже привыкает к такой манере

— У тебя новый меч, — заметил он. — Толбухин вон вкладывается в новый мундир, а ты?

— Человек, — сказал я наставительно, — только тогда стал человеком, когда выковал первый меч!

Он проговорил с подозрением:

— Что, уже слыхали про странную работу одного англичанина… как его, Чарльз Дарвин?

— Даже читал, — подтвердил я. — И он не англичанин.

— А кто?

— Учёный, — ответил я с достоинством.

Он покачал головой.

— А как же матушка церковь? И её учение, что человека создал Господь?

— А там всё сходится, — сказал я оптимистично, — не забивай голову. Господь создал человека, а когда увидел, что тот лежит под деревом и только жрёт, выгнал и велел работать по теории Дарвина.

— По гипотезе, — уточнил он. — Сам Дарвин называет её гипотезой, чтобы не оскорбить церковь столь наглым утверждением. Ох, уже звонок!.. Побежали, опоздавших обещают штрафовать.

Первые лекции, как обычно, по Закону Божьему, преподаватель вдохновленно рассказывает о Блаженном Августине, щедро цитируя его «О свободе воли», «О благодати и свободном решении», но я послал слушать летучую мышку, а сам вышел во двор, с удовольствием вдохнул прохладный осенний воздух.

Во дворе пусто, только из соседнего корпуса, где обучаются дипломатии и международным отношениям сынки высокопоставленных чиновников, вышел Горчаков, увидел меня, помахал рукой.

Я пошёл навстречу, он окинул меня испытующим взглядом с головы до ног.

— Тоже освобождён? Куда собрался?

— Дела в городе, — ответил я неопределенно.

— Интересно, — сказал он медленно, — все курсанты стараются обзавестись дорогими костюмами, чтобы выглядеть старше и солиднее, а ты, Вадбольский, и в городе предпочитаешь казенный мундир?

— Этикет, — буркнул я.

— Что? — переспросил он. — При чем тут этикет?

— Ты говорил, — напомнил я, — в любом костюме нижняя пуговица всегда остаётся расстёгнутой. Так вот в военной форме всегда застёгивается, и внешний вид не портит. Разве не красота?

— Так ты из-за пуговицы, — уточнил он, — или зачем-то хочешь выглядеть юным мальчиком?

— А угадай, — ответил я и добавил заговорщицки: — Хочешь выглядеть элегантно — не отращивай пузо, все пуговицы будут на месте.

Он отмахнулся, напомнил очень серьезно:

— Не забудь, в выходные к Шемякам!

— Но не в эти!

В нашем домике на улице князя Бетховена я вытащил из-под кровати мешок, в котором оставил деньги из сейфа Глебова на текущие расходы, перебросил пачку в свой вещмешок, остальное снова запрятал, а с этими вышел к Ивану.

— Как у нас с расходами?

Он сдвинул плечами.

— Уже есть доход, торговля идёт, начинаем расширяться.

Я вытащил из мешка приготовленные деньги, бухнул ему на стол.

— Это на расширение. И охрану.

Он охнул, отшатнулся.

— Ваша милость! Откуда?

— А я пролетарий, — ответил я. — Грабь награбленное!.. Экспроприируй. Коба тоже красиво и благородно с грабежа поездов начинал. А потом принял Россию с сохой… В общем, будем укрепляться.

Иван сказал с готовностью:

— Давно хотел сказать, ваше благородие. Те парни не успокоятся, в другой раз придут ребята покрепче. И будет их больше.

Я перевел взгляд на Василия, тот мрачно пробасил:

— Я эти банды знаю. Теперь не отступят, чтобы авторитет перед другими не ронять.

— Тоже так думаю, — ответил я со вздохом. — Нам только этого не хватало. И что ты предлагаешь? Вы же с Иваном что-то продумали?

Он посмотрел на Ивана, тот кивнул, Василий повернулся ко мне.

— Вроде бы начали хорошо зарабатывать, раз и воры заинтересовались. Может, пора нанять ещё одного-двух для охраны?

Я подумал, покачал головой.

— У нас много секретов, сам видишь. Я не хочу, чтобы кто-то узнал, как готовить наши настойки и отвары. Нам тогда крах и крышка.

Василий сказал с готовностью:

— Знаю многих в отставке и на пенсии, кто пойдет с радостью… Я с ними вчера общался.

— Нет, — отрубил я. — Чем больше людей, тем больше риск. Кого-то могут перекупить, кого-то чем-то сманить… Нет, пока нет. Разве что Клятва Крови? Но кто пойдет?

Оба задумались, наконец Василий проговорил нерешительно:

— Я поговорю. Есть такие, терять нечего.

Часть желёз из последней партии триподов я вырезал, руководствуясь инструкцией зеттафлопника, потащил домой, пора приготовить очень мощное средство регенерации, даже мне пригодится, никогда не бывает лишней.

В доме один Василий, сообщил, что Иван в лавке, товар идёт на ура, тут же добавил:

— Трое согласились на Клятву Крови.

— Ого, — сказал я. — Уже переговорил? Что такое особенное пообещал?

Он чуть смутился, отвел взгляд.

— Да ничего… Просто посмотрели на меня и… решили.

— Я у тебя Клятву Крови не брал, — напомнил я.

— Я готов, — ответил он просто. — Ну, а им это я поставил первым условием. Позвать?

Я вздохнул, махнул рукой.

— Зови. Где они?

— Да в ближайшей едальне.

— У нас пить будет некогда, — предупредил я вдогонку. — Так и скажи. У нас русский ислам!

Я успел загрузить железы в чан, разжег огонь, нужно получить сырьё, настоящая работа начнется позже, сам все время думал о пополнении отряда. Клятва Крови запрещена церковью, что гуманно и правильно. Нельзя порабощать человека настолько, что он физически не может отказаться служить, однако это абсолютно добровольное согласие, принудить силой и даже под пытками невозможно, человек должен быть внутренне готов принести такую клятву верности, иначе просто не сработает.

Официально такая клятва под запретом, но, думаю, что в структурах, где замешаны важнейшие государственные секреты, к ней всё-таки прибегают.

Василий принес, пыхтя, громоздкий амулет в виде массивного камня размером с человеческую голову.

— Такой покупать дорого, — пояснил он. — Напрокат взял! Нам же только на полчаса от силы?..

Я смерил каменюку подозрительным взглядом.

— И что он делает?

— Закрепляет Клятву Крови! Без него никак.

На крыльце послышался топот, я в окно увидел как с улицы к нам поднимаются трое пожилых мужчин. Не мужиков, а мужчин, хотя по виду и одежде простолюдины, но служба в элитном Преображенском полку оставила отпечаток.

Я спустился на первый этаж, твое новоприбывших выстроились в ряд, я с последней ступени окинул их внимательным взглядом. По здешним меркам старики, пусть и ещё крепкие с виду, но по лицам зрю отчетливые следы болезней, что постепенно разъедают когда-то крепкие тела.

А так смотрятся хорошо, в глазах нет хитрости, смотрят честно и прямо, эти люди привыкли служить, служба и была их жизнью, а теперь кончилась, они оставлены доживать.

Василий спустился следом за мной, в руках тот же камень, опустил на середину столешницы и повернулся к новоприбывшим.

По его знаку первый сказал четко:

— Антон Мейербах, капрал.

Второй произнес чуть хрипловатым голосом:

— Элеазар Иванов, нижний чин.

— Тадэуш Васильев, — сказал тут же третий. — Тоже нижний чин.

Я покрутил головой, лица типично славянские, а тут либо имя чудное, либо фамилия прибежала откуда-то издалека.

— Вот что, ребята, — сказал я. — Василий сказал, что и почему?.. Кто готов?

Мейербах сделал четкий шаг вперед и отрубил:

— Все!.. Кто не готов, тот не пришёл. Василий говорил и с другими.

— Ясно, — сказал я со вздохом. — Мне очень не по нраву это дело, но допуск к тайнам требует бдительности.

Мейербах закатал рукав и положил руку на стол. Василий надрезал ему кожу на запястье, выступила кровь, Мейербах вскинул голову и, глядя мне в глаза, четко произнес:

— Приношу Клятву Крови своему господину Юрию Вадбольскому, и да покарает меня Господь смертью в тот же миг, как неугодного клятвопреступника, если нарушу ему верность или замыслю измену, а также расскажу кому о том, что нужно хранить в тайне.

Кровь потекла в стороны, быстро загустела, взвился пар, больше похожий на сизый дым. Лицо Мейербаха чуть дрогнуло, но смотрит всё так же в глаза твердо и неотрывно.

На месте пролитой крови образовался багровый шрам, напоминающий то ли мифологическую фигуру, то ли сильно искаженную букву.

Василий смахнул запекшуюся кровь и повернул в мою сторону руку Мейербаха, показывая печать. Багровый шрам несколько опал, зато фигура стала видна отчетливее.

— Давай ты, — сказал он второму.

Я с сильнейшим чувством неловкости смотрел, как люди добровольно лишаются свободы выбора и действий, но я из мира других ценностей, а у этих людей жизнь не жизнь, если не в службе Императору, Отечеству, Богу или своему господину, даже если он глава преступного клана.

После того, как и Тадэуш принес клятву, я тяжело вздохнул, всё равно неловко, как бы себя не убеждал в верности решения.

— Что ж, — сказал я, стараясь говорить уверенно и веско, — с этого дня началась ваша служба. Что и как делать, пока спрашивайте у Ивана, он старший, а вам пока стоит малость подкрепиться… точнее, укрепиться. Иван познакомит вас с некоторыми нашими отварами, что малость поддержат ваше здоровье.

У всех троих глаза жадно заблестели, по Ивану уже видят, насколько велика эта «малость». Да и Василий, которого знали, как прикованного к постели инвалида, бегает на второй этаж, прыгая через ступеньку.

— Оружия у нас маловато, — сообщил я, — но сегодня-завтра докуплю. А за доспехами сходите в магазин лично, выберете по себе, да и подгоните заодно. Деньги вам выделю. Нет, выделит Иван, он у нас ещё и финансист. А я, увы, должен сейчас вернуться на службу, чтобы успеть до проверки.

Тадэуш сказал с уважением:

— Вы на военной службе?

Глава 14

После клятвы пришлось не просто спешить, а схватить извозчика и всю дорогу поторапливать. Могу ускоряться сам, с другими такой трюк не проходит, но повезло, за всё время встретили только один затор из-за сцепившихся оглоблями телег, извозчик успел свернуть в переулок, а потом по параллельной улице быстро выскочили на площадь, на той стороне десятиметровая стена каменного забора, защищающая Академию от суеты этого мира.

Я расплатился, поспешил к стене, а там, накинув на себя стелс-плащ, покарабкался на стену. Защищает он плохо, наблюдательные всё-таки увидят некое пятно, такого же цвета, как и сама стена, что быстро всползло наверх, а там исчезло.

Во дворе полно курсантов и курсанток, истекают последние полчаса перед полным отбоем, все спешат насладиться последними минутами общения с противоположным полом, хотя воспитатели всё равно следят, чтобы курсанты спали с руками поверх одеяла.

Глориана с курсистками словно лебедь среди гусей, а то и уток, но если Одиллия у меня ассоциируется с чёрным лебедем, то Глориана — с царственно белым, гордым и величественным в каждом движении, повороте головы, взгляде.

— Как думаете ваша светлость, — спросил я с почтительнейшим поклоном, — свиньи обзывают пастуха свинопасом?

Она окинула меня таким взглядом, словно вылила цистерну холодной воды, поинтересовалась таким же антарктическим голосом:

— Вадбольский, я замечаю ваши насмешки, даже когда вы так неумело прячете. Или это нарочитая неумелость? Не старайтесь, всё у вас шито белыми нитками. Меня одно интересует, ваша наглая самоуверенность на чём-то основана?

А не совсем высокородная идиотка, мелькнуло у меня, хотя и высокороднее некуда, но ответил жизнерадостно и гордо выпячивая грудь:

— Разумеется!

— На чем же?

— На самом древнем в мире родословном древе!

Она поморщилась.

— Вадбольские весьма древний род, но это в России. Но не в мире.

— А при чем тут Вадбольские? — спросил я. — Мой род напрямую от Адама! Видите, адамово яблоко? Это застряло в горле моего предка, когда Господь сказал в сердцах: да чтоб вы подавились этими крадеными яблоками!.. У Адама застряло маленькое в горле, он был всё-таки скромным, а у вашей прародительницы два в груди, прожорливая была…

Я смерил демонстративным взглядом её бюст. В самом деле Адам не успел управиться с одним яблочком, а Ева, судя по Глориане, за это время схомячила два самых крупных.

Она произнесла надменно:

— Ваши шуточки меня не задевают. Они у вас настолько тонкие, что идеально плоские.

И, отвернувшись, прошла мимо, не замечая такого червяка, что надо же, возомнил себя тоже человеком. Её подруги взглядами растерли меня взглядами по булыжнику и отправились за нею заносить невидимый миру шлейф.

Крепкая штучка, мелькнула мысль. Любовь к себе никогда не приедается. Да и не требует взаимности.

Когда прозвучал отбой, я чинно отправился в наш корпус, Толбухин и Равенсвуд явились, когда я уже был в постели и читал трактат о магии, дневальный заглянул, пересчитал нас и удалился.

Толбухин спросил с интересом:

— Ну как ты там в городе? С кем познакомился?

Я не успел ответить, к дверь постучали, Равенсвуд крикнул:

— Открыто!

Приоткрылась дверь, в полглаза заглянул крупный и массивный старшекурсник, я узнал того графа, что так неудачно заступился якобы за поруганную честь Глорианы, Клингхоффер, кажется. Ему повезло, я тогда просто вырубил, даже челюсть не сломал, а кровоподтеки, которые так старательно ставил под глазами, он с помощью лекаря убрал в тот же вечер.

Сейчас смотрит на меня с откровенной неприязнью, но я не успел спросить, пришел ли за добавкой, он заговорил первым:

— Глориана, желает с тобой срочно о чем-то переговорить.

Со своей постели Толбухин завистливо охнул, а Равенсвуд тяжело вздохнул.

Я хмыкнул.

— И тебя послала парламентером?

Он нервно дёрнул плечом.

— Ты мне не нравишься, Вадбольский, но пожелание княжны… не скажу, что священно, но я выполню. Если отказываешься, я с радостью так и сообщу.

Я сдвинул плечами.

— Ладно, она у себя?

— Тебе в их корпус путь закрыт, — сообщил он злорадно, — надеюсь, навсегда. Потому ждет тебя у конюшни. Возле отделения с зерном и сеном.

— Ого, — сказал я, — что такое случилось?

— Не знаю, — отрезал он. — Так ты, надеюсь, отказываешься пойти на встречу?

— Пока нет, — ответил я. — Веди.

Он недовольно засопел, осторожно выглянул в пустой коридор и кивком велел мне следовать за ним. Я на ходу прикидывал, что хочет Глориана, в полутьме выбрались через аварийный ход, у Клингхоффера все ключи, понятно, старшекурсники всё добудут, миновали наше здание, достаточно длинное, пересекли освещенный луной участок между нашим корпусом и учебным, дальше библиотека и наконец-то конюшня.

Длинная, ещё более вытянутая, чем наш спальный корпус, но можно не обходить, а пройти насквозь, склад с зерном у противоположной стороны.

Он всё ускорял шаг, я прислушивался к его дыханию, сердцебиению, взволнован, что понятно, но видно же, что нервничает слишком, чтобы просто из-за того, что оказывает услугу ненавистному Вадбольскому по просьбе Глорианы, которой ни один кадет не откажет…

Мы подошли к воротам, он тихонько отворил дверь, кивнул мне.

— Заходи.

— Там темно, — сказал я и постарался, чтобы голос звучал нервно.

Он хмыкнул и шагнул в темноту помещения, я прикрыл за собой дверь, моментально оказался за его спиной и, ухватив за правую руку, с силой заломил, а другой рукой зажал ему рот.

Он отчаянно задергался, я усилил нажим на руку, сам ощутил как у него в плече начинают выворачиваться суставы, натянулась и порвалась связка, он выпучил глаза от дикой боли, я шепнул:

— Говори!.. Сколько вас там?

— Ты… сволочь…

Я вывернул плечевой сустав, он зашипел от боли, я договорил:

— Сейчас сломаю руку… потом ноги… а затем шею.

Он всхлипнул:

— Надеюсь, тебя там убьют…

Я сломал ему руку в локте, с силой ударил в затылок, и он без чувств повалился лицом в темноту, что для меня не темнота, а выложенный красивыми плитами пол.

Дальше двигался осторожно, вслушиваясь в шорохи и запахи. Отделение конюшни с зерном у противоположной стены, нужно пройти через три прохода с породистыми лошадьми, они сейчас встревожено всхрапывают и прядают ушами, ощутили кровь от разбитой о каменной пол морды Клингхоффера.

Два сердца бьются за стеной следующего стойла или, как здесь говорят, денника. Я вслушался в запахи, два молодых парня, жаль, чутьё у меня похуже, чем у собаки, а то бы даже фамилии узнал, а так понял только, что оба взволнованы, но наверняка ждут, что появится, громко топая и разговаривая со мной, Клингхоффер.

К счастью, оба затаились по обе стороны прохода, это чтобы броситься сразу справа и слева. Будет вам справа и слева, подумал я мстительно.

Пока они хлопали глазами, всматриваясь в темноту, я снял с ближайшей двери тяжёлый замок, что висит на одной дужке, коротким взмахом отправил его с трех шагов в лоб того, что справа, тут же развернулся, сделал два быстрых даже для меня шага и впечатал мощный удар кулаком в лицо второго.

Хотел в лоб, но в последний момент устрашился, что мои пальцы, хоть и аугментированные, могут не выдержать и сломаются, косточки там тоненькие, а лоб у курсанта, что пошёл на военную кафедру, как у носорога, потому ударил, как уже наловчился, в нижнюю челюсть.

Тот сполз на стенке на пол, первый уже лежит, по лицу со лба течет кровавая струйка.

— Получите и распишитесь, — прошипел я. — Кто идёт за шерстью, возвращается стриженым.

Быстро снял с их рук родовые перстни, браслеты, пошарил в карманах и выгреб всё, что отыскал: деньги, скомканные записки, явно женский носовой платочек, сорвал с шеи защитные амулеты на золотых цепочках.

Последних двух вырубил тоже замком и прямым с правой в челюсть, никакого разнообразия, зато надежно.

Не промахнулся, аугментация хорошо направляет руку, просчитав траекторию, потому замок впечатался первому в лоб, а под ударом кулака хрустнули зубы. Ну да ладно, у них хорошие лекари, как уже знаю, быстро подлечат, если кому совсем худо.

Глава 15

Утром ещё до начала занятий меня перехватил Клингхоффер, бледный и жалкий, встретился мне во дворе, подошел с опаской, шепнул:

— Вадбольский, ты выиграл… Сколько хочешь за наши родовые перстни и амулеты?

Я посмотрел с высокомерным изумлением.

— А кто сказал, что это был я?

Он прошептал:

— Мы проиграли, признаю. Больше нас на такое не подобьют. Но без родовых перстней дома ждет ад. Говори, что хочешь?.. Ты же и так забрал все наши деньги!

— Что, — удивился я, — разве все? А в банках и сейфах?.. Нет уж, карманными не отделаетесь.

Он вздохнул, но проигрыш есть проигрыш, сказал угрюмо:

— Назови.

— Первое, — сказал я, — прекращаете всякие поползновения в мою сторону, но это ты уже озвучил без всякого моего нажима. Второе, с вас штраф в сто тысяч рублей.

Он скривился, но кивнул.

— Согласен.

— Отвечаешь за всех?

— Мы сразу переговорили ещё вчера ночью.

— И ещё, — сказал я с расстановкой, — двести тысяч рублей за оскорбление княжны Глорианы! Вы осмелились впутать и её имя, я мог бы передать всё ей, стала бы вашим личным врагом… но вам лучше отделаться штрафом… и я ей ничего не скажу.

Он жалко проговорил:

— Где мы возьмем триста тысяч рублей?

— Вы все пятеро богатенькие, — напомнил я.

Он сказал торопливо:

— Нам родители ежемесячно выдают только на карманные расходы…

— У вас хорошие расходы, — сказал я. — Но мне неважно, срок — неделя. Иначе и Глориана узнает, как прикрывались её именем, и я тоже приму такие меры, что вам и жить не захочется.

Через два дня, как только Анрыл, хозяин оружейного магазина, и обещал, к его домику подогнали старый ободранный автомобильчик, даже я, ботаник, понял, собранный из частей разбитых и выброшенных богатеями.

Я как раз прибыл с полным мешком добычи, Анрыл смерил меня уважительным взглядом, не всякий крепкий мужик донесет такую тяжесть из Щели Дьявола, а я всё-таки шестнадцатилетний школяр, студент, барчук, должен быть изнеженным и хлипким… ну, в какой-то мере, слишком хлипких вообще не берут в Академию, она с военным уклоном.

— Сейчас разберу, — пообещал он, — а ты пока осмотри авто. Тебе повезло, удалось быстро. Готовили для одного типа из воровского мира, но я перехватил, а старого Анрыла уважают…

— А почему без верха? — спросил я. — Сэкономили на крыше?

Он посмотрел на меня свысока, хотя чуть смутился, и я понял, что угадал.

— Тебе же нужен пикап, — заявил он авторитетно. — Рабочий автомобиль! Для перевозок. На шикарный и закрытый сам заработаешь! А это рабочая лошадка.

— Цена та же?

Он кивнул.

— Плюс двадцать тысяч. Пришлось накинуть, чтоб перехватить, но машина того стоит. На ходу, а пока то да сё, ты на ней заработаешь на новую. А то и на две, я же вижу, как пашешь! Такие, как ты, долго внизу не остаются, у меня глаз наметанный.

— Спасибо за оценку, — пробормотал я.

Он сказал самым деловитым голосом:

— Теперь у тебя грузовичок, можешь привозить и тушки. За них тоже платят.

Я сдвинул плечами.

— Не вопрос. Хотя кому нужны?

Он усмехнулся.

— Кому для дорогих ресторанов, кому-то для алхимии. Да и не наше дело, как с ума сходят, лишь бы платили. Твой вещмешок, кстати, тоже прибыл! Из кожи одной дьявольской ящерицы. Или двух, не помню. Плюсую в долг?

— Спасибо, — сказал я. — Анрыл, ты меня в самом деле выручаешь!

Он ухмыльнулся.

— Я же Мизгирь, должен чувствовать, с кем можно иметь дело, чтобы и самому не упустить выгоду, и клиенту помочь в заработке.

Я осмотрел вещевой мешок, что он вынес из кладовки, слишком мал с виду, но если в самом деле растягивается и не рвётся, это как раз то, что надо.

— Хорошо, — сказал я. — По возможности буду брать и туши. Только вон у этих туш, от которых головы, тела по шесть-семь саженей в длину. Не смотри, что головы такие крохотные.

— Чудные дела твои Господи, — пробормотал он. — В общем, сам смотри.

Я и смотрел, смотрел на безобразно истрепанный и поношенный в сильнейшем сомнении. С новыми деньгами «а ля Глебов» можно купить автомобиль поновее в личное пользование, но если Глебов следит за мной, то вот и первая для него зацепка, автомобили здесь неимоверная роскошь, откуда у безземельного баронета такие огромные деньги?

— Водить умеешь? — спросил он хитро.

Я спросил в ответ:

— А здесь уже правила дорожного движения придуманы? Знаки на перекрёстках повесили?.. Нет? Тогда умею!

Конечно, умею только с автоводителем, там вообще ни руля, ни педалей только адрес назови, но с шепчущим в уши зеттафлопником, как сомнамбула, трогал, щупал, нажимал, двигал, поворачивал, и автомобиль зарычал, затрясся, медленно двинулся со двора на улицу, ничего не задев и не разломав.

Анрыл крикнул довольно:

— Нигде не пропадешь!

Этого мне мало, подумал я и покрепче ухватился за руль. Эх, суметь бы доехать без аварий, а так в жисть за руль не сяду. Кто-то из ребят вдруг да умеет, а нет, научим.

Добираться пришлось чуть ли не через весь город, так показалось, хотя оружейный магазин Анрыла всего за пять кварталов, а встречать меня высыпала вся команда.

Я вылез, держа на лице счастливую улыбку, хотя ноги дрожат, а внутри всё трясется, сказал победным голосом:

— С этой рухляди начнется наш парк автомобилей! Новых и мощных!.. А пока поработаем с этим. Антон, Тадэуш… снимите задние сиденья.

Антон вытаращил глаза.

— Зачем ломать?

— Нужен простор, — сказал я. — Это рабочая лошадка. Кресла перенесите в сарайчик. Понадобятся, поставим снова. Только и делов, что сперва кузов отмыть от крови и кишков всяких.

У всех лица шокированные, Иван нахмурился, поинтересовался:

— Кровь… откуда возьмется?

— Из дьявольских тварей, — ответил я. — Кто-нибудь там бывал?

Все пятеро отрицательно замотали головами, причем Антон с таким усердием, что уши захлопали, как паруса под быстро меняющимся ветром.

— Хорошо, — сказал я, — начнем приучать потихоньку. Кто умеет водить автомобиль?

Тадэуш широко заулыбался.

— Только я.

— В армии?

Он покачал головой.

— В армии авто ещё не было. Уже на пенсии подрабатывал у одного, пока хворь не свалила.

— Завтра поедешь со мной, — велел я. — Вернее, повезешь до Щели Дьявола. И подождешь, пока не выйду.

Он посерьезнел, взглянул с сочувствием.

— Это же опасно одному.

— Я осторожный, — заверил я.

В первой поездке Тадэуш показал себя неплохо, с автомобилями точно знаком, сперва проверил сколько в приёмном ящичке осталось энергии в тёмном кристалле, промыл и отчистил от грязи и копоти какие-то детали, потом сел на место водителя и довольно уверенно с третьей попытки завел громко чихающий вонючим чёрным дымом двигатель.

Вообще-то я мог бы ездить и в одиночку, в автомобиле будет больше места, но автомобиль без человека за рулем выглядит то ли брошенным, то ли чересчур соблазнительным, могут попытаться угнать. А так Тадэуш ждет у кромки Щели Дьявола, а потом таскает от Края туши убитых зверей и укладывает покомпактнее в кузове, а я только выношу и сразу бросаю на землю, тут же возвращаюсь.

С дроном, что выдает точную подробную картинку, управляться с уже знакомыми животными проще простого. К тому же я в самом деле стал чуточку быстрее, ни один не успевает даже за ногу цапнуть. Пора искать Щель Дьявола посерьезнее. Уже чувствую, приток силы в мое тело быстро снижается, скоро вообще прекратится, слишком уж дичь для меня нынешнего простая.

Даже вот так охотясь, что уже не охота, а что-то вроде работы, ломал голову, как расширить возможности. Моя рубашка выполняет все функции, заложенные изготовителем: соблюдает термопреферендум тела, то есть зимой греет, а летом остужает, убирает пот и грязь, чистит кожу, восстанавливает поврежденные участки…

В наши гаджеты всегда заложено больше, чем нам нужно, остальным не пользуемся, вообще охамели в мире возможностей, когда нам чуть ли не нос утирают, но сейчас я не там, я и так использую всё, до чего дотянусь…

Стоп-стоп, а всё ли? Рубашку фактически порвать невозможно, даже острейший нож не проткнет, однако возможность ремонта предусмотрена.

Я торопливо извлек инструкции и быстро просмотрел нужную часть восьмисотстраничного файла. Да, я могу не дожидаться автоматического ремонта, а произвести его сам. Если, конечно, восхочу, нормальный человек доверит автоматике, но есть же гики…

На ремонт рубашка берет энергию, как и всегда, из тепла моего тела, из солнечного света, ветра и всех видов космического излучения, что вполне приемлемо. Пусть это и займет несколько часов.

Чтобы подстегнуть, я в Щели Дьявола выбрал местечко, где никакие твари не достанут, то есть забрался на самую вершину скалы, начал вытаскивать из мешка мохнатые жемчужины, которые перлины, пришлось растворить четыре штуки и проторчать на скале три часа, но процесс ускорился в несколько раз.

Всего через полтора часа на моей рубашке появился новый воротник. Кустарно, примитивно, с большими и неоправданными затратами энергии и времени, но получилось, а сейчас у меня то положение, о котором говорят, что за ценой не постоим.

Я проверил, может ли отделяться и превращаться в дрон, всё получилось, слез, внизу пришлось порубить с десятка два мелких килесков, зато вытащил пять перлин, на одну больше, чем потратил на ремонт.

Через неделю мой новый дрон, крохотный, не как самая мелкая летучая мышь, а как бабочка-махаон, показал Клингхоффера, что принес мне вещевой мешок, вроде бы чем-то заполненный, но на вес слишком лёгкий, стоит в условленном месте, озирается.

Я поспешно появился, молча взял мешок, раздвинул горловину. Там куча купюр от крупных до мелких, явно собирали в спешке, что-то выгребали из тумбочек и столов, что-то заняли у одногруппников.

Я уточнил:

— Всё здесь?

— Пересчитай, — ответил он нервно, — триста тысяч.

— Хорошо, — сказал я, — пойдем покажу, где припрятал. Это там же у конюшни.

Часть вторая

Глава 1

Глебов пока ничем себя не проявил, я ориентируюсь как по новостям из газетной хроники, так и по наблюдениям за самим Глебовым через дрон. В полицию не заявлял, это точно, иначе бы здесь рыли до упора, но ни одного полицейского не заметил. Похоже, Глебов полагается на свои силы, у него не только внушительная охрана, если соберет со всех своих охраняемых заводов, рудников и фабрик, может потягаться с небольшой армией. У него и своя разведка и контрразведка, а также всевозможные аналитические отделы, вплоть до магов на службе.

Плечи мои сами по себе передёрнулись, словно по голому телу просыпался колючий снег.

С магами я бороться совсем не готов. Перед ними просто безоружен. Правда, Глебов их пока не бросает против меня, предпочитает нанимать на стороне, чтобы к нему не вели следы, но это может измениться. Потеря из сейфа таких денег может кого угодно довести до срыва.

С другой стороны, если уж я бросил вызов, то должен как-то подкрепить свои слова. Неделя прошла, выкуп не внесен. Охрана поместья усилена так, будто ждут нападения целой армии.

Но мы пойдем, как сказал про старшего брата великий вождь пролетариата, другим путем. И этот путь Глебову-старшему ох как не понравится.

Дело в том, что только в Санкт-Петербурге у Глебова три огромных склада с продукцией его уральских заводов, там же четыре амбара с запасами зерна, скупил по выгодной цене и скоро отправит эшелоном на Урал. Из Германии прибыло несколько вагонов с французскими тканями, тоже ждут, когда сформируют собственный Глебовский эшелон.

Охрана складов более чем солидная: каменная ограда в две сажени высотой, а между оградой и зданиями складов днём и ночью прохаживаются вооруженные до зубов охранники, в руках ружья, всегда готовые к выстрелу, на поясах мечи, а сами по себе явно бывшие военные, выучку не пропьёшь.

К тому же, весь складской комплекс близь полицейского участка, ещё и два человека у ворот, проверяют въезжающие телеги и автомобили, ещё небольшой отряд бродит между складами.

Дрон добросовестно передал картинку склада сверху, потом зависал над каждым отдельно.

От такой охраны не укрыться и не защититься, но здесь ещё нет не только Нестерова, но даже Можайского, на небо из охранников никто и не посмотрит.

А дрон уже летит в режиме стелса, в лапах коктейль Молотова, хотя не совсем он самый, хотя принцип тот же. Я снабдил дрон тремя узелками, размером каждый с небольшую конфету, нужно только опустить их на крыши складов и можно улетать.

Через пару минут мокрый узелок высохнет, содержимое вспыхнет жарким огоньком и не затухнет, пока не выгорит полностью, а хватит минут на пять. За это время пламя охватит все три соломенные крыши.

Если я сумел из простого дрона-разведчика сделать дрона-переносчика мелкой мелочи, вон медальон Горчакова приволок, хотя чуть не разрядился по дороге из-за чрезмерной нагрузки, то почему не попробовать усилить ещё, на этот раз второй дрон? Хотя нет, начнем с первого, второй пусть пока останется простым разведчиком, а первый уже не дрон, а моя любимая ушастая мышка, ласковая и умненькая. Ну любим мы одушевлять не только животных, но и предметы, любим, странная черта человеков.

Когда Иван и Василий внизу остались решать, кому из них спать, а кому первому дежурить, я заперся в своей комнате и, стараясь не шуметь, дескать, баронет спит, обратился к зеттафлопнику.

Задача оказалась посложнее, пришлось глубоко копаться в настройках, чего никто из нас, обычных пользователей не делает. Но я, хоть и самый обычный, но в необычных условиях, рискнул залезть в опасный и очень нерекомендуемый для дураков Режим Разработчика, куда не советуется лезть вообще, это так, на крайний случай.

А какой может быть ещё крайнее? Сверяясь на каждом шагу с зеттафлопником, шесть часов потратил на апгрейд моей верной летучей мышки, уже так привык воспринимать первый дрон. Перво-наперво увеличил её подъемную мощь, уже перед рассветом она могла поднимать с пола меч и ножнах и на три минуты зависать с ним в воздухе.

Внизу что-то стукнуло, я увидел через три стены, как одно из багровых сердец переместилось из комнаты на крыльцо, это Василий, у него сердце чуть крупнее, чем у Ивана, и бьется медленнее, мощнее гоняя кровь за один такт.

— Успели, — пробормотал я тихо. — А сон… что сон?

Пока Тадэуш вез меня к Щели Дьявола, отправил второй дрон следить за Глебовым-старшим, сейчас смотреть некогда, пусть записывает, потом просмотрю в ускоренном режиме.

Первый мой дрон в облике крупной летучей мыши, что не мышь, а настоящая летучая лисица вида Pteropus giganteus, но пусть всё равно мышь, сидит на крыше авто, даже не щурится от встречного ветра. При скорости в тридцать верст в час это совсем не ураган, тоже записывает всё, на что смотрит, хотя просматривать нечего.

— Не слишком опасно, — спросил Тадэуш, — ходить одному?

— Это простенькая Щель Дьявола, — пояснил я. — Тут и одному заснуть можно. Но теперь у нас авто, отыщем посерьёзнее!

Он вздохнул.

— А чего отсюда уходить? Добыча хорошая. И уже понятная, с такой управляться легче.

На другой день дрон, примостившись у открытого окна, передавал в зеттафлопник картинку, а тот всё старательно записывает и складывает в копилку, как в кабинет к генералу Каратозову вбежал растрепанный Глебов-старший.

— Всеволод Кириллович!.. У нас беда!

Каратозов нахмурился, дружеские отношения с богатым промышленником не предполагают такого вольного обращения, всё-таки он аристократ, а Глебов только-только купил себе простое дворянство, спросил сухо, не поднимаясь из кресла и не впуская из рук «Санкт-Петербургские Ведомости»:

— Что стряслось, Глеб Иванович?

Глебов добежал до кресла, но плюхнуться в него не решился, больно недоволен генерал, возопил:

— Тот щенок!.. Тот самый, что избил наших детей!

Каратозов вскинул одну бровь.

— Что с ним случилось?

— Да не с ним, а со мной!.. Все три огромных склада, а это семь больших помещений с товарами, сгорели!..

Он вытащил большой носовой платок, начал вытирать потное лицо, руки дрожали, ухитрился даже выронил, а когда нагибался, ударился лбом о край стола.

Генерал спросил с некоторой долей сочувствия:

— Но у вас такая надежная охрана, вы даже страховать не восхотели…

Глебов всплеснул руками.

— Что охрана? Охрана от воров, а не пожара!.. Все семь возгорелись разом! С крыш!

Генерал кивнул понимающе.

— Да-да, крыши соломенные, а дни сухие, жаркие, несмотря на осень… Погасить удалось?

Глебов вскрикнул:

— Если бы! Пока сообщили пожарной команде, пока те собрались, пока доехали, хотя тут всего пять кварталов… Только стены уцелели, да и то не все. Три склада с каменными, в остальных дерево. Но знаю, знаю, кто виноват!.. Знаю, что за всем стоит тот щенок!

Генерал сказал с интересом:

— Ого, как же он сумел… И что, схватили на месте поджога?

Глебов замотал головой:

— Нет!.. У себя на столе в моем закрытом кабинете, куда вход запрещен даже домашним, я нашел письмо от некого горского клана. Потребовали сто тысяч золотых монет выкупа в счет погашения долга за оскорбление этого нищего баронета! Его семья, оказывается, в кровном братстве с каким-то диким кавказским шейхом… или улемом, уже всё путается в голове…

— И что вы?

Глебов сказал зло:

— Проигнорировал, что я ещё мог?.. Тогда они повысили по полумиллиона!..

Генерал уточнил:

— И вы снова проигнорировали! Да вы сядьте, дорогой друг. В ногах правды нет.

Глебов с облегчением плюхнулся в кресло, но тут же выпрямился, сказал с чувством:

— Я утроил охрану поместья!.. У меня муха не пролетит…

По его лицу мелькнула тень, явно вспомнил, что муха всё-таки пролетела и унесла всё из сейфа, но сказать генералу почему-то не решился, что-то с этими деньгами связано, даже близкому другу знать не следует.

— Но противник нанес удар в неожиданном месте, — сказал Каратозов с сочувствием. — Вы, помниться, сбирали состав, чтобы отправить полным эшелоном?

Глебов сказал отчаянным голосом:

— Теперь отправлять нечего. Убытки просто огромные.

Каратозов наконец отложил на стол газеты, поднялся и сходил к небольшому буфету. Глебов с тоской смотрел, как генерал неспешно и с вальяжной степенностью, у него ничего не сгорело, достаёт графин с водкой и два небольших граненых стаканчика, из рюмок нужно пить коньяк, а вино из бокалов, не будем уподобляться простолюдинам, которым всё равно, жрут из любой посуды, как свиньи неумытые.

Я с интересом смотрел, как он в один налил на треть, аристократ никогда не нальет больше, другой наполнил до краев, это для простолюдина, пусть он и купил недавно грамоту о дворянстве, придвинул Глебову.

— Отведайте для сердечного успокоения, дорогой друг. Как я вам сочувствую! Но прямых улик нет?

Глебов сказал поникшим голосом:

— Всё сгорело, всё…

— Но как-то связать этого Вадбольского с поджогом, — уточнил Каратозов, — удаётся? Какие-то зацепки?

Глебов помотал головой и сказал почти плачущим голосом:

— Это ещё не всё!.. Моего сына подстерег какой-то дикий горец, страшный и лютый, потребовал тоже сто тысяч золотых опять же за оскорбление этого проклятого баронета… иначе смерть!.. Это связь!

Генерал в два глотка осушил стаканчик и с задумчивости откинулся на спинку сиденья. Я смотрел как он в задумчивости морщит лоб, на пару мгновений на лице отразилось облегчение, даже догадываюсь, что вспомнил, потом развернулся к промышленнику.

— Я с этим баронетом уладил, — напомнил он, — как и сказал вам тогда. Дети дерутся, ссорятся, мирятся… всё бывает. Хотя я тоже вначале вспылил, никто моего Костика так не отделывал и не унижал. Но когда я поговорил с этим баронетом, понял, с моей стороны недобро так пользоваться властью. И сыну будет во вред. Тем более, мой сам нарвался, пользуясь, что генеральский сынок. И вам тогда советовал не влезать.

Глебов понуро опустил голову.

— Помню, я тогда сгоряча… моих же бьют! Но сейчас, сейчас что делать?

— Если не удастся связать этого горца с поджогами, — произнес генерал медленно, — то даже не знаю. Я озадачу полицейское управление, пусть ищут. Горца надо найти, это единственная связь.

Глебов сказал с отчаянием:

— Но что… с выкупом?

Генерал сдвинул плечами.

— Если не удастся арестовать поджигателя в течение этих суток… гм… то либо заплатить выкуп, либо… гм, прятать вашего сынка до конца его дней. Горцы — народ злопамятный, обиды не прощают. Сами умрут, но долг мести передадут детям и всем родственникам. Нужно будет опасаться всех горцев, а у нас под Петербургом расквартирована их Дикая дивизия.

Глебов содрогнулся всем телом, оперся о спинку кресла так, что едва не опрокинулся с ним вместе.

— Дикие люди!

Каратозов сказал с сочувствием:

— Понимаю, в вас бурлит гордость и нежелание уступать противнику… но что такое сто тысяч, когда речь идёт о жизни вашего наследника?..

— Пятьсот тысяч, — поправил его Глебов упавшим голосом.

— Ставки растут, — откликнулся Каргаполов с интересом. — Теперь кто моргнет первым?

Глебов вздохнул, полез в карман, Каратозов посмотрел на его несчастное лицо, снова наполнил оба стакана великолепной водкой из императорских складов.

Расправив смятую бумажку, Глебов придвинул её по столешнице к генералу. Каратозов вчитался в кривые буквы, подумал, поднял взгляд на Глебова.

— Позвольте предположить… Эта записка была до поджога… или после?

Глебов понурился, ответил нехотя:

— До.

Каратозов взял стакан, сделал глоток, лицо стало задумчивым. Глебов с надеждой следил за генералом, раньше не раз извлекал выгоду из дружбы с ним, но сейчас генерал молчит, что-то обдумывает.

— Я воевал с горцами на Кавказе, — произнес Каратозов и разом опрокинул полстакана водки в рот. Помолчал, переводя дыхание, лицо покраснело, наконец сказал с трудом: — Гордый народ. Их мало, потому так болезненно держатся за честь и достоинство. Мы сильнее, нам и уступить им не позорно, это как слон уступит мышонку. Он всё равно слон!.. Как я их понимаю, сумма выкупа вырастет ещё… вдвое.

Глебов вскрикнул:

— Заплатить миллион?

— Или прятать сына до конца жизни, — напомнил Каратозов. — Но если пригрозили сжечь ваше имение… гм… сына нужно прятать в другом месте.

Глебов встрепенулся.

— Ну, имение уж точно не сожгут!.. У меня там армия!.. Да и где возьму миллион, если сгорели все склады?

— В Санкт-Петербурге, — напомнил Каратозов. — У вас такие же в Москве, на Урале…

Глебов вскрикнул:

— Но у меня нет таких денег в наличии!.. Даже на счету в банке нет!.. Всё в деле, всё в деле! Вы же знаете, я человек азартный, все деньги у меня работают, как и я!

— Гм, — произнес генерал. — Тогда… гм… возьмите в долг. У вас же заводы тянут миллионов на десять?.. Вам охотно ссудят… под проценты… Да успокойтесь вы, наконец. Удар тяжёлый, признаю, но не смертельный. Вы в дворянстве, позволю себе напомнить, человек новый, а у аристократов сила не в деньгах. Горцы, уж простите, считают себя аристократами. На Кавказе куда ни плюнь — попадешь в князя.

— Но что же делать?

Генерал сказал с сочувствием:

— Лучше заплатить. Была допущена ошибка, за ошибки мы все платим. И благодарить Господа, что берет деньгами. Таких ошибок лучше больше не делать. Аристократам, как и горцам, честь дороже жизни. Пусть это нам обоим будет горьким уроком.

Я видел на лице Каратозова тщательно упрятанное удовлетворение. Наверняка представил себя на месте Глебова, а могло бы и у него нечто подобное, если бы тогда не удержал себя в руках после стычки с наглым баронетом.

Возвращайся, велел я дрону.

Глава 2

Как известно, Господь Бог создал Италию по замыслу Микеланджело, а вот Россию по своему собственному, и даже потом решил управлять ею лично, потому что у России «особенная стать», никто больше не сумеет с нею управиться.

Это я понял на лекции по истории России, что несколько отличалась от той, которую знал раньше, здесь ещё больше безбашенности, дури и отважного разгильдяйства, о котором говорят почему-то с гордостью, а лихость считается достоинством, хотя «лихо» вообще-то синоним беды… но ведь и слово «бедовый» произносят так, словно это похвала!

На этот раз предметом лекции было свойство магии накапливаться в теле, способах её высвободить, возможностях пополнения вместилища, а также как чистить каналы проводимости маны.

Присмотревшись к студентам, я ощутил почти потрясение. У троих сегодня рассмотрел едва заметные нити параллельно венам, где бежит толчками кровь, нити совсем светлые, незаметные, если не всматриваться очень внимательно, у двоих это от области черепа и до середины груди, у третьего идут до живота, а там становятся совсем исчезающе прозрачными.

Видимо, эти трое и есть маги или же те, кто сможет в себе развить магию и стать ими?

Здесь существует шкала мощи магов, напомнил я себе мысленно. Что там у меня?

После паузы пришел ответ: магия накапливается в теле, но если считать по принятой здесь градации, то у меня чуть выше, чем нуль. Но гораздо ниже, чем у магов с десятым уровнем, то есть самым слабым.

И единственный способ поднять его, спросил я снова, посещать Щели Дьявола и потреблять эти сгустки тёмной материи?

Зеттафлопник ответил корректно, что другие варианты ему пока неизвестны.

Мозг тянется от головы и до кончика хвоста, то есть копчика. И весь занят работой: та часть, что в черепе, как бы возвышенно думает, а в спинном мозге идёт чёрная работа, там бездумно следят за исправностью всех систем в таком огромном теле, где одних микробов пятнадцать триллионов.

Чтобы овладеть магией, нужен новый мозг или хотя бы часть старого. По-моему, здешние маги отдают под магию часть головного, потому не придумали даже бензинового двигателя, автомобили аристократов работают на магии, а те, что попроще, на паровых двигателях, им достаточно сухих дров.

Я хочу владеть этой странной мощью, называемой здесь магией, но отдавать под управление ею не хочу даже самую малую часть мозга. Тем более, весь.

Так что нужно как-то расширить возможности спинного. Он может сам, инстинктивно, как говорят, ставить защитные барьеры при угрозе мне, так же просто как откликается на укол или щелчок по носу. Ещё какие-то инстинктивные действия, но хорошо бы поручить ему и управляемые сверху действия.

Благодаря аугментации я уже усиленно усваиваю и накапливаю магию в теле. Осталось научиться пользоваться.

Человек стадное животное. Когда-то охотились каждый по себе, те не выжили, уцелели и продолжили род лишь те, кто сбивался в группки, в стайки. Так выживали тысячи и тысячи лет, потому сейчас в крови искать защиту у более сильных, становиться под их руку.

Всё дело в том, что я человек того века, когда необходимость в защите со стороны альфа-самца миновала. Нас защищает закон, а он наконец-то в самом деле сделал всех равными, за этим очень строго смотрят тысячи надзорных систем.

Но здесь ещё тот мир, и неча от него требовать непонятного.

Дроссельмейер на большой перемене поймала меня требовательным взглядом и пошла. Как ледокол, раздвигающий мелкие льдинки, так и она почти не замечала, отступающих на дворе Академии с её дороги курсисток.

Я даже не стал кланяться, не я же подошел и что-то хочу, только смотрел на неё оловянными глазами, а она остановилась, окинула меня всё тем же холодновато-равнодушным взглядом, но на этот раз я уловил скрытое волнение, вон даже всегда аристократически бледные щёки чуть-чуть окрашиваются румянцем.

— Графиня, — сказал я наконец и всё-таки чуточку склонил гордую голову, хоть и графиня, но тоже женщина, а я перед женщинами открываю дверь и помогаю нести тяжёлую сумку.

Она вздохнула и произнесла бесцветным голосом:

— Вадбольский, в выходные в нашем имении приём в честь моего семнадцатилетия. Ваше присутствие обязательно.

Я отшатнулся.

— Чё-чё?

Она продолжала с таким усилием, словно подняла двухпудовую гирю и держит её обеими руками:

— Приём. Вам быть. Непременно.

Я вгляделся в её лицо, щёки заалели ярче, что это с нею, вижу как не хочется ей такое говорить, но что-то заставляет, но это её проблемы, а я свободный казак Голота, мой конь скачет не сам по себе, а куда направляет мой железная длань.

— Ваше сиятельство, — ответил я даже на свой незамыленный взгляд жёстковато, — а не пошли бы вы… на приём в преисподнюю? На хрена мне ваше семнадцатилетие?

В её ледяном высокомерии с сухим звоном возникла трещина, она тяжело вздохнула и сказала так, словно подняла на плечи целую гору:

— Это требование родителей.

— Тогда вопросы к Глориане?

— Там всё понятно, — ответила она, — не надо сверкать глазами, родители все в таких случаях беспокоятся о дочерях, страшатся, что к ним в доверие вотрется какой-нибудь безродный.

Я сказал зло:

— Но вы, ваше сиятельство…

Она оглянулась тихонько по сторонам, заговорила тише и с ноткой отчаяния:

— Нас никто не слышит, давай, как в Щели Дьявола, на ты… я и говорила, убеждала, клялась… Но ты же знаешь, наивных девушек могут легко окрутить ловкие прощелыги. А наш род очень богат и знатен. С нами действительно хотят общаться очень многие, в том числе и люди с сомнительным прошлым и… настоящим.

Я тяжело вздохнул.

— Да пошли они лесом, твои родители. Тобой могут командовать, хоть ты, графиня, и как бы суфражистка, но для меня они как вон те воробьи на ветке. Не пойду к ним кланяться и оправдываться. Ни к воробьям, ни к твоим родителям.

Она сказала с отчаянием:

— Пойми, они настолько обеспокоены, что пригрозили не допускать меня до рейдов в Щель Дьявола. И даже могут забрать из Академии! Только для того, чтобы удержать тебя от контакта со мной!

Я отшатнулся.

— Да Боже мой, я лучше со снежной бабой буду контактировать, чем с ледяной!..

Она взглянула с прежним высокомерием.

— Это им скажи… А что, я ледяная баба?

— Ну, — ответил я уклончиво, — вы так усердно подражаете Глориане, что даже я рядом с вами покрываюсь льдом. Ну не баба, согласен, это я в полемическом раже. Барышня, весьма статная, красивая, с крупной грудью…

— Вадбольский! Ваши комплименты на грани приличия!

— Винюсь, — сказал я покаянно. — Но всё равно, хотя и барышня, но ледяная. А мы все любим тёплое и мягкое.

— Девушки из благородных семей, — напомнила она назидательно, — должны быть недоступны. И это должно быть видно издали. Родители такое говорят постоянно!.. Прошу тебя, Вадбольский, заскочи хоть на минутку! Ты хоть и тупой, но хитрый, сумеешь наговорить папе и маме глупостей. Уверена, стоит им посмотреть на тебя, сразу отпадут причины беспокоиться!

— Ну спасибо, — пробормотал я. — Это комплимент или оскорбление?

— Вадбольский, — сказала она почти умоляюще, — Юрий… прошу тебя. Я никогда-никогда не просила!.. Сделай это не для меня, для нашей группы, для суфражизма, который ты вроде бы поддерживаешь!

Я вздохнул, поколебался, хотел было снова всё послать и потребовать, чтобы больше не лезли ко мне, но смотрит такими коровьими глазами, будто тоже человек, я выдавил через силу:

— Графиня, будете мне должны, понятно?

Она быстро кивнула и удалилась обратно так быстро, что едва не побежала, боится, что откажусь от силой вырванных из меня слов.

Сбоку приблизился Горчаков, внимательный, сказал нейтральным голосом:

— Общаетесь насчёт походов в Щель Дьявола? По-моему, Сюзанна Дроссельмейер просто потрясающая!

— Верно, — буркнул я, — меня от неё уже трясет.

— Вадбольский, — сказал он с укором — есть хоть что-то, что не сумеешь опошлить?

Я подумал, подвигал складками на лбу:

— Геометрию Лобачевского?

Вселенная, что когда-то находилась в одном-единственном Праатоме, проснулась и начала расширяться, создавая элементарные частицы, звезды, галактики, туманности, чёрные дыры… У звезд появились планеты, где с нарастающей скоростью пошли одна за другой геологические эпохи, возникла жизнь, тоже ускорялась, прыгая от одноклеточных к многоклеточным, рыбы вылезли на сушу и стали динозаврами, уступили место млекопитающим, выделили из себя человека, а тот и вовсе понёсся в развитии с сумасшедшей скоростью…

Какую задачу должен решить человек, будучи венцом творения, не знаю точно. По моей логике — это сингулярность, к которой в моем мире подошли вплотную, остался то ли год, то ли пара месяцев. А здесь из десятков дорог человечество совсем недавно перескочило на другой путь к совершенствованию, и старательно развивает направление, которое упорно считает магией, хотя это, конечно, не магия, а лишь интуитивное понимание некоторых свойств мироустройства и частичное использование.

Но человек — животное с гибкой психикой, а ещё и всеядное. Я, не отказываясь от наработок моего мира, просто обязан понять и воспользоваться тем, что здесь считают магией.

Тем более, что процесс уже пошёл, пошёл…

Сегодня во дворе намного оживленнее, чем в первые дни, когда курсанты на своей стороне двора, барышни на своей. Это означает корректность. Определение корректности: «Если юноша и девушка после двадцати свиданий ничего ещё не знают друг о друге, они корректны».

Но с начала учебного года прошло больше двадцати перемен, и теперь даже самые робкие из курсантов топчут булыжник на женской половине двора, у всех появились знакомые из женского корпуса.

Глориана, окруженная подругами, да подругами ли, окинула двор царственным взором, нахмурилась, но, завидев меня, идущего из столовой к учебному корпусу, требовательно качнула головой, указывая подойти к ней.

Я улыбнулся дружелюбно, но не побежал рысцой, как сделал бы почти любой из курсантов, пошёл к ней мирно и спокойно, а вблизи чуть наклонил голову.

— Приветствую, ваша светлость.

Рядом с нею Иоланта, весёлая и смешливая, я именно такими и представлял француженок, хотя у меня они все раскованные и блондинистые, а Иоланта огненно-рыжая, лицо в веснушках, а глаза постоянно хитрые.

— И вас, — сказал я Иоланте, — с почтением и обожанием, ваше сиятельство!

Она заулыбалась, как утреннее солнышко, хоть я и не заморский принц, но комплимент всегда комплимент.

Я с вопросом в глазах перевел вопрошающий взгляд на лидера местного суфражизма. Глориана — истинный боец, у неё всё есть: высокий титул, знатность из ушей лезет, несметные богатства Рода, сама породистая дальше некуда, жить бы наслаждаться, ан нет, дайте ей борьбу за справедливость!

Она кинула меня оценивающим взглядом, как козу, которую ведет на базар, произнесла ледяным тоном:

— Вадбольский, вы недополучили вашу часть славы на приёме в честь нашего рейда в Щель Дьявола. Признаю, это было сделано намерено. Но мы все, я, Иоланта, Сюзанна и Анна признаем, вы сделали больше, чем мы все трое. Но для нас, женщин, это большой шаг в борьбе за наши права! И мы намерены идти дальше.

Я проговорил с почтительным расшаркиванием:

— Очень мило слышать это от великой княжны из императорской семьи.

Она скривилась.

— Понимаю, вам трудно представить, что кто-то может бороться за права других людей, а не только за своё благополучие. Но придется поверить…

— Верю-верю, — сказал я небрежно. — Мало кто как с жиру бесится!.. Можно и мир поспасать, когда уж совсем нечем заняться. Но вы это говорите с целью… с целью?

Нахмурившись, она сказала так холодно, что у меня кожа пошла гусиками:

— Мы пойдем дальше в своей справедливой и бескомпромиссной борьбе. И вы, как уже помогли раз, поможете и дальше. Если вам нужна плата, назовите.

Я покачал головой.

— Какая плата, если нужно помочь справедливому делу? Вы, как ни удивительно, с какого-то перепугу на его стороне. И я охотно помогу. Только скажите, когда соберетесь, а я всегда готов, как пионер.

— Pionnier?

— Да, — согласился я. — Рядовой под командованием вашей светлости.

Она посмотрела на меня с сомнением.

— Вы настолько смиренны, баронет, что я вижу в вас бунтовщика опаснее Радищева с Пугачевым. Сюзанна сказала, вы приглашены на её день совершеннолетия?

— А можно отвертеться? — спросил я с надеждой.

— Нет, — отрезала она. — Что, за такой подвиг потребуете полный комплект вооружения?

— Была такая идея, — признался я. — Но считайте мой отказ от неё моим вкладом в дело суфражизма!

Она посмотрела с подозрением.

— Что-то не верю в мужское бескорыстие.

Я хитро улыбнулся и отступил с почтительным поклоном, но это больше для поглядывающих в нашу сторону курсантов и курсисток.

— Вадбольский, — сказала она мне в спину. — Никуда не исчезайте!

Я обернулся, посмотрел с вопросом в глазах.

— Ваша светлость?

— После занятий, — сказала она непререкаемым тоном, — Сюзанна вас лично подвезет к своему имению.

— Ваша светлость?

— Для вашего удобства, — произнесла она холодно. — Баронет.

Я поклонился, принимая приказ. Понятно, чтоб не сбежал.

Глава 3

Я залюбовался величественным зданием, лучи закатного солнца красиво подсвечивают карминные крыши вздернутых к небу островерхих башен, окна залиты расплавленным золотом заката, а по двору уже медленно, но неотвратимо двигается тёмная тень как от замка, так и от высоких мрачных деревьев, в которых таится нечто гофмановское.

— Замок Рингштеттен, — проговорил я с почтением.

Дроссельмейер с удивлением посмотрела в мою сторону.

— Как вы узнали, баронет?

Я ухмыльнулся.

— Да кто его не знает. У ваших родителей есть вкус…

— У родителей моих родителей, — уточнила она. — Да и они не строили, а только кое-что обновили. А строил его великий архитектор Гофман…

— Эрнст Теодор Вильгельм, — досказал я скромно, — который из преклонения перед Моцартом сменил своё гордое «Вильгельм» на слащавое «Амадей».

Она нахмурилась.

— Уже не удивляюсь, что вы и это откуда-то знаете, но не нравится, что так относитесь к великому Моцарту!

Я изумился:

— Графиня!.. Вас у входа в моё имение встретит «Турецкий марш» Моцарта! Или хотите что-то проще? «Волшебная флейта» подойдет?

Она сказала язвительно:

— Ах-ах, откуда у вас музыканты? Или ваши голодные крестьяне сыграют на ложках, стуча по столу?

Я печально вздохнул.

— У меня крестьян даже голодных нет. А музыканты… Ну, этого добра навалом. Теперь мы все музыканты.

Она сказала с сарказмом:

— Договорились, баронет. Когда станете бароном, и у вас появится имение, я приеду, чтобы услышать в исполнении ваших… ха-ха!… музыкантов что-нибудь из Моцарта.

— Ловлю на слове.

Она весело расхохоталась, запрокидывая голову. Губы у неё пухлые и красные, а рот в самом деле алый.

— Так, баронет, — произнесла она, отсмеявшись и снова став великосветской графиней, — вы здесь выходите, а я поеду в имение. Пока доберетесь, я успею переодеться и начну встречать гостей.

Я ответил смиренно:

— Как скажете, ваше сиятельство.

На загородных дорогах извозчиков не густо, вернее, совсем нет. Некоторое время я двигался по направлении к Рингштеттену, то и дело оглядываясь, но извозчиков нет ни в одну сторону, ни в другую, лишь однажды попалась арба с двумя волами, но я иду быстрее, отмахнулся от предложения мужика с вожжами в руках подвести.

Я не аристократ, которому не только позволено опаздывать, но и вменяется в правила хорошего тона, потому ускорил шаг и через полчаса приблизился к воротам величественной усадьбы.

Двое из охраны, как только я подошел ближе, одновременно заступили дорогу.

— Я к графине Сюзанне Дроссельмейер, — сказал я.

— Приглашение?

Я вытащил картонку с золотыми краями, один взял в руки, осмотрел с двух сторон и, вернув мне, кивнул другому.

— Пропусти.

Тот открыл калитку, я перешагнул через порожек, пригибая голову. Поместье роскошное, зданий множество, всё хозяйственное, а в центре дворец в три этажа, вычурно богатый и раскинувшийся на полгектара. На парковочной площадке четыре автомобиля, тоже роскошно украшенные, с монограммами на дверцах, всё ещё похожи на королевские кареты, но чувствуется, что над ними поработали не только дизайнеры, но и умелые механики.

Я быстро вбежал в распахнутые настежь двери главного здания, изнутри льется танцевальная музыка, то есть очень медленная и печальная, под такую нужно двигаться с похоронными лицами, типа па-де-де или па-де-грас, последнюю запомнил ещё из младших классов типа «…под па-де-де и па-де-грас прячу виски под матрас»…

Только бы не менуэт, мелькнула опасливая мысль. Даже с помощью зеттапфлопника не смогу повторить все эти замысловатые движения, которым аристократы учатся годами, иначе хоть не появляйся на придворных балах. Там столько этой изящной пластики танца, поклонов, внезапных остановок, грациозных жестов и плавных приседаний, во время которых могут лопнуть на жопе изящные панталоны.

В просторном зале, залитом светом огромных люстр, пышно одетые гости где-то стоят небольшими группками, в других местах передвигаются медленно и величаво, одаряя встречных точно рассчитанными улыбками, где снисходительными, где добросердечными, а где и покровительственными.

Я высмотрел Сюзанну, сногсшибательна в ярко-голубом платье, кончики изящных туфелек едва выглядывают из-под подола с оторочкой золотым шитьем, декольте уже весьма, в Академии с таким не покажешься, а здесь можно, сиськи должны радовать, им все возрасты покорны, их порывы благотворны… как там дальше… ах да, и обнажают всё вокруг.

В профиль они ещё крупнее, бюстгалтеры ещё не придуманы, но корсеты их вздымают куда круче, из третьего размера делая четвёртый.

С Сюзанной трое мужчин, один из них, как догадываюсь, отец. Второй то ли бывший соученик Сюзанны, то ли сосед, а третий очень мощный мужчина с суровым лицом в гусарской форме полковника, где помимо непомерно пышных эполет в золоте, такие же мощные бранденбургеры в два пальца шириной из переплетённых золотых нитей, причем идут от подбородка и до самого низа, минуя широкий пояс с золотой пряжкой. Блин, да у него ещё и позолоченный аксельбант из шнурков, толщиной в мой палец!

Ещё бы золотые серьги вставил, подумал я с неприязнью, и золотое кольцо покрупнее в нос. Он первым ощутил моё присутствие, обернулся, разглядывая меня с самой неприкрытой враждой, хотя я его впервые вижу, как и он, думаю, меня.

— Ваше сиятельство, — сказал я, кланяясь Сюзанне, — Для меня было великой честью получить ваше приглашение…

Она делает вид, что мне рада, улыбается, но спина настолько ровная, что как бы отшатывается от меня, голубые глаза отсвечивают всё тем же арктическим, даже антарктическим холодом. Волосы убраны в затейливую прическу, получилась башня из расплавленного золота, перевитого голубыми и зелёными лентами, ещё и скрепленная золотыми заколками с крупными сапфирами в набалдашниках, такого же цвета и серьги, камни в них крупные, отборные, за такие можно целое имение купить вместе с прилегающими землями.

Я окинул взглядом ценителя её фигуру, где взору открыта великолепная лебединая шея, холёные руки и крутые как у ватерполисток плечи. Платье туго облегает великолепную фигуру, но от тонкого пояса с золотой пряжкой в виде дракона опускается уже свободно, чуть ли не колоколом, прячет ноги до самого пола, так и не увидишь, кривые или нет, и насколько волосатые.

— Вадбольский, — произнесла она недовольно, — перестаньте пялиться. Мы с вами в Щели Дьявола уже виделись!

— Да, — подтвердил я, — но там вы просто красивая… А здесь вроде бы и не вы вовсе! Ваши родители при вашем рождении не махнулись младенцами с королевской семьей эльфов?

Она раздраженно бросила:

— Грубиян.

Её отец рассматривал меня внимательно, но как бы без малейшего интереса, соученик скользнул по мне равнодушным взглядом и с видимым облегчением отошел к группе веселящейся молодежи, а тот тип в бранденбургах смерил меня совсем уж неприязненным взглядом.

Дроссельмейер, отец Сюзанны, на фоне большинства гостей выглядит изящно, даже предельно изящно, словно подготовлен дизайнерами и визажистами играть роль утонченного аристократа в весёлой пародии.

В ровной аристократической прическе легкая седина, лицо с тонкими чертами. Крупные выразительные глаза, такие же голубые, как у Сюзанны, красиво прочерченные брови, тонкая переносица, да и сам нос, как произведение искусства, хорошо прорисованные и вылепленные губы, острый подбородок, высокие аристократические скулы.

Одет с иголочки, из левого кармашка смокинга выглядывает уголок белоснежнейшего платочка, идеальные брюки, идеальные туфли, и сам двигается легко и с прирожденной грацией аристократа в поколении, начинавшем с завоевания пути из варяг в греки.

Я поклонился.

— Счастлив побывать в вашем доме, Людвиг Карлович.

Вообще-то он Эвальд Пауль Людвиг фон, как пишут в документах, но у России особенная стать, гнилой Запад нам не указ, мы всех именуем, как здесь привычнее, всё-таки и в России у него обширные владения. В родной Тюрингии поменьше, хотя там род накапливал их и укреплял ещё со времен Карла Великого.

Он взглянул на меня с интересом.

— Сюзи говорит, — произнес он приятным голосом, но глаза смотрят цепко и очень внимательно, — вы на инженерном факультете?

Я ответил с поклоном.

— Инженеры — это будущее любой страны. Без инженеров не будет и армии. Современной, я имею в виду.

Он улыбнулся, кивнул.

— Да, финансирование сейчас начинает поворачиваться в сторону поддержки развития инженерии.

— Ой, — сказал я, — финансирование для меня вообще тёмный лес! Я такой профан, не всегда вижу даже разницу между финансовыми операциями и сделками.

Он прищурился.

— Это почему же?

Я развел руками.

— Ну, финансовые операции — это же движение капитала, как я понимаю своим недалёким умом сибирского медведяры? Например, зачисление на счет, рассредоточение на вкладах в разных банках, перевод в другую валюту… но там же присутствует и приобретение на криминально полученные деньги ценных бумаг, что неотличимо от сделок, где «грязные деньги» постоянно участвуют в наличных или безналичных расчетах… И тут я в некоторой прострации.

Он смотрел внимательно, в глазах мелькнуло удивление.

— Я бы сказал, — произнес он осторожно, — у вас превосходное финансовое образование. Я даже некоторые термины услышал впервые, хотя удачные, признаю. «Перевод в другую валюту», «грязные деньги»… гм… очень метко. Какая-то сибирская школа?

— Да, — ответил я и добавил поспешно: — Но перетащить в Петербург не получится, у нас свой патриотизм. Да и наша соседка, Дальневосточная Республика идёт в бурный рост, а Петербург вот-вот развалится, он уже заразился от Запада.

Он вздохнул, на лицо набежала тень.

— Как я скорблю, что моя Сюзи не родилась мальчиком!.. Представляете, у неё настоящий талант финансиста, но где вы видели женщину-финансиста?.. Это вот и толкнуло её в этот неприятный кружок суфражисток… А вы думали, просто мода или чужое влияние?

— Ну, — протянул я, — дело вообще-то правое, хотя будут ещё те перегибы.

Он взглянул на меня внимательно.

— Да, я слышал, вы разделяете их взгляды. Если это искренне, я вам сочувствую.

— В целом, — сказал я очень осторожно, — они правы с точки зрения общечеловеческих ценностей, но впереди очень большие сложности. Даже не с получением прав, этого добьются, а с результатами и резкими изменениями в обществе. Тряхнет настолько сильно, что кто-то усомнится в правомерности…

Он посмотрел в моё лицо с заметным удивлением.

— Вы это понимаете? Такой юный… Но теперь я меньше опасаюсь, что вы входите в круг тех аристократических суфражисток.

И он уверен, мелькнула мысль, что я примкнул к их обществу суфражисток из-за их высокородности, мечтаю втереться в общество повыше, чем сейчас доступно нищему баронету.

Я помолчал было, но не получится ли, что я действительно стараюсь втереться в высшее общество через женщин, это отвратительно, а когда начнутся всякие слухи в Академии, а потом и просочатся в высший свет…

— Ваше сиятельство, — сказал я серьёзно, — вы не поверите, но меня в самом деле ни в малейшей мере не интересует социальный статус моих спутниц по рейду в Щель Дьявола. И я не стараюсь сблизиться, об этом вам могла упомянуть ваша дочь

Он чуть усмехнулся.

— Ещё как упомянула! Но, прошу вас, продолжайте.

— Мне важны сами Щели Дьявола, — сказал я. — И скажу вам то, о чем вы и сами догадаетесь… Да, я хожу туда чаще всего один. Потому, когда иду с ними, они под надежной защитой, так как там был раньше и всё проверил, почистил, разгреб песочек и даже подложил соломки.

Он посмотрел на меня с живейшим интересом.

— Вы интересный молодой человек… А зачем тогда вам эти суфражистки?

— Всё проще, — ответил я. — Я жил в такой глуши, что ничего не слышал о магии. Ну, кроме бабских сказок о ведьмах, бабе-яге, кощее… А когда здесь столкнулся, моё природное недоверие не позволяет эти необъяснимые явления называть магией, ибо магия — нечто сказочное, мечта детишек, которым не хочется ни учиться, ни работать, а хочется всё получить на халяву, или как говорят в Петербурге, задурно. Я иду с ними в Щель Дьявола, помогаю бить зверей и стараюсь понять, что из себя представляет то, что называется в простом народе магией. Для меня это важнее, чем все эти княжны и графини.

Он покачал головой.

— Ишь, в простом народе… Магией зовут все, от Императора до простого землепашца. Но я у дочери выяснял другое. Но пока не получил ответ… Хотя вижу, вы человек рассудочный. Одно то, как строите фразы говорит о том, что сгоряча у вас не бывает ни единого шага. Девушки за вами, как за каменной стеной. Но… зачем вам их общество? Что вы хотите получить? Простите, что интересуюсь вот так в лоб.

Я учтиво поклонился.

— В мире началась научно-техническая революция, но пока её мало кто замечает. А она изменит мир… и женское движение в особенности.

Он чуть приподнял одну бровь.

— Научно-техническая?.. Интересное словосочетание…

— Изобретение парового двигателя, — сказал я, — постройка сети железных дорог, что покроет Россию… И весь мир. Их ещё нет, но уже строятся, они будут!.. Разработка шахт, рудников, постройка металлургических заводов… да наши отцы-прадеды ахнули бы и не поверили, что такое возможно. Но, ваше сиятельство, это потребует людей другого склада. Аристократия окажется неспособна справиться с этим новым миром… придут простолюдины… не в одиночных экземплярах, как пока что, а в массе, и женщины во всём станут наравне с мужчинами, что вообще-то, если честно, справедливо.

Он взглянул на меня задумчиво.

— Из этих соображений и поддерживаете суфражизм?

Я ответил, чуть понизив голос:

— Он полностью придуман мужчинами, им же лучше и дальше управлять этим движением. Понятно, чтобы помочь женщинам в их справедливой борьбе.

Он смотрел на меня задумчиво и внимательно.

— Вижу, вас хорошо учили с детства. А я, уж простите, представлял вас в образе ловеласа, падкого до женщин… Единственное, что видел хорошего, что вы, когда ситуация становится опасной, отбрасываете всякую игру в суфражизм и берете управление отрядом и его защиту на себя. Сюзи мне уже успела пожаловаться.

Глава 4

Я на всякий случай промолчал, к тому же к нам медленно и грациозно подходит Сюзанна. С нею пара подруг и тот рослый мужлан в гусарской форме полковника, весь в широких и блистающих золотом бранденбургерах, эполеты почти вдвое крупнее, кант шире, а золотая бахрома гуще и длиннее.

Аксельбанты такого типа положены только офицерам Генерального штаба, в походных условиях и быту заменяется аксельбантом коричневого цвета, но этот могучий дурак предпочитает всё, что поярче, словно сорока.

— О чем шепчетесь? — проговорила Сюзанна таким щебечущим голоском, что я на миг увидел на её месте Иоланту, — нам тоже интересно!

Дроссельмейер улыбнулся, произнес светским голосом:

— Да мы уже всё обговорили, пойду-ка к старикам, а вы тут пообщайтесь.

И ушел, быстрый и легкий, как юноша, Сюзанна вперила в меня требовательный взгляд.

— Вадбольский, признайтесь, на что подбивали моего папу?.. Кстати, это мои подруги, графини Виктория и Раймонда….

Она не успела назвать имя этого толстого молодящегося франта, тот заявил жирным голосом, обращаясь к Виктории и полностью игнорируя меня:

— Наша Сюзанна слишком добра, но скоро этому положим конец. В этот дом допуск будет только лицам благородного происхождения!

Я хотел напомнить, что я баронет, но осадил себя, хватит оправдываться, никому себя не навязываю, кто со мной хочет общаться, вэлкам, остальные пусть идут тёмным и глубоким лесом навприсядку с барабаном на шее солнцу и ветру навстречу.

Подруги именинницы поморщились при такой беспардонной речи, но благовоспитанно смолчали, зато Сюзанна сказала горячо:

— Арчи, перестаньте! Это мой друг по Академии, я его пригласила лично!

Ничего себе «Арчи», мелькнуло у меня. Да этому Арчибальду лет сорок! Хотя да, у мужчин принято жениться именно в таком возрасте. Берут молодых дурочек, используют как кур-наседок для выведения многочисленного потомства.

Этот Арчи продолжал давить меня тяжёлым взглядом.

— И вообще, что здесь делают сосунки из Академии?

Сюзанна вскрикнула:

— Арчи, перестаньте!

— Но Сюзи…

Она топнула ножкой.

— Я сама выбираю кого приглашать, а кого нет!

Он сказал мощным голосом:

— Дорогая, скоро только я буду выбирать, кого приглашать в наш дом.

Девушки вдохнули, бросили на меня сочувствующие взгляды. Сюзанна возразила гневно:

— Но вы ещё не муж!

— Но мы обручены…

Она замотала головой из стороны в сторону так отчаянно, что из прически вырвались на свободу пара тщательно уложенных локонов.

— Всё равно! Это не даёт вам право распоряжаться мною уже сейчас!

Эх ты, мелькнула мысль, а ещё суфражистка. Сейчас распоряжаться тобой нельзя, а после венца можно, так надо, так принято. Покорная воле отца, потом мужа… а сама что?

Я кашлянул и сказал кротко:

— Думаю, барышня вправе сама выбирать с кем общаться, с кем нет, кого приглашать в дом…

Он повернулся ко мне всем корпусом, громадный, массивный, крупное лицо налилось дурной кровью,

— Молчи, щенок! Пока я тебя не вышвырнул!

Злость начала подниматься во мне, но я придавил её и заметил кротко:

— Вышвырнуть меня может только хозяин дома.

Он прорычал:

— Мне не понадобится дожидаться свадьбы, чтобы выбросить тебя отсюда!

Я ответил чуть громче:

— Попробуй, скотина. Ты не воин, а тыловая крыса, за версту видно. И чин полковника получил, протирая штаны в генеральских штабах столицы. Воины не цепляют на себя все цветные перья, какие летят мимо!

В стороне, где беседуют родители подруг Сюзанны, её отец повернулся и взглянул на меня с интересом. Дескать, я-то знаю где и как этот хлыщ получал звания, а вот как такое узнал ты, юный курсант Академии, любопытно, зато Сюзанна расцвела в улыбке, хотя во взгляде я видел нарастающую тревогу.

Этот Арчи так раздулся от ярости, что едва не лопнул, но ухитрился стать в полтора раза шире, а глаза едва не вылезли из орбит.

— Щенок!.. Я тебя запорю на конюшне!.. Если бы ты был взрослым…

Я прервал:

— Мне семнадцать. С шестнадцати имею право вызывать на дуэль и быть вызванным. Что, ссышь?

Подруги Сюзанны посмотрели с укором, в Академии явно нет преподавателей хороших манер и благородной речи, а без этого нет аристократии.

Арчи даже подпрыгнул, несмотря на свою слоновость.

— Что? Дуэль?.. Если меня не сочтут убийцей малолетки, то я хоть немедля!

— Прекрасно, — сказал я. — Только схожу за мечом.

Он зло оскалился.

— В Академию? Иди-иди!

— Не надейся, — ответил я. — Оставил на входе. Сюзанна, могу я тебя попросить подыскать мне секунданта?

Она судорожно кивнула, пальцы правой руки судорожно мяли платочек.

— Да-да, это можно… Но ты уверен?

— А чем он лучше трилобита?

Секунданты нашлись быстро, со стороны графа Арчи вызвались сразу трое, а мне Сюзанна привела парня по имени Пётр, которого я счел её одноклассником. Он оказался родственником, хоть и очень дальним, но тоже из их старинного рода Дроссельмейеров.

Минут десять ушло на то, что секунданты утрясали правила и условия дуэли. Гости графа Дроссельмейера не могли упустить случая посмотреть на кровавую драку, кто ж откажется, а если ещё и схватка до смерти, как настаивал граф Арчи, то как это волнительно и вздыхательно!

Небольшую арену на заднем дворе обширного поместья окружили не только гости, но и слуги, охрана, пришли даже кузнецы и конюхи.

Ладно, зато не будет слухов, что кто-то кому-то подыграл, неверно подсудил, всё на виду, тут не меньше сотни пар глаз. Некоторые, похоже, втихую делают ставки, хотя это и считается неблагородным занятием.

Перед поединком вперед вышел престарелый герцог Зигфрид Штальбаум, старый друг графа Дроссельмейера, выбранный арбитром и судьей поединка, посмотрел по очереди на меня, на графа Арчи, вздохнул и воззвал, обратив лицо к небу:

— Перед лицом опасной дуэли я хотел бы обратиться к разуму дуэлянтов и призвать их примириться…

Граф Арчи заявил гордо:

— Ни в коем случае! Бой до смертельного исхода!

Герцог повернулся ко мне, я развел руками.

— Разум умолкает, когда мечи покидают ножны.

Он посмотрел на меня с интересом, то ли я в самом деле умный, то ли взаправду старые книги читал, вздохнул и поинтересовался в пространство:

— Не желают ли дуэлянты смягчить условия дуэли? Не на смерть, а, скажем, до первой крови?

Граф выкрикнул с апломбом:

— До смерти!

Герцог посмотрел в мою сторону, я ответил мирно:

— Удовольствуюсь мольбой о пощаде.

Герцог отступил на несколько шагов, всё понял, вышел из очерченного круга и резко взмахнул рукой.

— Бой!

Сердце уже не просто колотится, а быстро-быстро трепещет, по всему телу нервная дрожь, это первый опасный противник. Все уверены, что он намного сильнее меня, да я и сам понимаю, единственное моё спасение, что он не знает мои возможности, а они хоть слабее, чем у него, но пока что он видит перед собой школяра, что знает латынь и древнегреческий, откуда-то все уже про это знают и тычут в меня пальцами.

Граф сразу ударил с обеих рук молниями. Я едва не ослеп от жуткого блеска раскалённых сгустков чёрной энергии, но знал куда полетят, и уклонился, а когда он снова взмахнул правой, по движению его тела, по тому как сместил вес на левую, уже рассчитал траекторию и отпрыгнул вовремя, в то же время сократил на шаг дистанцию.

Похоже, у графа прекрасная подготовка и в ближнем бою, в своё время обучали опытные инструкторы, да и потом приходилось поддерживать форму, в Генштабе жёсткие правила, но всё-таки учебные бои не совсем то, что реальные. Правда, и я не боец…

Скорость я взвинтил до предела, только бы мышцы не отрывались от костей, а шкура и кости на пределе прочности.

Снова прыжок, ушел от молний, начинаю зигзагить, на дальней дистанции я просто мишень, а на ближней буду если не на равных, кто знает силу графа, но всё-таки смогу и я ударить…

Он всё лупит шаровыми молниями, я отпрыгивал в стороны, дважды даже прижался, как жаба к земле, чем ближе, тем труднее увертываться, плечо обожгло болью, но смотреть некогда, снова уворачиваюсь, пришлось даже попятиться, пока ещё улавливаю куда бросит, но эта сволочь умеет бросать с двух рук, от двух спасаться труднее, ещё один раскалённый шар с силой пушечного ядра задел бок, потом обожгло ногу…

Я обливался пóтом, сердце вот-вот выскочит, как вдруг граф, взбеленившись от промахов, народ же смотрит и осуждает, не может справится со школьником, вытащил меч и ринулся вперед.

Я видел это сквозь заливающий глаза рассол, вздохнул бы с облегчением, если бы мог раздвинуть скованную болью грудную клетку, но выставил перед собой меч и сумел сделать шажок вперед.

У графа меч длиннее и опаснее, Бог дал дураку силу и рост, зрители что-то кричат подбадривающее, он налетел, как огненная буря с рёвом и топотом, я откачнулся в сторону, меч его с огромной скоростью понёсся сверху вниз, превращаясь с виду в раскрывающийся веер, настолько быстро.

Я в самом деле едва успел метнуться вбок, сам ударил остриём, как шпагой, меч для такого не предназначен. Но графа то ли ранил, то ли просто озадачил, он шагнул назад и начал рубить с той же яростью, но осторожнее, используя технику, которую выучил в воинских заведениях Генштаба.

Наши мечи то и дело сталкивались в воздухе, я всякий раз трепетал в страхе, что мой переломится, удары встречал не лоб в лоб, у графа меч тяжелее, а пускал по касательной, всё стараясь выбрать момент для удара, но эта разъяренная сволочь умеет и защищаться…

И всё же грузный граф устал быстрее меня, дыхание вырывается с хрипами, глаза вот-вот лопнут, из перекошенного рта брызгают слюни, но продолжал напирать, как взбесившийся носорог… и но вдруг захрипел ещё страшнее, лицо перекосило судорогой, попер дуром.

Я отпрыгнул, а он грузно повалился лицом вперед, я едва удержал руку с мечом, нельзя бить упавшего, да ещё в спину, хоть и хочется…

Он дёрнулся пару раз всем телом и затих, только левая нога всё ещё подрагивает. Я отступил на шаг, самого трясет, что хоть ложись рядом. Оперся на меч, чтобы не упасть, оглянулся на герцога. Тот смотрит непонимающе, потом произнес немножко растерянно:

— Лекаря!..

На площадку выбежал господин в длинном сюртуке и с характерным саквояжем в руке. Быстро пощупал пульс на руке графа, расстегнул ему камзол, приложил к обнаженной груди нечто похожее на стетоскоп.

Через некоторое время произнёс без особой уверенности:

— Похоже, апоплексический удар… или грудная жаба…

Он почему-то посмотрел на меня, я произнес вяло:

— Это заразно? Я думал, от жаб только бородавки.

Он потряс головой.

— Нет-нет, вам пока не грозит. Хотя кто знает, медицина еще не уверена…

На площадку начали выскакивать служащие Дроссельмейера, графа подхватили на руки и вчетвером понесли в дом, по дороге разок уронили, граф тяжел, а я с трудом потащился вслед за ними.

Ко мне подбежали Сюзанна и мой секундант, помогли удержаться на ногах, что-то колени подгибаются.

— Вадбольский, — вскрикнула Сюзанна, — ты ужасно ранен!

Я поморщился, жутко ноет обожженное плечо, но рубашка спасла, а ещё чувствую, как регенерация взялась за правую сторону груди, где меч графа рубашку не просек, но как ломом перебил два или три ребра, больно, жарко и жутко чешется.

— Ничего ужасного, — сказал я как можно бодрее, — только мундир опять покупать…

От него лохмотья, раскалённые шары сожгли всю правую сторону, а на левой спалили плечо. Хорошо, что рубашка вся в чёрной копоти, не так подозрительно, что уцелела.

Меня отвели в ванную, а пока я там отмывался, приготовили камзол примерно моего размера, только сукно получше и пуговицы подороже.

Когда я переоделся, и вышел к гостям уже сияющий и с улыбкой, боль в ребрах наниты по моей команде приглушили анестезией, гости встретили меня, как звезду вечера.

Я тихо поинтересовался у Сюзанны:

— Как там с Арчибальдобекером?

— Арчибальдом, — поправила она с укором, скривилась, будто хлебнула уксуса: — Ещё возятся с ним. Врач говорит, выживет, но правая рука и нога останутся мертвыми.

— Вот и хорошо, — сказал я с подъемом. — Книги умные писать станет! Как Сервантес, Лойола, Павка Корчагин… Сила — уму могила, а калеки самые умные…

Она покосилась на меня с подозрением, сибирский юмор какой-то особенный, хотя я не юморил, но кто тут знает о переквалификации?

— Пойдем за стол, — предложила она.

— А это уместно?

— Вполне, — сказала она. — Никто не погиб, а гости уже собрались. Хороший стол, а там, возможно, ещё и потанцевать можно.

— Мне не можно, — возразил я. — Я ранетый, слабый и ленивый. Мне бы поесть, поспать и можно посовокупляться. Хотя посовокупляться лучше сперва, а поспать потом.

Она в великом презрении сморщила нос.

— Фи, как пошло… Как вы, мужчины, всё приземляете!

— Так я не о великой чистой любви, — пояснил я. — Так, простенькая вязка перед ужином. Можно и после ужина. Малость подразгрузить семенники.

Смотрю при этом наглыми глазами, дескать, ты же друг, всё понимаешь, чего тебе стоит, мы же в Щели Дьявола были, а это роднит.

— Фи, — повторила она. — Заночуешь у нас? Тогда пришлю служанку на ночь.

— Заночую, — пообещал я. — Если твои родителя разрешат.

— Уговорю, — пообещала она.

Лицо её оставалось полным недовольства, мне и самому неловко насчёт служанки, но избавившись от постылого жениха вдруг да захочет на его место меня, потому надо срочно возвести между нами хоть слабенький, но заборчик.

Глава 5

Служанку после случки отпустил, понимая, что Сюзанна дотошно расспросит, как та выполнила поручение насчёт моей разгрузки.

Утром позавтракал с её отцом и матерью, ещё раз поблагодарил за прекрасный приём, красиво раскланялся в рамках старых традиций, старшему поколению это понравится, поблагодарил Сюзанну за дружескую услугу в плане вязки, и отбыл.

Графа Арчибальда, которого мне почему-то так и хочется называть Арчибальдобером, увезли ещё вчера вечером, я трясся на заднем сиденьи авто и перебирал события вчерашнего дня. За ночь ребра зажили, наниты пашут во всю, молодцы, а вот я сплоховал. Ближний бой, в котором искал спасение, не панацея, граф и в ближнем сильнее. Спасло то, что он давно не дрался, а то и вовсе впервые вышел на реальный бой, а не на учебную схватку. Да и лишний вес набрал, а с ним повышенное давление, а то и сахарный диабет, судя по багровой роже.

Спасла рубашка, но и в ней граф переломал бы мне все кости, если бы схватка продлилась ещё хотя бы пару минут. Это в Академии или против уличных гопников я орел, а против вот таких нужно искать что-то помощнее.

И очень важно придумать что-то насчёт дальней дистанции. Надо найти способ, чтобы не только бегать и прятаться, но хоть как-то дать отпор.

И снова подумал про Щель Дьявола.

На следующий день после продолжительной лекции о международной политике я вышел во двор, большая перемена, день тёплый и светлый, солнышко на чистом синем небе, слабый ветерок, птички весело чирикают и даже как бы поют.

— Вадбольский, — раздался резкий голос.

Я обернулся, ко мне быстрыми шагами, совсем не женскими, идёт настолько хмурая Глориана, что зябко повел плечами в ожидании снежной бури и мелких кусочков льда с неба.

— Ваша светлость, — ответил я церемонно, мы же на виду фланирующих курсантов. — Моё… эта… ага, почтение!

Она сказала резко:

— Сюзанна сообщила, вы вчера дрались с графом Арчибальдом Клошаром?

Я сказал скромно:

— Первая моя настоящая дуэль.

— Но… как?

Я сдвинул плечами с видом непонимающего простолюдина.

— Поел, попил, подрался, поимелся. Обычная жизнь, как я понимаю, светского человека. Я же светский, да? А вот так, в профиль?

Её чуть не перекосило, сверкнула глазами цвета ледников Антарктиды.

— Арчи Клошар, — сказала она раздраженно, — сильный воин! Я его знаю. Как вам удалось уцелеть?

Я поклонился с разведением рук в стороны, как гусь разводит крыльями, опуская голову, только что не зашипел.

— Приношу свои самые неискренние соболезнования, ваша светлость. Наверное, ваш друг что-то переел. Или перепил. Или то и другое.

Она нервно дёрнула щекой при словах «ваш друг», но отрицать не стала, это было бы слишком унизительно для её ранга, продолжала всматриваться в моё смиреннейщее до полного нахальства лицо.

Сюзанна не рассказала, понял я, предпочитает держать в некотором неведении старшую подругу, что слишком уж давит своё окружение, словно злая королева фрейлин.

— Я полагала, — сказала она холодно, — в Сибири за неимением школ фехтования дворян обучают мужики кулаками махать да срамные речи вести.

Чего это взъелась, плохой сон увидела или кошка в тапочки накакала?

— Индюк тоже полагал, — ответил я и мило улыбнулся. — В этом вы, ваша светлость, с ним так похожи! Мыслители.

— Индюк? — спросила она недоумевающе. — Какой индюк?

— Который в суп попал, — объяснил я любезно. — Вам что-то надо, ваша светлость? В Академии я услуг не оказываю. Хотя могу, конечно. Но учтите, я ещё девственник. Вам это обойдется дорого.

Я хамил, хамил откровенно, почему ей можно, а мне нельзя, где же тут суфражизм и равноправие, а вот получай те же пирожки в то же место.

К нам не подходили, но прислушивались, я увидел на лицах курсантов и курсисток усмешки. Глориана как будто стала крупнее от ярости, но внешне остаётся такой же ледяной королевой, хотя уже не только я видел как быстро вскипает и, подозреваю, совсем не от счастья.

— Вадбольский, — произнесла она медленно и с таким видом, словно насаживает меня на остриё длинного узкого меча, — договорим после занятий.

Я церемонно поклонился, подпрыгнул и снова поклонился с изящными движениями рук, что явно понравились бы её бабушке и дедушке.

— Я весь к вашим услугам, княжна. Весь! От макушки и до самого membrum virile.

— Вадбольский, — прервала она таким тоном, что воздух в самом деле стал холоднее. — Я сказала, после занятий!

Развернулась и гордо удалилась, а за нею, бросив на меня презрительные взгляды, пристроились две хорошенькие барышни, явно метят в будущие фрейлины.

Две последние лекции посвящены истории сложных отношений России с соседями, я слушал в полуха и раздумывал, что зарабатывать на тварях из Щелей Дьявола весьма красиво и героично, но несерьёзно. Хорошо бы какое-то производство, ту же аптекарскую лавку в отдельном домике, пусть даже снятом на время.

Можно подумать насчёт производства термометров, барометров, дешевых часов-ходиков для каждой семьи…

Правда, уже начались попытки наезда, отыскались желающие подмять под себя даже моё жалкое производство простейших лекарств «от головы» и «от живота».

Мир жесток, выживает сильнейший. Если бы это касалось только борьбы за еду или нефть, я бы понял, но аристократы, раньше не верил Дюма, убивают друг друга на дуэлях за косой взгляд или за неверно понятое словцо, а это уже, на мой книжный взгляд, перебор.

Но в торговом и промышленном мире борьба идёт не менее ожесточенная, только я, избалованное дитя своего времени, не знаю ещё, что за высокую прибыль, как говаривал Маркс, промышленник пойдет на любое преступление…

В коридоре резко прозвенел звонок в руках пробежавшего работника, преподаватель огласил тему завтрашней лекции и позволил покинуть аудиторию.

Глориана перехватила меня там же во дворе, когда я в одиночестве шёл в направлении жилого корпуса курсантов.

Глаза её сверкали бешенством.

— Сюзанна раскололась, — прошипела она мне в лицо. — Говорит, раз её постылый жених выбыл с твоей помощью, она свободна, и теперь выйдет за тебя!

Я помялся, ход Сюзанны понимаю, выходить за такого бедного и малотитульного не станет, но чтоб отец не навязывал ей женихов по своему выбору, соврала, дескать уже выбрала, разговор на тему обручения закрыт.

Глориана сказала с нажимом:

— Вадбольский! Что скажете в своё оправдание?

Я пробормотал:

— Ну, раз уж Сюзанна выдала нашу тайну, то что ж… подтверждаю. Пока жених и невеста замесили тесто, потом будем жить-поживать, добра наживать. Мы хозяйственные.

Она отшатнулась, на лице сменялись бешенство, разочарование, даже растерянность, наконец вернулась в прежнюю разозлённость.

— Какой на хрен жених?.. Вадбольский!

Я сказал застенчиво:

— Ваша светлость… слова какие употребляете… Меня в краску вогнали. От такой красивой женщины, а вы красивая, хоть и злющщая, слышать такое диссонансно в полном когнитивизме…

Она перевела дыхание, даже не слушая, что я там мелю, такие женщины слушают только себя, да все они такие, сказала уже почти деловым голосом:

— Нужно думать о следующей Щели Дьявола. Иначе наша репутация начнет падать. Мы должны доказать, что наши рейды неслучайность!

Я сдвинул плечами.

— Вряд ли жена отпустит. Это, по её мнению, несовместимо со статусом женатого человека. Я буду домовитым, толстым и хозяйственным.

Он почти прошипела:

— Ах, ещё и женатого? Вы готовы терпеть над собой женский каблук?

Я вздохнул, развел руками.

— Ну… у неё очень красивая обувь. И ноги, кстати… Я же суфражист, мать вашу… Это такой эвфемизм из Древней Греции!

Она зло ощерила губы.

— Уже и ноги успел рассмотреть?

Я скромно опустил взгляд.

— Дианы грудь, ланиты Флоры, прелестны, милые друзья! Однако ножка Терпсихоры прелестней чем-то для меня… В смысле, Сюзанна тоже эта… суфражистка…

— Суфражистка? — вскрикнула Глориана — Да без родительского позволения чихнуть не смеет! Это здесь говорит что угодно, а там…

Я сделал вид, что мне дико неловко, вот даже не могу смотреть ей в глаза.

— Ну… вообще-то она больше раскована… чем вы, ваша светлость, предполагаете…

Она захлебнулась от ярости, с минуту прожигала меня лютым взглядом, потом прошипела, как большая лютая змеюка:

— Я с нею поговорю!.. Я поговорю!

Я сказал слабым голосом:

— И разрушите наше совместное щасте?

Она рыкнула:

— Вадбольский, твое щасте в Щели Дьявола!.. Ты мужчина или нет?

Я скромно улыбнулся.

— Да вроде бы не жалуюсь.

— Дурак, — выкрикнула она люто. — Это ты про постель со служанкой? Это любой козел умеет, даже крыса и тушканчик!.. А мужчина — это подвиги, слава, битвы и горение!.. А ты о чем, о постели?

Я окинул её оценивающим взглядом, задержался на груди, всё-таки второй размер, а все мы предпочитаем третий, можно и четвёртый, зато плечи хорошо растопырены, а живот совсем плоский, может, даже с кубиками…

Она проследила куда я и как смотрю, но не смутилась, как сделала бы любая женщина, но она не женщина, тут же оскалила зубы с таким видом, что сейчас вгрызётся в моё интеллигентное горло.

— Дурак, — повторила уже чуть свободнее, — я вам помогаю, Вадбольский, а вы не цените. Какой из вас муж?.. В общем, готовьтесь.

— К свадьбе?

— Какая свадьба, дурень сибирский? Договариваюсь о транспорте, нужно попасть в настоящую большую Щель Дьявола по ту сторону Невы. Совсем новую, туда только собираются команды. И не такие, как мы, а человек по двадцать!

Я фыркнул.

— И сколько той добычи на рыло?

— Не всегда дело в количестве, — возразила она очень серьёзно. — А научный интерес?.. Ладно, там не Древняя Греция, вам не интересно, но можно наткнуться на что-то редкое!.. И там не будет так легко и просто, как в прошлый раз!

— А можно не наткнуться, — сказал я. — Ладно, уговорили, ваша светлость. Транспорт на вас, провизия и охранные амулеты — тоже.

В другой раз точно бы поморщилась, заспорила, но сейчас с готовностью кивнула, только переспросила со странной интонацией:

— Точно будете?..

— Если Сюзанна отпустит, — ответил я злорадно.

Ладно, пусть думает, что это она разрушила нашу приближающуюся с Сюзанной помолвку. И другие пусть так думают. Мне лучше быть в роли отвергнутого, но свободного.

Да, чем черт не шутит, когда Бог спит, вдруг кто-то восхочет утешить несчастного с разбитым сердцем?

Глава 6

Когда Глориана злится, всё чаще переходит на «ты», а когда уж совсем в ярости, то снова холодное «вы». Остальные члены команды давно перешли на «ты», но только наедине. А на людном дворе, когда всё видно и слышно, придерживаемся общепринятого статуса: «ваше сиятельство», «ваша светлость» и ещё снисходительно барское «баронет».

Посмотрим, что дальше. В конце концов, в Щелях Дьявола волей-неволей сближаемся, там не до расшаркивания, пока будешь учтиво кланяться и выговаривать фразу «Не изволит ли ваша светлость с её светлостью нацелить ружья вон туды…», как нас могут сбить с ног и сожрать, оставив только самые крупные косточки.

На лекции по магии препод уныло вещал с кафедры:

— Чем выше уровень мага, тем заклятия для него сложнее, а рисунок рун вычурнее и содержит семьсот знаков на первом уровне мастерства, тысячу на втором, а в третьем больше полутора.

Я тихонько спросил Толбухина:

— Он это всерьез?..

Толбухин хмуро сдвинул брови над переносицей.

— А что не так?

— Ни один нормальный человек, — ответил я шепотом, — не способен запомнить больше десяти-тридцати! Там же не крестик или нолик, а сложный рисунок!

Он тихонько хмыкнул.

— А кто сказал, что маги — нормальные? Там лучшие из лучших. Мастера запоминают и держат в памяти больше ста.

— Ого, — сказал я. — Если семьсот на выходе из первого уровня, то не представляю, есть ли такие, кто запоминает тысячу?

Он молча сдвинул плечами, с другой стороны Равенсвуд шепнул:

— Говорят, есть. Один или два. Но они при дворе Императора.

Я лишь кивнул и напомнил себе, что мой зеттафлопник может запомнить и сто триллионов, да только запоминать мне пока нечего. И вообще не представляю, что это такое, называемое магией рун или рунной магией.

Вздрогнул, это Толбухин толкнул в бок острым локтем.

— Препод уже посматривает на тебя, а ты спишь с открытыми глазами!

— Мыслю, — ответил я шепотом. — Слышал, есть возможность приходить сюда только на экзамены?

Он поморщился.

— У тебя в поместье есть десяток учителей высшего класса, что будут натаскивать по всем предметам и готовить к экзаменам? Тогда да, рискни. Но учти, таких не любят и спрашивают с них куда строже, чем с посещающих лекции.

— Я уже получил освобождение, — пробормотал я, — от изучения Закона Божьего и механики. Если можно от остальных…

Он покачал головой.

— Легкие пути не для тебя?.. Думаешь, по книгам можно выучиться?..

— У меня хорошая память, — сказал я скромно.

Сразу же после лекций зашел к Зильбергаузу, тот выслушал и отправил к Каталабюту с повелением перевести меня на личный план обучения, поблажек не давать, на сессии приходить обязан, вне Академии должен блюсти, быть вполне, и не запятнать честь учебного заведения.

Я поклялся, что блюл, блюду и блюсти буду, получил под роспись список предметов, которые должен знать назубок, и как можно скорее отбыл, а то вдруг передумают.

На другой день уже не помчался в Академию с утра, рискуя либо на стене, либо попасться воспитатель не обнаружит меня в комнате и, несмотря на заверения Толбухина и Равенсвуда, начнет искать, чтобы уличить в нарушении дисциплины, а занялся наконец-то дроном. Он вообще-то питается энергией от солнца, ветра, тепла человеческого тела, даже от механических движений, этого достаточно для полета и разведки местности, но когда я добавил размах крыльев и возможность переносить грузы, такой подпитки стало недоставать.

Полдня рылся в настройках, но всё-таки нашел, как переключать на аккумулятор, которого пока нет. Это было предусмотрено на случай долгой ночи, например, на Крайнем Севере, где ни солнца, ни ветра, а тепла человеческого тела маловато, чтобы подниматься в морозный воздух и летать над снежными просторами.

Аккумулятора у меня нет, но очень хорошо подошел тёмный кристалл, с помощью которых передвигаются элитные автомобили аристократов. Теперь мой дрон может на одном тёмном кристалле летать неделями и носить небольшие грузы.

Окрыленный, я покрыл его вторым слоем стелс-краски, теперь полностью незрим как для человека, так и зверя, хотя у них зрение устроено по-другому, некоторые видят в инфра и ультра, и вообще диапазон расширен, собаки вон «видят» носом больше, чем глазами, но с этим поработаю попозже.

В этот раз всё в той же Щели Дьявола я прошел не только болото по краю, но и вдоль опушки леса, дальше увидел тёмную стену, ограничивающую странную каверну. Тварей набил как никогда, благо вскрытие делал дрон и вытаскивал перлины или кристаллы, а те твари, что не успели их вырастить, отдавали мне лишь частицу своей мощи, что тоже неплохо.

На этот раз Тадэушу не пришлось ждать долго. Мы с дроном быстро собрали добычу и подтащили к выходу, а оттуда я выбрасывал её за Край Щели Дьявола, а Тадэуш подхватывал и плотно укладывал в кузов автомобиля.

Когда мы привезли и сдали Анрылу, тот присвистнул при виде добычи, что едва не вываливается из багажника.

— Растешь, парень! Как тебе удаётся? Или на тебя бригада опытных добытчиков работает?

— То ли ещё будет, — ответил я скромно. — Всё живое в мире делится на тех, кто ест, и тех, кого едят.

Он долго считал, подсчитывал на бумажке, наконец сам присвистнул.

— Парень, тебе причитается восемнадцать тысяч двести сорок рублей!

— Захотелось ограбить?

Он улыбнулся.

— Была такая мысль, но зачем мне терять будущие доходы? Будут какие-то заказы на оружие?

— Ещё какие, — ответил я серьёзно. — Свой отряд начинаю собирать. Три хороших меча можно искать сразу. С доспехами потом, чтоб по фигуре.

Когда мы распрощались, Тадэуш вырулил автомобиль на улицу, я сижу рядом, отдыхаю, он сказал мечтательно:

— Восемнадцать тысяч… На эти деньги можно жить… Ещё как можно!

— Смотря какие расходы, — ответил я. — Нельзя гоняться за деньгами, нужно идти им навстречу!

Ни Анрылу, ни Тадэушу пока не говорю, зачем мне ещё оружие и что у меня будет за отряд. Не для Щелей Дьявола, как оба думают, люди понадобятся для охраны как нашего домика, так и аптеки, где по словам Ивана всё больше постоянных покупателей, и с каждым днём появляются и новые.

Щель Дьявола не главное, это всего лишь усиление моей мощи, без которой чувствую себя неуютно. Тот Арчибальд преподнес неприятный урок. Если бы не его инсульт, я проиграл бы точно. Так что я молодец против овец-курсантов, но против взрослых дядей, что владеют магией, сам овца.

Зато с каждым походом в Щель Дьявола всё отчетливее чувствую, что она даёт тем, кто умеет брать. Чувствительность усиливается с каждым рейдом. Если раньше ощущал человека за спиной с двух-трёх шагов, то теперь с десяти могу сказать, как стоит, смотрит на меня или нет, чем пахнет и с какой частотой бьется его сердце.

Возможно, это не единственное, что получаю из Щели Дьявола, нужно попотеть, вслушиваясь и стараясь понять, что же во мне происходит.

А самое главное, что у некоторых животных в голове образуется кристалл, а в груди тёмная жемчужина, перлина. Не у всех, причины ещё не понял, то ли возраст, то ли не тот выпас, но некая мощь всё равно поступает в тело с каждым убитым монстром, местные называют это магией, даже умеют пользоваться, а я как дурак, чувствовать чувствую, но управлять не умею.

Снова и снова вызывал голографический скан своего тела, вертел так и этак, всматривался в каждое пятнышко, что при увеличении оказывалось просто плотной сетью капилляров.

Кстати, их стало намного больше, что вообще-то неплохо, лишь бы сердце справлялось с перекачкой крови.

И ещё, если это не чудится, то тело становится плотнее, что ли. Плюс, как уже заметил раньше, в нем появились полупрозрачные нити, при ближайшем рассмотрении оказались тонкими сосудиками, но что за лимфа там перетекает, так и не понял, а через некоторое время эти сосудики то ли стали незримыми, то ли растворились.

Возможно, сказывается воздействие мира тёмной материи, мира других физических законов. Понятно, что в том мире я бы моментально помер, попросту распавшись на атомы, но, к счастью, даже в Щелях Дьявола бозонная материя присутствует в крохотных пропорциях, всё-таки наш мир сложнее и с более жёсткой структурой, потому мир Щелей Дьяволов, в основном, наш мир, но уже с примесью тех констант, которые наши высоколобые называют магией.

На уроке по созданию артефактов один из курсантов, я даже имя запомнил, боярин Иван Сергеевич Лыков, поднялся и спросил предельно вежливо и ядовито:

— Господин Монтеверди… возможно, эту лекцию стоит читать не всем здесь, а только простонародью?

Монтеверди запнулся, посмотрел на Лыкова с высоты кафедры непонимающе, а потом его лицо приняло обиженное выражение.

— Иван Сергеевич, — произнес от, тщательно выговаривая имя и отчество боярина из старинного рода, что не утратил власть и значение среди нынешних графов и герцогов, — почему вы так решили?

Я этого Лыкова заприметил давно, но он на меня смотрел как на пустое место, я отвечал ему тем же. Он не снисходил даже до того, чтобы задирать меня, что меня вполне устраивало, и я его не относил ни к врагам, ни к друзьям.

Сейчас он красиво и уверенно улыбался, без необходимости приподнимая верхнюю губу и показывая ровный ряд безукоризненных зубов, идеально подогнанных один к одному. С такими зубами улыбка получается просто ослепительной, девушки сразу начинают улыбаться в ответ.

Я вздохнул, нельзя бить людей только за то, что они тебе не нравятся, а здесь слишком много либо подхалимов, либо тех, кто понимает только подхалимаж и подчинение, ну мир такой, такие пока что порядки.

— Мы аристократы, — сообщил Лыков. — Любые артефакты… да-да, любые, нам купят родители. А мы лучше потратим время и усилия на изучение воинских приёмов, тактики и стратегии сражений… Разве я не прав?

Монтоверди тяжело вздохнул.

— Правы, Лыков, правы… Хотите получить освобождение от моих лекций?

— Хочу, — ответил Лыков под одобрительный ропот его свиты.

— Хорошо, — сказал Монтоверди как-то уж очень неожиданно для всех, — я сейчас вас сейчас… ага, вот ваша фамилия… Сейчас я вас вычеркну, а в деканат предоставлю справку, что вы освобождаетесь от посещения моих лекций.

— Спасибо, — ответил Лыков, сел, а потом вдруг вскочил и поинтересовался очень обеспокоенным голосом, — а где подвох, профессор?

— Почему вы решили, что здесь подвох?

— Да что-то вы слишком легко согласились лишиться ещё одного курсанта, — пояснил Лыков, — я заметил, что вон там целый ряд пустых мест!

— Никакого подвоха, — заверил Монтоверди. — В самом деле, вы же не простолюдин, чтобы лично вытачивать артефакты!.. Пользуйтесь купленными. А какие с изъянами, какие без — узнаете в бою.

Он повернулся к основной массе студентов, что внимательно слушали их спор, и сказал непривычно ядовитым для себя голосом:

— Если кто желает ещё получить освобождение от моих лекций, поднимете руки!.. Я сейчас же дам справку для деканата. А к экзаменам, я уверен, вы и сами сумеете подготовиться.

Судя по бледным и вытянувшим лицам курсантов, в том числе Лыкова, насчёт экзаменов они были не очень-то уверены.

Я довольно кивнул, снова обратился мыслями к моему восприятию магии. Она внесла в общество некую сумятицу, которую местные не замечают, они в ней живут, а меня с первого же дня в Петербурге резануло некоторое несоответствие: первые автомобили в России появились, к примеру, всё-таки в начале двадцатого века, да и то собирались из иностранных деталей мелкими партиями, однако здесь рассекают по улицам города уже добрый десяток лет, хотя во дворе пока что середина девятнадцатого. Одни на дровах, другие на угле а самые дорогие для аристократов — на кристаллах из Щелей Дьяволов, а точнее — на аккумуляторах.

Но вскоре перестал обращать внимание на такие несоответствия. Да, не совпадает с тем миром, откуда переместило, но там не было соприкосновения нашей вселенной с той, которую называем бозонной или тёмной, а это событие уже нарушило многое, надо воспринимать как данность, а не крутить носом, что не так всё было.

Это там не так всё было, а здесь именно так. И, честно говоря, я даже не знаю, где лучше. По-моему, прикосновение даже самым краешком к миру тёмной материи даёт огромные возможности.

Хотя бы то, что как-то можно попробовать иную геометрию пространства. Не сегодня, но мы рождены, чтоб сказку сделать былью, преодолеть пространство и простор!

Глава 7

Из лекций узнал, что твари Щелей могут бить не только электрическими разрядами, как уже сам видел, но плюются огнем, ядом, бросают камни, зарываются даже в твердую землю, а некоторые могут становиться невидимыми.

В оптическом диапазоне, договорил я. Слава науке, у меня и другие виды зрения.

Перлины скупают, чтобы делать из них сухие лепёшки, что в десятки раз мельче, их можно спрессовывать в отдельные камешки, где накапливается огромная энергия, но это только для высших магов, остальных просто разорвет изнутри.

А вот кристаллы используют только для машин. Они бывают разной емкости, её можно узнать по цвету и размеру. Но там, где можно добыть не только чёрные, твари очень опасные.

На большой перемене между лекциями, когда большинство курсантов ринулись на женскую половину двора, я отправился в столовую, быстро и вкусно поел, вышел довольный, как стадо слонов.

С той стороны двора две барышни, держа над головами яркие шербурские зонтики, хотя день на удивление ясный, перешли, подметая длинными подолами платьев булыжный пол, на мужскую сторону.

Иоланта, понятно, француженка более раскована, но с нею и Дроссельмейер, как полная противоположность живой и весёлой Иоланте, что может улыбаться и без причины, не страшась заработать прозвище дурочки.

— Вадбольский, — сказала Иоланта хитрым голосом. — У моей подруги есть что сказать тебе, но ты по-наглому не ходишь на нашу сторону двора, это бессовестно, вызывающе и недопустимо!

Я церемонно поклонился.

— Дамы… э-э… моё великое почтение… Даже величайшее… Но я стесняюсь, я же девственник, а вы суфражистки.

Иоланта хохотнула.

— Ой, как здорово!.. И такой хорошенький!.. Я вас как-нибудь сама испорчу. Сюзи, ты что хотела ему сказать?

Дроссельмейер взглянула на неё холодно, явно не одобряя веселья даже в солнечный день, повернулась ко мне, величественная, как утес на Волге.

— Вадбольский, — произнесла она таким голосом, что я услышал свист снежной бури и ощутил покалывание колючей ледяной крупы. — Княжна Глориана подыскала новую Щель Дьявола, теперь занимается укомплектованием и снаряжением экспедиции.

Ух ты, мелькнуло в голове. Мы уже не жених и невеста?.. Или вот такой миной старается показать мне, чтобы я не возомнил, что мы после посещения её дня рождения вдруг стали друзьями?

— Прекрасно, — ответил я осторожно.

— Ты готов? — поинтересовалась она.

Что-то никак не может определиться, мелькнула мысль, мы на «ты» или на «вы». Или она ко мне на «ты», но не как к приятелю, а как к слуге. Ну, а я сама почтительность, чему все четыре суфражистки не очень-то доверяют, я как-то чересчур и даже усердно почтителен.

А может быть просто забылась, однако такие воспитанные с детства дети аристократов вряд ли забывают следить за каждым словом.

— Давно, — сообщил я. — Передайте Глориане, что жду и надеюсь!.. И вообще! Весьма и тем паче!

Она поморщилась, голубые глаза похожи на лед, что устанавливается на Неве уже в декабре, а лицо такое, словно только что съела крупный свежий лимон.

— Что-то, — произнесла она тем же ледяным голосом, — у меня желание огреть вас, Вадбольский, чем-то вроде бревна.

Я посмотрел на неё с беззастенчивым интересом.

— А у меня, графиня, когнитивный диссонанс, когда смотрю на вас.

Она поинтересовался с великолепной надменностью королевы в сотом поколении:

— Вадбольский, вы какое-то новое ругательство изобрели? А что кугни… кугнитавный…?

— Когнитивный, — повторил я. — Когнитивный диссонанс. Если по-графски, то шарики за ролики, с дуба рухнул, гэпнулся, кукукнулся… В общем, при взгляде на вас вижу над вашей головой металлическую табличку, а то и чугунную, с вашим именем типа «Дойчланд», «Панцер», «Фау-два» или «Хорст Вессель», но никак не Сюзанну, потому что Сюзанна… ах Сюзанна… у неё синие глаза и алый рот, меня Сюзанна ждет… Сюзанна — это нечто тёплое, нежное, мягкое, мяукающее или щебечущее, а вовсе не марширующий строй солдат!

Она нахмурилась.

— Это я марширующий строй солдат?

— Элитный полк, — уточнил я поспешно. — Образцовый! Лучшие головорезы, железные парни! Зарежут и не поморщатся!

— Идите в афедрон, Вадбольский. Я вообще не желаю с вами общаться.

— Как тогда жить? — воскликнул я в смертной тоске. — Сюзанна, что сделать, чтобы растопить ваше алмазное сердце?

— Утопиться, — сообщила она холодно.

— А кто же тогда понесет за вами мешки?

— Да?.. Ну тогда утопитесь попозже. Пока потерплю.

Иоланта уже откровенно хохотала, слушая нас и наблюдая за нами. Дроссельмейер с великолепной надменностью морщила нос, этому тоже наверняка учат с колыбели, чтобы аристократы умели показывать простолюдинам разницу в происхождении.

— Вы подружитесь, — сказала вдруг Иоланта. — Вы так друг друга обижаете, что мне прям завидно!

— Скорее небо рухнет, — отрезала Дроссельмейер.

Я сказал со вкусом:

— Не шурши, ля фам. Дарвин знает, откуда и у вас ноги растут.

Она огрызнулась:

— Откуда у вас руки?

Я довольно заулыбался.

— О, поздравляю, анатомию знаете. Осталось только с физиологией разобраться. Но, думаю, мы с вами сработаемся.

Она ответила с ледяной надменностью:

— Вадбольский, я не знаю, какую пошлость имеете в виду под словом «сработаемся», но я не такая, пора вам знать! У меня безупречная репутация, и я намерена её сохранить до самого замужества.

Я довольно улыбнулся.

— А потом пойти во все тяжкие? Прекрасный выбор.

— Вадбольский! Я не то имела в виду… что имеете в виду вы.

Иоланта даже взвизгнула от удовольствия.

— Скорее бы Глориана закончила подбирать Щель Дьявола!.. Мне уже не терпится сходить туда!

Я промолчал, только поклонился со всей почтительностью, которую они принимают почему-то за издевательство. А как мне не терпится пойти в Щель, выговорить не могу!

Именно там все тайны, все сокровища, да не горы золота, а сокровища знаний, невиданные возможности, странные свойства людей и предметов, необычные способы накопления и хранения энергии тёмной вселенной в этих кристаллах и тёмных жемчужинах!

К тому же моя мощь в этих Щелях Дьявола странно увеличивается. И потом после выхода из них остаётся, что-то странное, тревожное и в то же время какое-то… радостное. Ощущение такое, что во мне накапливается то, что здесь называют магией.

Правда, непонятно как накапливается, где и как это увидеть. У магов градации, типа Новичок, Адепт, Младший Маг, но в каждой градации ещё и ступени. К примеру, даже у Новичка есть первая ступень, вторая, третья, у Адепта их даже четыре.

Если я, скажем, уже Новичок, то как увидеть какой градации? Первой или уже перешел во вторую? А если не перешел, как узнать, что не перешел?

Вообще-то, судя по книгам из библиотеки Академии и по лекциям о магии, я могу пользоваться накопленной магией, но моя аугментация это не выказывает, держит в себе.

Артерии и вены укрупнились, пусть на какие-то доли миллиметра, но я такие изменения засекаю. Вернее, не я, а медицинский центр в зеттафлопнике, хотя почему не я, если зеттафлопник тоже я?

Ещё больше укрупнились капилляры, плюс стенки стали крепче. Это помимо того, что дала аугментация. То есть, аугментация сработала на пределе, больше выжать невозможно, но вот это нечто, что я впитываю в себя, пока убиваю тварей Щелей, сумело раздвинуть эти возможности.

Похоже, я не только ещё больше укрепил кожу, но и медленно повышаю скорость реакции и движений, что опасно, нужно ещё больше укрепить связки.

Но как это сделать, пока не знаю, нужно научиться переключаться на эту… ну ладно, магию. Будем её называть пока что так. Хотя это не магия. А… ну ладно-ладно. Всё понятно, не повторяйся.

Предполагаю, во мне уже накопилось достаточно энергии, чтобы… ну, создать файерболл, какие с легкостью кастовал тот Арчибальдобер или кусок льда, но как, как?

Глава 8

Как ни странно, в Щели Дьявола мне проще, чем в гадюшнике под названием Академия. Не нужно никакого искусства фехтования, звери существа честные, бросаются в открытую, не хитрят, их намерения видно сразу.

И мне хитрить не надо, никаких финтов и ложных движений, только сила и скорость, ничего лишнего.

Думаю, большинство храбрецов, что спускаются в Проходы, на том и попадаются, что очень долго учили и отрабатывали на тренажерах хитроумные комбинации, а здесь столкнулись с недостатком простой ловкости и скорости.

Сегодня наконец-то не просто добрался до таинственного леса хвощей и плаунов, но и вступил под сень его странных широких листьев, растут прямо из стволов ярус за ярусом, становясь всё мельче и мясистее.

Странное ощущение, плауны чем-то похожи на пальмы, у тех тоже нет веток. С другой стороны это же вовсе не деревья, что-то вроде подсолнухов, только гигантских, стволы можно пробить голым пальцем.

Такие же и хвощи, до предела водянистые, стенки полупрозрачные, я вижу через них, как поднимается вода снизу вверх, а там растение сбрасывает её с поверхности листьев, спасая от перегрева.

Вижу как работают вакуоли и хлоропласты, странная жизнь. Вообще жаль, что эти гигантские хвощи и плауны не сохранились до наших времен в виде этих вот протодеревьев. Правда, эти самые древние растения создали для нас гигантские залежи каменного угля…

Дрон издал пронзительный мышиный писк, это я поменял в нем сигнал тревоги, пришлось на всякий случай отпрыгнуть и вскинуть меч.

На то место, где я только что стоял, шлепнулся крупный краб, где-то с пуд весом, но я видывал и покрупнее, сам у берегов Японии как-то поймал весом под двадцать килограмм, но то был Macrocheira kaempferi, а это всего лишь Ebalia tumefacta, но на здешнем корме вымахал тоже почти в пудик…

Краб неуклюже поковылял ко мне, угрожающе поднимая клешни.

— Ебалия, — сказал я увещевающе, — иди в жопу, я не драться пришел.

Краб упорно полз на меня, вот уж короткохвостый рак, как называется по-научному, я хотел пнуть ногой, но если уцепится, отодрать будет непросто, у него десять когтистых лап, даже паук позавидует, у того лап всего восемь.

Я ткнул остриём в панцирь, тот выдержал, я посерьёзнел и рубанул уже с силой.

Панцирь слегка треснул, обильно потекла полупрозрачная жидкость, заменяющая кровь. Хорош зверюга, мелькнула мысль, надо будет парочку принести в оружейку, уже сам вижу, что такой панцирь можно приспособить как на небольшой и легкий щит, а также как основную часть панциря на грудь.

Следующий шажок сделал, уже глядя вверх, а летучая мышь металась над вершинками деревьев, стараясь увидеть местных тварей, но широкие и мясистые листья всё-таки здорово мешают.

Но предупрежден, значит, вооружен, я отпрыгивал, замечая когда краб расцепляет клешни на дереве, трижды успевал ударить прямо на лету, ещё штук восемь зарубил на земле.

Следующую стайку остановил, используя топорики. Дрон показал как смачно врезается острый край топора в щель над жвалами, надо бы как-то смастерить ему манипуляторы покруче, чтобы сам мог взрезать тушки и вытаскивать кристаллы.

У некоторых панцири оказались настолько прочными, что меч отскакивал, не оставляя даже царапины, приходилось рубить ноги хотя бы с одной стороны, потом переворачивал на брюхо и всаживал остриё между переоподами, там железо почти не встречает сопротивление, и краб вскоре затихал.

Как я понял, это самые старые особи, у них с каждым годом панцирь шире и крупнее.

Интересно, мелькнула мысль, сколько получу за такие. Если что, могу вернуться и набрать больше, теперь знаю, где находятся и как с ними драться.

Наконец миновал место, где крабы оккупировали большой участок деревьев, на других точно таких почти нет, а здесь то ли крабья свадьба, то у ли крабьих самок массовая течка, вот и стянулись сюда все.

Дальше небольшие поляны и снова странный лес, иногда мясистые стволы заканчиваются настоящими повернутыми вверх жерлами, как у граммофонов или гигантских вьюнков, такие видел у бабушки в огороде, только здесь в сотни раз крупнее.

Паутина стала попадаться оборванная, я ощутил предостерегающий холодок, это не крабы оборвали точно, или появился такой огромный краб, как сарай…

Мощный рёв заставил меня вздрогнуть, за стеной деревьев появился некто огромный, а дрон так и не смог показать кто. Земля вздрогнула и качнулась под тяжестью слишком огромного тела.

Я поспешно отодвинулся, инстинкт велит бежать со всех ног, не все здесь знают, что именно я царь природы. Но бежать в полном опасностей лесу, ещё опаснее, я начал осторожно пятиться, держа меч наготове.

В мою сторону мощно прет ящер, настоящий, таких зовем динозаврами. Размером с носорога, но покрыт толстыми костяными плитами, а от массивной головы и до кончика хвоста устрашающе тянется блестящий гребень.

Динозавр весь выглядит мокрым, то ли вылез из воды только что, то ли снес походя деревья, те падали ему на спину и разламывались, потому что деревья только с виду деревья, для меня они больше похожи на сосуды с мутной водой.

Бежать поздно, динозавр, судя по его движениям, быстр, без скорости хищник помрет с голоду. Я пригнулся с мечом в руках, динозавр рывком протянул голову ко мне, я с силой ударил в глаз.

Лезвие снесло роговой нарост над глазницей, меч застрял, а динозавр оглушительно взревел и дёрнул головой. Меня мотнуло, как тряпочку в пасти игривого щенка, пролетел несколько саженей и ударился в ствол массивного дерева.

Это было так, как если бы в толстый ствол подсолнуха стрельнули из рогатки камешком. У меня затрещали кости, рухнул на землю с мечом в руке, а дерево зашаталось с глубокой вмятиной в том месте, куда мною ударило, словно валуном из катапульты.

Тело вопило от боли, но разъярённый динозавр уже рванулся ко мне, я откатился от щелкнувшей надо мной пасти, ткнул мечом, стараясь попасть в горло, сумел чуть проткнуть кожу, но динозавр уже распахнул пасть и пытался ухватить за ногу.

Я откатился за дерево, вскочил, но меня повело в сторону, сломанная нога подвела, я с болезненным воплем рухнул наземь, зато избежал зубатой пасти, похожей на ковш шагающего экскаватора.

Динозавр поднялся на задние лапы, передние беспомощно повисли, они намного крупнее, чем у тираннозавра, сейчас попытается хватать или как-то иначе меня достать, мысли бегут быстро-быстро, а искалеченное тело всё же сохраняет скоростную реакцию, снова и снова уворачиваюсь от выпадов ужасающей морды с тупо раздвинутыми челюстями.

Без аугментации погиб бы сразу, как гибли до меня сотни отважных добывателей, даже сейчас едва увертываюсь, пытаюсь бить мечом, но это как по каменной скале, только искры и крохотные кусочки костяной брони.

Ещё раз он задел так, что я пролетел по воздуху и ударился оземь, задыхаясь от боли и слыша треск сломанных костей. Я словно попал в камнедробилку, а динозавр ревет в ярости, крушит деревья вокруг, не давая укрыться за ними.

Я чувствовал, что проиграл битву, тело слушается всё хуже, динозавр опустился на передние лапы и попер, как танк, снова попытался ухватить зубами моё искалеченное тело.

И в последний миг, когда я думал, что меня уже ничто не спасет, разъяренный динозавр навис сверху, на меня вдруг хлынул поток воды. Динозавр взревел, но страшный крик сразу перешел в недоумевающий визг, по его массивному телу прошла судорога, толстые ноги подкосились, внезапно рухнул, я едва успел отползти чуть.

Там, где я нанес неглубокую рану, продолжает хлестать из разорванного внутренним давлением горла вода, заменяющая динозаврам кровь. Где-то в детстве читал, что если динозавру выпустить всю кровь и заменить морской водой, то и не заметит разницы. Да и у людей, в крови который уже появился красный гемоглобин, в остальном кровь на 99% идентична морской воде…

Всё это проносилось в моей ошалелой голове, пока я отсапывался и чувствовал во всём теле болезненное шевеление. Динозавр сломал какие-то кости, потом посмотрю, сейчас организм спешно состыковывает обломки, сращивает, восстанавливает, я с недоумением ощутил, что ушла и та странная сила, что я за неимением верных терминов называю накоплением в теле магии или маны.

Тревожно, зато могу объяснить такую быструю реакцию организма, чувствую как кости срастаются, трещины исчезают, а сердце хоть и колотится втрое быстрее нормы, но уже без всхлипов и болезненных толчков.

Дрон завис передо мной и показывает на экране внутренности моего организма, где что сломано и где порваны нервы.

— Полное восстановление, — прошептал я. — Полнейшее…

Внезапно скрутил сильнейший, просто дикий спазм. Судорога прошла по всему телу от макушки до кончиков пальцев, сладостная судорога, почти сладострастная.

В тело бурным потоком начала вливаться новая мощь, а регенерация ускорилась. Ощущение такое, что когда убиваешь что-то живое, её жизнь перетекает в тебя. Это чувствовал и раньше, хотя не осознавал, но после этой победы над динозавром, умом тоже понял: если и у других так, то рано или поздно, но встречу магов, перед которыми я как котенок перед слоном.

Пролежал около часа, за всё время наткнулся только один краб, дрон отогнал. Я поднялся на ноги, чувствуя себя слабым и опустошенным, словно всё накопленное во мне ушло на скоростное исцеление, но в то же время нечто во мне выросло и окрепло.

— Ну, дорогой товарищ, — сказал я и снова взял в руки меч, показавшийся очень даже тяжёлым, — я царь природы, с тебя дань…

Голова динозавра, как чугунный котел, в котором варят кашу на бригаду, даже вот так лежа и на ладонь погруженная в песок, мне до колен. К счастью, шея достаточно тонкая, хоть и покрыта костяной броней. Я отыскал щель, рубанул несколько раз, позвонки сопротивлялись, но наконец голова отделилась от тела.

Разрубить грудь оказалось самым трудным. Меч затупился, мясо не такое уж и плотное, однако многовато сухожилий, все как канаты из сплетенной проволоки.

Зато там, где и указал дрон, из глубокого разреза после полудюжины яростных ударов в бледном мясе проступило нечто чёрное. С сильно бьющимся сердцем я сунул в щель пальцы, кончики коснулись твердого и горячего, с усилием захватил в ладонь, уперся ногами и потащил наружу…

Мохнатая перлина, чёрная, как грех, и огромная, как самое большое яблоко, какое я только держал в жизни!

— Повезло, — сказал я себе, даже губы затряслись от жадной радости. — Но как же тебя использовать…

Поглотить, как уже делал с мелкими, что-то останавливает, слишком большая мощь, вдруг да разорвет изнутри или как-то серьёзно повредит, пока воздержимся. Похоже, эти сгустки энергии поглощаются только целиком, нельзя вот так взять и половину потребить, а остальное оставить на потом. А если попытаться взять слишком много, то это похоже, как если наполнять водой под сильным давлением пузырь из тонкой пленки.

Перлину упрятал в мешок, голову попытался поднять, это всё равно, что поднять башню танка, но сумел, только вот и шагу не сделаю, разжал руки, отпрыгнув, чтоб на раздробила мне ступни, задумался.

Снял рубашку и постелил на песок, перекатил на неё голову и так потащил за рукав, как на волокуше.

Тадэуш выскочил из автомобиля, едва из тёмного пузыря показалась моя сгорбленная спина. Подбежал и, не говоря ни слова, ухватился обеими руками рядом за многострадальный рукав.

Объединенными усилиями дотянули тяжёлую ношу до автомобиля, я сказал, едва переводя дыхание:

— Открывай багажник!..

Он остановившимися глазами смотрел на чудовищную голову свирепого динозавра.

— Господин… что это?

— Не знаю, — ответил я раздраженно, — иду по песочку, смотрю — лежит. Думаю, дай заберу, покажу Тадэушу, чтобы он спросил, что это.

Он опомнился, нагнулся, попробовал обхватить голову и поднять, но едва смог сдвинуть с места.

Я ухватил, с другой стороны, вместе кое-как подняли и запихнули в багажник, причем голова едва не исцарапала костяными рогами и шипами обе стенки.

Хорошо, мелькнула мысль, что не купил себе сразу новый авто. Теперь понятно, брать нужно только с открытым верхом. Пикап. Или грузовичок. А сверху буду укрывать брезентом. Мало ли какую мебель перевозим через город. Старая, показывать стыдобно, вот и прячествуем.

Глава 9

У Тадэуша глаза стали как у огромной жабы, когда я поднял втоптанную в грязную землю рубашку, залитую кровью и слизью динозавра, отряхнул и натянул её на себя, снова чистенькую, ни единой дырки, ни единого пятнышка.

— Господин…

Я сказал недовольно:

— А у тебя царапины не заживают сами?..

— Понял, — сказал он озадаченно, — ещё как понял… Но это же рубашка…

— А у меня рубашка Тадэуш, — пояснил я. — Только ускоренный Тадэуш.

Он понял и поспешно метнулся на водительское место, но я сказал устало:

— Погодь, на смену человеку прямоходящему пришел человек работающий….

Он так же торопливо вылез, провожая меня взглядом. Жадность — нужное свойство для цивилизации, я вернулся в Щель Дьявола и повыбрасывал оттуда через тёмный Край убитых крабов, а там смекнувший что к чему Тадэуш бегом относил в автомобиль и запихивал во все свободные места.

Когда развернул авто от Щели и погнал в город, крабы тыкались в загривки, иногда переваливались через головы и плюхались нам на колени.

Тадэуш вскрикивал и едва удерживал машину на дороге.

В оружейном магазине Анрыл встретил заинтересованным взглядом.

— Уже смотался в Щель Дьявола? Молодец, быстро!

— Я бедный студент, — сказал я, — нужно успевать до лекций. Там в багажнике кое-что из той Щели…

— Неси!

Я сказал задумчиво:

— Вдруг не подойдет? Тогда повезу дальше…

Он смерил меня негодующим взглядом, нахмурился, а вдруг в самом деле я нашел ещё место, где можно сбывать добычу, крякнул и вышел со мной.

Автомобиль прямо у входа, Тадэуш стоит, облокотившись о багажник, оттирает руки от липкой крови динозавра тряпкой.

По моему жесту он сбросил защелку, дверцы под напором добычи распахнулись, и под ноги опешившему хозяину высыпалось с полдюжины крабов.

Но он ошалелыми глазами смотрел не на крабов. Тадэуш молча улыбнулся мне с торжеством в глазах и показал за его спиной большой палец.

— Это… что? — проговорил наконец хозяин. — Это же…

Я сказал небрежно:

— Главное, за сколько можно продать?

Он почесал в затылке.

— Последний раз такое попалось группе Рокоссовского, продали всю тушу за сто сорок тысяч рублей.

— Туша осталась там, — сообщил я. — И голову едва притащили!

— Тогда за восемьдесят тысяч, — сказал он. — Думаю, автомобиль выкупишь раньше, чем мы думали. Эх, жаль насчёт туши…

— Ещё будут, — сообщил я и отметил, как у него жадно блеснули глаза. — Главное в покупателях.

— Будут, — ответил он твердо. — Да чтоб такую голову повесить на стену в главном зале поместья, богатые любые деньги дадут!.. А за мясо такого зверя ещё как заплатят рестораны…

— Мясо жёстковато, — ответил я.

— Откуда знаешь?

— Хищник, — ответил я со знанием дела, — но могу и травоядных доставлять. Был бы спрос.

— Будет, — заверил он. — Что-то купить хочешь? Ах да, помоги занести эту… эту вещь сразу в подсобку.

Мы с Тадэушем, пыхтя, затащили голову динозавра со двора в небольшой сарайчик. Подойдя к автомобилю, я сделал вид что только что вспомнил:

— Ах да, вот ещё…

И вытащил из автомобиля и поставил на прилавок вещевой мешок. Он быстро распустил шнур, а когда увидел, что там, глаза полезли на лоб.

— Это же, — прошептал он, — это же силища третьего уровня…

— Да? — спросил я. — Как интересно. За сколько берешь?

Он выдохнул, покрутил головой.

— Всё больше удивляешь. Такие вещи стараются не продавать, если уж попадают в руки. Двести пятьдесят тысяч за одну такую! Понял?.. Но эту возьму только за сто восемьдесят. Хочешь знать почему?

Я кивнул, сам чувствую как протестующе пискнула прекрасная человеческая жадность, двигатель культуры и прогресса.

— Такие вещи быстро теряют мощь, — пояснил он. — Их нужно сразу в особый металлический ящик с двойным дном. Умельцы приспособили обычные солдатские котелки, но изнутри выкладывают особым слоем и зачаровывают. Это дорого, зато всё хранится, как было. Понял?

— С трудом, — ответил я скромно, — у тебя такие есть?

— Я не Греция, — ответил он с гордостью, — у меня есть всё, а чего нет, только свистни, добуду. Россия — щедрая душа. Сейчас кое-что покажу.

Он ушел в подсобку, вернулся в самом деле с солдатским котелком, с торжеством поставил на прилавок. Я снял плотно подогнанную крышку, она с тугой защелкой, вжимает края в нечто мягкое, как резина, ни один квант даже запаха изнутри не вырвется.

Заглянув вовнутрь, я вздохнул.

— А побольше нет?

Он в изумлении покачал головой.

— Ну ты и наглый… Никто не заказывал больше. А если идут очень большими группами, то берут два котелка, а то и три. На весь отряд человек в двадцать-тридцать.

— Беру, — сказал я. — Я бедный, мне нужно стараться.

Тадэуш стоит молча, даже не шевелится, только ноздри раздуваются, когда слышит запредельные суммы за нашу добычу.

Крабов я сдал за сорок тысяч, хотя чувствую, что на них хозяин наварится неплохо, всё наше внимание как бы только на голове динозавра и на особом котелке для сбора внутренних желёз монстров, а крабы мелочь, хотя даже Тадэуш врубился насчёт заниженной цены за крабов, но смолчал.

Наконец я выбрал меч, не особо придираясь к качеству, что хозяин заметил, но ничего не сказал, у всех свои тайны.

Когда я засовывал котелок в мешок, Тадэуш указал на пару крючков на внешней стороне мешка.

— Можно зацепить за дужку.

— Можно, — согласился я. — Но, как человек скромный и даже застенчивый, не хочу светить трофеями. Хвастаться вообще не по-христиански. Господь не одобряет.

Он вздохнул.

— Ну, если сам Господь. А так что за жизнь, если не хвастаться?

— Нельзя, — сказал я категорически. — Но если очень хочется, то можно.

В империи то же самое, что и в Лицее, только помасштабнее. Все роды и кланы в постоянной готовности нагнуть соседа, урвать, отхватить, прижать. Родовые поместья редко остаются такими же, какими были получены от Ивана Грозного или Петра Великого, одни растут и поглощают соседей, другие скукоживаются, а то и вовсе исчезают.

Идёт постоянный передел власти, если раньше была только власть и мужики, то теперь быстро появились купцы, промышленники. Крепостное право еще существует во всей своей дикой мерзости, освобожденных и просто выкупившихся все больше, эта новая сила начала покупать разорившиеся имения, с ними и дипломы о дворянстве. В жилы империи плеснула новая горячая кровь, молодая и своенравная, ещё не знающая пределы своей силы и, как молодой щенок, постоянно пробующая всё на зубок.

Вечер я провел у Одиллии. Женщины чувствительнее нас, мужчин, к необычному в повседневном чувствуют странную тягу. Всё вообще-то легко объясняется с позиций биологии, но так хочется научную логику разбавить флёром таинственности и непонятности, а я никак не укладываюсь ни в одну из простейших и понятных схем общения и ни в один из типов примелькавшихся мужчин.

Там же в постели, куда служанка подает вино, кофе и сладости, графиня подробно и тщательно вводила меня в курс взаимоотношений власти и аристократических родов, крупнейших промышленников, кто с кем в союзе, а те легче всего устанавливаются через браки.

— Понятно, — сказал я озадачено, — значит, нужно как-то отжать себе кусок земли…

Она тихо засмеялась.

— Ну и выводы делаете, молодой наглец.

— А что, — переспросил я, — не те выводы?

Она смотрела с легкой насмешкой, ещё в первую встречу в постели перестала смущаться своей наготы, да и чего смущаться, тело по меркам этого времени почти совершенное.

На прикроватном столике пустые чашки и тарелочки от бисквитов, неслышно появилась молоденькая служанка, собрала тарелки и чашки, попутно бросив на меня любопытный взгляд, щечки чуточку зарделись, мы с графиней, как древние греки на берегу жаркого Пантикапея, в стиле nu, торопливо унесла, а минут через пять появилась с тем же подносом, с двумя чашками горячего кофе и большой тарелкой с горкой хрустящего песочного печенья.

— Ваши вкусы, баронет, — сказала графиня с улыбкой.

— У вас хорошая память, — заметил я и, приподнявшись, осторожно взял чашку с кофе. — А что, в нынешнем мире без войны и революций отжать землю невозможно?

Она заметила мирно:

— Иногда вы кажетесь мудрым старцем, а вот сейчас вижу рядом совсем молодого наглеца, который понятия не имеет…

— Ещё какой наглец, — согласился я. — Вот смотрю на ваши замечательные сиськи, графиня, и всё больше понимаю, что отжать надо!

Она посмотрела хитро.

— Не хочется быть безземельным баронетом?

— Точно.

— Вадбольские, — сказала она и задумалась, — Вадбольские… это же стариннейший род… У вас были земли по всей империи. Нет, не по империи, а больше по России. Правда, за кордоном тоже какие-то угодия, даже заводы, но подробности не знаю.

— Всё просрали?

Она чуть поморщилась, но ответила серьёзно:

— Что-то в самом деле проиграли в карты, что-то было отобрано в казну за долги, а что-то соседи отжали, пользуясь силой. Можно порыться, но вряд ли это что-то даст. Что с возу упало, то пропало. Чтобы вернуть незаконно отобранное, одного закона мало.

— Нужна сила?

Она кивнула.

— И немалая.

Нужна сила, повторял я себе на следующий день, когда прямо со стоянки у Академии, забрался в автомобиль Иоланты и сел рядом с шофёром, а сама Иоланта с заднего сиденья сказала повелительно:

— Гони, Жерар!.. Вот карта, здесь все повороты.

Шофёр молча кивнул, автомобиль сумел завести всего с третьей попытки, я откинулся на мягкую спинку сиденья и молча наслаждался поездкой в очень дорогом и предельно уютном автомобиле.

Иоланта сзади весело щебечет, рассказывая о последних новостях в их женском корпусе, сама смотрится как жаркое солнышко на закате. При всей её аристократичности и утонченности черт лица нельзя не улыбнуться, глядя на весёлые веснушки вокруг задорно вздернутого носика.

А волосы не рыжие, а действительно красные, багряные, как будто смотришь на осенний лес, весь в красно-багровой листве. Про сиськи можно и не говорить, я сразу увидел в этом мире какое бы платье женщины ни носили, у всех глубокое декольте, даже у крестьянок, потому сразу можно понять, где положительные персонажи, где отрицательные. У положительных, понятно, только третий размер, редко у кого четвёртый, эти тоже наши, но как бы на вторых ролях, а у враждебных мне от нуля и до первого, редко до второго.

Потому некий когнитивный диссонанс, Дроссельмейер очень не нравится снобизмом и высокомерием, но грудь у неё вроде бы под третий размер, хотя видел её всегда плотно прикрытой, как во дворе Академии, так и во время рейда в Щель Дьявола, только у неё в доме убедился, что сиськи у неё от положительного персонажа.

Может быть, у неё там подушечки?

А ещё Иоланте абсолютно пофигу какой у меня титул и размер владений, стрекочет, как весёлый кузнечик, нравлюсь, как надежный член команды, как собеседник и даже как мужчина, перед которым можно красоваться, строить глазки и наслаждаться, что и ему нравлюсь.

Проселочная дорога давно заброшена, в глубокой колее зелёная сочная трава, тяжёлый автомобиль Иоланты безжалостно вбивает её в землю, деревень поблизости не видно, а дорога ведет, как уже догадался к Щели Дьявола.

Когда-то был ажиотаж, народ сюда пёр, но сокровищ не обнаружилось. А возвращались немногие. Да и то покалеченные, вот и заглохла сюда народная тропа.

Дрон, который вижу только я, незримо несется на небольшой высоте, метров двести-триста, передаёт красочную картину девственного леса. Поднялся выше, километрах в двадцати небольшой форт, а рядом с ним багровая воронка в земле, похожая на жерло вулкана, сама Щель Дьявола.

Я бы не рискнул в такую спускаться, если не знать, что эту дорогу протоптали предыдущие охотники за удачей.

У небольшого форта пришлось подождать, двое солдат проверили наши документы, переписали адреса, по которым в случае чего сообщат родным, что такие-то пошли в их Щель Дьявола и не вернулись в оговоренные инструкциями сроки.

На нас солдаты поглядывают с унылыми лицами, но ничего не спрашивали. Понятно, аристократы с жиру бесятся. У них всё есть, чего в такое гиблое место лезть? Другое дело — отчаявшиеся, кому жизнь не мила. Тут уж пан или пропал.

Иоланта рассматривала меня с весёлым любопытством.

— Вадбольский, а почему вас называют специалистом по Гомеру?

Я поморщился.

— Конечно, обидно. Я и по Овидию специалист!.. И по Сафо, хотя её ориентацию как бы осуждаю…

Она спросила живо:

— А что у неё?

— Суфражистка, — буркнул я, — с предельно левой повесткой. На таких пока что равняться низзя, бросит пятно на всё движение. А потом можно, потом всё можно.

— Хорошо, — сказала она озадаченно, — не буду… Но вы по секрету расскажете? Я никому не скажу!

Я кивнул на показавшийся на лесной дороге роскошный автомобиль, из-за обилия золота весит не меньше танка. Прет с трудом, увязая в рыхлой земле, но престиж выше удобств, а Глориана выше общественного мнения.

— Не при нашем диктаторе.

Автомобиль Глорианы с натужным рёвом, как штурмовой танк, развернулся в трёх шагах от нас, остановился, сразу наступила тишина и мы услышали, как встревоженно щебечут пташки.

Глава 10

Шофёр вышел степенно, словно и он аристократ, подошел к задней двери автомобиля и красивым жестом распахнул. Из салона показалась длинная нога в плотно обтягивающих её кожаных брюках. Я распахнул глаза и чуть не распахнул рот. Глориана явно переоделась ещё в салоне автомобиля, вылезла в боевой форме охотника, что не предполагает никакой женственности, однако явно шили на заказ и под присмотром самой Глорианы, и я слегка прибалдел, княжна совсем не выглядит цветком при императорском дворе, какой её старались сделать.

Великолепные пропорции, словно тренировалась в боевой школе. Широкие плечи, спереди как два теннисных мяча под толстой кожей панциря, в прошлый раз она была в металлическом доспехе. Сейчас сделала выбор в пользу подвижности, тем более, танкую и принимаю удары я.

На голове тоже шлем из плотной кожи, что прячет волосы и защищает лицо с обеих сторон, глаза строгие и выразительные, взгляд царственный и одновременно схватывающий всё, что заслуживает её высокого внимания.

Я почтительно поклонился.

— Ваша светлость…

— Вадбольский, — ответила она снисходительно.

— Ваша светлость, — произнес я деревянным голосом. — Не хочу такое говорить, но всё же брякну…. Вы… эта… как бы… прекрасны.

Её глаза на миг расширились, вгляделась внимательно, нахмурилась.

— Да Вадбольский, ценю. При всём вашем нежелании говорить любезности… это показательно.

Иоланта хохотнула.

— Сказал и… не удавился!

Она перевела взор на приближающийся автомобиль, из открытых окошек нам помахали две белые восхитительно нежные руки.

Сюзанна Дроссельмейер и Анна Павлова, как близкие подруги, прибыли вместе, первая рослая и крепкоплечая, как валькирия, вторая на её фоне совсем милая простушка, средняя во всём, даже не могу представить, что её затащило в суфражизм.

Сюзанна, уже в боевом доспехе, шагнула к нам, одна прядка волос всё же выбивается из-под такого же шлема, как у Глорианы, цвет то ли жидкого золота, то ли спелой пшеницы.

Это я оценил ещё в самый первый наш рейд в Щель Дьявола… нет, во второй, тогда с неё сбили шлем, и волосы вырвались на волю во всей солнечной красе. Графиня сумела остаться невозмутимой в своей графинности, закончила схватку, а когда опасность миновала, красиво и небрежно подхватила шлем с земли, убрала весь этот солнечный водопад, и с мечом в руке снова повернулась лицом к таинственному лесу из хвощей и плаунов.

— Сюзанна, — произнес я с церемонным поклоном, — вы весьма, весьма…

Сюзанна поморщилась, посмотрела на меня сверху вниз, хотя я на полголовы выше.

— На приёме вы были красноречивее, — бросила она.

— Там вы были женщиной! — пояснил я. — А здесь… здесь богиня!

— На приёмах другие правила, — напомнила она. — А здесь я суфражистка!

Я посмотрел на неё с сомнением.

— Мне кажется, с таким размером… э-э… персей нельзя быть суфражисткой. Или как бы нелегко.

Глориана одёрнула строго:

— Вадбольский!

— Простите за комплимент, — сказал я виновато. — Вырвалось. Зато теперь ещё раз скажу, что мне дико повезло.

Глаза Глорианы сузились, явно ненавидит, правильно поняв комплимент, что я счастлив оказаться в женском обществе, потому что красивые, а вовсе не потому, что аристократы из высшего света, куда мне доступ заказан.

Я вытащил из вещевого мешка четыре крохотных флакончика, протянул Глориане.

— Ваше светлость, выпейте один, остальные раздайте подругам… Простите, членам команды. Это снимет эффект оглушения. В смысле, слепота продлится только несколько секунд.

Глориана взглянула с высокомерным недоверием.

— Что? Хотите сказать, что у вас есть средство, которого нет ни у кого из добытчиков?

Я сказал усталым голосом:

— Ваша светлость, что вы теряете? Будет возможность сказать, что я вас подвел, не сумел, не сделал… Неужели откажетесь от такой радости?

Она молча взяла, раздала подругам, а я кивнул и, переступив через палисадник, шагнул в багровую воронку.

Секундная неприятная потеря ориентации, невесомость, тошнота, слепота, и тут же всё прошло, мои подошвы твердо стоят на каменистой почве, над нами ослепительно синее небо с редкими и кудрявыми, как овечки, облачками, сияющее солнышко, словно только что омытое росой, а земля во все стороны ровная, как зелёным ковром покрыта мелкой травой, по-закордонному зовомой газонной, хотя не понимаю при чем здесь газ.

Я быстро шепнул:

— Обследуй площадь. Полную картину.

Незримый дрон моментально поднялся повыше, пошёл нарезать расширяющиеся круги над головой. Оглянулся, там в пространстве висит неопрятное серое пятно петербургской погоды.

Прямо из этой серости появилась нога Глорианы, затем и она сама. Пошатнулась, я ухватил под локоть и поддержал, не рискуя подхватить крепче, харассмента здесь нет, но есть, так что лучше без риска получить по морде.

Ещё через несколько секунд она вздрогнула и повела очами. Я поспешно убрал руку, она вперила в меня недовольный взгляд.

— Да, слепота… ушла. Вадбольский, мне нужен этот элексир!

— Простите, — ответил я смиренно, — запас был крайне ограничен. Я попробую наладить выпуск по старым рецептам, но это будет нескоро… И дорого.

Она уже не слушала, внимательно и настороженно оглядывала новый дивный мир, что после дождливого Петербурга сразу вот так в жаркие субтропики.

За её спиной появились Сюзанна и Анна, Иоланта вошла последней. Глориана заботливо поддержала их, потом все четверо обратили изумленные взоры ко мне.

— Вадбольский!

— Дамы, — ответил я галантно.

Глориана сказала поспешно:

— Оружие наготове!.. Вадбольский, что-то чуете?

— Я думал, женщины чувствительнее, вы ближе к природе, но вам, ваша светлость, виднее…

Я сделал несколько шагов вперед, плотно припечатывая землю цвета ржавого железа, что просвечивается иногда из-под зелени. Дрон пока не видит вблизи ничего опасного, а он прощупывает лучами и землю, на глубине до трёх метров обычные мелкие черви, сороконожки, муравьи, им хватает и своих забот в своем муравьином мире.

— Вон там вдали грот, — сообщил я, — видите?.. Ну, в общем, в той стороне. А так вроде бы можно и в другую пещеру, что ли… Я схожу один?

Она сказала резко:

— Нет!.. Походный порядок!.. Отряд, двигаемся за Вадбольским.

— Спасибо, — ответил я и, бодро шагая, запел:

— У Сюзанны синие глаза и алы-ы-ы-ый рот.

Много дней веря в чудеса — Сюзанна ждет.

У ней синие глаза и алый рот!

Иоланта догнала, хихикнула:

— Вадбольский, Сюзи вас точно прибьет!

Я оглянулся, вскинул в недоумении брови.

— За что? У неё не синие глаза и не алый рот?

Она засмеялась.

— Ну что вы за герой из заснеженной Сибири? Про губы петь можно, про глаза тоже, но насчёт рта… это уже за гранью всех приличий!

— Да? — спросил я опасливо. — Что делать, у нас в сибирях всё иначе. Спасибо, Иоланта, вы предупреждайте меня, хорошо?

— Хорошо, — пообещала она, — мне жаль будет терять такого члена команды, да ещё от рук Сюзи.

— А про сиськи петь можно? — спросил я шепотом.

Она хихикнула.

— Нет, только про перси!.. Про перси можно. Про перси и Пушкин пишет, и другие, вон как хорошо у Рылеева: «От вздохов под фатой у ней, младые перси трепетали, и из потупленных очей, как жемчуг, слёзы упадали…»

— Здорово, — согласился я, — хотя и не понял, как это трепетали… Если крупные, как вон у Сюзанны, то колыхались бы, а если мелкие… гм… никакого движения?.. Ну да ладно, будем жить по правилам!

Она лукаво улыбнулась, словно сказала взглядом, дескать, всё равно будешь про себя петь про сиськи, я это вижу, есть мужчины, что живут не по правилам, сами устанавливают, новые.

Земля начала снижаться, вошли в грот, Сюзанна без особой надобности зажгла магический фонарь, он поплыл над нашими головами, заливая оранжевым светом пространство.

Грот показался огромным, не Саравак, конечно, в котором легко помещается сорок самых крупных в мире самолетов, но нам не нужны такие рекорды, продвигаемся медленно, Анна то и дело поднимает с земли мелкие камешки и прячет в мешок. В одном месте даже выбила рукоятью ножа из стены выступающий осколок, тоже заботливо упрятала.

Я посмотрел, как все пугливо оглядываются по сторонам, сказал тихо Глориане:

— Ваша светлость, напомните подругам и соратницам, мы уже почти в пещере. А в них опасность может быть не только под ногами.

Она непонимающе посмотрела на меня, потом вздрогнула, вскинула голову, взгляд уперся в тёмный свод, где колеблются тени, то ли просто свет от светлячка Сюзанны, то ли там прячутся, готовые напасть, страшные монстры.

— Спасибо, Вадбольский, — произнесла она ровно.

Я воззрился в неё с огромным изумлением. Что это с нею, впервые прорезалось нечто человеческое.

— Не за что, ваша светлость, — ответил я скромно. — Мой долг, мой долг ревностнейшего слуги и мешконосца…

Она тут же нахмурилась, то ли жалеет, что такое брякнула, то ли подозревает в моем ответе мужское высокомерное свинство, что обязывает самцов покровительствовать как бы слабым женщинам.

Ещё немного прошли, постепенно спускаясь ниже и ниже. В лицо повеяло влагой и затхлостью, словно идем ночью по неблагополучному району Петербурга.

Впереди начали появляться странного вида кусты, что не кусты, а доисторическая трава, но пока никакой крупной живности, только огромные разноцветные бабочки, стрекозы и красноголовые муравьи, что провожают нас настороженными взглядами и держа разведенные жвалы с острыми зазубринами наготове.

— Опля, — сказал я, — впереди болото… Не знаю, какая там глубина, слишком мутно, как лекции в нашем Лицее, но вдоль стены хороший проход по сухому.

Я пошёл впереди. В болоте медленно двигаются какие-то существа, толстые и ленивые, но ни одно не поднялось на поверхность, хотя мы вообще-то рискуем. Каменная кромка проходит в трёх-четырёх шагах от края болота, если кто вдруг оттуда и полезет, то не отступить, сзади каменная стена, придется принимать бой или поспешно возвращаться.

Но никто не высунулся посмотреть на гостей, прошли благополучно, я слышал облегчённые вздохи отважных суфражисток.

Дальше вышли на ровную поверхность, мох влажный, сочный и очень хрупкий, дальше рослые растения в три-пять саженей высотой и толстые, как бочки, а ещё там хрустит сочными стеблями местная живность.

Я по картинке дрона узнал этозавров, один из видов архозавров, крупные травоядные, точнее, как пишут в диссертациях, листьядные, так как травы тогда ещё не было. Значит, это период массового вымирания терапсид на границе перми и триаса, ясненько.

— Это все ужасные твари, — сказал я авторитетно, — но травоядные. Можете устроить бойню. Но будьте осторожны, коровы и козы весьма бодаются.

Иоланта спросила наивно:

— Откуда ты знаешь?

Я отмахнулся.

— Это же древность! Я, как специалист по Гомеру, должен был знать где жил, чем питался, на каких архозавров охотился.

Глориана сказала командным голосом:

— Девочки, начинаем!.. Вадбольский, ты участвуешь или…

— Или, — ответил я, — с вашего высокого позволения пройдусь чуть дальше, — там что-то непонятное. Не хочу. чтобы суфражистскому движению был нанесен ущерб со стороны неразумных тварей. Их хватает и в Академии.

Она величественно наклонила голову.

— Да-да, разведай там!

Глава 11

Я прошел дальше, за пастбищем архозавров, тоже лес из могучих хвощей и плаунов, однако слишком много очень толстой паутины. Пощупал одну нить, прочная, но знаю, нити вовсе не липкие. У паука не хватит столько клея, он наносит мелкие капельки на струны через равные промежутки, и если видеть, за что хватаешься, можно трясти паутину, дразня паука, и не прилипнуть самому.

Ещё раз сверившись с данными дрона, вернулся, суфражистки всё ещё добивают этозавров. Раскраснелись, очень гордые, оно и понятно, выглядят этозавры страшновато.

Я малость помог, зарубив троих, и прошел дальше. Дрон предостерегающе прислал картинку райского уголка, где сплошь высокая трава, что ещё не трава, а великанский мох. Старейшие растения на планете, вообще-то водоросли, но раз выбрались на сушу, то уже мох, сумевший выбраться на сушу и завоевать её, как через какой-то десяток миллионов лет выберутся и захватят сушу кистеперые рыбы.

Как будто и не наша планета, мелькнула мысль, даже воздух другой, с иными пропорциями кислорода и углекислого газа, а шмыгающие в этой прототраве муравьи ещё не муравьи, а термиты, что ещё не закопались под землю и не ослепли там…

Муравьи появятся через сорок миллионов лет, на столько термиты старше. От таких цифр может голова закружиться, но, что-то подсказывает, что во вселенной тёмной материи время тоже может вести себя странно… с моей точки зрения, как и другие физические законы, вот как разлитая в воздухе магия…

Из травы выбежал гигантский жук размером с кабана, я отпрыгнул с мечом в руке, попытался ударить по башке, но лезвие скользнуло, словно хлестнул прутиком по отполированной до блеска стальной болванке.

Один усик всё же снес, что вообще-то не усик… да ладно, пусть усик, чего я умничаю. Нужно быть ближе к простому народу, жук развернулся и снова ринулся в мою сторону.

Блестящие надкрылья подрагивают, вот-вот должны приподняться, оттуда выпростаются смятые тончайшие крылышки, расправятся, и тогда жук взлетит…

Но нет, это там, может, и взлетит, но тут ему не там, с такой задницей не летают, бежит на меня и уже жвалы развел…

— Сомкни мандибулы, — сказал я, — царем природы ты не станешь…

Атаковал он однообразно, разгонялся и пытался сбить с ног. Я отступал и лупил мечом сперва по надкрыльям, но там крепчайший хитин, каждая половинка надкрыльев как нагрудная кираса, потом дважды сумел попасть в узкую щель между головой и остальные телом. С третьего раза там хрустнуло, голова упала на землю, а ослеплённый жук остановился, не зная куда бежать дальше.

Я толчком опрокинул его и вспорол белое незащищенное брюхо.

Издали донесся встревоженный крик:

— Вадбольский, нужна помощь?

— Нужна, — ответил я. — Тут жарко, я вспотел, спина чешется…

Подбежали с мечами в руках встревоженные Иоланта и Дроссельмейер, последняя сразу скривила аристократический нос.

— Нахал!

Там, где они резали беззащитных этозавров, осталась разделывать туши Анна Павлова. Глориана тоже поднялась на ноги и пошла в нашу сторону.

— Смотрите по сторонам, — предупредил я, — могут быть ещё эти непонятные гады.

Под настороженными взглядами двух суфражисток я вспорол грудину, тёмной мохнатой жемчужины не отыскалось, но я вздохнул с облегчением.

— Слава Богу, а то у меня уже когнитивный диссонанс!.. Никакое это не насекомое, ура!.. А то уже подумал, что мир перевернулся.

Иоланта спросила в недоумении:

— Но это же большой жук… очень большой?

— У насекомых трахеи, — пояснил я. — Потому не могут вымахать больше… чем выросли. А это не насекомое, у него четырехкамерные легкие! Качает воздух под давлением. Так что это, скорее, протожаба. Или ящерица. Те да, могут вырасти до динозавров.

Обе навострили уши, но на вываленные сизые внутренности смотрят с прежним отвращением, хотя это не насекомое, уже объяснил, чего морщиться, лягушек в школах на уроках препарируют.

Дроссельмейер поинтересовалась надменно:

— А что такое… динозавры?

Я отмахнулся.

— Да это такие драконы. Разные по размеру, весу и вкусу.

Она от изумления даже забыла, что нужно смотреть свысока и обязательно отряхивать одежду, иначе от моих взглядов останутся сальные пятна размером с суповую тарелку.

— И по… вкусу?

Я кивнул. Да и по вкусу. Я же ел лягушачьи лапки во французском ресторане, а это, можно сказать, лапки динозавров. А куриные лапки — лапки потомков динозавров.

Иоланта весело расхохоталась.

— Ну и мастер вы врать, Вадбольский! Хотя с этими монстрами вы как один из них. Управляетесь, словно у вас такие же кишки.

— Всех создал Господь, — ответил я благочестиво, — по одному чертежу, чтобы не заморачиваться. Конечно, с каждой модификацией вносил изменения. Небольшие. Шажок за шажком.

Дроссельмейер, глядя на вывалившиеся из панциря сизые внутренности, сказала задумчиво:

— Говорите, жабожук?.. Как интересно…

— Мутация, — пояснил я. — Вы разве не хотели бы что-нить в себе изменить?

Она надменно поинтересовалась:

— О чем вы?

— Ну, к примеру, перси увеличить…

Она надменно вздёрнула нос, повернулась к подошедшей Глориане.

— Может, этого нахала заменить более воспитанным дворянином?

— Сама об этом подумывала, — ответила Глориана, она бросила в мою сторону недовольный взгляд. — Пристойных много, бойцов мало. Вадбольскому мы тоже не нравимся, но он на стороне суфражизма.

Дроссельмейер обратила надменный взор в мою сторону.

— Вадбольский, я вас не стану пока убивать. Но язык придержите.

— Вы мне тоже нравитесь, — сказал я покаянным голосом. — И перси у вас что надо, это я так, куснуть восхотелось. Может быть потому, что вы и в Щели Дьявола великосветская графиня?

— Я везде великосветская, — ответила она надменно и задрала подбородок.

Я зябко повел плечами, не представляю в постели великосветскую барыню, вот не представляю и всё.

Дрон передал картинку, на зюйд-зюйд-вест в двух километрах пасется небольшое стадо диапсидных рептилий, по-народному архозавров, появились примерно триста миллионов лет назад и двести миллионов тому вымерли, оставив жалкое потомство в виде птиц и крокодилов.

— Заткнись, — прервал я мысленно, — не умничай, а то и я становлюсь таким же занудным. Количество, вес, хищные или травоядные?

— Восемь голов, — сообщил дрон, — вот координаты со всеми данными.

Восемь, мелькнуло у меня, многовато, если хищники, а для травоядных самое то, могут стадами и по тысяче голов, а вот стаи крупных ящеров больше десятка не бывает, не хватит пропитания.

Я всмотрелся в картинку, уточнил:

— Дай больше размеры, что вон там левее?..

— Мелкие хищники, — сообщил он. — Их с пару дюжин, какие-то грызуны, размер с зайца или крупного кролика.

Дрон увеличил картинку, впереди большое стадо диапсидников, но если свернем вправо, упремся в болото, обычное место для пермского периода, да и пары следующих. Болото хоть и мелкое, в самом глубоком месте до пояса, а так везде по колено, но обитающие там твари в своей стихии, с такими лучше драться на берегу.

Дроссельмейер сказала язвительно:

— Что-то наш Вадбольский в ступор впал. Это мы на него так действуем?

— Прямо монстры, — сказал я, встряхнувшись, — справа болото и монстры, лучше нам левее…

— Ещё бы, — сказала Иоланта весело, — Вадбольский в своем репертуаре! Его даже здесь тянет налево.

— Налево зайчики, — сообщил я, — а направо крокодилы в тине. Хорошо, выбирайте сами, я же всего лишь бедный малограмотный шерп.

Зайчики оказались не зайчиками, в этой эпохе вообще нет млекопитающих, только ящеры, да и то не настоящие, а их прародители, в том месте, что мне указал дрон, а я подсказал суфражисткам, в самом деле мелкие ящеры, размерами с зайчиков-переростков с костяными наростами на спине.

Атаковали нас быстро и азартно ещё на подходе, я выбежал вперед, велев остальным оставаться на месте, ускорился, стараясь этого не выказывать, всего лишь успевал рассчитывать каждый шаг и каждый удар. Десять ударов меча — десять мертвых тел, особенно следил, чтобы никто не прорвался к женщинам.

Отдельные твари проскакивали, но грянули картечью ружья, с десяток монстров отбросило изуродованными и с перебитыми лапами, остальных добили мечами.

На Сюзанне порвали одежду, у Анны сапог, однако доспехи выдержали. Сперва суетливо переводили дух, потом с разрешения Глорианы потрошили добычу, я помалкивал, прошел вперед, позаглядывал в щели стен, вдруг где проход в другие пещеры.

Иоланта сказала весело:

— А на Вадбольском ни царапины!

— Я бедный, — пояснил я с достоинством. — Это у вас по сто костюмов. А я берегу!..

— Купить тебе десяток? — предложила Иоланта.

— Нет уж, — возразил я решительно. — Моя невинность стоит дороже!

Иоланта расхохоталась, Дроссельмейер нахмурилась, какие-то непристойные шутки. Француженке можно, у них там всё хи-хи да ха-ха, но в Отечестве с его холодными зимами нужно держаться достойнее.

Дрон послал предупреждающий сигнал, я сначала не понял где опасность, он указал сверху незримым для обычного зрения лучом на ничуть не примечательную стену из песчаника.

В таких часто с помощью ветра или воды создаются пещеры и провалы, но этот процесс длится сотни тысяч лет, А то и миллионы. Так что…

Я не успел додумать, часть стены вспучилась, рухнула. Как в замедленной съемке на пол пещеры, из тёмного провала сперва полезли, а потом начали выпрыгивать монстры, которых я сразу даже не смог отнести к какому-либо виду.

Их были десятки, а потом и сотни. Некоторые разбежались по пещере, исследуя новое пространство, а часть, завидев меня, бросились в мою сторону.

Я выхватил меч, эти твари не похожи на милых песиков что залижут до смерти, пасти оскалены, глаза горят злобой, самые мелкие размером с собак, крупные с огромных кабанов-секачей.

Возможно, я со своим добавочно аугментированным телом сумел бы как-то драться на равных, но у нас хоть и приняты равные права с животными, однако ещё не ввели подзаконные акты, потому я до предела врубил ускорение, приготовил меч…

— Скорость, — пробормотал я, — только скорость….

Время замедлилось, звери несутся на меня, медленными плавными скачками, словно в плотной воде. Я с сильно бьющимся сердцем рубил, отступал, уклонялся, скорость помогает, но когда налетает сразу дюжина, то успеваешь рубануть по двум-трем, а потом всё равно отпрыгиваешь, отступаешь, снова рубишь и поглядываешь, чтобы никто не зашел за спину.

Правда, за этим следит и дрон, передавая мне картинку, но вообще-то твари совсем тупые, волки бы окружили, потом бы все ринулись разом, А эти прут и прут, даже не пытаются увернуться, когда видят приближающееся лезвие меча.

Я в самом деле устал, руки постепенно наливаются свинцом. К счастью, из пролома выметнулась новая армия и, вместо того, чтобы ринуться на меня, принялась, привлеченная запахом свежей крови, рвать ещё тёплые трупы павших сородичей и жадно заглатывать куски мяса.

Несмотря на усталость, я рубил таких в спину, быстро выдирал жемчужины и кристаллы, дрон указывал в каких особях есть, а какие пустые. Но я уже и сам это чувствовал, так что начал отступать по направлению к своей группе с вещмешком, где котелок до половины заполнен мохнатыми перлинами и жёсткими кристаллами.

Уже когда добежал до группы, оглянулся, сердце сжалось. Из появившегося пролома продолжают выпрыгивать твари, сколько же их, внизу уже сотни, да не меньше тысячи…

— Тревога! — заорал я. — Сейчас сюда примчится целая орда… Нет-нет, в прямом бою не выстоим!

Они бросили разделывать добычу, сгрудились вокруг меня. Я быстро оглядывал изъеденные эрозией стены, наконец заметил довольно высокий выступ, там поместится человек двадцать, подняться непросто, но зато эти твари точно не смогут…

— Туда! — прокричал я и указал окровавленным мечом, где кровь просто полупрозрачная слизь. — Поднимаемся, там хорошая площадка!

Глориана вскрикнула:

— Окажемся в ловушке!

— А отсюда бежать некуда, — крикнул я. — Догонят!.. Давайте быстрее!.. Ещё быстрее!

Глориана, уже не раздумывая, велела вскарабкиваться, я остался прикрывать отход.

Первые твари набежали, когда Глориана, вместе со мной прикрывшая отход, последней карабкалась на площадку, ей подали руки и помогли взобраться.

Я красиво работал мечом, четверых зарубил под крики девушек сверху, заорал во весь голос:

— Ждите!.. Я их уведу, потом приду за вами.

Постепенно отступая, чувствовал быстро нарастающий страх, даже не тревогу, а настоящее отчаяние: сам не знаю, как отсюда выскользнуть, а на мне ещё четыре женщины. Пусть и суфражистки, но женщины.

А с женщинами такая история, сам погибай, но их спасай. Но если задержусь, эти дуры не вытерпят, начнут спускаться, захотят как-то проскользнуть незамеченными. Тут их и сожрут.

— Как их заставить просидеть хотя бы полчаса? — спросил я мысленно. — Может, зрелищем? Чем их можно поразить больше всего?.. Ладно, попробуем…

Стена пещеры неровная и покрытая отвратительно тёмно-зелёным мхом. Дрон по моей команде высветлил её до почти идеальной белизны, а потом запустил фильм о Елизавете Великой и её «золотом веке».

Девушки напряглись, Анна испуганно вскрикнула, а Глориана спросила сдавленным голосом:

— Это что за…

Я уже убегал из пещеры, но слух у меня чуткий, если стараюсь, успел услышать голос Сюзанны:

— … вернется Вадбольский, спросим…

Спасибо за доверие, мелькнула мысль. Вадбольский всё объяснит, как же. А что убегает со всех ног, только иногда на бегу отступает в сторону и взмахивает мечом, так это так и было задумано, отвлекающий маневр.

Последнее, что я успел увидеть на стене, скрываясь за поворотом, бесподобный вид королевского замка в 8К и скачущую к нему кавалькаду неправдоподобно пышно одетых всадников.

Глава 12

В Щелях Дьявола часть монстров научилась владеть свойствами бозонного мира, то есть в просторечии магией, для них это норма их мира с иной физикой пространства-времени. Без дрона я как без рук, но он сейчас выполняет важную задачу, отвлекая женщин, зря я с ними связался, пока что знакомство с аристократами мне ничего не даёт, а отнять может многое.

Я убегал с той скоростью, которую не хотел бы показать даже членам своей группы. Монстры постепенно отставали, а когда я, захэкавшись, остановился и посмотрел назад, за мной упорно бегут шагов за сотню всего три монстра уже не самых крупных, те тяжелее, устали и потеряли интерес раньше.

Если бы я протащился ещё несколько шагов, эти бы тоже развернулись и утопали к своей стае, но теперь воспрянули, из последних сил побежали ко мне, передний даже из рыси перешел в галоп.

— Зря ты, Вася, — сказал я усталым голосом, — ну ладно, мы оба выбрали этот путь, как сказал Гомер…

Он попытался напасть в лоб, я легко зарубил первым же ударом, двое отставших облизнулись и начали обходить с обеих сторон, словно настоящие волки, а не ящеры, которым думать ещё рано.

— Ребята, — сказал я, — лучше бы вы вернулись…

Они бросились разом, словно сговорились, но вряд ли, чего это я жду от пресмыкающихся, отодвинулся на всякий случай, махнул мечом раз, махнул два… нет, пришлось и в третий раз, но и эти рухнули, оба почти переполовиненные.

Кристалл отыскал только в одном из троих, но и то хорошо, раздавил зубами, по телу хлынула горячая и удивительная волна, которую ни с чем не спутаешь, здесь и бодрость, и наслаждение, и восторг от понимания, что становишься сильнее.

Я посмотрел по сторонам, пока никого, сел прямо на горячий песок и погрузился как мыслью, так и ощущениями в эту странную мощь в своем теле. Уже удаётся как-то воздействовать, чувство странное, как будто усилием воли направляю волну густой горячей крови из груди в руки… да, именно в руки, это получается легче всего. Наверное, потому что руки у нас основное, что и сделало нас человеками, а ноги, что ноги, ноги это просто ноги, у всех ноги.

Где-то через полчаса титанических усилий, когда научился уже без задержки дыхания и натужного пыхтения наполнять ладони магией так, что горят, как в огне, начал пробовать, что ещё могу с такой вот пока что непонятной мощью.

Ну, первое, что в самом деле странная мощь. Не хочу пробовать, но верю, что при удаче смогу пробить кулаком стену, при этом не повредив даже кожу на костяшках.

Что-то ещё могу, но это потом. К счастью, я велел дрону показать не фильм, а сериал, так что в любом случае вернусь раньше, чем закончится. Но затягивать с возвращением не стоит, причем не особенно показывая, насколько я крут, пока что это не в моих интересах.

Но начал я хорошо. Надо чаще бывать в Щелях. Простых и сложных. И даже в тех особо сложных, куда ходят особые имперские отряды, заточенные специально под такие рейды.

Именно в самих Щелях, где магией пропитано всё, проще всего взращивать силу. Я сожрал за это время штук двадцать кристаллов, тело снова наливается силой, одновременно я чувствую, как крепнет и нечто иное, к чему я почти получил доступ.

Возвращаясь к пещере, где оставил женщин, наткнулся на десяток хищных ящеров, что напали на стадо жукоподобных травоядных, те валят сочные стволы хвощей и грызут, как зайцы поедают морковку.

Хищные, пусть ростом не выше, чем мне до пояса, оказались опасными противниками: сперва плюются кислотой, потом подхватывают искалеченную добычу и утаскивают в норы.

Я видел, как один прожёг кислотой хитиновый панцирь жукозавра в районе головогруди, и пока тот крутился на месте, стараясь как-то уйти от разъедающей боли, второй ящер подхватил добычу, чьи страшные жвалы бессильно щелкают в воздухе, и быстро-быстро упёр в щель.

— Ну наконец-то, — сказал я, — а то ношу, а не пользуюсь…

Десять бросков топориков — десять трупов. Машинный расчет зеттафплотника и мои подключенные к общей системе нервы дают стопроцентную попадаемость.

Дальше понёсся бегом, а когда подбежал ко входу в нужную пещеру, душа в страхе сжалась в комок, донесся запах множества звериных тел, многоголосый вой.

Вбежал, от сердца отлегло: вместо сотен злобных тварей в пещере осталось не больше двух десятков, остальные то ли ушли исследовать новые места, то ли погибли в этом побоище, когда местные дрались с пришлыми.

Кто из них остался, разбираться некогда. Самые неистовые пытаются лезть на выступ, срываются, на противоположной стене пещеры заканчивается грандиозная битва английской эскадры с Непобедимой Армадой Испании, а на вершине уступа скорчились, тесно прижатые друг к другу, четыре женские фигурки.

Я вздохнул, последний бой он трудный самый, взвинтил скорость до предела, звери не сразу поняли, что кто-то быстро истребляет их со спины, заревели, начали оборачиваться, а я бросал и бросал топорики, пока не кончились, а потом на остатках сил бил, рубил, повергал, а когда вонзил меч в грудь последнего, ощутил, что нет сил даже вытащить из трупа.

Опустился, на каменный пол, сердце не стучит, а жалко трепыхается, жар затопил тело так, словно вместо крови течет расплавленное золото.

— Х-хватит… — прохрипел я, — женщины… в беде…

Карабкаться на отвесную скалу задача почти непосильная для человека, у которого руки и ноги уже и так трясутся. Казалось, цепляюсь за такие выступы, что и муха не удержится, как только девушки, совсем не скалолазки, взобрались.

На последнем издыхании ухватился за крайний выступ, с трудом воздел себя на трясущихся руках и перевалился на ровную площадку.

Никто ко мне не бросился со счастливыми возгласами, я перевел дыхание и с трудом повернул голову. Мои суфражистки всё так же, сбившись в кучку и прижавшись одна к другой, как стая мартышек, смотрят заплаканными глазами на противоположную стену, где на закованном в блестящие доспехи коне выезжает на зелёный пригорок королева Елизавета, а толпа воинов кричит ей исступленно: «Глориана, Глориана, Глориана!»

Кое-как отдышавшись, я на подгибающихся ногах подошел к ним, но все четверо, не замечая ни меня, ни разбросанных на дне пещеры в лужах крови монстров, смотрят в слезах и рыданиях, как королева Елизавета прощается навек с преданным ей и любящим её Уолтером Рэйли.

Мысленно я велел дрону прекратить трансляцию. Рыдающие женщины наконец-то заметили меня, Глориана заговорила первой:

— А, это вы, баронет… Вы отлучались?

— Всё хорошо, ваша светлость, — ответил я мягко, лицо её бледное и заплаканное, явно успела пореветь несколько раз, а вот по лицам Иоланты и Анны сказал бы, что ревели постоянно, только Дроссельмейер хранит гордое молчание, но по биению её сердца чувствую, насколько и её тряхнуло. — Всё хорошо, барышни. Всё хорошо.

Сюзанна подняла на меня взгляд огромных и блестящих от слёз глаз.

— Вадбольский…

— Всё хорошо, — сказал я поспешно. — Я же маг иллюзий, о чем и признаваться стыдно, потому молчал. В прошлый раз, когда ходил один, нашел в пещере вещи убитых добытчиков, а с ними чудный артефакт, который запускает эти иллюзии.

Она охнула:

— Как?..

Я сдвинул плечами.

— Просто лежал среди костей и черепов. Я бы отдал хозяину, но добытчики простые разбойники, адресов не оставляют. Когда-то им повезло, а в последний раз нет. Всё просто, кто первый встал — того и тапки.

Анна возразила печальным голосом:

— Эх, почему наткнулась не я?

Дроссельмейер обняла её за мне.

— Успокойся, милая. Нас амулет всё равно бы не послушался. Ты лекарь, я маг огня, Иоланта — воздушник… Даже Глориана не смогла бы. Мы же всё презираем мужчин с иллюзиями.

Прозвучало как-то двусмысленно, Анна сказала с тяжёлым вздохом:

— Это не простые иллюзии.

Я оглядел всех, обратился к Глориане:

— Ваша светлость, не пора ли покинуть это место? Только спускаться труднее, чем вскарабкиваться!.. Позвольте, слезу первым. Чтобы подстраховать внизу…

Глориана уже пришла в себя, ответила сухо:

— Мы же не в юбках, вам будет неинтересно, баронет.

Мешки с добычей снова выносил я, как бы показывая свою силу и крутость, хотя на самом деле мог бы с легкостью выдать результаты и повыше. Но для правдоподобности пыхтел, горбился, тяжело дышал, но натужно улыбался, дескать, я герой, я красавец, очень хочу себя показать и покрасоваться.

Себе оставил только тёмные перлины и кристаллы, что навыковыривал, пока суфражистки смотрели удивительные иллюзии о жизни великой королевы Елизаветы.

Меня милостиво подбросили к дому на улице князя Бетховена. Иван и Василий показали себя во всей красе, встретив автомобили с ружьями в руках.

Глориана скользнула оценивающим взглядом по их рослым и молодцеватым фигурам, во взгляде на мгновение мелькнуло удивление, дескать, откуда у нищего баронета такие крепкие герои в охране, но ничего не сказала, велела шофёру трогать, и автомобиль унесся.

Иван сказал почтительно:

— Вас привезли на таком роскошном автомобиле, ваше благородие. Небось, целая графиня?

— Княжна, — уточнил я небрежно. — Думал, прозябать сюда приехали? Погоди, ещё не то будет… Нет, ужинать некогда, пойду наверх мыслить, а вы не беспокойте до самого утра! Чапаев думать будет.

— Ваше благородие, — сказал Иван малость смущенно. — К вам пришли.

— Кто?

— Похоже, власти.

Глава 13

Он почтительно распахнул передо мною дверь. Я шагнул в главную комнату, в кресле, нагло развалившись и закинув ногу на ногу, расселся неприметный человечек в мундире коллежского советника.

Самый нижний чин, определил я по знакам различия, но всё же представляет государство, а государство — это власть. Правда, аристократов позволяется тревожить только по особо важным делам, но я не аристократ, я вообще ещё не человек, а несовершеннолетний, это что-то типа тли дрожащей, в Риме вон вообще родители преспокойно имели право убить сына и даже оправдываться им не приходилось.

— Вадбольский, — сказал он, не поднимаясь. — Ты и есть Вадбольский?

Я смерил его хмурым взглядом, после победы в Щели Дьявола по инерции чувствую себя несокрушимым гигантом.

— Что за мерзавец, — спросил я грозным голосом, — вторгся в мой дом непрошенным? Да ещё и развалился в моем кресле?

Наглая улыбка сползла с его лица, однако не поднялся, лишь выпрямил спину, оторвав от мягкой обивки.

— Уполномоченный по делам несовершеннолетних, — произнес он сухо и четко, вперил в меня острый взгляд, но я не дрогнул, ещё не понимаю угрозы, хотя предчувствие довольно неприятное. — Поступило сообщение, что ты организовал незаконное производство…

Я сделал шаг вперед и прорычал, чтобы вид мой и голос звучали как можно естественнее для разъяренного аристократа:

— Встать, сволочь!.. Кто тебе позволяет сидеть в моем присутствии?.. И ты, подлая сволочь, как смеешь обращаться ко мне на «ты»? Как фамилия? Где служишь, сволочь немытая? Как фамилия твоего начальника?.. Отвечай быстро!

Он вскочил, вытянулся.

— Сергей Аполлинариевич Кнутов, коллежский советник, уполномочен по делам несовершеннолетних! Послан проверить жалобу…

— Чью жалобу?

На его испуганной физиономии мелькнуло гаденькое выражение.

— А это не могу знать-с!.. Мне спущено сверху, велено проверить и доложить! Я действую строго в рамках должностной инструкции!

— Там указано, — прорычал я, — что можешь вламываться в дом без хозяина и садиться в его кресло?

Иван с тревогой на лице помалкивает, видит, что я делаю вид, что люто взбешён, да и не в моё кресло этот чиновничек сел.

Этот Кнутов уже пришел в себя, ответил с той же прегадостной ухмылочкой:

— А я не садился!.. И не вламывался. Это вы мне открыли двери.

Я покосился на Ивана, тот вздохнул и опустил взгляд. Его свидетельские показания не в счет, все скажут, слуга врёт, обязан выгораживать хозяина.

— Ладно, — сказал я с угрозой, — поиграем в твои игры? Как говоришь твоя фамилия?.. Ах да, Кнутов… Та-а-ак, а кто твой начальник?.. Щас запишу…

Улыбка сошла с его лица, он ответил через силу:

— Статский советник Ведернин. Он очень занятой человек, у него больное сердце…

— Да? — прорычал я. — Нажмем и на него. Думаешь, можно вот так хамить аристократу? Но что ты, тварь дрожащая, предлагаешь?

Он сказал торопливо:

— Я могу рассматривать и проверять жалобу неделю-две, больше не могу, у нас сроки-с.

Я сделал вид, что отхожу от благородной ярости, сказал как бы нехотя:

— Ладно, не буду жаловаться. Но чтоб две недели нас никто не тревожил!

Когда он поспешно удалился, Иван с трудом перевел дыхание.

— Ваше благородие… Как же вы круто!.. Вы настоящий барин!.. Так не всякий аристократ сумеет… Какой взгляд, какой рык…

Я устало отмахнулся.

— Работай. У нас отсрочка две недели. А с государством нам не тягаться, всё равно проиграем. Так что надо искать спасательные круги.

Стараясь успокоиться, наверху в комнате лег на постель поверх одеяла, пусть в одежде и сапогах, поёрзал, устраиваясь поудобнее. Надо, чтобы ничто не отвлекало, это не медитация, умные такой хренью не страдают, но предельное сосредоточение необходимо. А проблемой попечительства займемся, когда решу вот эту неотложную.

Меч вытащил и положил на грудь, сталь холодит тело даже сквозь рубашку. Медленно опустил ладонь на лезвие, сосредоточился и велел трети нанитов передвинуться в кончик указательного пальца, а оттуда внедриться в металл.

Перестраивать меч, себе дороже, если бы даже удалось, пришлось бы затратить не знаю сколько времени, но по расчетам зеттафлопника если только заточить одну кромку, то смогу управиться за несколько часов. Вообще-то любой меч — это тяжёлый лом, которым рыцари хренячат друг друга по стальным доспехам. Затачивать бессмысленно, с первого же удара любой меч либо выщербится, либо затупится до безобразия, потому его в отличие от сабли всегда можно хватать рукой и за лезвие.

Но у монстров нет стальных доспехов, только прочная шкура, иногда слишком прочная, и очень тугое мясо. А мечи, которые недорогие, тоже дорогие. А есть и очень дорогие, что тоже либо быстро тупятся, либо ломаются.

Вообще-то по инструкции выпускать наниты из тела не рекомендуется даже на короткое время, в этом случае гарантия теряется, но мои дружбаны в том мире как только не использовали, прокатывало. Надеюсь, прокатит и у меня.

Начало клонить в сон, но низзя, наниты работают в автоматическом режиме только в теле, заточены держать его в форме, ремонтировать, бдить, тащить и не пущать, а в вязком металле могут вообще застыть и перестать работать.

К тому же стальное лезвие нужно постоянно держать в руке, нанитам в металле передвигаться очень трудно, им лучше сразу попадать на место, которое нужно поправить.

За окнами сперва посерело, затем восток окрасился слабым розовым цветом, это утреннее солнце сумело отыскать разрыв между тучами.

Мой первый дрон в отсутствие прямых указаний мониторит город, сейчас прислал сообщение, что в моей команде женщин, упоминают моё имя, тут же снизился, прислал картинку.

С тех пор, как для подзарядки дронов научились использовать солнечную энергию, а потом и остальные виды излучения, надобность в этой надоедливой процедуре отпала, дрон может летать уже не годами, а столетиями и вообще вечно, к тому же последние модели умеют ремонтировать себя, аппаратура там несложная.

Для Петербурга это яркое солнечное утро, начало учебного дня, автомобили Глорианы, Сюзанны, Иоланты и Анны прибыли на стоянку у Академии.

Шофёры с величавой подобострастностью распахнули задние дверцы, мои суфражистки не выпорхнули, как молодые девушки, а выходят медленно и степенно, отягощённые титулами и ответственностью принадлежности к высоким фамилиям

И, слегка нарушая степенность, обнялись, расцеловались, будто несколько часов назад не рубили плечом к плечу в Щели Дьявола травоядных, но всё равно ужасных монстров.

У курсисток, как упрямо называют курсантов женского пола, нет строгого регламента на форму, потому смотрятся как яркие цветы в серой казарме.

Дрон снизился ещё, оставаясь в стелс-режиме, я услышал, как Дроссельмейер произнесла раздраженно:

— Я его ненавижу!

Глориана выпустила её из объятий, кивнула.

— Понимаю. Меня он тоже раздражает именно этим.

Иоланта с некоторым сомнением посмотрела на Сюзанну, затем на Глориану.

— А за что вы его так? Он славный, пусть из очень бедного рода. И всего лишь баронет. Ненавидеть баронета… как-то для нас мелковато.

— Иоланта, — напомнила Глориана. — ты же видишь, мы ему купили самый дешевый меч и доспехи, чтобы показать его место в нашей иерархии, а он даже внимания не обратил, принес эти чудесные элексиры и не подумал взять плату! А почему?

Они дружной группкой единомышленниц пошли к воротам, те заперты, но через распахнутую калитку входят под бдительным взглядами охраны курсанты из числа счастливчиков, у которых есть разрешение не ночевать в общежитии.

Иоланта спросила на ходу наивно:

— Почему?

Глориана сказала зло:

— Да потому что он, как бы и что не говорил, чувствует своё мужское свинское превосходство! Это с мужчин бы взял большие деньги, но мы для него всё равно слабые женщины, которым нужно снисходительно и свысока дарить цветы, духи, бриллианты!

Анна слушала очень внимательно, наконец робко пискнула:

— Но раз мы эти чудесные эликсиры взяли и уже использовали… то всё равно заплатим? Чтобы не быть в долгу у низкородного баронета?

Глориана величественно кивнула, я видел как придушила в себе недовольство. Баронет не заслуживает гневной реакции, это для равных, а баронет слишком где-то далеко внизу на самой низкой ступени титулованного дворянства.

Они прошли поочередно через узкий проход, так задумано, защитные амулеты охраны следят, чтобы не проносили на территорию Академии ничего запрещенного.

Выйдя во двор Академии, Глориана величественно изрекла:

— Конечно, заплатим. Он заслужил плату… как работник. Он не принц, девочки, что делает такой широкий жест! У него нет ничего, кроме меча, которым добывает пропитание. Не забываем этого. Он — работник.

Сюзанна, что шла чуть в сторонке, приблизилась и произнесла чуточку насмешливо:

— Я думала, отказываясь от платы, дескать, гусары денег не берут, добивается того, чего хотят все мужчины, но всё не так…

Глориана хмуро поинтересовалась:

— Ты о том, о чем я думаю?

Сюзанна кивнула, но Анна поинтересовалась наивно:

— А что не так?

Во дворе часто попадаются курсанты, все раскланиваются, сыплются комплименты, вообще-то искренние, вся четверка выглядит шикарно, даже удивительно, что суфражистки.

Сюзанна заметно понизила голос, чтобы слышали только трое подруг-соратниц:

— Мне казалось, что старается так или иначе добиться меня, как обычно ведут себя мелкие дворянчики, а то и обнаглевшие купчишки… Вы же знаете этих животных, у них одно на уме.

— Чтоб потом бахвалиться победой? — уточнила Иоланта с интересом.

— Именно. Но откровенно признался, что в постели предпочтет служанку, с ней никаких обязательств. Я прислала ему одну на ночь, без тени смущения попользовался, утолив свои мужские потребности, а меня поблагодарил за дружескую услугу. Я никогда не чувствовала себя настолько оскорбленной!

Анна спросила обеспокоенно:

— Надеюсь, ты ему ничего не…

Дроссельмейер фыркнула:

— Конечно, я виду не подала!.. Служанки не в счет. Но всё-таки обидно.

Глориана подумала, поглядывая на рассерженную подругу, вдруг зло усмехнулась.

— Как женщина, — сказала она с нажимом, — ты повела себя как женщина того старого режима, который пытаемся стряхнуть со своих плеч. А этот баронет вольно или невольно, показал себя защитником наших прав! Мы сейчас не женщины, мы борцы за равные права с мужчинами! Ты оказала ему услугу, как соратник соратнику. Противно это признавать, но он по-свински прав. Он, можно сказать, оценил тебя выше.

Они подошли к женскому корпусу Академии, уже на ступеньках Дроссельмейер сказала со вздохом:

— Да, смутно понимаю… Но всё равно малость задело. Самую малость! Да, чуть-чуть, а это не считается!

Она вошла вслед за Глорианой в здание, Иоланта сказала с улыбочкой в спину:

— Да-да, малость. Ещё какую малость!

Анна загадочно промолчала, а я мысленно велел дрону переместиться по адресу Громова-старшего, метку я поставил на купчину надежную, при любых помехах дрон его отыщет.

Ещё минут десять ничегонеделания, только сосредоточение, только сосредоточение, и наконец ощутил, что у меня на груди меч с по-настоящему заточенной кромкой.

Наниты переползают, медленные как улитки, в мои пальцы, а уже там весело и бодро понеслись с током крови, проверяя, не прохудилось ли что за их отсутствие.

Я осторожно вложил меч в ножны, стараясь не коснуться остриём выделанной кожи, закинул за спину и спустился на первый этаж. Наконец-то у меня настоящий меч, о котором мечтал! Надо дать ему имя, каждый великий меч имеет имя. Дюрандаль, Жуаёз, Эксалибур, Тисона, Аскалон, Азот, Хрисаор, Кроцеа Морс, Бальмунг, Бертинг, Хрутинг… да сколько их было. И все такие стр-р-р-рашныя!

Назову я тебя Лапочкой. Ты у меня будешь скромным и добрым. Пока не разозлят.

Внизу только Иван и Василий. Иван сразу же вскочил, вид бодрый, выспаться успел, доложил чуточку виноватым голосом:

— Ваше благородие, мы с Василием собрали по лекарским лавкам травы и корни по вашему списку, но вряд ли сумеем дальше сами…

Я вскинул брови, Иван смотрит смущенно и в то же время с победным выражением на лице.

— Что, — спросил я с недоверием, — зелье всё продано? Я же наварил на месяц вперед!

— Осталось на день-два, — уточнил он. — Идёт нарасхват. А потом хоть лавку закрывай.

— Забегался, — признался я. — Но в Академию я ненадолго, потом займусь насчёт зелья. Мы всё ещё работаем на репутацию.

Иван помялся, сообщил:

— Тут приходил один. Сказал, знаком с вами. Хочет наши зелья покупать партиями, чтобы отправлять куда-то в Сибирь. У него там пара лекарских лавок.

— Назвался?

— Михаил Туча, купец третьей гильдии. Говорит, вы с ним…

— Помню, — прервал я. — Понравился. Узнай, что и сколько хочет, по цене тоже договоримся. Ну, как мне кажется. А сейчас, увы, надо бежать!

— Ваше благородие, — крикнул он вдогонку, — зелье само не сварится!

Со двора отворилась дверь, Тадэуш заглянул вполглаза.

— Ваше благородие, автомобиль подан!

Я поморщился.

— Не для того автомобиль покупал, но ладно, так быстрее.

Что такое Щель Дьявола, размышлял по дороге, пока Тадэуш лихо гнал по тесным улицам, где дома строились в мире неспешных телег, а сейчас тесно даже скоростным коляскам на рысаках.

Если считать не по принятому здесь мнению, а по-настоящему, то это соприкосновение нашей вселенной и бозонной, простой народ её называет тёмной. Не потому, что тёмная по цвету, а тёмная в смысле непонятности. Вон как тот учитель истории диктовал: «История мидян темна и непонятна».

Монстры, конечно, здорово, но куда важнее, занимательнее и обещающе физические свойства пространства иной вселенной, над которыми с момента первого посещения ломает продвинутую память зеттафлопник.

Пока что столкнулся с тем, что в бозонном мире энергия накапливается в высшей организации материи, то есть в живых существах. Этим только могу объяснить, что после соприкосновения с нашим миром такое происходит и с нашими животными.

Значит, лучше всего должно накапливаться не в трилобитах, а в тех, кто выше по лестнице усложнения. В ящерах, а ещё больше — в млекопитающих.

Но тех пока что не встретил, пока что единственное млекопитающее в Щели Дьявола — я.

И, похоже, этот процесс уже начался. Судя по учебникам и лекциям преподов, магами становятся очень немногие. Все они из тех, чьи предки, а то и нынешние родители, побывали в Щелях.

Правда, лишь у немногих что-то сдвинулось в генах, изменения начали передаваться из поколения в поколение, так и появились первые маги, ещё совсем примитивные, сами пугающиеся некоторых своих свойств, не знающие что это и как пользоваться. Церковь в те времена сразу же объявила этих людей посланцами дьявола, и хотя в России инквизиции никогда не было, но много народу сгинуло в пыточных подвалах.

Но когда некоторые маги отличились в войнах России, монаршим повелением они было приравнены к остальному населению с запретом чинить им вред лишь на том основании, что они владеют магией.

Это был поворотный момент, после которого маги не только вышли из тени, но и стали пользоваться дополнительным почетом, им предоставлялись хорошие места на службе, а матери старались выдать за них дочерей в надежде, что и дети станут магами.

Начали издавать брошюры с описанием умений магов, попытки классификации их умений, а также иллюстрированные справочники по Щелям: каких тварей там можно встретить, какие там минералы, растения, птицы, насекомые.

Глава 14

На проходной долго проверяли мой курсантский жетон, посмотрели в бумагах, да, такой курсант существует, наконец, дежурный со знаками отличия вахмистра сказал с неохотой:

— В списках значится. Можете пройти, ваше благородие. Что-то я вас раньше не видел…

— Я тебя тоже, — ответил я. — С каких это пор Академию стали охранять казаки?

Во дворе пусто, как раз идёт вторая пара лекций, так что зашел сперва в столовую, кормят здорово, курсанты должны получать всё лучшее для учёбы и защиты Государя Императора.

Половой, что принес заказанный обед, с поклоном перегрузил с подноса на стол, на меня посматривает искоса, словно знает обо мне что-то неприятное или вовсе страшное.

Я поинтересовался мирно:

— Что здесь новенького?

Он поклонился, ответил быстро:

— Всё устаканилось, ваше благородие! После вас уже боятся наезжать на новеньких!..

— Я сделал хорошее дело? — спросил я гордо. — Какой я молодец!

В самом деле молодец, пересилил в себе тварь дрожащую, так что да, право имею! Не за себя, а за других, их защищаю. Потому что если не обломаю рога этим тварям сейчас, завтра других перебодают, а теперь вот ощутили, что папочка не спасет от удара в челюсть, после которого долго ходишь беззубым под насмешки сокурсников.

Далёкая дверь распахнулась, в столовую с гиком и весёлыми воплями ворвались курсанты, большая перемена на поесть и потрепаться всласть.

Я увидел среди вбежавших Толбухина и Равенсвуда, поднялся во весь рост и помахал рукой.

Оба с радостными лицами поспешили в мою сторону, плюхнулись на скамью справа и слева. Половой сразу же поспешил к нам, быстро поставил перед обоими те блюда, что они заказывали последнюю неделю, наконец-то определившись с предпочтениями.

— Соскучился, — сообщил я. — Не знаю, почему.

В самом деле чувствую с ними легко и свободно, сам не знаю, как у меня вырвалось:

— Эдгар, может, как-нибудь споешь нам с Федором? Толбухин будут счастлив.

Он дёрнулся.

— Ты чего?

Я сказал поспешно:

— Извини, мне всё почему-то кажется, что ты поешь очень даже хорошо.

Его глаза сузились, а голос стал холодным:

— Баронет, мне кажется, ты нарываешься на ссору.

Я поспешно выставил перед собой ладони.

— Прости, прости! Я в умении петь не вижу абсолютно никакого позора. И уверен, что актеров в конце концов перестанут хоронить за оградой кладбища. Красивый голос — это щасте! А у тебя он такой, что женщины млеют. Это твой козырь, пользуйся!

Он смотрел с подозрением, но я говорю так искренне, что наконец расслабился, буркнул:

— Странный ты, Вадбольский.

Толбухин поддержал:

— Ещё какой!.. И ни разу с нами в бордель не сходил.

— Запрещено Уставом Академии, — напомнил я.

Он отмахнулся.

— Зато в кафешантан можно. А там у них есть отдельные номера… Ах да, я тебе уже говорил! Сходим?

Равенсвуд посмотрел на нас даже не с укором, а свысока, как на существ, не знающих радостей выше, чем простейшие плотские.

— Не смотрите на меня так. Я не ходил и не пойду. У меня возлюбленная по имени Лючия. Я дружен с её старшим братом, владетельным лордом Генрихом Аштоном, в его замке меня принимают как родного сына, меня обожает Норманн, начальник стражи замка, а местный пастор Раймонд Бидебенд, наставник Лючии, заранее благословил на брак…

— О, — сказал я, — мне нравится его могучий бас. Редкий голос!

Он вздрогнул, посмотрел на меня внимательно.

— Вы его знаете?

— Догадался, — ответил я поспешно, — имя звучит! Хотя его чаще зовут Раймондо?

Он посмотрел уже с подозрением.

— Только в замке и только самые близкие…

Я отмахнулся, сказал как можно беспечнее:

— Неважно, Толбухин уже понял, в бордель тебя не затащить. Когда на родине ждет красивая и чистая невеста… эх, нам такое даже представить трудно. Не всем так повезло, как тебе, Эдгар!

Лицо его снова смягчилось, сказал светло и чисто:

— Да, это моё счастье и моё светлое будущее.

Я промолчал. Вдруг здесь и в самом деле будет?

Толбухин спросил заинтересованно:

— А ты чего здесь? Вроде бы сумел увильнуть от всех лекций? Только на сессии обязан?

— Точно, — согласился я. — Кстати, во мне начала пробуждаться эта… ну, магия. Потому и пришел. Где тут проверяют? Насколько помню, у нас из-за малости магов нет для них отдельного корпуса.

Оба едва не выронили вилки, Толбухин переспросил:

— Ты?.. Маг?.. Бу-га-га… Что, серьёзно?.. Вот уж на кого меньше всего бы подумал!.. Если не шутишь, то перво-наперво нужно заказать магический браслет!.. Будешь щеголять им, все барышни твои!.. А родители станут подсовывать дочек, такие женихи нарасхват!

Я пробормотал:

— Магический браслет?

Он всплеснул руками.

— Не знаешь? Ну что за люди в Сибири?.. Его может получить только маг. Отмечает сколько магии в тебе, какой у тебя ранг! Это очень престижно появиться с таким!..

Хорошее дело, подумал я, а то и сам не знаю, что во мне и сколько. С другой стороны, не в моих интересах привлекать внимание. И так уже частыми рейдами в Щели интересуются, начиная от Анрыла и заканчивая Горчаковым.

Конечно, в Щели ходить не перестану, но сделаем иначе… Скажем, пусть ходит Джамал, это моё второе «я», которым встречал Громова и требовал выкуп. Мне важна добыча, а не слава, а когда Джамал передаст лут мне, а я буду приносить его домой слишком часто, моя гвардия, давшая Клятву Крови, ни словом не обмолвится посторонним.

С браслетом же, гм… нужно посмотреть, на что в самом деле способен. Если что, выброшу, мол, монстры сорвали и слопали. А новый никак вот не закажу.

Со двора донесся настойчивый звонок, напоминающий, что перерыв на обед кончился, пора на занятия. Эдгар и Федор подорвались с мест, уже вышколенные курсанты, особенно Равенсвуд, заторопились на выход.

Я потопал следом, во дворе увидел Андрея Морозова, преподавателя фехтования. Высокий и весь из себя подчеркнуто молодцеватый, словно идёт в лезгинке, он ухватил меня ещё издали цепким взглядом, стиснул так, что я ощутил его железные ладони на моих плечах.

— Вадбольский! — голос его прозвучал четко и мужественно, словно поднимает бойцов в атаку. — Наслышан о твоих подвигах в Щелях!..

Я пробормотал в замешательстве:

— Да какие там подвиги… Так, подработка после занятий.

Он хохотнул, показывая белые крепкие зубы.

— Подработка?

— Ну да, — пояснил я, — одни подрабатывают официантами, посудомоями, а я вот собирая всякое разное в Щелях.

Он расхохотался.

— Хорошо сказано. Ты боец, каких здесь мало. Когда на воинский факультет?

— Инженерный, — отшутился я, — самый что ни есть воинский. А сейчас вот меня направили ещё раз провериться насчёт магии. Что-то новое чувствую в себе, а, как собака, сказать не могу.

Он сказал с интересом:

— Магия? Что ж, у тебя может быть только боевая магия! Хотя суфражисткки говорят, что ты им показывал что-то из магии иллюзий?.. Хочешь, проведу тебя и посмотрю, чтобы всё сделали быстро?

— Не стоит, — ответил я с неловкостью, — спасибо, там делов на пару минут.

Он хлопнул дружески по плечу, я потопал дальше один. Походы Вадбольским по Щелям Дьявола пора прекращать или сводить к минимуму. Дальше пусть Джамал, ему можно как угодно часто.

Отделение для проверки магов на ранг оказалась вполне уютной комнатой, больше похожей на кабинет, где обязательный канцелярский стол, книжные шкафы, хотя вместо книг пухлые папки с результатами тестов курсантов за все годы, дюжина стульев, сдвинутых к стене и три уютных кресла напротив дивана.

Вторую часть комнаты занимает деревянное сооружение, где главное место нечто вроде пюпитра, но вместо нот отполированная гладкая пластина из коричневого камня с зелёными крапинками малахита.

Перед пюпитром грубо вырубленный из цельного куска дерева стул, точнее, табуретка, если ею можно назвать этот пень с тоже гладкой поверхностью. По бокам высятся столбы из тёмного дерева, на мой взгляд совершенно лишние.

Навстречу вышел очень худой мужчина с нервным лицом и тревожно подрагивающими глазами. В одной руке бутерброд, в другой лист бумаги с мелко написанными строчками из нервно изломанных слов.

— Вы к кому?

— Мы бы провериться, — сказал я. — Курсант первого курса инженерного факультета Юрий Вадбольский. Что-то начал замечать в себе странное… То ли изжога, то ли магия. Лучше бы магия, это же как круто стать магом?

Он откусил ещё, прожевал и сказал с иронией:

— Магом?.. И, конечно же, боевым? Не всякий, кто способен к магии, вообще им становится. Я имею в виду, так и остаются на стадии способного к магии. Таких в Академии едва ли не треть, но настоящих едва ли дюжина.

— Так это здорово, — сказал я.

Он хмыкнул.

— Все они преподаватели. О чем это говорит?.. Что удалось преодолеть барьер «способного к магии» только через годы упорного труда. Так что, юноша, старайтесь не слишком очаровываться сейчас, чтобы потом не рухнуть в пучину отчаяния. Увы, с особо чувствительными натурами так бывает.

— Я сибиряк, — сообщил я гордо. — Дуб дубом.

— Ну, тогда давайте проверим, что у вас за такие способности…

— Для того и пришел.

— Правильно, что ещё в Академии делать? Не учиться же.

Он дожевал бутерброд, вытер ладони о полы кафтана, уже и так блестящего, как молодой лед на столичном катке, усмехнулся одной половинкой рта.

— Имя, фамилия, курс?

Я послушно ответил на все вопросы, он нетерпеливым жестом указал на пень, заменяющий стул.

— Сядьте, обе ладони на пластину. Пальцы растопырьте, как коршун при виде цыпленка. Когда скажу «Начали», не двигайтесь и постарайтесь не дышать. Это для точности.

— Всё сделаю, — пообещал я и спросил наивно, указывая взглядом на оборудование: — Это всё непростое?

Он ответил сухо:

— Из Щели Дьявола. Соорудили пятьдесят лет тому. Лучшие маги Империи.

Я сел на пень осторожненько, всё нормально, сделал короткую гипервентиляцию, однако едва опустил ладони на поверхность пюпитра, как ощутил легкое покалывание в кончиках пальцев, что быстро побежало от ладоней по рукам. По телу уже медленнее, что и понятно, там больше как нервных нитей, как и этих, что появились или пробудились в процессе насыщения маной.

Когда волна тепла докатилась до задницы, уже стало трудно задерживать дыхание, но прежде, чем я сделал выдох, наставник сказал довольно:

— Есть!.. С первой попытки!.. Вот что значит, хорошо задержать дыхание, я же говорил, а мне не верили!

— Что показывает? — поинтересовался я.

Он внимательно всмотрелся в отпечаток моих ладоней, там поверхность пластины стала тёмно-фиолетовой, отчетливо сохраняя контур как ладоней, так и растопыренных пальцев.

— Да, — ответил он быстро, — у вас способность накапливать магию. Пока на самой начальной стадии. Можете начинать пробовать что-то простенькое. Зажечь огонек на кончике пальца, подвигать хлебный шарик на столе… Это очень много, уверяю вас!

— Для начинающего?

Он сказал так же быстро, словно бежит за уходящим поездом:

— Большинство на этом и останавливаются. Старайтесь! Рвите жилы! Вполне возможно, сумеете продвинуться выше. И начинайте читать трактаты, как управляться с магией, раз уж вам поддается. На эту тему у нас масса книг в библиотеке! Столько магии нет, сколько по ней книг.

Я поднялся, сказал счастливым голосом:

— Благодарю, это же как мне повезло! Спасибо, большое спасибо!

А вот хрен тебе, сказал себе, когда вышел за дверь. Катание шарика по столу, как же. Только бы начать, а там раскочегарюсь, искры полетят. Люблю смотреть в пламя костра… похоже, люблю жечь.

Так что начну пробовать, как управляться с огнем. Ведь когда-то и добывание огня трением считалось магией. А уж ударами кресала по камню — вообще волшба немыслимая и страшная!

Глава 15

В канцелярии посмотрели выданные в проверочном кабинете бумаги, окинули меня подозрительными взглядами, в которых я видел зависть, злость и разочарование, что опять повезло кому-то, а не им, послали в кабинет к начальнику.

В кабинете за большим столом работает с бумагами мужчина, которого я меньше всего мог представить в обиталище магов. Крепкий, поджарый, с лицом кадрового сержанта, что день и ночь гоняет новобранцев, даже подстрижен под ежика, как чаще всего делают те военные, которые постоянно на передовой.

Он поднял на меня тяжёлый взгляд, я увидел в нем неприязнь, но он тут же пригасил её, осведомился сухо:

— Ко мне?

— Да, — ответил я, сделав три строевых шага, положил на стол бумаги и сказал четко и громко: — Курсант Юрий Вадбольский прибыл за получением магического браслета!

И замер, вытянувшись и опустив руки по швам. Чуточку переигрываю, но, надеюсь, кадровый военный не заметит моего дурачества.

Он кивнул с одобрением, оценив мою выправку, взял бумаги, коротко просмотрел и отодвинув в сторону.

— Вадбольский, Вадбольский… Что-то я о вас слышал. Ах да, вы тот курсант, что сопровождает в Щель Дьявола суфражисток?

— Так точно, — отчеканил я. — Бдить и недопущать!.. Им ещё рожать, стране нужны здоровые женщины!

Он снова кивнул с явным одобрением.

— И ещё вы тот, кто ходит в Щель Дьявола в одиночку?

Всё, мелькнуло у меня, с походами точно завязываю прямо щас. Любая известность привлекает внимание, а мне лучше подольше оставаться человеком-невидимкой типа официантов, почтальонов или дворников.

— Было такое, — ответил я осторожно, — бедный человек всегда ищет подработку.

Он смотрел на меня испытующе.

— Вы прекрасный воин, если поход в Щель Дьявола для вас только подработка. Но каким образом… вдруг маг?

— Это дополнение, — сообщил я. — Как к мечу ещё и кинжал. Пусть будет, я запасливый. Вдруг сгодится в бою и в воинских манёврах?

Он хмыкнул, что-то быстро написал на бумагах, которые я принес.

— Третья дверь по коридору. Там выдадут браслет и подгонят по руке.

— Благодарю, — ответил я и, четко повернувшись через левое плечо, прошагал до двери.

Третья дверь с легкомысленной надписью «Браслеточная» открылась туго, словно в банковское хранилище золота, пахнуло ароматом хорошо выделанной кожи и запахом горячего металла.

В жарко натопленной комнате три стола, пятеро мастеров обнаженных до пояса, лишь кожаные фартуки прикрывают грудь, трудятся над узкими металлическими полосками, сгибая, нанося зубилом мелкие насечки, в глубине комнаты вдоль стены тигли и прочая алхимическая аппаратура, которая необходима при создании артефактов.

— Драсте, — сказал я, — к кому обратиться?

Ко мне обернулись двое, оба крупные мужики, как и тот сержант совсем не похожие на утонченных магов.

— Чего тебе, вьюнош?

Я молча протянул бумаги. Один взял, просмотрел бегло, хмыкнул.

— Комель, принеси-ка браслет малышу…

Второй окинул меня оценивающим взглядом, особенно мои не слишком уж толстые руки, кивнул и отправился в ту сторону, где на столе возле тиглей блестят металлические полоски.

Я жду молча, только осторожно приблизился на расстояние, чтобы можно было рассмотреть на верстаке полоски кожи явно тварей из Щелей, металлические колечки, их не одеть даже на палец младенца, ага, понятно, это основание для камешков…

На меня оглядывались с подозрением, но я близко не подходил, с моим зрением хорошо вижу каждую микроскопическую деталь, а там есть интересные штуки.

Столы здесь — некая помесь кузнечных и ювелирных, вернее, с кузнечных поступают на ювелирные, а уже там над ними работают, соединяя заготовки в единые браслеты.

Сам по себе браслет мага — полоска кожи и металла шириной в три сантиметра. Кожа, как понимаю, служит подкладкой, чтобы не натирало руку, в металл впаяны полудрагоценные камешки, все тёмные, я в камнях не разбираюсь, потому заглянул в память зеттафлопника, яшма, камень не драгоценный, даже не полудрагоценный, есть и такая категория, а простой поделочный.

— Давай руку, — велел подмастерье грубым голосом, в котором я определил жгучую и почти не скрываемую зависть, — можешь носить, не снимая. Но захочешь снять, снизу защелка.

Он умело застегнул на том месте, где я раньше носил часы, а потом фитнес-браслет. Я ощутил приятное прикосновение натуральной кожи, в этом мире всё натуральное, а из семи камешков яшмы один засветился на пару секунд, затем принял чёрный цвет.

Подмастерье буркнул:

— Первая ступень Новичка. Ниже не бывает.

Подошел начальник мастерской, взял меня за кисть, повернул, осмотрел в первую очередь защелку, затем только бросил беглый взгляд на камешки.

— Ну, парень, — сказал он по-свойски, словно он граф или герцог, потому не видит разницы между простолюдином и баронетом, — поздравляю!.. У тебя есть шансы зажечь всю цепь!

Несколько мужиков, что прервали работу, смотрели на меня во все глаза. Я видел на их лицах, что дуракам везет, а вот они пашут, пашут на одном месте, и ничего не происходит.

— Спасибо, — сказал я сдержанно, — ну я эта… пошёл зажигать?

Он усмехнулся, по глазам вижу, что не верит в то, что сказал. Абсолютное большинство останавливается на первом-втором уровне, редкие добираются до третьего, а уж четвёртый камешек загорается вообще у единиц, что именуются то ли высшими Магами, то ли Архимагами, для меня это неважно, да и не собираюсь карабкаться до тех высот.

— Дерзай, вьюнош, — сказал он равнодушно. — Без дерзания нет побед.

— Спасибо, — ответил я. — Спасибо, пошёл дерзать во славу Императора и Отечества!

Выйдя во двор, подумал, хмуро, что с магией тоже разберусь, но чуть позже. Сейчас важнее поскорее определиться, с чего начать настоящее восхождение, когда со мной будет подниматься и вся страна. Есть много изобретений, что могли быть сделаны века тому, как в своё время писал Альтов, дескать, подзорную трубу и телескоп могли изобрести в древности, издавна шлифовали линзы с различными свойствами, но не приходило в голову посмотреть не через одну, а через две. Дескать, даже через одну искажает изображение, глупо даже пробовать через две!

И таких случаев тысячи и тысячи.

Пока я проходил тест, а потом получал браслет, прошло две пары, прозвенел звонок, двор начал наполняться народом, с той стороны я увидел Глориану, но не успел отвернуться, как она подозвала повелительным жестом, не позволяющим возражений или вопросов.

— Вадбольский…

— Ваша светлость, — ответил я и смиренно поклонился, — я у ваших ног… Вы какой размер носите? Туфли красивые но не жмут, как ногу Цезаря? Я знаю средство от мозолей.

Она прервала:

— Вадбольский, мне нужно то зелье, что вы раздали нам перед прошлым походом!..

Я развел руками.

— Ваша светлость, я уже сказал, но для вас охотно повторю, вы же княжна, вы на такой высоте, что не всё сразу доходит отседова снизу от презренной земли. Вы как жираф, есть такой удивительно умный зверь, но из-за длинной, очень длинной шеи…

— Вадбольский!

Я вздохнул, развел руками.

— В общем, зелья, увы, мало. Наладить выпуск… затруднительно и обременятельно. Обременительно! Ух, какой длинное нерусское слово… Хотя почему нерусское? Если покопаться хорошему языкознатцу, как вот я…

Она прервала требовательно:

— Что необходимо?

— Во-первых, — сказал я и загнул палец, — ингредиенты.

Она вскинула бровь.

— Что это?

— Компоненты, — пояснил я, — если говорить по-простонародному. Вы же знаете, что даже простейший шартрез, который сейчас так в моде на приёмах, состоит из двухсот пятьдесят ингредиентов…. Простите, компонентов, почти всё из трав… И собрать непросто…

Она даже голову откинула чуточку, а глаза стали обалделые. И что я назвал ликер шартрез простейшим, и что он не вот так просто появляется на полке буфета, а производится из такого множества трав…

— А купить? — уточнила она.

— Ваша светлость, — ответил я с надлежащим смирением. — У меня всё есть, кроме денег и счастья. Но без счастья обойтись можно, всё так живут…

— Понятно, — прервала она, — нужны деньги. Дайте список… вы писать умеете?.. я прикажу слугам пройтись по лавкам.

— Это будет стоить дорого, — предупредил я. — Только на один флакон понадобится трав тысяч на семьдесят!

Она с самым высокомерным видом приподняла бровь, на один званый вечер в ресторане уходит больше, и я это знаю, как и она понимает, что дразню.

— Но если делать штук десять, — добавил я, — то затраты можно снизить до шестидесяти пяти!

Она поморщилась, для её семьи что семьдесят тысяч, что шестьдесят пять — то и другое мелочь, разница с высоты их величия не видна.

— Понадобится много, — сообщила она, глядя на меня, как на жука-скарабея у её ног. — За этой Щелью будут ещё!

— Ваша светлость, — произнес я и шаркнул ножкой, подумал и шаркнул второй, уже как конь копытом. — Сегодня же передам вам список!

А что, пусть раскошеливается. Зелья наделаю в самом деле на всю сумму, но половину оставлю себе, моей армии тоже понадобится. Тем более, что из собранных по списку трав я наделаю ещё и ещё некоторые интересные зелья.

Прозвучал звонок на занятия, Глориана повернулась и пошла в здание, тут же забыв о баронете, дескать, повеление ему озвучила, всё выполнит, она же княжна, а я хто?

Я проводил её взглядом, вздохнул и пошёл к выходу из Академии. Она права, любое общество держится на соблюдении субординации. В России с её особенностями все и всегда были служивыми: князья, бояре и крестьяне. Потом, при Петре Первом, закрепили законодательно, но Екатерина Вторая издала декрет «О вольностях дворянства», которым отменялась обязанность дворян идти на военную службу.

Потом Павел сдал взад и восстановил обязанности дворян служить в армии. Потом были дополнения, что можно заменить на государственную службу, затем вроде бы вовсе отменили. Дворянин мог заниматься хоть торговлей, хоть просто вести светскую жизнь и волочиться за женщинами, однако на таких смотрели с брезгливым презрением, до государственных служб не допускали, и вообще они, как говорят, позорили свой Род, потому патриархи рода принимали свои меры.

Потому мне можно обойтись без службы в армии и сохранить репутацию, если смогу быть чем-то полезным для Отечества, типа изобрету бездымный порох или придумаю как разделять нефть на бензин и мазут. За это можно и титул графа получить от Императора, хотя на самом деле из его Канцелярии, у Императора хватает дел с королями, императорами и султанами соседских держав.

Потому да, пребывание в Академии сокращу до минимума, полезными знакомствами здесь не обзаведешься, все как под гребенку молодые идиоты на любой лекции только и мечтают, как выйдут во двор и подкатят к курсисткам…

Что ещё особенного было создано в этом веке, что повлияло на промышленность и вообще подстегнуло научно-технический прогресс? Мимеограф, фонограф, фотобумага… ладно, это на потом, а вот коса-литовка, которую могли бы изобрести ещё в эпоху фараонов, резко увеличит сбор урожая в разы, а то все серпами да серпами…

Легко можно заменить вонючий дымный порох бездымным, а то после первых выстрелов перед стрелками вырастает такая чёрная стена дыма, что уже и не видно куда стрелять… нет, что-то душа не лежит заниматься военными делами, я же трансгуманист, лучше для начала изобрету спички, это проще простого, а как облегчит быт

Глава 16

Тадэуш подогнал автомобиль к дому, широко распахнул дверцу и гаркнул:

— Ваше благородие, карета подана!

Соседей, правда, близко нет, домик на отшибе, но Тадэуша понимаю, автомобили — дело господское, не каждый даже богатый в состоянии купить, карета куда привычнее или экипаж с личным извозчиком, что уже не извозчик, а кучер в одежде со знаками Рода хозяина.

У нас же электромобиль, пусть и дорогой, зараза, но не чадит, не рычит, его не трясет, а скорость развивает дай Боже, это не тихоходы на паровом ходу.

Хотя чему удивляюсь, электромобили появились на сотню лет раньше автомобилей с двигателем внутреннего сгорания. В 1828-м году родился Лев Толстой, в том же году Аньош Йедлик создал передвигающуюся на электричестве тележку, в 1841-м году уже бегали первые электромобили, к концу девятнадцатого века русский дворянин Романов создал омнибус на семнадцать человек, что пользовался громадным успехом, а скорость в 37 с лишним километров в час казалась фантастической для городского транспорта, хотя в том же году конструктор Бейкер достиг на своих автомобилях скорости в 130 километров в час.

Потом пришли более простые и дешевые автомобили с паровой машиной, где топливом служили высушенные берёзовые дрова, а потом уголь. Эти новые автомобили дешевле в производстве, развивают невысокую скорость, чадят и коптят, но что делать, о бензине не узнают до следующего столетия, уже двадцатого, да и потом ещё четверть века во всём мире будут спорить, как же наладить его производство.

У меня электрический автомобиль, пусть старенький, пересобранный несколько раз, очень прожорливый, паровые на дровах куда дешевле и в обслуживании, но я хоть и не в состоянии покупать кристаллы, для меня слишком дорого, но в состоянии сам добывать их в Щелях Дьявола.

Тадэуш горд, лихо рассекая на нем по городу, пусть и старенький авто, но сразу видно: едет аристократ, пусть обедневший, но этот авто когда-то куплен за агромадные деньги совсем новеньким!

Я опустился на сиденье рядом с Тадэушем, он уточнил:

— В Щель?

— Верно мыслишь, — ответил я. — Только в другую.

Он повернул ко мне голову с изумленными глазами.

— А что, в прежней уже всё выбрали?

Я отмахнулся.

— Там мелочь, а мы растём? Растём. Узнал тут ещё про одну. Говорят, там сложнее. Надо пробовать.

Он охнул.

— Одному? Ваше благородие, в Щель, если кто и ходит, то большими отрядами!

— Пусть, — ответил я безучастно. — Не люблю отвечать за других.

— А кто любит? — спросил он. — Но одному легко пропасть.

— Когда один, — напомнил я, — и удрать не стыдно, а если с кем-то, то надо оставаться и драться. А это не всегда, понял?

Он осторожно вывел авто на дорогу. Я указал направление, он вцепился обеими руками в колесо руля и погнал, ловко избегая столкновения с колясками, что иной раз заезжали «не на свою», хотя извозчики уже договорились, в какую сторону ехать по правой, а в какую по левой.

Только высшие обезьяны смутно понимают, что человек нечто иное, чем они, а собаки вот уверены, что человек — это самая крупная и мощная собака, и это счастье, если такой собакен станет их вожаком, потому что с ним всегда будет добыча и щасте.

С кошками не проходит, они индивидуалисты, подчинения не приемлют, зато все стайные существа легко поддаются влиянию, слоит только внушить, что я их вожак.

Так я мысленно спустился до муравьев, заманчиво их подчинить, но с ними одна, зато большая сложность. У них нет вожака, есть муравьиная королева, что занята кладкой яиц, где-то от десятка до тысячи в сутки, но при всей своей ценности она не вождь, у муравьев своя муравьиная демократия. В черепе всего один-два ганглия, что вообще мизер, потому учёные долго не могли понять, как муравьи освоили скотоводство, ирригацию, выстроили подземные пещеры, где разводят редчайшие виды грибов для корма, в лабораториях так и не смогли воспроизвести, и почему муравьи стали самым распространённым видом, заселив всю планету, за исключением зон вечной мерзлоты, где нет смысла рыть туннели.

Так что соблазнительную идею завести себе пета, умного и работающего на подхвате, пока приходится задвинуть в глубокий ящик, но отказываться от неё не буду.

Если воротничок отстегнуть и не вернуть в течении двух суток, рубашка начинает процесс восстановления, то есть воротничок медленно и скучно нарастает снова, используя энергию солнечного света и космических лучей, пронизывающих пространство. Атомарный материал берется из перерабатываемого воздуха, на восстановление воротничка уходит целая неделя. Если времени много, а его всегда мало, даже в обрез, можно обзавестись целой армией дронов, размером с бабочку, то есть с воротник… но кому такая дурь придет в голову?

Чтобы запустить механизм апгрейда летающего воротничка-дрона, нужно долго и старательно вливать в него энергию, солнечного света уже недостаточно, но если раньше мне было неоткуда брать, то когда наткнулся на возможности тёмных кристаллов из Щелей…

Потому да, я же человек технологированного по самое немогу мира, буду развивать и совершенствовать дрона. Даже двух. Хотя первого уже не воспринимаю, как дрона, это моя умная и красивая летучая мышь-переросток. Зовут её пока что просто Мышь, а дальше посмотрим. Мы, человеки, тоже получили право с момента совершеннолетия менять себе имена и фамилии, да не по одному разу, так почему же отказывать такой милой мышке, а что, она не человек?

Второго проще бы сделать тоже под летучую мышь, но я же художник, в тренде оригинальность. И хотя сейчас далеко от того мира, но нельзя себя терять, потому соригинальничал и сделал крохотного сычика, на что ушли все запасы тёмных перлин и кристаллов,.

Наполеоновские планы насчёт армии послушных дронов пошли прахом, только и сумел, что создал третьего, размером с сам воротник, только в виде бабочки-капустницы… хотя зачем такая сложная маскировка, всё равно покрою стелс-краской.

Будет чисто разведчиком здесь в Петербурге, а вот первым двум придется не просто собирать в Щели нужное, но и самим отстреливать слабеньких монстров выстрелами из лазера, это простая техника. Ну, как только сумею довести её до ума.

Я давно присматривался к этой Щели, что по слухам выглядит не просто опасной, а вообще непроходимой. Да и судя по отчетам, экспедиций полегло не счесть, а те, что вернулись, сообщили, что чем дальше продвигаешься, чем слаще, словно неведомые сирены зазывают…

Вернулись только те, кто благоразумно подавил в себе этот непонятный зов и поспешил обратно.

— В любом случае могу вернуться, — сказал я вслух. — Не трусь, Вадбольский!.. Ты же ботан, ты осторожный! А ещё знаешь больше, потому должен уметь больше.

Тадэуш долго гнал по проселочным дорогам, пока вдали не показалась каменная широкая башня в два-три этажа, а за ней мощный забор из местного камня, ворота заперты.

— Настоящая фортеця, — сказал Тадэуш с уважением, — видать, тут очень опасные твари.

— Какая фортеця, — возразил я. — Форт, да и тот крохотный. Там человек десять поместится, не больше.

Он уточнил:

— Если благородного сословия. А простолюда пятнадцать-двадцать.

— Жди здесь, — велел я. — Схожу на разведку.

— Могут не пропустить, — заметил он. — Охрану не зря же поставили?

— Может и зря, — сказал я. — Увидим.

И в самом деле, вышел из автомобиля, прошел чуть по дороге, потом как бы решил сократить путь через лесок, а едва зашел за деревья, накинул на себя стелс-плащ и пошёл уже напрямую к стене.

Вовсе не потому, что стража не пропустит, не люблю отмечаться. Мало таких сумасшедших, что ходят в одиночку. Обычно после первого-второго раза уже не возвращаются, а если всякий раз увидят выходящего целым, начнутся ненужные вопросы, ненужное внимание.

Стену перелез без проблем, на той стороне с сердечным трепетом увидел круг перегретой земли, так Щель Дьявола выглядит из-за струй пара, что вырываются из глубин.

— Рискнем, — сказал я себе с дрожью в голосе. — Во всяком случае, если не врут, там погибают не сразу. Но с чего я вдруг и погибну? Это другие гибнут.

Глава 17

Мгновенная потеря ориентации, легкая тошнота, я торопливо присел, если уж падать, то не с высоты своего роста, но аугментированный организм быстро освоился, зрение очистилось и сообщило, что мир удивительно светел и чист, никаких ужасов не видать.

— Мата, — велел я. — Разведай!.. Ты теперь не безликая мышка, а великая Мата Хари. Запомнила? Ты такая же красивая. Нет, это она такая же красивая.

Летучая мышь, что давно не мышь, и уже почти не летучая лисица, а что-то вроде летающего кабана, оттолкнулась от моего плеча мощными лапами и взвилась в воздух.

Я потянул ноздрями, воздух отличается от привычного, но в те времена он и был иным, это мой организм сейчас быстро перестроился, а те, кто пришел бы со мной, могли бы начать хватать ртом воздух, как рыбы на берегу, пришлось бы тащить обратно, пока не вырубились один за другим.

Зеттафлопник выдал список анализов воздуха, начиная с температуры и влажности, а дальше соотношение кислорода, азота, аргона и углекислого газа, плюс инертные, в которых ещё нужно разобраться. Некоторые здесь совсем не инертные, почему-то мощно воздействуют на дыхательную систему и нервную, хотя не должны… но это в бозонной вселенной не должны, а в этой ещё разбираться и разбираться.

— Мониторь, — велел я. — Если что слишком, лучше вернусь.

Картинки от дрона идут четкие, яркие, цветные, как будто летит над лесостепью Украины, много цветов, даже кустарники в цвету, а деревья напоминают цветущие каштаны, такие же могучие стволы и пирамидальные чаши крупных белых цветов.

— Животные, — выдал дрон приятным женским голосом. Раз уж дал имя Мата Хари, значит тут же посмотрела, что это такое и моментально скопировала её сводящий с ума мужчин обворожительный голос, — похоже, опасные. Нас не видно, но как-то ощутили.

— Как определили, понять сможешь?

— Пока нет. Но не визуально.

— По моему топоту? Или я громко соплю?

— Маловероятно.

Или по запаху, мелькнула мысль. Впрочем, вполне возможно, начинают сказываться эффекты бозонного мира.

— Далеко?

Дрон поднялся выше, на краю картинки в мою сторону катится тёмная волна явно живого. По моей мысленной команде Мата Хари укрупнила изображение, бегут не лемминги топиться, как вначале показалось, а достаточно крупное зверьё, размером с собак, но с огромными мандибулами, плоскоголовые, шесть лап, как у насекомых, но хвосты бубликом, только на конце холодно поблескивают острые жала, размером с кинжал зуава.

— Опробуй лазер, — сказал я торопливо. — Бей на поражение! А там посмотрим…

Мата Хари резко снизилась, подлетев к животным почти вплотную, коротко блеснула вспышкой. Длится где-то с фемтосекунду, но глаз улавливает за счет того, что отпечаток в глазу остаётся на секунду-две, затем вспышки пошли одна за другой.

Минут через пять я уже своими глазами увидел эту стаю, а это точно стая, а не стадо. Звери, некая чудовищная помесь насекомых и ящеров, мчатся ко мне, ломая кустарник и топча нежные цветы, и я отчетливо уловил их жажду убийства.

Я выставил перед собой меч, сердце едва не вырывается из груди, мышцы напряглись, а восприятие сильно замедлилось.

В стае где-то штук двадцать, полсотни саженей промчатся, не успею «мама» сказать.

Я до предела разогнал метаболизм, двигаться надо ускорено, зверей двадцать… нет, уже девятнадцать… восемнадцать, семнадцать…

Я пригнулся, готовый выдержать удар всей оставшейся стаи, но до меня добежали только две твари. Я взмахнул мечом, взмахнул ещё раз… и обе красиво рухнули в прыжке, рассеченные пополам модифицированным мечом.

Мата Хари тяжело приземлились на вытянутые лапы рядом, сразу осела к земле, словно вес у неё под тонну.

— Молодец, — выдохнул я. — Лазер вроде бы хорош…

— Сорок два протоящера, — доложила она довольным голосом. — Кристаллы в восьми животных. Но аккумулятор разрядился. А ещё хорошо бы сократить интервалы между выстрелами.

— Подкрутим, — пообещал я, воспрянув духом. — Как только, так сразу. Хорошо, что с ходу видишь, какие с кристаллами, какие без.

— Только с дистанции в сорок два сантиметра, — сообщил дрон. — Но в воздух подняться не смогу.

— Сейчас поправим, — пообещал я.

Я с ножом в руке поспешил к тварям. Дрон показал в добежавшей до меня двадцатке троих с кристаллами, я быстро и уже умело взрезал черепа, следуя линиям, где толстые кости состыкуются.

Мата Хари наблюдала за мной, как показалось, с интересом, сказала негромко:

— Я тоже это заметила, но через плоть нечетко…

— Ни фига себе, — сказал я озадаченно, — Фиолетовый!

— Этот кристалл, — ответила она. — уже одиннадцатого класса, потому фиолетовый. В нем энергии в десять и шесть десятых больше, чем в тёмном.

Я с сомнением повертел в ладони фиолетовый кристалл. По размерам такой же, но, как помню, у нас тоже емкость аккумуляторов росла с развитием технологий, а размеры оставались прежними, а потом ещё и уменьшились.

— Проверим, — сказал я с сомнением, — только бы у тебя ничего не перегорело!..

Мата Хари наблюдала большими глазами ночного хищника, как я тщательно вытер все восемь кристаллов, один ещё и высушил, задержал дыхание и приблизил к опустевшему гнезду приёмника кристаллов.

— Режим блокировки включен?

— Да, — ответила она. — Сразу прерву процесс, если энергии будет слишком…

Я вставил взамен разряженного, тут процесс крайне странный: из-за того, что вещество по Эйнштейну всего лишь спрессованная энергия, энергетические кристаллы, теряя энергию, просто исчезают, испаряясь в атомарном мире.

— Ну… как? — спросил я.

— Всё верно, — ответил дрон. — Энергии в десять и шесть десятых по сравнению с предыдущим, расходуется медленнее.

— Прекрасно, — сказал я с чувством. — Чем дальше в лес, тем толще партизаны. Надеюсь, встретим и такое щасте, из которого выковыряем аккумуляторы в десять раз мощнее даже этого!

Голова кружится, малость подташнивает, зато ощущение неимоверной мощи буквально разрывает тело. Зеттафлопник, что постоянно мониторит моё здоровье, сообщил озадаченным тоном, что во мне всё отчетливее проявляется третья нервная система.

— Что? — переспросил я непонимающе. — У человека только две!

— Можно назвать как-то иначе, — ответил он. — но все признаки третьей сигнальной. И теперь можно наконец-то определить, что она накапливает энергию бозонного мира…

Я охнул.

— А кристалл, где во мне будет этот… кристалл?

Он ответил лаконично:

— Всё ваше тело кристалл.

Как-то догадываюсь, в кристалл не превращусь, просто зеттафлопник не может осознать понятий, которые не загрузили конструкторы и программисты. Может быть, всё дело в том, что у животных, даже у человека до трёх лет, существует только первая сигнальная система?

С трёх лет начинает развиваться вторая сигнальная, так что у взрослого место занято, потому добавочная энергия этого мира не оформляется в кристалл, а распределяется по всему телу.

Но это говорит, что человек ещё не конечная станция, эволюция продолжает из него что-то лепить ещё, не понимая, что безнадежно запаздывает, хайтек работает быстрее.

Но всё-таки, как эти люди, которых называют магами, определяют, кто из них огненный, кто водяной, а кто ветреный?..

Мата Хари снова в воздухе, пошла вперед, я мне не видно как и по кому стреляет, но чувствовал зарождающейся третьей сигнальной системой и, подключившись мысленно к её сенсорам, увидел сверху как внизу на земле падает то один, то другой зверь.

Мата Хари, чтобы уменьшить расход энергии, идёт на минимальной высоте, поднимается только при опасном монстре, тот может подпрыгнуть, зато сама бьет очень точно, редко на какого монстра тратит больше одного импульса.

Я король, мелькнула счастливая мысль. Если так и дальше, быстро напитаюсь магией, даже очень быстро. На что у других годы опасной охоты, я пробегу за неделю-две, только бы не лопнуть от избытка…

С тревогой прислушиваюсь к себе, энергия всё ещё продолжает впитываться, хотя Мата Хари уложила уже больше сотни монстров!

Всматриваясь в скан своего организма, его в режиме реального времени повесил перед моими глазами зеттафлопник, с дрожью увидел, что помимо кровеносных сосудов и разветвленной сети нервной ткани всё ярче проступает и совершенно новая структура. Точно не кровь и даже не лимфа, что-то иное, что проявилось с поступлением магии из-за гибели местных тварей.

Всё тело уже пропитано маной, так называют в Академии, и вот в нем я с душевным трепетом вижу, как всё отчетливее проступают каналы, по которым эта непонятная мощь перетекает из одного органа в другой!

Когда вырезал кристаллы и мохнатые перлины, впервые задумался, кристаллы используют только как накопители для автомобилей, а переработанные жемчужины восполняют магическую мощь людей, но мне энергию отдают те и другие.

Видимо, из-за аугментации, и что во мне зеттафлопник, то есть механические части?

— Мата, — попросил я, — посмотри, что дальше. Что-то очень уж легко получилось. Словно заманивают… Но и возвращаться стыдно, только начали.

Она не пошла вперед, просто поднялась выше, делая поле зрения шире. Я тоже посмотрел вверх, на этот раз не в замкнутом пузыре, путь и громадном, а как будто на дне гигантской трубы, небо всё ещё нашенское, но вот ненашенские стены сзади и справа вижу вполне отчетливо.

— Динозавры, — сообщила она — Группа архозавров из клады авеметатарзалий…

— Это что, — удивился я, — уже триас?.. Хорошо скачем по эпохам! Даже по периодам… Какие и сколько?

— Два спинозавра, — сообщила она, — велоцирапторов где-то с десяток, там заросли хвоща, точно не определить, и пара брахиозавров.

— Точно, триас, — сказал я. — Велоцирапторов сможешь?

— Да, — ответила она. — но спинозавров точно нет. Даже разозлить не смогу.

— Спинозавров оставим, — велел я. — Все говорят тираннозавр рекс — царь динозавров, это они спинозавров не видели! Этот гад побольше и посильнее. Они там что, вперемешку?

Мата Хари на моё удивление даже хихикнула, так входит в роль:

— Спинозавры бы всех сожрали!.. Нет, брахиозавры копаются в зарослях плаунов, стайка велоцирапторов в двух километрах левее в местном лесу из хвоща, а спинозавры по шею в воде охотятся на рыбу.

— Там что, дальше море?

— Озеро, но доступна только часть.

— Понятно, пусть ловят. Займись велоцирапторами, а я подберусь к брахиозаврам.

Брахиозавры ещё те кузнечики, едят одну лишь травку, абсолютно травоядные, никогда не нападут, но я помню, что и конь может укусить, не только лягнёт, а корова поднимет на рога, если обидишь.

Осторожно двинулся в их сторону, хотя опасался не самих брахиозавров, они ещё далеко, но неприятности могут вынырнуть даже из-под земли, а также в мире существуют и летающие ящеры.

Часть третья

Глава 1

Брахиозавр похож на увеличенную копию жирафа из-за длинных передних ног, задние вдвое короче. Он и питается верхушками деревьев, как жираф, шея подлиннее жирафьей, метров восемь-девять, моя единственная трудность в том, что на высоту тринадцати метров, попробуй подпрыгни, а так эта пятидесятитонная махина защищена прочной костяной броней и очень толстой кожей.

Я посмотрел, как пара самозабвенно жрёт листья, мелькнула мысль, ну нельзя же убивать только потому, что могу? Мы даже волков спасаем из болота или полыньи, научились ценить и беречь жизнь не только человечью, даже законы приняты насчёт защиты животных…

Ну да, сказал внутри меня пещерный человек, тогда в интересах справедливости заступись за эти деревья! Вон как жрут, сок так и брызжет, а это же кровь растений, они тоже живые, чувствуют, им больно, они кричат, только люди предпочитают не слышать, чтобы не попасть в ловушку своего милосердия.

Я выдёрнул меч из ножен, за справедливость нужно бороться. На картинке, что передаёт мне Мата Хари, велоцирапторы одни падают на месте, другие подпрыгивают, потом падают, хотя Мата Хари стреляет лазерными импульсами очень точно и всегда в одно и то же место.

— Отлично, — сказал я с облегчением. — Мы молодцы!..

— Энергия закончилась, — доложила она. — Больше поражать цель не могу.

— Долетишь ко мне?

— Летать смогу ещё четверть часа. Но без стрельбы.

— Хорошо, дуй сюда. В смысле, лети, пернатое.

— Я не пернатое.

— Всё равно лети!

— Всё поняла, выполняю.

Я повернулся к брахиозаврам, медленно принялся обходить окаменелые пирамидки, большинство мне по плечи, но есть и выше, брахиозавры едят много и часто, пятидесятитонное тело требует много энергии, потому помёта оставляют много, застывает он быстро к радости палеонтологов, что счастливы копаться в нем, определяя, что и как ели эти чудовищные ящерицы.

Если конь бьет копытами, бык рогами, то брахиозавр лупит чудовищным многотонным хвостом. Любой хищник, пытающийся подобраться к гнезду с потомством, будет расплющен в лепёшку, так что мне не так уж и просто…

Хотя почему нет? Я не собираюсь нападать на гнездо, да и вряд ли брахиозавр с его крохотнейшим мозгом увидит во мне опасность… Главное, подойти поближе.

Мата Хари сделала над нами небольшой круг, выдавая на экран скрупулезно точную картинку, где каждая чешуйка на спине брахиозавра сверкает, как драгоценный камешек.

Два зелёно-серых гиганта ростом с трехэтажные дома с хрустом и треском обгладывают верхушки древовидных хвощей. Молодцы, всё правильно, эти хвощи слишком быстро растут, нужно спасать планету.

Я осторожно подошел ближе, один не просто зелёно-серый, а красавец с багровыми пятнами по всему телу, что ближе к шее сливаются в кольца и поднимаются по длиннющей трубе к самой голове, красиво чередуясь со светлыми. Те тоже выглядят кольцами: багровые, зелёные, красные…

Будь эти существа весом в пару килограмм и ростом до колена, их бы расхватывали, как самые милые игрушки для дома, для семьи, но когда земля вздрагивает при каждом их шаге, даже мне как-то не по себе, пусть и знаю, что травоядные.

Этот красавец с шеей, как у зебры, и ростом чуть выше второго, плечистее, и вообще орел, это указывает, что самец, а тот, что попроще — самка. Ну это и понятно, мы, самцы, красивше, стоит только сравнить петуха и курицу или утку и селезня.

Я всмотрелся внимательнее, переходя с диапазона на диапазон, в маленькой голове первого рассмотрел крупный кристалл, только не тёмный, а почти фиолетовый, в голове самки пусто, ну это и понятно, самка же.

— Эй, — сказал я, — морда на шее… Хочешь что-то покажу?

Брахиозавр не откликнулся, я подошел вплотную, готовый отпрыгнуть при любом опасном движении гиганта, начал поскребывать переднюю ногу. Слоновья рядом смотрелась бы тонким прутиком, а здесь почти колонны у входа в Большой Театр!

Брахиозавр долгое время не обращал внимание, сигналы от ноги до головы идут долго, так гибли диплодоки, самые длинные в мире динозавры, их вес шестьдесят тонн, а длина сорок метров, не зря сперва их зарегистрировали под названием сейсмозавров. Всякая зубастая мелочь успевала отгрызть им половину мясистого хвоста, основного ударного оружия, пока до головы шёл сигнал, что там сзади что-то происходит.

Наконец брахиозавр восхотел посмотреть, кто же так сладко чешет ему ногу, начал опускать голову, всматриваясь в меня большими выпуклыми глазами.

Дождавшись нужного момента, я подпрыгнул, взмахнул мечом. Удар пришелся, как я и рассчитывал, на шею сразу за черепом, там самое тонкое место, а вот череп ещё неизвестно насколько крепок.

Бил я изо всей силы, если не смогу с первого удара, то мне конец. Острейшее лезвие врубилось в шею, прошло насквозь, я поспешно отпрыгнул, а голова замедленно рухнула на то место, где я стоял.

На всякий случай ринулся прочь, в сотне шагов остановился, оглядываться нет смысла, Мата Хари транслирует картинку как бронтозавр сделал несколько шагов в ту сторону, куда я отбежал, потом ноги обезглавленного тела подогнулись, и он рухнул на землю, ломая кустарниковидные плауны.

— Прости, — сказал я виновато, — но мы в триасе, а в триасе быть, по-триасьи выть!.. Хотя да, мне стыдно, пусть закон о защите животных на триас и не распространяется… Хотя нет, распространяется, я же здесь!

Обошел по большой дуге упавшее тело, что всё ещё не понимает, почему не получается продолжать есть, самка брахиозавра всё так же жуёт сочные верхушки хвощей, там самые толстые листья. Глаза равнодушные, не тот брахиозавр, так другой, как мудро сказал Бертольд Брехт, главное обеспечить хорошее питание потомству, что уже пинается в её брюхе.

Череп вскрывал аккуратно, чтобы не повредить кристалл. Подивился тёмно-фиолетовому цвету, размер с крупный грецкий орех, осторожно вытащил.

В тело ударила жаркая волна, я поспешно переложил в вещмешок, где у меня котелок с защищенными стенками. Фу, нужно делать это быстрее, или одевать особые перчатки. Вдруг ухвачу в следующий раз кристалл ещё мощнее, а он разорвет меня изнутри всплеском энергии.

Мата Хари, повинуясь моей команде, снизилась и опустилась рядом на каменистую землю.

Я открыл емкость, куда вставлял кристалл, тот растворился полностью, вот что значит не запасает энергию, а сами является сконцентрированной энергией.

— Эйнштейн прав, — пробормотал я. — Вещество и энергия — одно и то же, только в разных состояниях…

Мата Хари уточнила:

— Как вода и лед?

— Примерно, — ответил я. — Повернись-ка задницей… посмотрим, подойдет ли тебе тёмно-фиолетовый…

Мата Хари вздрогнула, через пару секунд анализа её голос прозвучал ликующе:

— Этот заряд в пятьдесят четыре раза мощнее! Я смогу… смогу намного больше!

— Мощнее не сможешь, — ответил я, — но дольше тоже здорово.

Хотя насчёт мощнее, мелькнула мысль, тоже не стоит так уж обреченно. Из говна и палок мощный лазер не сделать, но была бы энергия, терпение и труд всё перетрут. И хотя я из поколения, что совсем отвыкло трудиться, но Робинзон же смог?.. А я здесь ещё тот Робинзон.

Мата Хари поднялась в воздух, я смотрел, как пошла расширяющимися кругами, сканируя поверхность во всех диапазонах. Её чувствительность, как доложила, выросла почти вдвое, сейчас засекает малейший тремор почвы и может различить на глубину в четыре метра всё живое, начиная от гигантского песчаного змея и до мелкого крота.

— Кротов не надо, — сказал я великодушно, — да и время для кротов ещё не пришло.

— Ещё?

— Да, — ответил я, — век динозавров чуть ли не полмиллиарда, а млекопитающие только-только, можно сказать, вылупились… Наверняка в Щели Дьявола они уже есть, но мелкие и мало.

— Вы со всеми справитесь, босс!

— Ещё бы, — согласился я, — кто, как не я — царь природы и венец творения?.. Жаль, что эти твари с этим не согласны.

Мата Хари взвилась по моей команде выше и пошла искать ещё живность, желательно не самую опасную, но и не так уж, чтобы мелочь, а я занялся разделкой велоцирапторов.

Мата Хари набила их до чертиков, даже считать не стал, но тёмных кристаллов набрал семнадцать штук, фиолетовых три, и сорок две тёмные жемчужины. Маловато, если судить по тому, сколько я вскрыл ящеров, но, с другой стороны, хочешь добычу покрупнее — выбери врага выше рангом.

Тот первый динозавр дался с огромным трудом, чуть сам меня не завалил, но теперь знаю их слабое место, и следующих двух удалось одолеть в один рейд.

Расхрабрившись, отыскал ещё одного, раздразнил. Тот ринулся на меня, как гусак, раздраженно шипя и вытягивая длинную шею, по которой я и рубанул.

Если бы дурак не вытягивал её, такое бы не прошло, но так плотно подогнанные костяные пластины на шее разошлись, лезвие вошло точно в щель, из глубокой раны ударил фонтан прозрачной крови.

Вообще-то самое уязвимое место снизу, там у шеи никаких костяных наростов, но это надо очень уж исхитриться… Впрочем, с моей скоростью это хоть и не очень-то легко, но можно, можно…

С другой стороны, теперь главное самому не попасть под удар монстра, а заточенная до остроты в один ангстрем кромка меча должна рассечь любую костяную броню, да только ну никак не могу ударить по закрытой костяным панцирем спине, когда вижу уязвимые места!

Глава 2

Тадэуш бдит, выскочил из автомобиля, когда я с тяжёлым вещмешком показался из-за деревьев.

— Ваше благородие! Что за разведка, вас восемь часов не было!

— Восьмичасовый рабочий день, — ответил я. — Сейчас объедем эту Щель Дьявола с другой стороны, чтобы из форта не видели, понял?

— Понял, — сказал он озадаченно. — Большая добыча?

— Разная, — ответил я, — но это деньги, Тадэуш.

— Не очень опасно? — спросил он жадно.

Я посмотрел на него внимательно.

— Не вздумай. Тебя сожрут, как только войдешь. Там полчаса ты ничего не видишь и не слышишь!.. А пока отойдешь, от тебя останутся одни кости.

Он охнул.

— А как же вы, ваше благородие?

— Прошел по краешку, — сообщил я туманно. — Кроме того, я маг. Видишь браслет? То-то.

Он молча вырулил на дорогу, а я загреб в вещмешке пару тёмных кристаллов и раскрыл перед ним ладонь.

— Сможешь подсоединить?

Он охнул, глаза округлились.

— Спрашиваете! А я уж думал, скоро встанем на прикол. Эти штуки безумно дорогие.

Одной рукой держась за руль, он поспешно сгреб оба кристалла и сунул в нагрудный карман.

— Да? — спросил я задумчиво. — Может, открыть продажу?.. Хотя нет, стоит ли ещё и таким делом заморачиваться?.. Дорогу к Анрылу помнишь?

Автомобиль подогнали к Щели с той стороны, Тадэуш встал как можно ближе, я вытаскивал тушки велоцирапторов, а дальше их хватал Тадэуш и резво пёр к автомобилю.

Когда заполнили полностью, Тадэуш накрыл всю гору брезентом, плотно завязал, чтобы не сорвало ветром и чтобы никто не увидел, что везем, и так же тайком отъехали, сделали большой полукруг, чтобы охрана не засекла, а там выбрались на дорогу.

Анрыл охнул при виде добычи, жестом велел нам с Тадэушем оставаться в машине, из подсобки по его окрику вышли двое крепких рабочих. Отдыхая, мы наблюдали, как они, постанывая от натуги, принялись перетаскивать туши в склад. На меня и Тадеуэша посматривают уважительно, Тадэуш приосанился и принял бравый вид победителя ужасных драконов.

Последними Анрыл принял головы брахиозавров. Тадэуша я оставил в машине, пусть не распускает слюни, глядя какие суммы мне отсчитывает Анрыл, а получилось в самом деле более, чем солидно: семьдесят две тысячи рублей за тушки велоцирапторов и головы брахиозавров, даже несколько кристаллов я продал, остальные оставил себе, в голове вырисовывается план, как смогу использовать.

После того, как я вернулся в автомобиль, Тадэуш спросил почтительно:

— Домой, ваше благородие?

Я подумал, покачал головой.

— Солнце ещё высоко, работай, негр, работай!.. Гони к графине.

Он охнул.

— К графине Крыжановской?.. Ваше благородие, вы… испачканы малость.

— Не малость, — буркнул я. — Кровь и кишки неприятеля на сапогах — разве не лучшее украшение для мужчины?

Он покосился на меня, осторожно заметил:

— Ваше благородие, у вас не только… на сапогах.

— Графиня отмоет, — заявил я.

Он посмотрел с ужасом, а я подумал, что Одиллия сейчас для меня самый бесценный источник информации. Обычно женщины даже из самых благородных родов, выйдя замуж, быстро становятся клухами, рожают детей, снова рожают, и снова, но есть среди них яркие, что не смиряются с ролью вечно беременной.

Не знаю, была ли Одиллия такой независимой и до замужества, но с гибелью супруга неутомимо старается играть какую-то роль в высшем свете, устраивает приёмы, завела салон, интересуется всеми событиями в стране и в мире, многое знает о взаимоотношениях в обществе, что для меня просто клад.

Автомобиль подкатил к парадному входу, хватит таиться, мы взрослые люди и отвечаем за свои поступки.

Я покинул автомобиль, бросил коротко:

— Езжай домой. Я останусь на ночь.

— Ваше благородие, — возразил он, — я могу подождать. Вздремну, тут хорошие сиденья, можно и поспать.

— Езжай, езжай!

— Могу подъехать утром.

— Езжай, — велел я строго. — Утром возьму коляску.

Одиллия — похожа на чёрного лебедя, прекрасная и строгая, со злым прищуром очень внимательных глаз, занимается не свойственном ей делом, как мне показалось: разбирает на столе кучу бумаги, раскладывая их по стопкам.

Обернулась на стук моих подкованных сапог, заулыбалась, как вижу, вполне искренне. Моя повышенная чувствительность, никуда от неё не деться, если не приглушить специально, а так ещё с порога слышал ровный стук её сердца, видел через две стены как сжимается и разжимается сердечная мышца, а сейчас и сердце зачастило, и по нервным цепочкам пробежало нечто, что назвали бы искрой.

— Приветствую, графиня, — сказал я, поцеловал не руку, а в обнаженное плечо, — чем занимаетесь таким странным? Красивая женщина должна царить…

— На светских раутах, — уточнила она с улыбкой. — Но обыденности в нашей жизни больше. У меня большое хозяйство, дорогой друг. И хотя везде есть управляющие, но и за ними нужен глаз да глаз… Ужинать будете? И чем это от вас пахнет?

— Победами, — сообщил я. — Не против, если воспользуюсь вашей ванной, графиня?

— Ещё как не против, — ответила она с той же любезной улыбкой, хотя сразу же рассмотрела мою помятую и в пятнах зелёной крови одежду. — Там на полочке мыло и щетка…

— Благодарю-с, — ответил я с поклоном и удалился в поисках ванной комнаты.

А что, мы с графиней уже друзья, а не какие-то сраные любовники, то мелко и пошло, мы вышли на уровень выше, где простейшая вязка не больше, чем обмен комплиментами. Ничего нет нового ни для неё, ни для меня, тем более что я не бабник и не страдаю комплексом неполноценности, при котором мужчины выкладываются, стараясь «удовлетворить женщину», идут на разные ухищрения, только и думают, как бы не опозориться и всё сделать правильно, показать себя в лучшем свете.

Ванная комната — шедевр архитектуры, явно не муж графини заказывал при строительстве особняка, а она лично следила и командовала, чувствуется женская рука и женский вкус.

Вот только на полочке маловато ингредиентов, всего лишь мыло, хотя белое и пахучее, но всего лишь мыло, а где разные шампуни, масло для волос, гели, притирки?

М-да, сделаю графине при случае подарок, нужно только время найти. А так, глядишь, можно и наладить выпуск для продажи аристократкам.

В горячей воде смыл грязь и брызги засохшей крови, закрыл глаза, отдаваясь чувству отдыха, но тут хлопнула дверь, прошелестели шаги.

Графиня вошла с улыбкой, поинтересовалась:

— Устал, герой?

— Залезай, — предложил я.

Она покачала головой.

— У меня такое сложное платье… Лучше посижу рядом.

Она придвинула к ванне стульчик, принялась разминать мне шею и плечи достаточно крепкими пальцами. Я снова смежил веки, как хорошо и сладостно, усталость быстро уходит из тела, моя регенерация на высоте, старается даже в таких случаях.

— Я распорядилась насчёт ужина, — сообщила она. — Сейчас готовят твой любимый бараний бок с кашей.

— С гречневой?

— Да, всё, как ты любишь.

Я улыбнулся, мой желудок принимает любую пищу, я нарочито убавил чувства удовольствия, человек либо умный, либо получает большое удовольствие от еды, потому для меня существуют только калории, а также необходимые белки и аминокислоты, а что недостает, организм синтезирует сам.

— С преогромным удовольствием, — ответил я. — Когда разбогатею, переманю вашего повара!

Она довольно улыбнулась, оставила мою покрасневшую от прилива крови шею и поднялась.

— Льстец, — сообщила мне с той же улыбкой. — Ты, как настоящий мужчина, мало обращаешь внимание, что ешь.

Я с удовольствием смотрел ей вслед. Связи с аристократами уже завязываются, но пока бестолковые. Чтобы начинать вводить в этот мир какие-то технические новинки, блудить с графинями недостаточно. Хотя, конечно, графиня хороша и в постели.

За ужином открыто любовался её вызывающей красотой, такими могут быть только брюнетки, кому повезло с генетикой, когда волосы иссиня-чёрные, длинные и густые, брови густые, а ресницы длинные и заметные, в то время как у блондинок и не видно, есть они или их нет вовсе.

Ест очень умеренно, следит за фигурой, это у женщин с древнейших времен, наблюдает за мной с легкой и довольной улыбкой, все женщины любят, когда мужчина хорошо ест, это молчаливый комплимент им или их повару.

Двое молчаливых слуг подали на широком блюде жареное мясо с хрустящей корочкой, мои ноздри уловили его манящий запах ещё когда вытаскивали из духовки, сейчас едва не захлебнулся слюной, торопливо ухватил нож и вилку, как же хорошо, когда можно есть всласть и сколько влезет, не заботясь о фигуре, о ней заботятся наниты.

И великолепные кровяные колбаски лучше не бывает, и даже десерт, хоть к этому времени налопался так, что пришлось пояс распускать, пошёл и десерт в виде сдобных пирожков с ягодами.

Перехватив хитрый взгляд графини, я сказал сыто:

— Не надейся, я ещё не все аппетиты утолил.

В постели она хороша и до, и в процессе, и даже после, когда лежим расслабленные и довольные на скомканной простыне. С такой отточенной фигурой можно не кутаться в одеяло, всё прекрасно, всё естественно, при всей женственности не только чувствую, но и вижу под слоем нежного жирка хорошую мускулатуру, основанную на добротной генетике.

— Ты хорош, Вадбольский, — произнесла она, не сводя с меня задумчивого взгляда. — и дьявольски расчетлив…

— Я?

— Ты, ты. Мог бы, как все мужчины, шастать по борделям, но воротишь нос, дескать, и аристократки тебя не отвергают…

— Ну-у…

— Однако аристократок, — сказала она безжалостно, — сам избегаешь. Всё правильно, там одни проблемы. Вдруг какая дочь графа забеременеет? Либо заставят жениться, либо наживешь любых врагов. Могут и прикончить. И то и другое тебе почему-то не нравится…

— Ты умница, — сказал я с неловкостью. — Всё понимаешь. А неприятности на пустом месте ни к чему, я их нахожу… в других местах. Да, понимаю, для большинства мужчин счастье — это хорошее вино, хороший обед и хорошая женщина. Или дурная женщина — это уж смотря сколько счастья можешь себе позволить.

Она улыбнулась.

— А я какая?

— Мне повезло, — ответил я серьёзно, — ты третий вид, самый редкий и самый ценный. Ты умная. Это всё вместе: хорошая, дурная и хитрая. Прекрасный букет!

Она помялась, что для неё очень нехарактерно, спросила почти робко:

— Юрий… а ты в состоянии сделать ещё тот волшебный желатин…

Я понял, о чем речь, уточнил:

— Коллаген?

— Да-да, — сказала она торопливо.

Я насторожился.

— Как я понял, это не тебе, у тебя идеально.

Она виновато улыбнулась.

— Одна моя подруга… ну, не столько подруга, как знакомая, тоже заметила, что у меня теперь идеальная шея. Начала допытываться, ты же знаешь, какие женщины бывают настырными!.. У неё похожая проблема, мешки под глазами.

Я сдвинул плечами.

— Вылечить почки, мешки уйдут сами. Или у неё сердце не в порядке? Мешки симптом, а не болезнь. А что, это нужно тебе?

Я выделил последнее слово, она улыбнулась.

— Сразу хватаешь!.. Да, если смогу помочь, будет у нас в долгу. Их семья в десятки раз богаче моей и влиятельнее.

— Могу, — ответил я без колебания. — Уверен, сможешь её использовать на полную катушку.

— Мы сможем, — ответила она и поцеловала меня.

— Кстати, — сказал я подчеркнуто весело, — пришла пора расширять наше предприятие. Отыщется место, чтобы пара моих работников переехала к тебе со своим хозяйством?

Вообще-то я уже проверил весь особняк, строился во времена, когда генерал был на взлете карьеры и частенько принимал многочисленные стада гостей. С той поры больше половины особняка пустует, некоторые комнаты вообще не отпираются годами.

Она сказала живо:

— Дорогой, что ты задумал?

— Ускорить производство, — пояснил я. — Ты будешь не только продавать зелье, но и производить. Ну, не лично, конечно, а за счет сокращения плеча поставок. Делают в подвале, выносят наверх, там и реализуешь.

Её глаза заблестели восторгом.

— Дорогой, как прекрасно ты придумал!.. А то у меня всё больше покупательниц. Хватают как зелье от головной боли, так и кремы, мази, душистые мыла, даже то странное мыло, что жидкое…

— Будет ещё больше, — заверил я. — Подумаем, что нужно городу и миру, расширим ассортимент.

Она бросилась мне на шею.

— Дорогой, ты великолепен!

Конечно, мелькнула мысль все мы становимся великолепными, когда припекает. Не достали бы меня Вадбольские попечительством, так бы и работал по мелочи, а теперь через графиню могут развернуться куда круче.

Что нас не убивает, делает сильнее!

Глава 3

Сам по себе коллаген составить можно за пару минут, труднее перестроить его так, чтобы сумел проникнуть через защитные слои кожи и восстановить её в таком виде, в какой была в молодости.

Пришлось потратить пару часов, ушло бы больше, но уже делал такой для самой Одиллии, так что всё получилось намного быстрее.

На следующий день, тоже поздно вечером, я поставил флакон на прикроватный столик.

— Действует, — сообщил со значением, — всего с неделю. Понимаешь?

Она улыбнулась.

— Птичка в наших руках?

Я кивнул.

— Ты прирожденная заговорщица. Раз в неделю процедуру нужно подновлять, а мазь можно получить только у тебя.

— Мазь? — уточнила она.

Я кивнул.

— Да, на глаза нужно меньше, чем тебе на горло. Повязок не надо, пусть на ночь наносит не слишком толстым слоем вокруг глаз и спит на спине. Будто это простой крем. До скорого!

Она чуть придержала меня за лацканы, заглянула в глаза.

— Ничего больше не хочешь? Я буду той, какой захочешь, это так интересно, никогда бы не подумала…

Через сорок минут я выскочил через чёрный ход, репутация вдовы хоть и не обязательна, но всё равно остаётся безупречной, перебежал дорогу и юркнул в тень на другой стороне улицы.

Мелькнула мысль насчёт Щели, но пешком добираться долго, а Тадэуша отослал, зачем ему ждать всю ночь, если утром могу взять извозчика и доехать с комфортом.

Настоящие мужчины всегда в работе. А женщины… в работе тоже нужны перерывы по всяким надобностям организма, но это всего лишь перерывы.

Не знаю, может быть, графине в самом деле нравится впервые в жизни играть не лидирующую роль, хотя вряд ли это надолго. В любом случае мы сообщники, а не тьфу-тьфу! — любовники. Для меня, да и для неё, повязаться между делом, то есть, планированием обширного заговора, как всех нагнуть и пинать их копытами — самое малое, что можем взять друг от друга, хотя и очень приятная и нужная для цвета лица часть. Ещё древние говорили, что тело — это самое меньшее, что женщина может дать мужчине.

На всякий случай я сделал экстраколлагена с запасом. Иван отнес в погреб большой горшок с притертой крышкой, а то вдруг да у меня не будет времени такой ерундой заниматься.

Но графиня и этот флакон приняла с восторгом и великой благодарностью.

Что-то я в прошлый раз подметил в её взгляде, но промолчал. Ничего страшного, если ещё кому-то поможет с такой процедурой, пусть расширяет влияние и становится незаменимой, всё в копилку, всё в копилку.

Слежку я заметил если и не сразу, то достаточно быстро. Почти сразу ощутил за спиной топанье ног, тяжёлое дыхание и нечистый запах кожи. За мной идёт по ночной улице неопрятный мужик с сильно колотящимся сердцем, я видел отчетливо этот багровый пульсирующий ком в слабом красноватом силуэте, разве что ног почти не видно, словно кровь туда не поступает, ну да ладно, гангрена здесь частый гость алкоголиков и бродяг. Мужик упорно прёт за мной, значит кто-то уже засек мои визиты к графине и теперь принял меры

.

Я не стал заморачиваться, вышел в переулок, где народу вообще нет, город спит, позволил подойти ближе, а потом ускорился, за треть секунды оказался перед ним, перехватил руку с ножом, сжал.

Он охнул и выпустил нож, я подхватил его другой рукой.

— Кто? — спросил я с угрозой. — Кто послал?

Он пробормотал тупо:

— Не знаю. Указали на тебя и дали сто рублей.

— Сто рублев, — сказал я с сарказмом. — Что-то совсем меня не ценят… Что ж ты за такие деньги решил убивать людей?

Он сказал уныло:

— Думаете, я хотел? Жизнь заставила.

— Что заставила? — переспросил я.

Он буркнул:

— Убивать и грабить. Думаете, я хотел? Но жить-то надо?

Я хмыкнул в некотором удивлении от такой житейской философии. Не от самой философии, встречал таких и раньше, на всё идут ради карьеры или финансовой выгоды, но всегда как-то камуфлировалось, а здесь со всей откровенностью, sancta simplicitas.

— А работать не пробовал?

Он поморщился.

— Ну какая теперь работа…

— Понятно, — сказал я. — Труд упорный ему был тошен… Ты не поэт, случаем?

У него глаза выпучились, явно что-то хотел спросить, но я быстро убрал лезвие от его пуза и всадил в глаз с такой силой, что раскрошил глазницу, а конец уперся в черепную кость затылка.

Это животных нехорошо убивать, их спасать из беды нужно, вытаскивать из капканов и проруби, но этих можно и нужно, разлагают общество, таких я бы своими руками заталкивал под лед.

А ведь о таком человеческом мусоре когда-то будут фильмы снимать. Сериалы! Девочки будут мечтать о карьере элитных проституток, а мальчики как стать киллерами, знаменитыми убивцами, грабителями, мафиози. В кино и в мечтах они такие богатые, элегантные, красивые.

Пошёл дальше, уже расслабленный, прикидывая, кто же на этот раз. Вряд ли Громовы, их вроде бы вывел из игры, хотя кто знает, иногда дурь берет верх над расчетом.

Глава 4

В газетах подробно расписывают Синопское сражение, что случилось 18 ноября, когда эскадра вице-адмирала Нахимова в составе трёх линейных кораблей обнаружила и заблокировала главные силы турецкого флота в Синопской бухте.

В результате четырехчасового боя весь турецкий флот был уничтожен, спасся только один пароходик, что домчался до Константинополя и принес весть о разгроме, в котором погибло три тысячи турецкой команды, весь высший состав эскадры попал в плен, в том числе Осман-паша и его командиры.

Ликуйте, ликуйте, подумал я хмуро. Сражение выиграли с блеском, но войну не потянете. Не просто войну, её потом назовут Нулевой Мировой Войной, так как примет участие почти вся Европа, а бои пойдут как в Крыму, так и на Кавказе, в Дунайских княжествах, на Балтийском море, Чёрном, Азовском, Белом и Баренцевом, в низовьях Амура, на Камчатке и Курилах.

С тяжёлым настроем спустился со второго этажа, на первом мощно пахнет лекарством, это Антон Мейербах, который капрал, с Элеазаром Ивановым, нижним чином, аккуратно зачерпывают из большого медного чана мерным стаканом на длинной ложке зеленоватое варево, пахнет приятно, моё нововведение, Василий услужливо расставляет на столе длинный ряд стеклянных флаконов, Элеазар и Антон бережно наполняют элексиром от головной боли, стараясь не пролить ни капли, а Василий старательно затыкает притертыми пробками и обливает сверху растопленным сургучом.

Можно и просто воском, мелькнула мысль. А то и без него, этот ж не элексир вечной молодости, нечего выпендриваться.

— Заканчивайте, — напомнил я сварливо. — У графини я уже присмотрел просторный подвал под лабораторию, там места больше и вообще удобнее. Как только переберёмся, развернёмся ширше! И доходы будут как у людёв, а не.

Василий поднял голову, сказал весело:

— Думал, нас ждут славные битвы с недругами, а мы вот чем занимаемся!

— Всё будет, — пообещал я. — Так, ребята, я сейчас в библиотеку. Это надолго. Тадэуш, не спи! Заводи автомобиль, скоро к тебе на улице подойдет один мой приятель. Его зовут Джамал, это он научил меня ходить по Щелям. Поедешь с ним, куда он укажет. Слушайся, как меня!.. Я ему во всём доверяю.

Тадэуш вскочил, спросил ошарашено:

— А куда с ним?

Я сдвинул плечами.

— Наверное, тоже в Щель Дьявола, обожает по ним ходить, там же сплошь убийства, а ему бы только кровищи побольше, побольше!

Его плечи передёрнулись, но сказал четко:

— Будет сделано, хозяин!

Он козырнул, бегом выбежал из дома. На крыльце я встретил Ивана, весёлый и поджарый, спешит от калитки с двумя конвертами из белой глянцевой бумаги в руке.

— Ваше благородие, — крикнул он, — письмо от ваших родителей!

Я кивнул, он один знает, что Вадбольские не мои родители, но чаще всех упоминает громогласно, что я их младший сын. Хотя и он не может утверждать в точности, что я не их сын: служба в армии длится двадцать пять лет, так что я родился, вырос и пропал где-то на югах, когда он ещё был в армии, а потом мало чего я себя так вел, явившись, будто чужак какой.

Я выхватил первый конверт, быстро сломал обе сургучные печати. С первых же строк Пелагея Осиповна горячо поблагодарила за присланное из самого Санкт-Петербурга целебное зелье, что подняло на ноги Василия Игнатовича, да и ей прибавило здоровья. Теперь оба занимаются хозяйством, чувствуют себя хорошо.

Ещё напомнила, что кроме петербургских Вадбольских, кому я должен был по приезде передать рекомендательное письмо, в городе есть ещё семья, что имеет некоторое отношение к Вадбольским. Наташа Вадбольская, дочь Василия Игнатовича и Пелагеи Осиповны, вышла замуж за графа Маресьева, что вскоре получил службу в Петербурге, где живут и по сей день. У них трое сыновей и две дочери. В крайнем случае, можно и к ним обратиться…

Я улыбнулся, отложил письмо. Как же, вот прямо щас и побегу к ним обращаться. Хватит мне и того напыщенного и равнодушного типа, которому передавал письмо от их сибирских родственников, а теперь не могу избавиться от назойливого попечительства.

Но приятно и чуточку неловко, что старики продолжают так заботиться обо мне. Надо проверить, без задержек ли высылает Иван склянки с раствором. Очень хочу, чтобы были здоровы и счастливы. Хорошие люди, чистые и добрые, сердце щемит, когда вижу их в старческой беспомощности.

— Хорошее письмо, — сказал я Ивану. — Оба чувствуют себя прекрасно. Не забывай посылать наше зелье. А я подумаю, чем ещё помочь.

Он взглянул с надеждой в глазах.

— Ваше благородие! Хотелось бы ещё да не знаю как.

Я подумал, хлопнул себя по лбу.

— Есть идея!

Он смотрит заинтересованно, но я молча взял из его руки другой конверт, вскрыл, там короткий листок на плотной глянцевой бумаги, а на нем короткое приглашение мне и Сюзанне Дроссельмейер на приём во дворце графа Бутурлина.

— Что за хрень, — пробормотал я вслух. — Даже не знаю, кто это.

Иван посмотрел на меня большими глазами.

— От графа? Ваше благородие, нужно пойти обязательно! Иначе обидятся, а зачем вам такое?

Я сунул приглашение в карман и вышел на улицу. К нашему дому уже почти мчится, пыхтя, кашляя и почему-то подпрыгивая, чем пугает немногих прохожих, мой старенький автомобиль.

Затормозил, остановился перед калиткой, Тадэуш выскочил и сказал торопливо:

— Простите, чуть опоздал. Эта железо с первого раза никогда не заводится.

Вид у него виноватый, словно это он приобрел для меня чуть ли не разваливающийся автомобиль.

Я сказал успокаивающе:

— Ничего страшного, Джамал ещё не пришел. Жди.

— Он придет сюда?

— Да, я ему дал адрес.

Не оборачиваясь, ушел дальше по улице, там свернул в переулок, что вывел в старый полузаброшенный сквер, где много высоких и густых кустов и с полсотни могучих толстых деревьев.

С утра пусто, да сюда и вечером почти не заходят, на высоте в три моих роста между веток уже с неделю висит приготовленный заранее видимый только мне мешок.

Чувствую себя так, что если хорошо разогнаться да оттолкнуться задними, то достану, но что за дурь. Я степенно вскарабкался, баронет всё-таки, благородный человек, в развилке толстых веток переоделся, а свою одежду сунул взамен, спустился и уже вышел на улицу самоуверенным горцем из дикого аула, лохматым и с круглыми орлиными глазами, как у уроженца Осетии.

Лицо ещё горит от трансформации, скосил глаза и полюбовался на огромный горбатый нос, да, с таким носом и круглыми орлиными глазами я точно самый что ни есть кавказец с соплеменных гор.

Обратно шёл горделивой походкой дикого горца, что на всех смотрит с угрозой, дескать, порву и затопчу, я большой и страшный, все должны бояться, а кто не боится, тот умрет.

Тадэуш насторожился, медленно опустил ладонь на рукоять меча. Я улыбнулся во все сто зубов и сказал гортанным голосом:

— Дарагой, ты меня повезешь?.. Харашо, люблю быстрых конэй! Ты ведь бистый, да?

Тадэуш смерил меня недоверчивым взглядом.

— 0?

— Да, — ответил я бодро, — таким именем меня наградил отэц с позволения Аллаха, Милостивого и Милосердного!.. А ты, Тадэуш, верно?

Тадэуш вздохнул.

— Садись. Куда везти?

— В Щель Дьявола, — ответил я всё так же бодро. — В тот же, где вы с моим дорогим братом Юрием были раньше.

Тадэуш молча кивнул, завел двигатель, автомобиль всё так же поскрипывая и угрожая развалиться, двинулся по дороге, медленно набирая скорость, чихая так мощно, что сам вздрагивает.

Только бы не развалился, мелькнула мысль. Хотя Анрыл обещал, что хоть и собран из разных кусков, частей и деталей, но сделан на уровне, работать будет, как привычный к труду ослик.

Шагах в полусотне от Щели небольшой сторожевой пост, всего один солдат, вышел навстречу, когда мы остановились, как положено.

— В Щель Дьявола? — спросил он без надобности, хотя и так понятно, других объектов поблизости нет. — Имя, фамилия, адрес?

— Джамал ибн-Абдулла, — сказал я торжественно, — сын благочестивых и любящих Аллаха…

Солдат прервал:

— Достаточно. А ваши?

Он повернулся к Тадэушу, тот замотал головой.

— Нет-нет, я не пойду. У меня там голова кружится.

— Чачу нужно пить, — заявил я победно. — И быть мужчиной!..

Они молча смотрели мне вслед, а я забросил вещмешок на одно плечо и с разбега нырнул через подрагивающий край Щели Дьявола.

Секундная потеря ориентации, легкая тошнота, что тут же прошла, велика сила адаптационного механизма наших тел, подошвы моих ног уперлись в мягкую почву, а ноздри спешно начали анализировать воздух, наполненный запахами, ароматами и непонятной вонью, словно прямо подо мной гниет огромная туша кита, хотя вообще-то китов тогда ещё не было. Даже не было их предка, что дал кита и бегемота, ближайших родственников, да и были они сперва чуть крупнее крысы, а всего триста тысяч лет тому начали резко вырастать в размерах и весе.

Я сделал несколько осторожных шагов вперед, Мата Хари торопливо сканирует местность сверху, даёт картинку яркую, цветную, подробную. Всю живность, даже мелкую, подсвечивает и снабжает комментариями, которые почерпнула из местных трактатов о животных этой и других Щелей.

Хотя я здесь уже был, но что-то поменялось, даже воздух другой, запахи другие, и не удивлюсь если и звери здесь другие, вдруг да проскочило несколько миллионов лет взад или вперед?

— Слева озеро, — доложила Мата, — там два аргентинозавра нежатся, заодно пугают рыбу.

— Только пугают?

— Да, оба сытые, а рыбы пытаются кусать их за лапы.

Я хмыкнул, аргентинозавры сорок метров в длину и вес соответствующий, такие бронированные крупной чешуёй лапы прокусить проблематично,

— Что справа?

— Один тираннозавр жрёт струтоимима.

— Один? — переспросил я.

Тиранозаврам точно не стоит попадаться, хотя они постоянно уменьшаются в размерах и постепенно превратятся в птиц, так что наши куры и даже воробьи — измельчавшие тираннозавры, но я здесь и сейчас, и тираннозавр пока что ещё не канарейка.

— Как поймал струтиомима? Они же выдают восемьдесят километров в час!

— Их много, — пояснила Мата. — Один сам с разбега налетел, не успел остановиться.

— Дела, — пробормотал я. — Сколько их там? Лучше займусь струтиомимами. Че, я страусов не видел?

Струтиомимы в самом деле похожи на страусов, такие же по росту, внешности, с длинной шеей и мощными ногами. Только зелёные и без перьев, кожа гладкая на животе, спина и бока покрыты толстой чешуёй, что ещё за каких-то пустяковых пару десятков миллионов лет превратится в перья.

Конечно, безопаснее всего сражаться с зауроподами. Эти гиганты могут разогнаться до трёх километров в час. Однако раз уж даже убежать от опасности не могут, то сумели покрыться такими костяными плитами, что любой хищник заморится пытаться прогрызать их, при этом надо постоянно уворачиваться как от толстого с трамвайный вагон хвоста, так и ног травоядного, что и слона легко растопчут, если такой мелкий зверёк вдруг там окажется.

Мата Хари, получив приказ, снизилась и пошла к струтиомимам. Я не видел вспышек лазера, заслоняет корпусом, но ящеры начали падать, сражённые коротким импульсом в нервный узел головы.

Я медленно пошёл к ним, те ещё не поняли, что их убивает, Мата Хари плывет на высоте их гордо вскинутых голов на длинных страусиных шеях. Даже у страусов глаз крупнее их мозга, а что говорить о струтиомимах, там вряд ли больше, чем у муравья, но Мата Хари бьет точно, даже я бы так не сумел.

После каждого выстрела в меня толчком вливается некая злобная сила, наполняя тело огненными каплями непонятного могущества.

Когда попадалось что-то крупнее, и капли мощи были крупнее, я даже поглядывал на браслет, станут ли камешки ярче или изменят цвет, но пока всё остаётся прежним. Видимо, требуется набрать какую-то определенную массу, чтобы стрелки весов сдвинулись, а лифт поднял на следующий этаж.

Я уже не турист, а хозяйственник, во всяком случае, подошел к делу по-хозяйски: одиночных тварей убивал и сразу же вытаскивал кристаллы или перлины, а если приходилось отбиваться от целой стаи, то сперва убивал всех, а уже потом высматривал тех, в которых есть что-то для меня ценное, и пускал в ход разделочный нож.

Глава 5

Мата Хари сообщила, что небольшой отряд бронтозавров двигается в мою сторону. Я поколебался, твари слишком огромные, я предпочел бы посражаться с маразухами, всего полтора метра, а то и чуть меньше, бегают на задних лапах, хотя ещё не динозавры, справиться с ними легко, а бронтозавра и убить непросто, да и громадную тушу никак не использовать, а моя хозяйственная натура протестует против такого расточительства.

Но маразухи бодро промчались вдоль болота и скрылись в хвоще-плаунном лесу, а в мою сторону двинулись сперва бронтозавры, а за ними и чуть в сторонке полудюжины стегозавров, самые известные из ящеров, а также самые глупые. На две-три тонны веса всего семьдесят граммов мозга, это значит, что управиться с ними проще простого. Не считая того, что они абсолютно травоядные, у них единственная защита — толстая кожа, покрытая массивными и прочными пластинами доспехов, а также ярко-красный гребень от затылка и до кончика длинного мясистого хвоста.

Я вздохнул, ладно, стегозавры, так стегозавры, во всяком случае, если у них и образовывается кристалл, то и размер у него должен быть подходящим.

С обнаженным мечом в руке я приблизился к ближайшей туше, по массе чуть тяжелее носорога, только носорог опаснее, а стегозавр…

Я уже занес меч, намереваясь через два шага, вонзить этой туше в бок, где рассмотрел через плотную кожу нервный узел, как вдруг…

Страшная сила саданула меня в бок, я взлетел в воздух, перевернулся несколько раз и плашмя рухнул на мокрую грязную землю. Рот наполнился солёным, жутко заболел бок, я сразу увидел три сломанных ребра с левой стороны, обломки вот-вот прорвут сердечную мышцу, что в народе зовется просто сердцем, а одно воткнулось в легкое.

От дикой режущей боли я застонал, сверху упала тень, я услышал сочный хруст, мощный и громкий, рядом остановился стегозавр и жуёт ствол дерева, правда, с тонкой кожицей, видно как внутри передвигаются потоки сока.

Стегозавр, вот уж дурак, недаром мозг, как у таракана, уже и забыл обо мне, стоит рядом и жрёт, а мог бы просто наступить, от меня осталась бы только шкурка с раздробленными внутри костями.

Постанывая, я отполз чуть от дерева, слышу как ускоренно работает регенерация, я сосредоточился на ребрах стараясь, чтобы срастаться начали правильно. Да что ребра, почти раскрошил тазовые кости, вот уж удар так удар, лучше бы бревном, пострадал бы меньше.

Лежал так почти час, постоянно прислушиваясь к хрусту и чавканью совсем рядом. Но стегозавры, слава Богу, из хвоще-плаунной чащи так и не вышли.

Я выбрался из Щели, щурясь на яркий свет, сказал с чувством:

— Велик Аллах и Мухаммад пророк Его!

Тадэуш подпрыгнул, подбежал испуганный и обрадованный.

— Ой, ты весь в крови!

— Это кровь нечестивых тварей, — ответил я напыщенно, — что не знают воли Аллаха, и потому будут низвергнуты!

Он жадными глазами посмотрел на мою сумку.

— Что-то набрал?

— Ещё больше оставил, — сообщил я гордо. — Пхе, не по-мужски собирать всё упавшее и… выпавшее!

Он почти взвизгнул:

— Покажи!

Я снял с плеча и бросил ему мешок, он подхватил обеими руками, охнул и, не удержав, опустился с ним до земли. И там же, сидя на корточках, торопливо раздвинул шнур на горловине мешка, заглянул, вспискнул и, расширив побольше, сунул туда обе руки.

Я задействовал тепловое зрение, в радиусе километра двигаются только мелкие красные пятна, ещё проскакивают над верхушками деревьев, что за, птицы ночью спят… ах да, совы и летучие мыши вышли на охоту.

В нашу сторону сунулись две бродячие собаки, но ощутили угрозу и поспешно убежали.

Тадэуш вытаскивал из мешка лапы ящериц, листья тех странных растений, что меняли цвет, мелкие прозрачные камешки, наконец вскинул голову и умоляюще посмотрел на меня снизу вверх.

— Говоришь, там ещё осталось?

— Ну!

Он сказал жалобным шёпотом:

— Давай туда ещё раз заглянем?

Я дёрнулся.

— Ты чё?.. Опасно!

— Ты же всех убил, я же вижу. Ты не остановишься, пока всех не убьешь! У тебя такое интеллигентное лицо!

Я оглянулся на едва заметную даже для меня в темноте ночи воронку. А в самом деле, утром на неё всё равно наткнутся, выгребут всё, да ещё и пряники получат за геройство.

— Ладно, — сказал я, — только стой по эту сторону Щели, понял? Ты должен выполнять всё, что велю, а я исполняю волю Аллаха!

Тадэуш сказал просящим голосом:

— Я никогда не был в Щели!.. Туда идут совсем отпетые, кому жизнь не дорога!.. Мой хозяин меня не берет, но ты же можешь?

Я подумал, а почему нет, одних маразух несколько десятков, а ещё пара голов стегозавров, я бы их бросил, но с Тадэушем вполне можно поднять в кузов…

— Хорошо, — сказал я, — пойдем. Но помни, слушайся меня, как я слушаюсь Аллаха!

Он кивнул, задержал дыхание и шагнул за мной следом. Я сделал пару шагов по ту сторону Края, развернулся и успел подхватить падающего Тадэуша. Приложило его здорово, в Щель Дьявола такому точно не ходить, сразу без головы останется.

Я опустил на песок и сказал громко:

— Не бойся, скоро отойдешь. Зрение вернется, сможешь подняться. Если тошнит, не стесняйся, это чужая земля, здесь блевать можно.

Пока он приходил в себя, я попритаскивал тушки струтиомимов, которых собирался оставить. Тадэуш пришел в себя на двадцатой минуте, широко распахнул глаза, проморгался, а когда увидел, что я тащу очередную тушу, торопливо вскочил, его повело в сторону, но удержался на растопыренных ногах и старательно цепляясь за воздух.

— Прости, Джамал, я всё слышал, но двигаться не мог… И глаза…

— Аллах милостив, — сказал я, — там ещё три штуки. Тащи сюда!

Мата Хари внимательно следит, чтобы никто не приблизился. Впрочем, я на этом пятачке всё зачистил от крупного зверья, а от укусов мелких Тадэуша защищают сапоги из плотной кожи.

Он опасливо посмотрел на туши этих странных ящериц, таких огромных, осторожно подошел к ним, начал щупать чешуйчатые спины и белые, как у лягушек пуза.

— Как же здорово, — прошептал он. — Это же… волшебно!

— Это нечистые твари, — провозгласил я важно. — Они не удостоились милости Аллаха!

— Поэтому ты их убил?

— Мир должен быть чистым для истинно верующих!.. Давай сперва затащим вон те две головы стегозавров. Иначе потом не закинем поверх этих ящериц.

Он окинул взглядом огромные туши стегозавров.

— Эти точно не поместятся в наш автомобиль!

— И не надо, — ответил я. — мой друг Юрий обещал, что уже позаботился.

— Как?

Я нахмурился.

— Лишние вопросы. Смотри, в День Суда тебе могут передать книгу деяний слева!..

Он застыл с раскрытым ртом, не зная хорошо это или плохо, но, судя по лицу, сообразил, что всё, что слева — плохо, потому судорожно кивнул.

— Таскай пока этих, — велел я. — Сперва к Краю, потом выйди, я их буду перепихивать отсюда, а ты грузи в автомобиль.

— Будет сделано!

Мы заканчивали грузить, когда со стороны леса показался огромный грузовик с открытым верхом, сразу направился к нам.

Тадэуш насторожился, опустил руку на рукоять меча. Я улыбнулся, хорошая реакция, сказал тихо:

— Если не ошибаюсь, это свои.

Грузовик, размером как три моих автомобильчика, подъехал с рёвом, остановился рядом с нашим малюткой, медленно вылез шофёр, глядя на меня оценивающе, а из кузова лихо выпрыгнули двое крепкоплечих и мышчастых работяг.

Шофёр окинул меня оценивающим взглядом.

— И где твоя бригада, джигит?

— Не тыкай, смерд, — сказал я брезгливым тоном, и он сразу подтянулся, — благородных должен отличать за версту!.. Я горский князь, мой род идёт от самого Мухаммада, будь его имя прославлено в веках! А команда сейчас подтаскивает туши. Сейчас проверю. Где верёвка?

Он молча вернулся к автомобилю, вернулся с толстой верёвкой. Я взвесил её в руке, хмыкнул.

— Покрепче не было? Если порвётся, сами виноваты.

Оба проводили меня насторожёнными и непонимающими взглядами, я вернулся в Щель, покрепче привязал за хвост стегозавра, вышел и крикнул:

— Тяните!

Шофёр и двое грузчиков ухватились за верёвку, потащили на себя, упираясь в землю ногами, лица покраснели, на висках вздулись жилы.

Я кивнул Тадэушу.

— Помогаем!

Шофёр и его работники едва не выпустили верёвку, когда из тумана показался край зелёного хвоста, что становился всё толще и толще, весь покрытый костяными плитами.

Вытащили уже сажени три этого чудовищно толстого хвоста, а он всё не кончался.

— Тяните-тяните, — велел я. — Иначе останетесь без жалованья!

Через некоторое время показался зад стегозавра и задние ноги, похожие на слоновьи, только втрое толще.

Шофёр охнул:

— Дык не поместится на грузовик!

Я сдвинул плечами.

— Там ещё один лежит. Мне за них уплачено авансом. А вы как знаете.

Шофёр спросил опасливо:

— А… монстры?

— Вторая и третья группы охраняют, — пояснил я, — и чуть что — в бой. Малыми группами туда ходить бесполезно. Одна ищет, две охраняют. Иначе сожрут!

Тадэуш, заканчивал грузить струтиомимчиков, крикнул:

— Остался последний!

— Грузим и уезжаем.

Шофёр подбежал, лицо несчастное.

— А мне что делать?.. И этого не знаю, как затащить наверх, а там ещё один?

Я сказал великодушно:

— Могу верёвку привязать. Я щедрый!

Я в самом деле привязал и второго за хвост, вышел и передал конец в руки шофёра, а сам кивнул Тадэушу, он понял, поспешно вскочил за руль, и мы торопливо покинули весьма истоптанное и политое зелёной кровью место.

Анрыл вышел на улицу, Тадэуш загнал автомобиль во двор, Анрыл закрыл высокие ворота, я вылез из автомобиля, он оглядел меня исподлобья.

— Джамал?.. Теперь ты заменишь Вадбольского?… Он был хорош…

— Ему нужно учиться, — сказал я. — Аллах сказал, что чернила учёных так же ценны, как кровь праведников!

— Ого, — сказал Анрыл с уважением. — Тогда да… Но он был лучше всех! Сумеешь его заменить?

Я надменно улыбнулся.

— Вадбольский — мой ученик! Конечно, я смогу то же самое и больше.

— Хорошо, — сказал он, — ладно, посмотрим, что ты привез…

Заранее потирая ладони, он откинул брезент.

— Ого! Прекрасно… А как с заказом из ресторана?

Я сдвинул плечами.

— Всё выполнил. Мяса им даже не знаю на сколько недель или месяцев хватит. Но как дотащат, мне не интересно. Борта придется снять, хвост всё равно будет тащиться по земле, а там такие шипы, брусчатку повыворачивает и борозду за собой оставит, будто на драконе пахали.

Он усмехнулся.

— Это их проблемы. Кто мог подумать, что завалишь таких? В следующий раз и платить будут больше, и с тушами что-то придумают заранее, а не потом. Говоришь, две туши?

— Вторую точно бросят, — сказал я. — Они же не ведают, что харамное, а не халяльное… Сердце будет кровью обливаться от жадности, но… даже не знаю.

Он улыбнулся, потер ладони.

— Ладно, умнее будут.

Глава 6

Тадэуш с восторгом рассказывал, как сходил в Щель Дьявола с другом их хозяина, горским князем Джамалом, тот даже провел его в саму Щель, но далеко уходить не дал, но всё равно — побывал там! Где всё не так, как у людей!

Я лежал на кровати на втором этаже, с первого мне всё слышно, если, конечно, возжелаю, сейчас их разговоры ничуть не мешают. Наниты в моем теле, как мне показалось, в некотором недоумении, тело моё меняется, и не всё укладывается в программу, что зашита в них.

Некоторые сбоят, выходят из строя. Понятно, не вечные, изнашиваются, но в самом зеттафлопнике ремонтная мастерская, их восстанавливают и снова в бой за светлое настоящее организма. Предусмотрено даже ручное управление, хотя и достаточно сложное, это на случай, если по каким-то причинам часть нанитов погибнет в борьбе, их можно продублировать.

Процесс сложный и долгий, занимает не только дни, но и недели, потому когда такая возникала необходимость, а это бывало крайне редко, человек просто заходил в специализированный центр, где такая процедура занимала минуту-две.

Но у меня такой возможности нет, так что буду кустарничать при необходимости. И если наниты могут со стопроцентной отдачей работать только в мясном мешке, как одно время было принято называть людей, то что ж, я не откажусь от поглощения магии или маны, как говорят другие, и перестройки организма под новые стандарты.

Проверяя регенерацию, сегодня ухватил раскалённую сковороду, но долго держать без вреда не смог, видел, как быстро тает в пальцах и ладони моя странная защита, и когда заканчивается… ох, лучше до этого не доводить.

Конечно, регенерация пусть не сразу, но довольно быстро глушит боль, а потом за жалкие полчаса… даже меньше заживляет сожженное мясо. Хотя нет, эти минуты совсем не жалкие, больно так, что орал в подушку, ну не викинг я, не викинг, те даже не морщились, когда сами зашивали себе страшные раны толстыми иглами.

От топориков скоро придется отказываться, в новой Щели твари посерьёзнее. И мне с моей возрастающей силой неловко их бросать, словно перышки, да и сами они хоть и со стуком врезаются в костяные бока, но твари на это только обижаются.

Спустился вниз, Тадэуш шёл в наш роскошный туалет, но запнулся, сменил ногу и только тогда вошел.

Я зашел следом и спросил с удивлением:

— Ты чего? О воздух споткнулся?

Он ответил смущенно:

— Да так, ничего…

Я остановился рядом, сдерживая улыбку, Тадэуш в растерянности застыл у писсуара, Джамал запретил мочиться в сторону киблы и даже разговаривать в туалете, но как выбрать направление, когда эти штуки намертво прикреплены к стене…

Однако всё, что мог сделать остальное, он проделал со всей старательностью неофита: прошел мимо писсуаров и вошел в кабинку, там можно присесть на корточки, как велит Коран, оттуда не отвечал на мои подколки, очень старательно вымыл руки, и только выйдя в коридор, спросил виновато:

— Ваше благородие?

Я снисходительно ухмыльнулся, всё же честный вьюнош в свои пятьдесят лет, можно же быть на государевой пенсии и оставаться таким доверчивым. Джамал не видит его здесь, мог бы и не следить какой ногой переступить порог туалета, а в туалете просто отлить в писсуар, но соблюдает, чистая душа.

— Да пустяки, — сказал я, зевнул. — Что-то спать восхотелось… Ах да, уже почти ночь!

— Да, — сказал он с облегчением. — Я еле ноги волочу!

— Пойду пройдусь перед сном, — сказал я. — Меня не ждите. Могу явиться только утром. Если что, возьму авто, бабс покатаю.

В доме постепенно погасли огни, но это не значит, что все спят, дежурят по двое, лавка наша привлекает слишком много внимания, чересчур мы успешны, недовольны не только конкуренты, но и те, кто привык облагать торговые точки данью.

Думаю, следующее нападение будет посерьёзнее.

Осторожно вывел автомобиль из гаража, но моя охрана, кто сел за руль, не пикнули, а я медленно выкатил за ворота, а там погнал во всю мощь электрического двигателя.

Сегодня посещу последнюю из близких к Петербургу Щелей. Тихая, неприметная, существует уже полсотни лет, никогда ничего не вылезало, потому вблизи только одна солдатская будочка с дежурным, да и тот больше проводит времени в соседнем селе, чем на своем рабочем месте.

Дело в том, что из этой Щели почти никто не возвращался. Из настоящих искателей сокровищ. А те, кто зашел, постоял малость у входа и тут же вернулся с рассказом, что там настоящий ад, православному человеку нужно от этого места держаться подальше.

Оставив автомобиль с дежурящим Тадэушем прямо возле самого края Щели Дьявола, я вдвинулся в туман, дальше накалённый песок под жарким небом, и тут же на меня бросился сверху, закрывая крыльями солнце, какой-то зверь.

Мата Хари, выпущенная с моей руки в Щель Дьявола с первой же секунды, вскрикнула:

— Ктенохазма!

Я моментально уклонился, чиркнул над головой мечом. Руку тряхнуло, на оранжевый песок упала туша огромного, но легкого птеродактиля.

— Какая к черту ктенохазма, — возразил я тяжело дыша и осматриваясь в испуге, — те же ночные, а это скафогнат! Скафогнаты дневные.

— Ктенохазма, — повторила Мата Хари упрямо. — Двести шестьдесят зубов!

Я присмотрелся, в распахнутой пасти длинных и острых зубов столько, что выглядят как расчёска.

— Быстро же ты ему зубы пересчитала, — буркнул я. — Быстрее, чем я Клингхофферу. Ну ладно, ктенохазма так ктенохазма… Всё равно у птеродактилей нет растениеядных!.. Но с чего этот гад изменил привычки?

И понятно, почему никто не возвращается, если при переходе через Край минут двадцать стоишь ничего не видя, не слыша и с грохотом камнепада в голове, а кто-то вообще пластом в отключке.

— Сюда летит небольшая стая, — сообщила Мата. — Восемнадцать особей. Пятеро самцы, у них гребни ярче и крупнее. Можно мне?

— Пробуй, — разрешил я. — У меня с собой два аккумулятора в запасе. Я тебя люблю!

Она не ответила, эмоции понимает, но в её программе их нет, взвилась вверх быстро и резко, доказывая преимущество млекопитающих над древними рептилиями, всё-таки она в облике крупной летающей мыши!

Не выпуская меча из руки, я внимательно следил за побоищем в небе. Птеродактили все легкие, с полыми костями, у этих хищников одно преимущество над земными тварями: нападают сверху, а в случае неприятностей им достаточно чуть подняться в воздух, и всё, их не достать.

В воздухе соперников нет, только летающий корм, но Мата Хари наглядно показывает, что куда приходит млекопитающий, то кормом для него становится всё остальное.

На меня птеродактили даже не пробовали нападать, тут бы от этого странного зверя избавиться, но Мата Хари лавирует виртуозно, лазер отправляет короткие импульсы, а я только успевал считать падающие наземь бьющиеся в конвульсиях тела.

Когда в ближайшем участке неба стало чисто, Мата опустилась рядом на песок, девичий голосок прозвучал деловито:

— Какие указания, босс?

Все помощники человека, начиная с первых Сири, Алисы и Меркурия программируются как незаменимые ассистенты, что берут на себя все обязанности от мониторинга здоровья до выполнения всего-всего, что человек может на них спихнуть, а человек в спихивании непревзойдённый мастер.

— Посмотри насчёт аккумуляторов, — велел я.

— Всего в трёх, — сообщила она мгновенно.

— И то хлеб.

— Но синие, — добавила она. — Чувствую в них энергии намного больше.

— Я сам вытащу, — сказал я обрадовано, — а ты осмотри здесь всё на тему прочих неприятностей и неожданнностей.

Она поняла правильно, «всё» это не вся Щель, а только место, в котором нахожусь, а меня, как прописано в программе намертво, нужно охранять во чтобы то ни стало.

Я проводил взглядом эту прекрасную летучую мышь, крупную и грациозную, всё-таки во мне спит художник, но иногда просыпается, как в этом случае, мой крылан Pteropus просто прекрасен!

Пока вскрывал и вытаскивал кристаллы и тёмные жемчужины, шагах в двадцати мощно шлепнулись, разбрызгивая мелкий песок, ещё две громадные рептилии. Так и хочется назвать крылатыми динозаврами, хотя и ребенку известно, птеродактили — не динозавры, пусть и далёкие родственники, но кто у нас не родственник?

Эти две тушки покрупнее, память сразу подсказала насчёт Pteranodon и Quetzalcoatlus, но у птеродона нет зубов, а зубатый Quetzalcoatlus вроде бы без этого ярко-красного гребня от макушки и до хвоста… хотя кто знает, на какие ухищрения идут самцы, чтобы очаровать самку и доказать ей, что он самый красивый и сильный!

Перебежав к ним, я вскрыл обоих, у одного обнаружил кристалл синего цвета, у другого перлину.

— Хорошая охота, — сказал я довольно.

Мата Хари, что слышит меня, где бы я ни находился, тут же сообщила:

— Севернее в версте небольшое стадо анкилозавров.

— Прекрасно, — обрадовался я, — они самые долгоживущие, у них кристаллы должны быть самые-самые. Всё, бегу!

Анкилозавры, как подсказывает память, крупные, как большинство растительноядных, не путать с травоядными — травы ещё не существует, а вот растительность есть, она первой выбралась из океана на сушу. Все анкилозавры квадропедальные, то есть, огромный вес не позволяет им ходить на двух ногах, как какому-нибудь сраному тиранозавру, у нас слон тоже на четырех и единственный из всего животного мира, кто не может подпрыгнуть даже на миллиметр.

Я вытащил меч из ножен и лихо взмахнул им, рассекая воздух. Анкилозавры — это всего лишь увеличенные коровы, только ещё более тупые из-за примитивности. Это будет не бой, а бойня.

Конечно, не существует коров весом в пять-шесть тонн, а здесь вожаки-самцы бывают и по восемь, но тем мощнее может оказаться кристалл!

На бегу всматривался в их широкие туловища, закрытые, как у большинства растительноядных, толстой броней от кончика носа до хвоста.

Широкие щитки, средние и мелкие срослись в такой панцирь, что любой тиранозавр обломает зубы, морда как гранитный валун, броня щитков опускается на бока и даже защищает живот, хотя там уже не толстые пластины, но всё же надежная кольчуга из толстой чешуи.

Впрочем, с моим мечом всё это не проблема. На мой взгляд анкилозавры больше похожи на сверхгигантских черепах, при всех огромности пузо чуть ли не касается земли, как и голова с огромными челюстями.

Жаль, голова сразу переходит в туловище, и всё это скрыто толстенными плитами брони, то ли дело длинношеие бронтозавры…

Я налетел как буря, весёлый и довольный, ударил мечом в голову ближайшее животное. Лезвие врубилось легко, уйдя сразу на три ладони в череп, почти разрубив его надвое.

Взгляд успел выхватить блеснувший кристалл ослепительно синего цвета, и тут же страшный удар снес меня с ног.

Земля и небо трижды поменялись местами, я ударился о горячий песок, что сразу попал в глаза и рот, в голове одна только мысль: идиот, забыл про их хвосты, это же три метра сплошных мускулов, покрытых броней!

Во рту солоно, сплюнул кровь, ощутили костяную крошку, сумел раскрошить два передних зуба. Ну, сволочи, сейчас покажу…

Я поднялся на трясущиеся ноги, и тут же меня снес, как товарный поезд, костяной урод, огромный, как гора, отшвырнул, принялся топтать, и если бы я попал под его лапы, вряд ли бы мой скелет выдержал.

Я перекатывался с боку на бок, наконец ухитрился выкатиться из-под его брюха, вскочил и побежал к выпавшему из руки мечу, но тут же от сильнейшего удара головой, взлетел в воздух, перекувыркнулся и, падая, услышал рассудительный голос Маты Хари:

— Они плотоядные. Как странно, хотя анкилозавры вообще-то вместе с растениями пожирают и беспозвоночных…

Я позвоночное, мелькнуло у меня, но, блин, это же Щель Дьявола, многие виды мутируют, так что я попал не в стадо, а в стаю.

Удар о землю вышиб дух, я сквозь красную пелену увидел как на меня, опустив головы так, что касаются земли, несутся сразу два анкилозавра, пасти распахнуты, зубы как кинжалы, в глазах жажда разорвать и сожрать такую крупную и наверняка вкусную добычу.

— Мата! — заорал я. — Сделай что угодно, но отвлеки… Я позвоночное!

— Ещё какое, — согласилась Мата, — прекрасные тридцать два позвонка, из них семь только шейных, пять поясничных, пять крестцовых, что очень важно и красиво, а чего стоят коппчиковые…

— Иди в жопу! — крикнул я. — Да не в буквальном, отгони их как-то на несколько секунд! Или принеси меч!

Спускаться к мечу она не стала, мгновенно рассчитав, что не успеет достаточно быстро, я добежал сам, упал, спасаясь от удара гигантского хвоста, что пронесся надо мной, как бревно, успел ухватить меч и откатился в сторону.

Мата снизилась рискованно низко, бьет лазером, но мощность слишком мала, хотя пара анкилозавров остановились, приподняли головы, что при строении их тел просто удивительно, там же почти сплошная броня, как у черепахи, хотя да, плиты не срослись пока…

Остальные окружили меня, толкаются, стараясь первыми ухватить добычу, я ощутил отчаяние, попал, идиот, попал.

Глава 7

Одна пасть налетела слишком быстро, отпрыгнуть не получится, справа, слева и вообще со всех сторон такие же, я подпрыгнул, мелькнула мысль ухватиться за Мату Хари, но дрон слишком маломощен, не поднимет, мысль работает лихорадочно быстро, я ударился обеими подошвами о массивную плоскую голову чудовища, торопливо взбежал на этот живой холм, дальше с разбега перепрыгнул на второго, тот долго соображал, что делать, а я перескочил на третьего, всё тело обдает смертельным холодом, легче легкого поскользнуться и сорваться вниз под их тяжёлые тела.

Сам не понимая, как получилось, на одних инстинктах и рефлексах, пробежал, прыгая со спину на спину, через всю стаю, соскочил на песок, а там припустил на подгибающихся ногах прочь.

— Погоня! — сообщила Мата Хари деловито. — За вами несутся четыре анкилозавра, их ещё называют панцирными динозаврами… Согласно расчётам Ричарда Энтони Тулборна, основанных на длине конечностей и предполагаемой массе тела, эти животные не могут развивать скорость более шести-восьми километров в час.

Спасибо, мелькнуло в моей воспламененном мозгу. Лишь бы не гнались долго, сейчас упаду…

— Однако, — договорила она почему-то радостным голосом, — Швейцарский палеонтолог Кристиан Майер определил максимальную скорость передвижения в одиннадцать километров в час, но это только при весе в восемь тонн! Такой точный расчёт стал возможен благодаря формуле британского учёного Александера: скорость динозавра вычисляют по высоте его бедра и удвоенной длине шага… Всё хорошо, босс, за вами бегут только пятитонные особи! Правда, хорошо бегут, бодро. Молодые, резвые. Может, играют?

Я бежал, бежал, наконец понял, что сейчас упаду, на горячий песок и сдохну. Остановился, развернулся с мечом в руке.

Два анкилозавра за это время уже остановились развернулись и потащились обратно, двое ещё продолжают бег, хотя один вырвался далеко вперед, а второй вроде бы уже раздумывает насчёт сказать, что у него дома дела и повернуться взад.

Увидев, что я остановился, он оживился и тоже наддал за собратом. Дыхание вырывается из моего горла с хрипами, в голове дикий жар, сердце не бьется, а тарахтит, как черт по коробке, а пальцы едва удерживают тяжёлый меч.

Уже в страхе и отчаянии, я выхватил из нагрудного кармашка синий кристалл, будь что будет, бросил в рот и с силой сдавил зубами. Хрустнуло, в моё тело хлынула энергия, и тут же анкилозавр налетел, как песчаная буря.

Меч врубился в его череп, меня швырнуло в сторону, но извернулся, избегая острых зубов, рукоять меча не выпустил.

Анкилозавр остановился, я с трудом выдёрнул меч, зажатый разрубленными костями черепа, ударил изо всех сил и скатился на песок, ушибся, но анкилозавр остался на месте с разрубленным на две половинки головой.

Он не успел упасть, как налетел второй, но энергия от синего кристалла продолжает вливаться в моё тело, я подпрыгнул с диким рёвом, пропуская его внизу, обеими руками с силой вонзил клинок в череп, где, как подсказывает схема строения анкилозавра, главный нервный узел, который уже можно называть мозгом.

Мари Хари воскликнула:

— Браво, хорошая добыча!.. Правда, в этих двух кристаллов нет, но в одном из тех, что уходят, большой синий.

— Щас, — выдохнул я голосом умирающего лебедя. — Щас встану и побегу…

— Тогда поскорее, — сказала она, ещё не понимая моего изысканного юмора, — пока не соединились со стаей.

Я рухнул на горячий песок, в голове ад, перед глазами плывет, встать уже не смогу. Нечто мелькнуло перед глазами, на каменистую землю опустилась Мата Хари, крупные выпуклые глаза уставились, как мне показалось, с беспокойством, хотя у ночных животных глаза всегда крупные и круглые и потому выглядят изумленными или обеспокоенными.

Мне на колени опустилась мохнатая перлина тёмно-красного цвета. Я попытался её взять, но шевелятся только пальцы, а руку поднять уже не мог. Мата Хари бесшумно взмыла в воздух, в отличие от настоящей летучей может зависать в воздухе совершенно неподвижно, как стрекоза, даже крыльями не машет.

Перлина в её полупрозрачной лапке поплыла по воздуху к моему лицу. Я с трудом раздвинул губы, Мата Хари запихнула её в рот. Я попытался сглотнуть, не получилось, Мата Хари придержала мне губы, чтобы не попытался выплюнуть.

Горечь обожгла рот, но через секунду огненный шар покатился по гортани, наполняя измученный организм силой и бодростью. Я полежал с минуту, зеттафлопник выдал скан моей системы, на месте увеличенных лимфатических узлов начинают образоваться ещё какие-то полупрозрачные штуки, в каждой двигаются микроскопические смерчи и торнадо, бьются о стенки и стараются то ли расширить, то ли сломать всё.

— Помедленнее, кони, — прошептал я, — помедленнее…

Не поднимаясь, проверил соединительную ткань, и так в десятки раз прочнее той, что дала эволюция, но когда вот так сталкиваешься с непонятными силами, запас никогда не кажется лишним.

Похоже, эта битва дала больше, чем все предыдущие, вместе взятые. Узлы стали больше, крупнее. Увеличил изображение одного впятеро, потом в сотню раз, что-то происходит, некие энергетические вихри, попробовал в сто тысяч раз, но ещё непонятнее, словно всматриваюсь во вселенную микромира, в которой миллиарды галактик. Хотя, думаю, если бы всматривался во внутренности обычного земного торнадо, понял бы в нем не больше.

Одно точно, если ещё не сообразил, как и что могу делать с накапливающейся в теле магией, но мои удары стали гораздо сильнее, а ускорение достигает таких значений, что зверь не прыгает на меня, а ме-е-едленно-ме-е-дленно отрывает задние лапы от земли и неторопливо плывет по воздуху, как большая хищная, но очень медленная рыба.

Рубануть такого в уязвимое место и самому уйти от удара — нет ничего легче, вот только выносливость резко падает, после десятка таких схваток тело начинает откликаться болью, а если ещё бросаются стаей, как вот сейчас, никакая скорость не спасает… Сейчас просто повезло, но будь стая побольше…

Мата поинтересовалась:

— Что с остальными?

— Ну их к черту, — сказал я слабым голосом.

— Хорошо, — ответила она. — Принято. Правда, в том животном, что убили первым ещё в стае, есть синий кристалл… Да вы сами видели.

— Ну его к черту, — ответил я снова, — драться не готов.

— А там никого нет, — сообщила она, — стая пошла дальше, ловят и жрут рыбу на мелководье, её там много.

Я задумался, вроде бы только вернуться и подобрать, вернее, вытащить из уже расколотого черепа сокровище… с другой стороны…

Эх, да ладно, рискну.

Стиснул челюсти, от слабости подгибаются ноги, на ходу вытащил ещё одну мохнатую перлину и быстро, перекосившись в гримасе отвращения, разжевал и проглотил.

В тело хлынул водопад мощи и бодрости, однако закружилась голова так, что я бы оперся о стену, окажись та рядом.

— Посторожи минуту, — велел я хриплым голосом. — Что-то хреново не по-детски…

Мир качается, словно я на палубе малого корабля, что попал на большие волны. Очень медленно начал приходить в себя, однако ноги дергают судороги, а в животе резь, словно выпил ведро кислоты.

Мата заметила безучастно:

— Слишком много энергии, свойства которой пока не определены. Иммунная система бунтует. Ещё чуть — и заблокирует.

— Засекай, — велел я. — Всё равно потреблять буду, но тормози меня перед красной чертой.

— Бить можно?

— Хватит и предупреждения, — огрызнулся я.

На руке что-то блеснуло, скосил глаза на левое запястье. На браслете светятся два кристалла. Похоже, прибавление во мне силы отмечено. Не знаю, стоит ли показываться с ним, но пока ладно. Думаю, таких немало, но потом нужно как-то либо прятать, либо делать что-то ещё.

— Здесь непросто, — сказал я. — Щель старая, народ сюда ходил издавна… Разведай что и как, но только в радиусе с полкилометра для начала. Поищи погибших. Возле убитых могут быть мечи, кольца, даже деньги. Мне всё сгодится!

Мелькнула мысль, что соратники, если даже не выносят тело погибшего собрата, меч и все вещи точно заберут, но, как мне сказали, здесь обычно гибли целыми группами.

Мата Хари пока ещё не в состоянии оценивать найденные возле павших добытчиков вещи, потому притащила двенадцать мечей, из которых три сломаны, четыре длиннющих пики, я назвал бы уже копьями, восемнадцать топоров, сорок два кинжала и несколько панцирей, один полностью непригодный из-за больших дыр.

Пока она таскала по одной вещи, я отдыхал, а когда она закончила и молча зависла над головой, брезгливо отбросил сломанные мечи, дурацкие пики, топор возьму только один, хотя это не моё, но видно, что дорогой, купят с охотой.

— А как панцири собрала?

Она ответила тихом женским голоском:

— А в них было пусто и… чисто. Мясо съели, кости растащили. Там дальше ещё кости, оружие, панцири. Но это за радиусом в полкилометра.

— Понял, — сказал я, — ладно, нам даже это не утащить, придется выбирать, хотя я вообще-то жадный.

— А вот ещё, — сказала она.

Я вытаращенными глазами смотрел на дюжину золотых колец, перстней с камешками, два золотых медальона и один серебряных.

— Это что… туда и женщины ходили?

— Вряд ли, — ответила она. — Медальоны и мужчины носят! Ещё чаще женщин.

— Чё, правда? — пробормотал я.

Я взял один, осторожно приоткрыл крышечку. Оттуда распрямилась, как пружина, прядь золотых волос, а под ним открылась миниатюра с лицом приятной на вид девушки.

— Беда, — сказал я, — сокрушенно. — Хорошо, я люблю только тебя, Мата Хари.

Мата Хари не ответила, эмоции в программе общения нет, хотя можно ввести, но на хрена они мне, я и у суфражисток кое-какие бы выключил вовсе.

Глава 8

Поговорить с Сюзанной насчёт приглашения на званый вечер к графу можно только в Академии, не ехать же в её имение, потому сегодня отложил работу с зельями, Тадэушу велел помогать Ивану и Василию, а сам на улице поймал извозчика.

Погода ненастная, осень, дворники на улицах убирают уже не только конские каштаны, но и опавшие листья. Красиво, когда сгребают эти оранжево-багровые волны, только мелкий отвратительный дождь портит всё очарование.

Но домчали быстро, расплатился и добежал до проходной будки у больших кованых ворот.

Сейчас примерно заканчивается вторая пара, все должны быть на занятиях, но во дворе прогуливаются как курсанты, так и пара хорошеньких барышень в кокетливых чепчиках и с зонтиками в руках, то ли от накрапывающего мелкого дождика, что не дождик, а так, морось, то ли потому, что женщине положено держать в руках либо половник, если простолюдинка, либо веер или зонтик.

Понятно, кто-то из преподавателей не явился, а заместить не успели, бывает. Я вспомнил, что не позавтракал, а кормят здесь просто изумительно, направился в столовую, краем глаза заметил одного из старшеклассников, что в первый же день приходили в нашу комнату «брать под защиту».

Шверник, всплыло в памяти, даже не знаю, насколько знатен, но всё так же напыщен, старается показывать своё превосходство, хотя большинство здесь, как понимаю, не уступают ему ни по знатности, ни по размеру земель. Он везде пытается показывать себя хозяином положения, и как уже видел, может просто наорать ни с того, ни с сего, а то и по рылу дать, хотя, конечно, не самым родовитым из друзей, но столбовые дворяне иногда получают от него увесистые оплеухи.

Почему терпят, мелькнула мысль, они же дворяне, а не лакеи. Неужели так важно выслужиться, стараются и лижут ему ноги в надежде на то, что и потом, когда займет место главы Рода и высокие должности в управлении государством, а то и бросит им что-нить из высоких милостей.

Смотрит на меня искоса, помимо того, что я тогда хорошо его отделал, теперь знает, что он не один такой, потому насторожен, если топну ногой, тут же юркнет обратно в норку.

Я подмигнул. Он вскинул бровь, в глазах к презрению добавилось непонимание. Я не стал затягивать, пошёл неспешно как бы мимо, а когда оказался рядом, шепнул:

— Что давно не заходишь? Или самому к тебе зайти?

Он застыл, а я прошел мимо, но всей кожей ощутил, что вот сейчас его тряхнуло от моих слов и зловещей интонации

Вот-вот, сволочь. Почувствуй себя на месте тех первокурсников, к которым ты заходил, чванясь силой и превосходством. Ненавижу таких, убивал бы на месте, пусть это и перегиб. Но тут многие убивают друг друга на дуэлях по пустякам, так что если я кому и сверну шею, то за дело.

От группы курсантов, засматривающихся на двух одиноких курсисток, отделился один высокий и статный, быстро пошёл мне наперерез, я сделал вид, что не замечаю, он надул грудь и заорал:

— Вадбольский! Стой, скотина!

Я остановился, сердце начинает стучать громче, ответил сдержанно:

— От скотины слышу.

— Ты тупое быдло! — заорал он. — Я вызываю тебя на дуэль!

Я опешил, всмотрелся в лицо этого франта, впервые вижу, хотя нет, видел пару раз во дворе, он из выпускного курса, кроме того, как и я, живет за пределами Академии. Возможно, как и я, освобождён от массы лекций, а обязан являться только на сессии и экзамены.

— Из-за чего? — осведомился я.

— Из-за неуважения, — заявил он напыщенно. — Слишком задираешь нос перед старшим курсом, а должен почтительно кланяться каждому. Это будущие офицеры, к которым попадешь, если не выгонят раньше!

— Тогда и разберемся насчёт неуважения, — сказал я.

Он рыкнул, раздувая грудь, вытащил из ножен красивый меч с узким синеватым лезвием, направил в мою сторону.

— Дуэль немедленно или нижайшие извинения сейчас же при свидетелях!

Я сдвинул плечами, медленно потащил наружу меч.

— Хорошо. Какие условия?

Он крикнул:

— Никаких!.. Пока ты не попросишь извинения!

— А ты?

— Что я? — сказал он раздраженно. — Я подумаю, принять или нет.

— Хорошо. Где?

— Здесь и сейчас!

Я напомнил:

— Но дуэли запрещены?

— С применением магии, — отрезал он. — А вот так на мечах мы ничего здесь не разнесем и никого не зашибем. В крайнем случае оплачу штраф, я же вызвал!

Я вздохнул, сказал:

— Давай, петух, начинай.

Дрался он, честно говоря, красиво и с вдохновением, словно сам собой любуется и черпает в таких схватках счастье. Меч блистает, как молния, бьет часто и сильно, постоянно меняет позиции, не давая приноровиться к его манере боя, опытный дуэлянт. Мне даже кажется, что ему просто жаждалось с кем-то да подраться, а тут кто-то подсказал хороший вариант и хороший повод.

Я первые полминуты осторожничал, кто знает, что за человек передо мной, потом начал ускоряться, лезвие его меча отводил своим в сторону и бил кулаком в морду. Пару раз он в бешенстве промахивался в выпаде и проскакивал мимо, а я силой бил мечом плашмя по его заднице так, что брюки лопнули, обнажив кальсоны, в собравшейся толпе хохотнули, когда увидели желтое пятно.

Измочалив его лицо, наставив кровоподтеков под обоими глазами, я сильным ударом в челюсть свалил на брусчатку двора. Он рухнул навзничь, красиво раскинул руки и не совсем красиво ноги, из разбитого рта потекли струйки крови.

В толпе заговорили, что дуэль закончена, двое курсантов подхватили дуэлянта и утащили, я подобрал меч, догнал утаскивателей и напомнил:

— Меч проигравшего переходит к победителю вместе с ножнами!

Один молча отстегнул перевязь дуэлянта с ножнами и протянул мне. Я вложил меч, повернулся уходить и чуть не наткнулся на быстро подошедшего Горчакова.

Он сказал, улыбаясь во весь рот:

— Ну вот, снова фирменный удар Вадбольского!

— Какой-какой удар? — переспросил я.

— Кулаком в зубы, — пояснил он. — Уже все в Академии знают, обожаешь вышибать зубы.

— Ну, — сказал я нехотя, — не нарочно. Я ж говорил уже, это единственный удар, что освоил.

Он подошел вплотную, шепнул на ухо:

— подучись и другим приёмам.

Он взял меня под локоть, повел в сторону ворот, я мягко повернул его в сторону распахнутых дверей в здание столовой. На всякий случай помалкиваю, с Горчаковым нужно держать уши на макушке, а он после паузы сказал каким-то мечтательным голосом:

— Мы сейчас в самом высшем училище, Академии, школа давно позади… Кого ты помнишь? Пару самых драчливых, а ещё одного или двух отличников?.. А остальных троечников, их большинство, хоть кого-то вспомнишь?

Я сдвинул плечами.

— Помню, и что?

— Да так, — ответил он с усмешкой. — Троечников забывают быстро, их вообще не замечают. Серость… Из них никогда ничего не выходит. Даже из двоечников и дебоширов нередко бывает толк, а вот из серости… Но зачем ты стараешься прикидываться ею?

Я вздрогнул, посмотрел на него с великим изумлением. Он с прежней улыбкой смотрел на меня, но в глазах было нечто тёмное и опасное.

— Я бы хотел прикидываться, — сказал я, — красивым и блистательным! Но что делать, если я серость?

Из двери пахнули ароматы горячего супа и жареного со специями мяса. Я направился к своему обычному месту, где мы обедали с Толбухиным и Равенсвудом.

Горчаком шёл рядом, сказал задумчиво:

— Хоть передо мной не прикидывайся. Хотя ладно, прикидывайся, дабы не выпасть из образа, но я тебя раскусил. И, кстати, откуда такой ошеломляющий удар?

Усаживаясь за стол, я улыбнулся как можно более простецки.

— Ну, как я слышал, у петербуржцев тоже свои тщательно скрываемые родовые приёмы.

— У всех? — переспросил он. — Далеко не все знатные и даже знатнейшие аристократы… да что там аристократы, не у каждого главы рода такие… родовые умения!

Я прямо посмотрел ему в глаза и сделал свой голос печальным:

— А я и есть глава рода. Точнее, наследник, но глава рода при смерти и уже передал мне все секреты родовых умений. Но разве у петербуржских не круче?

Он ответил мне таким же прямым взглядом.

— Уверен, что намного. Но мы не говорим о высшей сотне. Про них мало что знают те, кто ниже. Все берегут свои секреты! Но у десятка высших Родов такая мощь и такие армии, что могли бы бросить вызов своим королям.

К нам подбежал половой, улыбнулся мне счастливейшей, словно я и есть кумир всех кухни, улыбкой.

— Как обычно, ваша милость?

— Да, — сказал я — И стакан морковного сока.

Он поклонился, исчез, Горчаков проводил его задумчивым взглядом.

— А ты пользуешься любовью черни.

— Чувствуют своего, — обронил я.

— Или за то, — предположил он, — что уже полдюжины знатных не раскрывают рта, чтобы не показывать щербатые зубы.

— Всего полдюжины? — уточнил я. — Это статистическая погрешность.

Он вряд ли понял, но сказал так же негромко:

— Понимаю, твоя жизнь не ограничивается Академией. Особенно теперь, когда ты свободен до зимней сессии.

Я постарался вернуть его к разговору о политике:

— Но у королей «разделяй и властвуй»?

Он улыбнулся.

— Ну да. На посмевшего бросить вызов суверену набросятся соседи. Могут вообще уничтожить Род и поделить земли. Так что быть верным королю выгодно.

— А уж императору, — договорил я, — тем более. Кстати, что за прыщ, с которым я дрался?

— Олеко Дундич, — ответил он с усмешкой. — Он хорош во всём. В драке, в бою, выпивке, бабник, бретер, картежник… весело живет парень! Родители с ним сладить не могли, спихнули в Академию. Последний курс, потом в армию. Он и там наверняка себя покажет!

— Не сомневаюсь, — буркнул я, — как же, будущий чемпион австро-венгерской армии! Покажет.

Он посмотрел на меня в удивлении, вряд ли понял, потому что сказал утешающе:

— Кровоподтеки лекари уберут уже сегодня, а вот со щербатым ртом проходит пару месяцев. Умеешь ты, Вадбольский, оставлять о себе память!

Половой принес огромную фарфоровую тарелку, где в центре бараний бок с кашей в окружении хорошо прожаренной гречневой каши, основного блюда солдат императорской армии.

— Вот как набираешь популярность? — сказал Горчаков понимающе. — Вообще-то все средства хороши, ты молодец. Начнешь с одного котла есть с солдатами, боготворить будут, в огонь и воду за тобой! Суворов тоже ел с солдатами.

Ладно, мелькнула мысль, пусть так думает. Нужно пользоваться любой возможностью, чтобы направлять всех по ложным следам. А мне этот обед хорош тем, что в его состав входит не только вкусное и питательное, но и все необходимые аминокислоты, микроэлементы и прочее, что требует организм для бесперебойной работы.

Ему принесли, тоже не спрашивая, стейк из форели, две ложки чёрной икры на крохотном блюдце, стерляжью уху в глубокой миске и полдюжины пирожных, размером с грецкий орех.

— Насколько понимаю, — сказал он, — ты не только в борделях не замечен, но и в кафешантане не появлялся?.. Знатных барышень присматриваешь?

Я буркнул:

— Похоже?

Он наколол на вилку стейк и взялся за нож, ухмыльнулся.

— В том-то и дело, что нет. Загадочная ты личность, Вадбольский.

Я промолчал, да, я так же молод, как и мои однокурсники, но как объяснить, почему меня не тянет в бары, рестораны и почему не изощряюсь в подкатах к барышням? Не скажешь же честно, что там, откуда я прибыл, этот вопрос не вопрос, женщины подкатываются к нам чаще, чем мы к ним, всё норм, у нас равноправие, настоящее равноправие.

— Тебе хорошо, — протянул я с завистливой ноткой, — ты богатый и толстый, а мне нужно много учиться и работать, иначе останусь таким же оболтусом, как ты, но только бедным и печальным.

— Но что хорошего, — возразил он, — стать богатым и толстым только к старости?

— Успею раньше, — пообещал я.

— Толстым можно успеть раньше!

— Не интересно, — отмел я. — Одно без другого не катит.

— Куда катит? — спросил он в недоумении.

Я отмахнулся.

— Не обращай внимания, в любой губернии России свой говор и свои словечки.

Я закончил с остатками каши и догрыз мясо с ребрышек, Горчаков заканчивал с пирожными, когда со двора донесся звонок, возвещающий о большой перемене.

— Пойдем отсюда, — сказал я, — Сейчас нахлынет голодная орущая толпа…

Мы успели выйти до того, как из всех корпусов выметнулись весёлые и бойкие курсанты. Кто-то в самом деле голоден, большинство просто стараются опередить других, это же наша черта, что позволила стать царями природы и вершиной пищевой цепочки.

Во дворе Горчаков проследил за моим взглядом, брови его поползли вверх.

— Да ну, просто не верится, Вадбольский…

— Ты о чем?

— О том, о чем только что говорили.

Я отмахнулся.

— Не бери в голову. Суфражистки разве женщины?

Он сказал понимающе:

— А-а-а, ждешь соратниц?

— Одну, — сообщил я и, увидев выходящую во двор Дроссельмейер, решительно направился на их сторону двора.

Глава 9

Она сразу заметила меня, ещё бы, я на полголовы выше самых рослых, и держала меня оценивающим взглядом, пока я пробирался к ней. Девушки на меня оглядываются, милые улыбки, строят глазки, от чего Дроссельмейер сразу недовольно нахмурилась.

— Привет, Сюсюзя, — сказал я фамильярно, что её так раздражает. — Нас тут пригласили на приём…

Она поморщилась, словно от моего голоса её платье в самом деле покрывается сальными пятнами, ещё выше приподняла брови.

— Нас?

— Ага, — ответил я счастливо и улыбнулся предельно глупо. — Вас и меня. Точнее, вас, графиня, а я хто? Так себе рабочий ослик, что в позапрошлый раз вынес все три ваши мешка из Щели во славу суфражизма. А в прошлый — все четыре.

Она поморщилась.

— Хватить хвастать грубой силой, это недостойно аристократа. Мы оценили ваш как бы благородный поступок, но решили не реагировать, чтобы не раздувать ваше самомнение. От кого приглашение?

Я вытащил из кармана твердый квадратик плотной бумаги с позолоченными краями и замысловатым гербом слева.

— Вот. Но непонятно. Приглашение от имени Бутурлина Анатолия Борисовича. Не знаю никакого Анатолия Борисовича, кроме Чубайса, да и того не знаю. И с какого перепугу?

Она задумчиво повертела листок в пальцах, даже понюхала, вернула мне, глядя прямо в глаза.

— Желают с вами познакомиться. А меня приглашают… гм… видимо уже дошли слухи, что вы убрали от меня настырного жениха. Неприятно.

— Неприятно, — переспросил я, — что убрали перспективного жениха… ах какой был красавец!.. Настоящий полковник… или что молва как-то соединяет со мной?.. но прямо на этом же приёме можете познакомиться с каким-либо графом, а то и герцогом, вы очень красивая… тьфу-тьфу, хоть и не в моем вкусе, но красивая достаточно, чтобы на вас клюнул какой-нибудь герцог или князь.

Она смотрела пристально, словно стараясь прочесть, что же думаю на самом деле, пока язык мелет такую чушь, потом милостиво наклонила голову.

— Всё возможно, баронет.

— Кто-то из Бутурлиных положил глаз на вас, графиня? Вы в самом деле весьма так, хоть и не в моем вкусе, но смотритесь, как императрица Северной империи…

Она фыркнула:

— Нет никакой Северной Империи!

— Но от императрицы не отказываетесь, — заметил я коварно. — Понимаете, что вполне весьма. Они хотят присмотреться к вам и заодно понять, стоит ли принимать меня во внимание, а вам интересно, как женщине, понять, кого из них вам пытаются привсунуть.

Она брезгливо наморщила нос.

— Вы правы, Вадбольский. Мне стоит познакомиться уже только для того, чтобы моё благородное имя перестали упоминать рядом с таким… таким…

— Хамом, — подсказал я. — Ничего, Сюзи, меня это не обижает. В Щели Дьявола я от вас в восторге.

Она произнесла высокомерно:

— Не называйте меня Сюзи!

— Хорошо, Сюсюзя, — ответил я покорно. — Буду называть графиней. А то Дроссельмейер слишком длинно, да и оттенок какой-то…

Она нахмурилась.

— Какой?

— Дроссель, — напомнил я, — означает «удушитель», а дроссельмейер — мастер удушения. Не хотите сменить фамилию на что-то покрасивше, к примеру — Вадбольская?

Она выпрямилась, глаза метнули молнию.

— Вадбольский! Ваши шуточки неуместны!.. Мой род насчитывает семьсот сорок лет, имя Дроссельмейеров пронесли через века с гордостью и славой, завоевывая земли, добывая честь и славу, обращая в прах целые города и заливая кровью страны!.. Но во имя суфражизма мне придется пойти с вами. Но я с Глорианы за это стребую.

Я поклонился.

— Рассчитывал, что женская деловая хватка победит. Что ответить?

— Приглашение принимаете, — сказала она повелительно. — Когда приём?.. Ах да, вот приписка. Хорошо, я буду готова.

— А моё мнение можно не спрашивать, — сказал я грустно, — но куда денусь, буду в срок.

— Пришлю за вами автомобиль, — сказала она царственно. — А вам, Вадбольский, эти приёмы в самом деле нужны. Где ещё налаживать контакты и устанавливать связи, как не на приёмах? Нужны вам, нужны, не ерепеньтесь!

Я сказал совсем печально:

— Что-то мне это начали говорить так часто…

Она нахмурилась, спросила с подозрением:

— И кто такое говорит?

Я ответил мстительно:

— А вот и не скажу.

Она окинула меня таким презрительным взглядом, словно вылила цистерну ледяной воды прямо на голову.

— Костюм у вас для таким мероприятий хорош?

— Нехороших не держим, — сообщил я с надменностью, — но и хороших нет. Зачем? Разве я сам по себе не хорош?.. Вот вам нравлюсь, чего мне ищщо?

Она дёрнулась, даже застыла на мгновение, став похожей на статую из льда.

— Постой-постой, — проговорила она, — у тебя нет достойного костюма?

— Достойный есть, — отрезал я. — Вот он на мне!.. Смокинг — это спецодежда для курения, его носили исключительно в домашней обстановке! И если бы пьяный принц Уэльский Эдуард не стал выходить в нем даже на улицу и по пьяни являться…

Она прервала:

— Стоп, зануда!.. Сейчас ты не аристократ, если без смокинга!

— Я вообще-то демократ, — сообщил я. — Потому и суфражист. А что ты предлагаешь?

Она закусила губу, подумала, я видел как на лбу появилась крохотная морщинка, явно напряженно думает.

— Готовый не купишь, — проговорила она вслух, — а пошить уже не успеют… После занятий заедем к Чезаре Анджелотти, это наш портной. У него должны быть начатые костюмы, которые шьет по заказу членов нашего рода… Подогнать что-то сумеет.

Она окинула мою фигуру оценивающим взглядом, я невольно втянул живот и поднапряг мускулы, но прозвенел звонок на последнюю пару занятий, она высокомерно кивнула и царственно удалилась, придерживая левой рукой подол, а правой обмахиваясь веером, тоже мне суфражистка.

Полтора часа до конца занятий нужно как-то потратить с толком, я отправился в библиотеку, здесь в Академии она втрое больше городской, к тому же здесь нет любовных или приключенческих романов.

Я обложился фолиантами по магии, вдруг да найду что, подумал с иронией, все века считалось что живем просто в мире, совсем недавно даже в моем мире осознали, оказалось, что живем не просто в неком постоянном мире, а другим не быти, как и четвертому Риму, а в фермионном. А есть ещё и мир из тёмной материи, что тут же, где и наш, но нащупать не удаётся, хотя занимаем одно с ним место в купе. А в нем в десять раз больше материи и тёмной энергии, сколько же можно заграбастать, нам же одной Вселенной мало? Вот сейчас наши институты Высших Энергий и ломятся в неведомое, а дурной силы у нас много. Похоже, доломились, идиоты… Или как раз не идиоты?

Библиотекарь насторожился, слишком часто перелистываю страницы, человек не в состоянии читать с такой скоростью, подошел, спросил участливо:

— Что-то конкретное ищете, юноша?

— Этого здесь нет, — пояснил я со вздохом. — Чего-то поновее нет? Эти читал, могу рассказать вам любой раздел.

Он усмехнулся,

— Я не ваш преподаватель. А книги так часто не обновляются. Новых данных пока не накопится достаточно, в печати не появятся.

— Жаль, — сказал я, — всё на своей шкуре, всё на ней, родимой.

Глава 10

Роскошный автомобиль, как всегда, уже ждет Сюзанну Дроссельмейер на стоянке с внешней стены Академии. Водитель, словно чувствовал спешку, в нужный момент подъехал к проходной, и едва мы вышли на эту сторону мира, распахнул перед графиней двери, а на меня взглянул с угрюмой настороженностью.

— Со мной, — ответила небрежно Сюзанна, словно о комнатной собачке. — Садись, Вадбольский. Только ничего не пачкай, не рви и не вытирай сопли, с обивки плохо отскребывается.

— А ты не отскребывай, — посоветовал я благодушно. — Засохнет, само отвалится. Хотя вряд ли.

Она бросила злой взгляд, водитель прибавил скорость.

Чезаре Анджелотти оказался не портным, а, скорее, управляющим целой фирмой, встретил нас на пороге большого аристократического дома. Сюзанна коротко обрисовала проблему, он озабоченно хмыкнул и провел через целый цех по пошиву костюмов в небольшой и хорошо обставленный кабинет, усадил в кресла, велел служащей принести по чашке кофе, а вбежавшей помощнице пересказал со слов Сюзанны мою проблему.

Та оглядела меня, как коня на выставке, сказала с удовлетворением:

— Господин Чезаре, это будет нетрудно. На такую фигуру и шить приятно.

Через пару минут в кабинет начали заносить костюмы и части костюмов, Чезаре велел мне строго:

— Раздевайтесь, юноша. И поторапливайтесь, время идёт. Рубашку тоже снимите, нам нужна точность.

Я разделся до пояса, Сюзанна чуть поперхнулась, я краем глаза увидел её лицо, чашку уже держит обеими руками.

Если раньше моя фигура шла в среднестатистическом диапазоне, то в Академии нужно было срочно наращивать мускулатуру. Я сделал это по полной, и сейчас какие там аполлоны или гераклы, моя фигура мощнее, а главное, нет того слоя жирка, что обволакивает тела аполлона и прочих античных богов. В моем теле ни капли жира, мускулатура прорисована чётко и рельефно, каждая мышца смотрится выпукло, грудные пластины шире и массивнее, чем латы римского легионера, живот в кубиках, да не шесть, а восемь, в поясе узок, плечи широки.

Две девушки принялись меня обмерять портновскими метрами, те сворачивались в их пальцах, выскальзывали, приходилось повторять снова и снова.

Меряют не только торс, костюм — это не пинджак с кармана́ми, но и брюки, их тоже, как я понял, придется заменить. Глаза Сюзанны сузились, когда обе трижды перемеряли расстояние от пояса до промежности, вроде невзначай задевая мои гениталии, в какой-то момент, судя по её полыхнувшему негодованием лицу, хотела встать и уйти, но сумела себя удержать в руках и осталась, только лицо стало ещё высокомернее и неприятнее.

Когда замеры кончились, я опустился в кресло и с жадностью ухватил свою чашку кофе, пока тот не совсем остыл.

Сюзанна бросила хмуро:

— Можете одеться, Вадбольский. А то вас примут за какого-нибудь… циркового борца.

Хозяин мастерской сказал с понимающей улыбкой:

— Не стоит, у нас по срочным заказам работают очень быстро. Уже несут! Первый, это костюм старшего сына герцога Виттенштейна, явится за ним через неделю, успеем заново, все мерки сняты, второй по заказу братьев Карадаговых…

Сюзанна скривилась, но смолчала и всячески старалась не смотреть на мой обнажённый торс с неприлично рельефной мускулатурой.

Костюмов перемерить пришлось с десяток, Сюзанна наконец выбрала линию поведения и смотрела на меня холодным взглядом хозяйки гладиаторской школы, что внимательно осматривает идущих на смерть и трезво оценивает их шансы, но я видел по заалевшим кончикам её ушей, дается ей такое самообладание непросто.

Чезаре потер ладони и сказал довольно:

— Этот костюм сына герцога подойдет. Очень гордится сложением, постоянно занимается физическими упражнениями… Хотя для вас в талии придется заузить вдвое!.. У вас просто невероятное сложение! Сейчас вам принесут пирожные…

— И ещё кофе, — сказал я. — Если, конечно, графиню это не разорит.

Сюзанна буркнула с неприязнью, но мне показалось, что сказала через силу:

— Меня не разорит, но вы бы набросили на себя что-то, Вадбольский. Простудитесь, а где мы вот так сразу найдем могучего носильщика?

— Как скажете, графиня, — сказал я покорно и, взяв свой старенький пиджак, набросил на плечи.

Сюзанна посмотрела и снова отвела взгляд, на этот раз покраснели даже щёки. Пиджак укрывает спину и плечи, но мощные пластины груди и живот в кубиках видны хорошо, от них пышет жаром, звериной энергией и жаждой сцапать самку в свои мужские загребущие так, чтоб уже не вырвалась.

— А теперь примерим брюки, — сказал Чезаре довольно, — и костюм будет готов!

Когда я начал расстегивать пуговицы брюк, Сюзанна приподнялась, готовясь покинуть кабинет, Чезаре сказал с обезоруживающей улыбкой:

— Мадемуазель, это же простая примерочная, а ваш подопечный нуждается в присмотре со стороны хозяйки.

Сюзанна нахмурилась, но опустилась в кресло, только на меня больше не смотрела. Я сбросил брюки, глаза Чезаре округлились.

— Что… это?

— Трусы, — ответил я. — Я из Сибири, у нас не принято летом носить подштанники.

Он сказал с улыбкой полного превосходства:

— Подштанниками уже не называют, недавно пришло французское слово calzoni. Высший свет уже воспринял и принял.

— И княгиня Марья Алексевна?

Он подтвердил с важностью:

— И она. А это значит, весь высший свет!

Сюзанна не удержалась и повернула голову, тоже воззрилась в изумлении. Трусы у меня помесь брифов и транков, самое то, что мне нравится, а кальсоны носил ещё мой дед, что и понятно, Википедия бесстрастно сообщает: «Первые трусы начали производить только на рубеже 1920—1930-х годов».

— Это неважно, — сказал я как можно небрежнее, — под брюками не видно. Главное, поскорее подберите! А то у меня ноги мерзнут.

— С брюками легче, — ответил он задумчиво, — чем с пиджаком… Девочки!

Брюк пришлось перемерить с десяток, одни даже ушивать не пришлось. Их Чезаре и выбрал, но когда я поспешно надел и застегнул на все пуговицы, досадуя, что «молнию» изобретут ещё не скоро, называться будет просто «змейкой», он продолжал оставаться задумчивым, явно так и эдак поворачивает идею насчёт этой необыкновенной разновидности нижнего белья под названием «трусы».

Не пройдет, подумал я с сочувствием, кальсоны и полукальсоны будут не просто царствовать, но и оставаться единственным видом подштанников даже в первую четверть двадцатого века. Сталин и Черчилль до конца жизни носили кальсоны.

Сюзанна старалась не смотреть на меня, когда мы вышли на улицу и направились к автомобилю, и так задирала нос, что дважды споткнулась, я всякий раз подхватывал её под руку.

— Эй-эй, — позвал я. — Сюзанна, вы чего?

— Ты отвратителен, Вадбольский, — сказала она рассерженно. — Нельзя же вот так идти и по улице голым!

Я охнул.

— Чё? Я в таком шикардосном костюме, какой вы изволили!

— Да, но под костюмом всё равно голый!

Вот это я её шарахнул, подумал с самодовольством. До сих пор щёки горят.

Надеть другое лицо — нет ничего проще. Хотя есть, конечно, но для человека середины двадцать первого века нет проблем изменить и всё тело. Смешно вспомнить, как ещё в начале века одни боролись за право изменять свои тела с помощью сложных и мучительных операций, плюс мощные гормональные инъекции, а другие требовали расстреливать этих извращенцев, топить их, сажать в тюрьму или отправлять в Сибирь валить лес, а то и на урановые шахты.

Но с первыми же наноботами, ещё очень простыми, уже можно было менять как внешность, так и пол, даже отращивать себе добавочные руки и ноги. Правда, на это уходили недели, а то и месяцы, но уже не под ножом хирурга, просто работали изнутри запущенные в кровь наноботы первого поколения.

Так что ажиотаж утих, к тому же готовились к выпуску наноботы второго поколения, в рекламе обещалась возможность перехода на кремнийорганику, что увеличит как силу, так и мозговую активность в тысячи раз, а в институте начали разрабатывать наноботы третьего поколения, что позволит их хозяину перейти из биологического мясного тела сразу в силовые вихри, что сделает человека хозяином вообще вселенной.

Во мне, к великому сожалению, наноботы самого первого поколения, даже на то, чтобы изменить лицо, требуется час-два, от силы полчаса, если изменения не слишком затратные. Правда, потом, когда уже есть образец, переходить от одного образа к другому гораздо проще и быстрее, да и то, здесь такое проделывать могу только я.

А вот графиню Одиллию могу только снабжать «омолаживающими» средствами, что на самом деле не омолаживают, а всего лишь приводят организм в состояние, соответствующее возрасту.

А так как женщина в сорок-пятьдесят лет, если не дать ей стареть преждевременно, должна выглядеть как двадцатилетняя, то восторг графини понять можно.

— Никому-никому, — предупредил я ещё раз. — А если вдруг… никаких ссылок на меня! Это, графиня, и в ваших интересах.

Она улыбнулась, кивнула.

— Спасибо, мой дорогой. Но всё же мне бывает ужасно стыдно, словно со своим сыном вот сейчас в постели…

— Ещё месяц, — сказал я, — и будем как брат и сестра! Ладно, пусть сестра будет старшая.

Она улыбнулась, словно хотела сказать, что брату и сестре тоже непристойно находиться в одной постели и под одним одеялом, но лишь молча кивнула.

— Ты удивительный.

— Мне везет, — сообщил я. — Кстати, я тут сделал для тебя… и твоих подруг ещё пару шампуней. И гель для увлажнения кожи.

Он взвизгнула, словно школьница:

— Покажи!

— Оставил в прихожей, — ответил я мирно. — Потом разберешься.

Она сказала быстро и с восторгом:

— У меня от того, что ты принес в прошлый раз, волосы стали такими роскошными и пушистыми!.. Все спрашивают, завидуют.

— Подумай, — сказал я, — выгодно ли будет наладить выпуск небольшими партиями? На большие не рассчитываю, это нужно людей нанимать, обучать…

Она сказала горячо:

— Конечно же, всё пойдет нарасхват!.. Конечно, если большими партиями, то цены чуть упадут, всё-таки воспользуется не только высшее сословие, но и простые дворяне, может быть даже дочери богатых купцов… но всё равно это выгодно!

— Займись, — повторил я. — В случае успеха, тебе этим и заниматься. У меня других дел по самое не могу, но тебе помогать буду. Например, с охраной. В таком мире живем, без неё не обойтись.

Она поцеловала меня чувственно, и в то же время дружески, дескать, вязка это хорошо, но сотрудничество вообще прекрасно.

Особняк графини расположен на хорошо освещённой улице, где подряд идут добротные дома знати, но извозчика в такой поздний час ни одного, я вздохнул и двинулся на параллельную улицу по тёмному и плохо обустроенному переулку.

Я сделал несколько шагов по темноте, смотрел только вперед, но все чувства показывают, что совершенно бесшумно настигает человек в тёмном плаще и надвинутой на глаза шляпе, сердце его стучит учащенно, от него доносится аромат хорошего вина, но выпил, чувствуется, самую малость…

Кто-то из старых недругов или какой-то ухажер графини, который домогается её тела? А так, кто кроме них… Громовы вроде бы отпадают, урок я им преподал… или ещё не успокоились? Но может быть и кто-то из той тройки старшекурсников, которые пытались устроить мне встречу ночью в конюшне… Кто ещё, Каратозов, Ротбарт?

Он двигается быстро и грациозно, я выждал, когда он замахнется, резко повернулся, перехватил за узкую кисть руку с зажатой в кулаке рукоятью узкого кинжала.

Второй рукой врезал от души в солнечное сплетение. Всё так быстро, что у самого заныли связки, а он охнул, пальцы разжались, я подхватил кинжал на лету и сразу приставил лезвие к его горлу, для убедительности надрезал кожу, пусть текущая по коже кровь покажет, что при малейшем движение умрет.

— Кто нанял? — поинтересовался я.

Преодолевая боль, он высокомерно улыбнулся.

— Всё равно убьешь… Какой мне смысл?

— Могу пытать, — сказал я жёстко, — взвоешь…

— Взвою, — согласился он, — но всё равно не скажу. Я дворянин, моя честь не позволит… Да и какая разница? Умереть в муках — всё равно умереть.

Его интеллигентная речь и мягкий голос всё больше нравились, к тому же отвращение к очередному убийству дошло до края и вот-вот хлынет по стенкам.

— Могу оставить жизнь, — сказал я неожиданно для самого себя. — Всего лишь Клятва Крови.

Он безжизненно улыбнулся.

— Иногда смерть лучше, чем позорная жизнь.

— Как будто жизнь наёмного убийцы не позорная, — сказал я зло.

Он ответил с достоинством:

— Я никогда не соглашался убивать женщин или детей, а также тех, кого считал невиновными.

— А я? — спросил я. — В чем я виновен?

Он зыркнул на меня с некоторым сомнением.

— Да сказано было много. Правда, я не перепроверил, но обвинения были серьёзные…

— Идиот, — сказал я, — и умрешь, как идиот. Считаю до трёх: или смерть или клятва на Крови!.. Раз… два…

Я уже готовился сказать «три», как его губы едва шевельнулись, я услышал:

— Согласен.

Я хмыкнул, проще, если бы он отказался, но его же кинжалом надрезал кожу у основания его большого пальца. Он, всё ещё морщась, в удар я вложил хорошую мощь, наверняка и пару ребер сломал, всмотрелся как на середине ладони в выемке накапливается чёрная в ночи кровь, сказал тихо, но отчетливо:

— Клянусь жизнью и кровью, что ни словом, ни делом не причиню ничего дурного Вадбольскому Юрию. Если нарушу клятву, да погибну в тот же миг в страшных мучениях…

Тёмный бугорок крови затрясло, от него пошёл дымок, через мгновения на ладони остался чёрный угловатый уголёк. Похоже, никакого талисмана для Клятвы Крови не требуется, как делали мои Тадэуш, Антон и Элеазар.

Я молчал, а он поднял на меня взгляд, даже в тени под нависшей шляпой я видел скорбные глаза с повисшими под ними мешками.

— Что прикажете? — спросил он тусклым голосом.

Я буркнул:

— А ничего. Иди к черту. Без тебя забот хватает.

Он потрогал горло, на пальцах осталась кровь от прорезанной кожи.

— Что, в самом деле?

— Иди-иди, — велел я.

И, отвернувшись, ушел сам.

Глава 11

Со своим аугментированным телом я вдвое быстрее любого нормального человека, а также сильнее, но вот теперь отчетливо вижу, что после посещения Щелей становлюсь ещё крепче, сильнее и быстрее.

Даже соображаю быстрее, в минуты опасности время реально для меня замедляется, вижу как мой противник очень замедленно начинает движение в мою сторону, успеваю продумать насчёт ответки, то ли отступить, уйти в сторону или бесстрашно сойтись грудь в грудь?

Если так пойдет и дальше… ну, пули ловить руками вряд ли, но контроль над любой схваткой у меня будет точно полнее.

Сегодня долго и старательно работал над вторым дроном. Увеличил его до размеров совы, потом придал ему облик большого филина. Мелькнула мысль, что нафига стараюсь, могу же выкрасить стелс-краской, только и делов, но, наверное, во мне умер великий художник масштаба Нерона, а то и не умер ещё, вот барахтаюсь, улучшаю мир, начиная со своего дрона.

Как делать дроны в зеттафлопнике есть вся документация от и до, но что толку, полная документация есть и на термоядерную станцию.

Потому буду всё по-кустарному: отделить воротник, превратить в дрона, как это и запрограммировано в базовой версии, а потом мучительно долго апгрейдить и модернизировать в более крупное и значительное.

После обеда съездил в Академию. По магии Мата Хари всё собрала и передала в зеттафлопник, но сегодня мне нужно пройтись по травам и прочим ингредиентам из Щелей.

В помещении библиотеки прохладно, не зря же спускаешься ступенек на сорок вниз, почти подземелье, хотя своды высоки, как в церкви, а в большие окна на крыше светит солнце.

Вдоль стен, а также по залу шкафы с книгами тянутся стройными рядами, в зале с десяток столов, за каждым можно устроиться втроем, но что-то не вижу читающих, а преподаватели имеют право выносить книги с собой.

Старый библиотекарь улыбнулся мне беззубым ртом.

— Рад вам, юноша, вы частый гость. Что на этот раз?

— Всё по растениям из Щелей, — ответил я и пояснил: — Преподы задали, будет спрашивать и на экзамене.

— Хорошо, хорошо… Сейчас принесу…

Пока я листал манускрипты и новенькие издания, а мой Филин нависал над моей головой, считывал и заносил в память, хлопнула дверь, в помещение зашел кадет в щеголеватом мундире, быстро отыскал взглядом меня, благо я один в огромном помещении.

— Привет! — сказал он дружелюбно, когда подошел и с интересом посмотрел, что я там читаю. — О, Щель Дьявола… растения?. И руды?

— Горчаков, — спросил я раздраженно, под его взглядом не полистаешь вот так быстро, сразу же уцепится. — Тоже решил освежить знания?.. Я думал, ты уже всё на свете знаешь!

Он, не спрашивая разрешения, сел рядом, ещё раз заглянул в книгу, но уже без интереса.

— Да просто кто-то сказал, что Вадбольский вместо того, чтобы бить курсантов в зубы, пошёл в библиотеку!.. А это так не вяжется с твоей репутацией удалого бойца, что я решил спросить, не заболел ли…

— Не заболел, — сказал я без приязни. — Слушай, мне тут позаниматься надо!

Он выставил перед собой ладони.

— Всё-всё, ухожу! Просто, зная тебя, и сейчас не сказал бы, что проведешь вечер в удалой пьянке. Готовишься в Щель Дьявола?

Я вздохнул.

— Ох, я уже давно их не посещаю. Зачем рисковать? Команды нет, а одному слишком уж… Да и некогда, какой-то граф Бутурлин Анатолий Борисович пригласил нас с Дроссельмейер на приём, очень уж неожиданно. Не знаю, кто это и к чему, но Дроссельмейер…

Он поморщился, прервал:

— А слово «Сюзанна» не легче выговорить?

— За «Сюзанну» чуть не побила, — признался я. — Так что…

Он посерьёзнел, окинул меня внимательным взглядом.

— Странное вообще-то приглашение. Бутурлина я, естественно, знаю. Граф, из очень знатного рода, но сам по себе ничем не примечателен. Спокойный, умеренный, живет на доходы от своих владений, ни во что рискованное не влезает. Но власть частенько не одобряет, хотя в особом вольнодумстве не замечен.

Я вздохнул.

— Тогда зачем? И для чего?

Он сдвинул плечами.

— Возможно, ты его чем-то заинтересовал. Я же говорю, ты выделяешься из этой серой и предсказуемой массы.

— Пока ничем, — отрезал я сердито. — Драки не в счет.

Он улыбнулся.

— Я уверен, ты себя ещё покажешь. Как тот же предок Бутурлина, который из простого денщика стал фельдмаршалом и командовал всей русской армией. Но сейчас к тебе не должно быть никакого интереса. Но на всякий случай надень свою зачарованную рубашку, которую невозможно запачкать даже кровью.

— Спасибо, — пробормотал я, чувствуя неприятный холодок по телу.

— Спасибой не отделаешься, — сказал он категорически. — Тебе придется купить пристойный костюм, а здесь без меня не обойтись. Нам же всё равно нужно нанести визит в семейство Шемякиных, не забыл? Только дату согласуем.

— Хорошо, — ответил я, — если ты так добр к нищему баронету, то сочту за честь воспользоваться твоей щедростью.

Он вскинул обе руки.

— Стоп-стоп, я не обещал за тебя платить!

— Щедрость в услуге, — уточнил я. — Ты тратишь своё драгоценное время на помощь нищему баронету…

Он поморщился.

— Хватит о нищем баронете. Догадываюсь, сколько ты заплатил за этот уникальный вещевой мешок, с которым не расстаешься. На остальное, понятно, не хватило, но ты уверен, что деньги вскоре будут.

— Почему так думаешь?

Он ухмыльнулся.

— Иначе бы распределил на всё понемногу. Меч, доспехи, кольчужные брюки, твои хитрые топорики, особо прочные сапоги… А ты всё вложил в меч. Почему? Всё куплю, сказало злато, всё возьму, сказал булат?

Я вздохнул.

— Я человек бедный, но всё равно почти человек. Хороший меч добудет остальное.

— А недостает тебе много, — сказал он задумчиво. — Кажется, начинаю понимать тебя.

— Чуешь людей, — сказал я. — Быть тебе дипломатом. Хорошо, показывай путь, Вергилий.

Он хмыкнул.

— Знаток латыни? У нас бы сказали: «Веди, Сусанин».

— «Божественная комедия», — сказал я нравоучительно, — первая вещь, написанная не на латыни. С неё начался литературный итальянский язык, до того считавшийся языком плебса.

Он поднялся, одёрнул полы мундира, красивый, как модель идеального кадета, весь подчеркнуто правильный, от тщательной стрижки до кончиков модных штиблет.

— Ладно, не буду мешать учёбе. Приём в какой день?

— Уже завтра, — сообщил я.

Он вздохнул, подумал, даже воздел очи горе и пошевелил губами, словно высчитывает нечто в уме, сказал с некоторым сомнением в голосе:

— Как у тебя с фраком? Или явишься в мундире? Пожалуй, в твоем случае это самое выигрышное.

— Дроссельмейер позаботилась, — сообщил я с неловкостью, вспомнив как меня при ней раздели до трусов. — Так что будет смокинг. До фрака, слава Богу, ещё не дорос.

Он сказал с сомнением:

— Попробую заглянуть. Боюсь, Сюзанна одна не справится.

— Да брось, — сказал я. — Ничего не натворю. Посижу, узнаю, что от меня хотят и слиняю.

Он поморщился, аристократы так не говорят.

— Ничего ты не узнаешь.

— Почему?

— Никто не скажет, что от тебя хотят.

— Почему?

— Потому, — сообщил он со знанием аристократической кухни, — что ничего пока не хотят. Твое имя пару раз мелькнуло в разговоре, тобой заинтересовались, хотят взглянуть лично. Только и всего.

Я ощутил себя разочарованным.

— Правда? А я такого себе намечтал…

Он улыбнулся подбадривающе и покинул библиотеку с таким видом, словно всё здесь прочел ещё в детстве.

Я проводил его долгим взглядом, язык мой — враг мой. Зачем сказал насчёт приёма у Бутурлина? И с чего это он решил тоже явиться туда, якобы для моей поддержки?

Ну не верю я в такие бескорыстные поддержки.

С помощью дрона достаточно быстро пересмотрел все нужные книги, пожалел, что так быстро кончились, хотя и так знаю, что большинство просто переписывают друг у друга, расписывают, добавляя несущественные и даже несуществующие подробности, а мне всё отсеивать, выбирать жемчужные зерна в этом навозе.

Во дворе, когда покидал Академию, стараясь, чтобы меня видели как можно меньше народу, услышал весёлый голос Толбухина:

— Вадбольский!.. Какими судьбами? Я думал, геройствуешь в Щелях!

И этот о Щелях, мелькнула мысль. Всё больше туда ни разу.

— Привет, Федя, — сказал я как бы тоже радостно. — Какие Щели, не до них, да и устал я что-то. Опасное это дело. Больше я туда не ходок в одиночку. А ты тут как?

— У меня всё по-старому, грызу гранит науки. По всем дисциплинам. А ты только по магии?

— Только по ней и отстаю, — напомнил я — А у тебя как?

Он хохотнул:

— Отстаю одинаково по всем!.. Да ладно, шучу. Всё терпимо, только в город редко выпускают… Вон Горчаков в нашу сторону смотрит. Ты с ним поосторожнее.

— А что с ним?

Он понизил голос и даже повернулся к Горчакову спиной, хоть тот и далеко, словно Горчаков может прочесть по губам все секреты, которыми поделится Толбухин.

— А ты помнишь, — проговорил он свистящим шёпотом, — кто его родители? Его дядя — тайный советник первого класса! Служит канцлером Империи!.. Представляешь, канцлером! Батя заведует Тайной Канцелярией, это ещё страшнее!.. Думаешь, наш не передаёт родителям, если услышит нечто крамольное?

— Делы́, — пробормотал я озадаченно. — спасибо, что предупредил.

Он хлопнул меня по плечу и унесся на занятия по физической подготовке и фехтованию, а я потащился к выходу из академического комплекса.

Толбухин прав, с Горчаковым я и так осторожен, но вообще-то бдить нужно постоянно. Когда к тебе присматриваются, проколоться несложно. С возможностями его семьи он мог получить прекраснейшее образование, не выходя из дома. Академия для него вовсе не способ чему-то учиться, это полигон для выявления его возможностей, которые ему устроил, как начинаю понимать, его отец. Или дядя.

Ему могли поручить присмотреться к курсантам, выявить перспективных к государственной службе, что самое важное, остальных, понятно, в армию. Конечно, в офицеры и на престижные должности, но всё равно это уже второй эшелон.

А ещё, наверняка, поручили, опять же Толбухин смотрит в корень, прислушаться к крамольным речам, молодежь всегда бурлит недовольством. Она лучше знает, как править империей, захватить весь мир и сделать всех счастливыми.

Маскировался я старательно, но он уже вычленил меня, а когда наружного наблюдения показалось мало, постарался сблизиться. Конечно, мы не друзья, я со всеми настороже, но всё же я даже не заметил, как он сумел уломать сводить его в Щель Дьявола, а это было слишком, лучше бы избежать, но фарш не провернешь взад.

Потому осторожность и ещё раз осторожность. У Горчакова это фамильное — настырность, дотошность, стремление докапываться до дна любой непонятки, с которой столкнётся.

И ещё понятно, почему с ним никто в Академии не задирается.

Глава 12

Я гордо сообщил Сюзанне, что у меня уже есть собственный авто, она едва не упала в обморок, увидев это заляпанное кровью и слизью чудовище, велела никому не показывать и даже не заикаться о нем.

К Бутурлиным добирались не в её авто, а в аристократическом лимузине, роскошном, тихоходном, и невероятно элегантном как внутри, так и снаружи.

Она ждала от меня восторгов, родители одолжили их драгоценность, таких в столице не больше десятка, но я равнодушно смотрел в окно, провожая заинтересованным взглядом лишь женские фигурки, в моду вошли длинные юбки, в которых сзади подкладывают подушечки, из-за чего задница смотрится более объемной и оттопыренной.

Когда подъезжали к особняку, она уже меня ненавидела и готова была убить, хотя всячески демонстрирует снежно-ледяное спокойствие благородной барышни.

Наконец автомобиль сбросил ход до черепашьего, я присвистнул. До этого дня полагал, что автомобиль — редкость, даже не каждому аристократу удаётся завладеть такой новинкой, как авто на магическом кристалле, но перед дворцом Бутурлина их десятки и десятки!

Да и какие автомобили: дорогущие, каждый сделан вручную. Этот мир ещё не знает конвейера. Даже двигатели клепают для каждого авто отдельно. Нет двух одинаковых. Есть автомобили, у которых за рулем сам хозяин. А есть монстры, за которыми ещё по два автомобиля охраны, но тех, понятно, оставляют на стоянке. Во дворец пропускают только приглашенных, мечи и шпаги всем сдать на входе.

Иногда шофёры, а чаще сами кавалеры распахивают задние двери и подают руки нарядным женщинам. Те выходят уже в широкополых модных шляпах, часто с зонтиками в руке, другие с многолепестковыми веерами.

Мужчин, как мне показалось, меньше, некоторые в строгих вечерних костюмах с иголочки, но, Россия, почти как Германия, пока что чтит военных и очень уважительно относится к их сословию. Здесь это видно по тому, что каждый второй из мужчин гордо красуется в парадном воинском мундире, что по блеску и пышности превосходит любой гражданский костюм.

Наконец шофёр отыскал место, где пристроить наш авто, я с иронией подумал, что проблема парковок начинается с этой эпохи.

Сюзанна сказала озадаченно:

— Не думала, что Бутурлины настолько… популярны.

Я вышел, церемонно подал ей руку. Она едва коснулась моей ладони пальчиками, лишь обозначив прикосновение, это чтоб не зарывался, дескать, мы вместе, но порознь.

Прибывшие входят в распахнутые ворота особняка, там яркий свет газовых фонарей, со двора легкий аромат роз и прочих цветов, сквозь решётку забора гордо поднимают яркие головки цветы роскошных клумб.

Дворецкий с поклоном указал нам дланью дорогу. Мы вошли в роскошный зал, свод высок, как в церкви, но огромная люстра опускается до середины, свет яркий, праздничный, отражается в сотнях хрустальных висюлек.

Стены белые, украшенные замысловатой лепкой, даже паркет в светлых тонах, что должно создавать праздничное и слегка легкое настроение.

По залу прохаживаются, беседуя, несколько пар, но большинство либо проходят дальше, там ещё одни широко распахнутые двери, либо по широкой мраморной лестнице поднимаются, как догадываюсь, на второй этаж.

— Нам наверх, — предположил я. — Это, как понимаю, сени?

Сюзанна поморщилась, с ласковой улыбкой зло шепнула на ухо:

— Вадбольский!.. Прибью.

— Мечом по голове?

— Голыми руками удавлю.

— Красивая смерть, — сказал я мечтательно, — Только дави меня нежно, хорошо?

— Свинья!

Красная ковровая дорожка повела вверх. Оттуда льется плавными волнами, как «Амурский вальс», негромкая музыка, люди в зале больше сидят на роскошных диванах и креслах, немногие прохаживаются вдоль стен, рассматривая портреты в массивных позолоченных рамах.

Все медленные, расслабленные, спокойные и величавые, нас заметил только один господин. Рослый и хорошо одетый мужчина и в добротном костюме несколько старомодного кроя. Шагнул к нам навстречу, улыбаясь и протягивая руку.

— Я граф Бутурлин, — сказал он голосом, исполненным теплоты и гостеприимства. — Анатолий Борисович. А вы, как догадываюсь…

Он сделал короткую паузу. Я понял, что вряд ли догадывается, кто мы и что мы за, а значит приглашение в наш адрес кто-то навязал, сказал с подъемом:

— Спасибо, что пригласили нас в ваш великолепный дом! Меня зовут Юрий Вадбольский. Это моя подруга Сюзанна Дроссельмейер, мы так рады, так рады…

Он приветливо улыбнулся, сделал широкий жест обеими руками, скорее всего, тут же забыв наши имена.

— Прошу, чувствуйте себя, как дома!.. Моя супруга сейчас принимает гостей, но как только освободиться, подойдет к вам.

Я поклонился.

— Спасибо! А мы пока здесь осмотримся.

Сюзанна сказала тоже до тошноты сладким голосом:

— Да-да, нам так приятно, так приятно…

Когда он откланялся и удалился в сторону группки гостей, что уже нетерпеливо посматривают в нашу сторону, я сказал с подъемом:

— Как я обожаю светские приёмы!

— Не язви, Вадбольский, — шепнула Сюзанна, — на самом деле это не только увеселение, хотя увеселение, но для таких, как ты, это ещё и…

Она не успела договорить, к нам подошла мило улыбающаяся женщина с таким слоем макияжа на лице, что даже я не сразу сумел бы определить её возраст, сказала сладко-тягучим, как патока Новороссии, голосом:

— Ох, простите, что не успела вас встретить!.. Я Мария Федоровна, жена графа Бутурлина!.. Баронет, уж простите, но я уведу от вас вашу спутницу!.. Её с нетерпением ждут наши женщины, очень уж хотят услышать о ваших подвигах в ужасной Щели Дьявола!

И, бесцеремонно ухватив Сюзанну за локоть, увела к группе весело щебечущих женщин.

Началось, подумал я с весёлой злостью. Дуэли будут?.. Или что-то посерьёзнее?

Я вздрогнул, чуть вереди, рядом с Горчаковым идёт господин, от которого у меня в прошлый раз тревожно стучало сердце и поднималось кровяное давление. Как он тогда назвался, Андропов Юрий Владимирович, а ещё добавил с непонятной усмешкой, что «в некотором роде надзирает за воинскими заведениями». Но что-то не видел его в нашей Академии ни на лекциях, ни в зале для воинских упражнений.

Правда, то всего лишь Академия, а не воинское училище, что нацелено воспитывать только боевых офицеров,

Мне показалось, что он, заметив меня издали, что-то шепнул Горчакову, они задержались у ближайшей кучки мужчин, а потом и вовсе затерялись там, а через несколько минут оттуда Горчаков вышел уже без Андропова, но с высоким красивым моложавым мужчиной с хорошей прической и ровно подстриженными усиками.

В его одежде я ощутил стиль французских портных, нет, скорее итальянских, что при том же покрое придает некую итальянскую раскованность.

Горчаков, словно только сейчас меня увидел, воскликнул радостно:

— А, Вадбольский рад тебя видеть!.. Кстати, дорогой друг, позволь представить тебе моего хорошего и перспективного друга, баронета Вадбольского!.. Баронет, это мой друг — виконт Тибальд…

Мы обменялись рукопожатием. Я воззрился на виконта с интересом.

— Простите… как я слышал, была нелегкая дуэль… Вас вроде бы вообще укантропупили…

Он нахмурился, бросил на меня недовольный взгляд.

— Слухи придумывают заинтересованные. Я был ранен, а тот влюбленный дурак сбежал. Не знаю, как и что у него, но я женат, у меня пятеро прекрасных детей и верная любящая жена. Здесь я по дипломатическим делам, как младший помощник заместителя посла по особым поручениям.

Я пробормотал:

— Ну, слухи ещё какие! Зато красивые. Если такое случается не с нами, конечно. Говорят даже, нет повести печальнее на свете, чем повесть… ну, про них. Этот господин с оранжевой лентой через плечо, что посматривает в нашу сторону. и есть посол?

— Его заместитель. Простите, он вроде бы зовет.

Он виновато улыбнулся и быстрым шагом удалился. Горчаков посмотрел на меня с интересом.

— Ты его, оказывается, знал?.. Вадбольский, ты меня удивляешь всё больше.

Я трижды сплюнул через плечо.

— Не пугай. Просто слышал про его дуэль с одним из сыновей главы могущественного рода Монтекки. Тому даже пришлось бежать из Вероны. И везде кричал: «Нет жизни без Вероны!»

Горчаков улыбнулся.

— Ладно, забудем о нем. Как тебе здесь?

— Мило, — ответил я. — Весьма.

— Хорошо держишься, — сказал он с одобрением, — Ты везде дома? Словно много путешествовал.

— Люблю путешествовать, — сказал я скромно.

В его глазах загорелся огонёк, вот уже начинает раскрываться одна из тайн этого загадочного сибиряка, спросил чуть ли не торопливо:

— И что посещал?

— Кухни, — ответил я с достоинством сибирского валенка. — Это столицы любого имения. Ну… иногда спальни. Но реже.

Улыбка его померкла, хотя губы, глаза и вообще всё лицо оставались в том же положении, но вот нечто ушло, и остался только точный слепок улыбки.

Я хотел сказать нечто подбадривающее, но не успел, подошел Андропов, приятно улыбающийся, всё-таки вечер располагает к отдыху и необременительным беседам, сказал маниловским голосом:

— Здравствуйте, Юрий!.. Видите, я угадал, мы встретились. Думаю, ещё будем натыкаться друг на друга, круг светских салонов всё же невелик… как ваши дела? Ваш друг Горчаков от вас в восторге.

Горчаков сделал вид, что застеснялся похвалы и с легким поклоном покинул нас, Андропов улыбнулся и указал мне на парочку кресел у стены.

Я сел, полный настороженности, Андропов опустился напротив, улыбается, но взгляд серьёзный и прощупывающий.

— Да вот развлекаюсь, — ответил я чуть запоздало. — Жизнь курсантов такая!.. Немного лекций, много выпивки, игры с барышнями, вызов на дуэль, танцы, снова выпивка…

Он усмехнулся.

— Да-да, Горчаков говорил о ваших развлечениях. Как это у вас получается в Щелях Дьявола? Другие большими бригадами и вооруженные до зубов, но гибнут либо все, либо часть. А вы всегда с добычей?

— Я человек бедный, — повторил я как мантру, — за добытое платят хорошо. А что удачлив… Я шагу не сделаю, пока не проверю. Я в Щелях Дьявола осторожен, не пру, как по Невскому проспекту!..

Он с сомнением в глазах покачал головой.

— Чудно как-то.

Я огляделся по сторонам, сказал шёпотом:

— Учёные говорят, что существует и такой физический параметр, как удача!

— В смысле? — уточнил он с интересом.

— Рост, — сказал я, — цвет волос, разрез глаз, вспыльчивость, интеллект, удача… Может, с интеллектом мне не повезло, а вот удачи Господь Бог отсыпал больше.

Он посмотрел внимательно, подумал, покачал головой в сомнении.

— Интересное предположение. Да и человек вы интересный. Видите, на вас поглядывают дочери графини Максимовой и баронессы Коппелии. Какая партия, на ваш взгляд, интереснее?

— Партия Клейтона-Булвера, — ответил я и, уловив в его глазах непонимание, пояснил: — Их вариант прокладки канала через Панаму предпочтительнее, чем через Никарагуа… Видите ли, я не настолько хорош, как поручик Ржевский.

Он засмеялся, быстро ухватив суть. Французы, англичане, американцы — сейчас дерутся за право провести канал между Южной и Северной Америкой, об этом на первых страницах главных газет, Лукасевич создал первую керосиновую лампу, полностью безопасную, благодаря чему освещение пришло в каждую крестьянскую хатку, а сам керосин дал толчок промышленности, Нессельроде продвигает идею целой сети железных дорог России, а то их всего две на всю огромную страну, а поручик Ржевский добился неприступной графини Мармелансы или, как говорят другие, завоевал эту крепость, что стало сенсацией и живо обсуждается во всех аристократических салонах Петербурга, Москвы и Перми…

Зачем я это брякнул, мелькнула мысль. Может, стоило бы и дальше притворяться беспечным шалопаем? Нет, он с первой встречи обратил внимание, что я не клюю на выпивку и флирт с женщинами.

Нужно что-то дать ему. Но не слишком.

— Вы правы, — произнес он серьёзно, — светский мир победу барона обсуждает гораздо больше и с подлинным интересом. Вообще, как мне кажется, ничего значимее для высшего света нет. Подобное отношение общества и вызывает рост популярности тайной организации Аскетов. Кстати, как вы к ним относитесь?

Он вперил в меня острый взгляд человека очень умного и много понимающего в мире, где приходится смотреть сквозь пену, чтобы увидеть суть вещей.

— Любые неправительственные организации необходимы обществу, — ответил я уклончиво.

Он посмотрел на меня остро.

— Опасные слова. Слишком близкие к воззрениям Муравьева-Апостола!

Я покачал головой.

— Нет уж, на эшафоте он сказал: «Проклятая земля — ни заговора составить не умеют, ни судить, ни вешать», а такое нельзя простить даже человеку с петлёй на шее. Если бы помиловали, я бы сам его пристрелил! Никто не смеет употреблять о России слово «проклятая»!

Ну вот, мелькнула мысль, и патриотом вовремя себя выставил, я молодец, а он усмехнулся, взглянул очень внимательно, словно проверяя искренность.

— Но вы хотели бы революционных изменений?

Я взглянул удивленно, откуда такое, он пояснил:

— Сужу по вашей помощи суфражисткам.

— Хотел бы, — сказал я. — Только эволюционных, это не совсем революция, хотя в какой-то мере и революция. И чтобы изменения шли не снизу, а сверху. Так меньше крови. Суфражизм выгоден экономике.

На этот раз он даже чуть улыбнулся, хотя взгляд оставался таким же испытующим.

— Эх, молодость, молодость… Но всё-таки соображаете здраво, несмотря на своё общество.

— Я молод, — сказал я скромно, — но старые книги читал. Суфражизм экономически обоснован. Европа пошла в бурный рост, ей невыгодно, что сотни тысяч хорошо образованных женщин сидят взаперти и лишь рожают детей. А мы не должны отставать, иначе проиграем!

Он смотрел с интересом, уже не скрывает, что у нас не просто светская болтовня о женщинах и развлечениях, что роднит аристократов с самым низким слоем неграмотной челяди и лишь позорит благородных людей.

— Молодость спешит, — заметил он снисходительно, — я слышал, некоторые курсанты от Аскетов в восторге. Но, думаю, это не столько из-за их противоправительственной программы, а для того, чтобы показать насколько они, сами курсанты, отважные.

— Даже не слышал, — ответил я искренне, — хотя по тем же слухам насчёт Аскетов, я в их воззрениях не увидел ничего против власти и общества.

Он недовольно поморщился.

— Вы так говорите, словно готовы вступить в их общество.

Я удивился:

— Что, и они суфражизм поддерживают?

Он хитро прищурился.

— Что вы о них думаете? Не верю, что не составили своё мнение, что не совсем в русле официально принятого сверху.

Я сдвинул плечами, вот он ещё один коварный вопрос, где нельзя ни возражать, ни соглашаться, сразу ощутит ложь, профессия такая, да и, возможно, есть подпитка магией, обостряющая такое вот восприятие.

— Это не моё дело, — сказал я очень осторожно, — но из того, что слышал, своё мнение составил. Думаю, вообще возникли, как реакция на резкое ослабление роли церкви. Когда-то была пылающим факелом, что вела народы сквозь тьму невежества, а сейчас это объект для насмешек. Если поп, то обязательно толоконный лоб. Но в обществе потребность в духовности всё же осталось, нельзя же от нравственных ценностей… простите, что таким высоким штилем, отказываться так резко… Потому и возникло общество Аскетов. Или движение, не знаю, как точнее.

Он покачал головой, взгляд оставался внимательным и прощупывающим.

— Глубоко копаете. Я полагал, как у большинства молодёжи, больше симпатий к лукулловцам?

Я отмахнулся.

— Лукулловцы просто животные, хоть и научились носить костюмы и мундиры. Конечно, я целиком на стороне Аскетов. Понимаю их чистейшие и прекрасные мотивы, с гневом и даже осуждением отношусь к любому лукуллизму. Однако…

Он слушал с удовольствием, но тут спросил с любопытством:

— Ну-ну?

Я развел руками.

— Великие аскеты, что всю жизнь боролись с соблазнами, показали нам пример величайшего подъема духа, величие воли и победы над гнусным зовом плоти. Но их жизнь… их жизнь полностью уходила на эту борьбу.

Он насторожился, взглянул прямо.

— Что вы хотите сказать? Их жизнь напрасна?

— Нет-нет, — горячо сказал я. — Они показали, что похоть и чревоугодие победить можно. Мы люди, а не скоты!

Он кивнул, глядя на меня в ожидании продолжения.

— Но и скот в нас силен, — продолжил я, — потому что мы плоть от плоти животные, надо это признать… но нельзя смиряться!

Он покачал головой, но смотрел с прежним интересом.

— Мы меня озадачили. По-вашему, как поступить?

— Один очень безнравственный, — ответил я, — но умнейший человек сказал, что лучший способ побороть искушение — поддаться ему.

Он вскликнул шокировано, но, как мне показалось, несколько наиграно:

— Но это же…

Я вскинул ладонь, чувствуя, что хоть и переступаю грань вежливости, но в такой беседе, что почти испытание, это можно посчитать уместным.

— Он сказал «поддаться», но не «поддаваться». Когда зов плоти становится слишком силен, нужно просто удовлетворить этот зов, и он сразу стихнет. Или как говорили древние греки: чего делать нельзя, то нельзя, но если очень хочется, то можно.

Он взглянул исподлобья.

— На какое-то время?

— На какое-то время, — согласился я. — Это время можно потратить на открытия, изобретения, политику, искусство, а не на постоянную и непрерывную борьбу с зовом плоти!.. И работать, работать, работать… пока зов плоти снова не станет мешать работе. И тогда снова бросить ему кусок примитивного плотского наслаждения.

Он посмотрел на меня с отвращением.

— Как-то вы слишком циничны не по возрасту.

— Реалистичен, — ответил я грустно. — Мы в теле животных, какие бы смокинги не заказывали у портного, а в этикет не вводили новые сложности. Когда-то придем к тому, что животные радости заменим ещё более мощными и яркими радостями творчества!

Он посмотрел на меня очень внимательно.

— Звучит так, словно уже продумали? Я чувствую за этими рассуждениями глубокую школу. Похоже, в Сибири расцветает вольнодумство. Правда, направлено не против Государя Императора.

— Умные книги читал, — ответил я с достоинством. — И умные лекции слушал. Там, в глубине сибирских руд.

Он усмехнулся.

— Всё-таки вы экстремист! Что ж, прекрасная пора молодости!.. А мы в ваше время только за барышнями ухлестывали да вино тайком в казармы проносили.

Я тоже улыбнулся, чувствуя, что прощупывающий разговор подходит к концу. Он смотрит уже с приязнью во взгляде, как на сообщника, а это не нравится мне. Снова пришла мысль, что надо бы прикинуться дурачком… да только не пройдет, не пройдет, только насторожу, ещё шпиона заморского углядит.

— Нет, — возразил я, — вы вон какую Россию построили! Нам бы только удержать то, что вы сделали.

Он поднялся, уже снова светский человек, свой в любых салонах, а не государственный чиновник на явно непростой службе. Возможно, немалый чин в Тайной Канцелярии.

— Отдыхайте, — посоветовал он серьёзно. — Хотя бы изредка. Жаль, если перегорите рано.

Глава 13

Горчаков то ли наблюдал за нами издали, то ли ощутил момент, когда Андропов уйдет к группке гостей, подошел, ухватил меня за локоть.

— Он что, — шепнул на ухо, — положил глаз?

— В каком смысле?

— Думаешь, — сказал он, — на этих раутах только матушки присматривают женихов для своих дочек?.. В этом мире, Юра, все ловят момент, как попользоваться ближним. Только Андропов ещё хуже. Высматривает тех, кого можно использовать в интересах Империи.

Я вздохнул, огляделся по сторонам.

— Да какая от нас польза… Мы Сюзанну не потеряли? Или уже выдали замуж?

— Не трусь, — утешил он, — так быстро не делается. Даже с суфражистками.

Я сказал ему в тон:

— У нас в Сибири говорят: жили-были две подружки: одна красивая, другая — суфражистка.

Он хохотнул довольно:

— Очень точно! Я вот тоже полностью на стороне суфражизма и полагаю, что жена имеет право делать всё, что ей захочется. Лишь бы это было вкусно. Но, уверен, радикальных суфражисток поддерживают только кошки. Они максимально заинтересованы, чтобы женщины оставались одинокими всю жизнь. А вон и Сюзанна! Похоже, раньше отделалась…

Сюзанна в самом деле идёт к нам, улыбается издали, но за нею тащится целях свора франтов. Может, из-за её яркой внешности, но, думаю, суфражизм служит приманкой, вдруг да она суфражистка и в отношениях?

Заводила у них, как понимаю, этот вот красавец в мундире из дорогого сукна, бранденбургеры и аксельбанты из толстых золотых нитей, сам рослый и статный, лицо глупо надменное и спесивое, справа толстяк на полголовы ниже, грузный и с выпирающим брюшком, несмотря на то, что ненамного старше меня. И слева широкоплечий офицер тоже в мундире, лицо, как говорят, волевое, но видно, что нализался здорово.

Красавец увидел, к кому направляется Сюзанна, громко воскликнул, обращаясь к приятелям:

— Не могу поверить, такая редкая красота прибыла с этим лопухом из сибирской деревни?.. Да на нем смокинг как седло на корове! Сюзанна могла бы выбирать и почище друзей!

Толстяк сказал жирным голосом:

— Ну вот и развлечение!

Я тяжело вздохнул, сказал хмуро:

— Может, вам в цирк сходить?

Красавец захохотал.

— Ты нам сейчас его и покажешь!

— Какое же это развлечение, — спросил я, — выпить да в морду получить? Разве это не гнусно?

— Не гнусно, — заявил он, — ещё как не гнусно!

Слева ко мне зашел толстяк, винным перегаром пахнуло так мощно, что я удивился, как только на ногах держится, но при таком избыточном весе да, понятно, может и ещё литр вылакать.

Он лихо замахнулся с целью ударить в голову, я отступил, пропуская удар. Их заводила увидел, что отступаю и уклоняюсь, тоже попытался ударить, мощно и размашисто, заулыбался во весь рот, весёлый и довольный, с красивыми белоснежными зубами.

Дурак, подумал я раздраженно. Мало получал именно по морде. На дуэлях тычут друг в друга шпагами или рубятся на саблях, с помощью лекарей ранки заживают быстро, но в зубы, их не спрячешь под одеждой, аристократы бить не учились.

Зря, их выращивать куда труднее, так что снова улыбаться сможет не раньше, чем через месяц, да и то, если родители раскошелятся на непомерную сумму.

Я сказал громко:

— Ну раз не гнусно, то ловите…

И ударил в ответ так, как уже приловчился за последнее время, со всей аугментированной силой и скоростью сбоку в нижнюю челюсть.

Получилось правильно, коротко и резко, только тряхнул, но не отбросил, а я повернулся к второму и ударил левой.

Этот тупой бык даже не понял откуда прилетело, содрогнулся, словно молния тряхнула от макушки до пят, и с грохотом, даже пол вздрогнул, завалился на спину. В сторонке две барышни хотели было завизжать, как принято у слабых и нежных, но при виде спокойной, как Александрийская колонна, Сюзанны, сдержались.

Я усмехнулся как можно кровожаднее и сказал хищным голосом третьему из команды распластанного на полу красавца

— А теперь пора убивать.

Офицер отступил в сторону и поднял руки ладонями ко мне на уровне груди, дескать, он не в деле, так, мимо проходил.

Сюзанна ухватила меня за локоть, сказала резко:

— Вадбольский, хватит распугивать идиотов!..

— Они заработали, — ответил я зло.

— Заработали, — согласилась она. — Но уже отработали. Многое ты не понимаешь, Вадбольский!

— Дык я из Сибири, — буркнул я. — У нас благородные сразу в морду, зря за эти заграничные шпаги не хватаются.

Вряд ли пройдет, мелькнула мысль. В Сибири те же порядки, законы и даже моды, так что спишут на мои личные особенности, дескать любит грубую силу. Ха, это я, ботаник, люблю грубую силу!

Лишь бы других странностей за мной поменьше. Вот вчера, проходя мимо собора, не перекрестился, а здесь это расценивается как неуважение, а то и просто богохульство.

Сюзанна, крепко держа за локоть и отвешивая во все стороны милые улыбки, затащила меня в неглубокую нишу.

— Вадбольский, возьми себя в руки!

— Противно, — буркнул я. — Не хочу такое брать… Сама бери.

— Хам!

— Сюзанна, — сказал я всё ещё вздрагивающим голосом, — мы разве не соратники в борьбе за здоровое отношение к женщине и равенство полов?

Она посмотрела свысока, до сих пор удивляюсь, как это ей удаётся, я выше на полголовы.

— Вадбольский, — голос её прозвучал строго и в приказательной форме, — сейчас ты будешь мило улыбаться. Мы подойдём к хозяевам, поблагодари за прекрасный вечер… запомни, прекрасный!.. Или хочешь остаться надолго?

Я буркнул:

— Вроде бы я свой номер отработал.

— Какой номер?

— Как в цирке.

— Тогда ещё четверть часа походим вот так вместе, чтобы нас все увидели, ты мне говори любезности и раскланивайся, раскланивайся…

— С тобой?

— Дурень, со всеми, кто попадётся навстречу!

— А-а…

— Запомнил? Повторять не надо?

— Запомнил, — ответил я покорно. — Вечер прекрасный, и ты хороша, никогда бы не подумал. У тебя глаза, как у коровы, тоже большие, красивые и печальные…

Она дёрнулась, но решила не реагировать, лишь заметила ядовито:

— Хозяевам скажешь любезные слова и попрощаемся. Запомни, вечер прекрасный, общество замечательное, нам очень понравилось!

— А я вообще в восторге, — буркнул я и осмотрел пальцы, не осталось ли ссадин. Не осталось, так что да, вечер удался. Для Андропова тоже, а то и для Горчакова, кто знает, что у него за роль.

Она отступила на шаг, на умело подкрашенных губах светская улыбка, милая и насквозь фальшивая, но весь мир фальшив, на этом и держится, иначе бы все мы друг друга разорвали на части, увидев какие мы есть в натуре, не прикрытые пологом культуры, что призвана обуздывать наше звериное нутро.

Я стиснул челюсти и пошёл с нею рука об руку, да когда же научусь держать себя, таким нельзя показываться в свет, одни решат, что трясусь от страха, что такая вот сиволапая деревенщина вышел к приличным людям, другие подумают, что собираюсь что-то спереть.

А почему именно эти отвратительные драки, почему не вызвать меня на дуэль и не померяться уровнем ай-кью или на скоростное решение тензорных уравнений четвертого порядка?.. Так нет же, будто мы всё ещё в каменном веке. Ну и что, если костюмы научились шить по моде? Всё равно каменный век, а мы питекантропы.

Оглянулся, подумал вдруг, что и эти двое могли были… подосланными, на что намекнула даже Сюзанна. Тем же Андроповым. Проверяют мою реакцию и на такие вызовы.

Горчаков появился, как чертик из коробки, неожиданно и очень вовремя. Я посмотрел исподлобья, в душе всё ещё ярость, но спросил у него ровным голосом человека, у которого все эмоции под контролем:

— А вообще-то зачем эти смотрины? Присматривают Сюзанне нового жениха?

Он посмотрел весело:

— Не прикидывайся, ты уже начинаешь понимать, как устроена столичная жизнь.

Сюзанна подвела меня к чете Бутурлиных, мило поблагодарила за прекрасный вечер, они так же мило и с доброжелательными улыбками сообщили, что она прекрасна в этом замечательном платье, мне пожелали достойной службы, похоже, забыли, а то и не знали вовсе, что я ещё не служащий, а всего лишь курсант, пусть и самого престижного Лицея в Петербурге и всей империи.

Потом, так же, расточая улыбки направо и налево, спустились по длинной лестнице в холл, чуть пообщались с подвернувшимися гостями Бутурлиных, и я с немалым облегчением вышел на крыльцо, откуда распахивается прекрасный вид как на просторное поместье с его клумбами, дорожками, фонтанами и беседками, так и на ажурный металлический забор с распахнутыми воротами.

Сюзанна с кем-то из барышень перечирикнулась на ходу, а дальше уже я тащил на стоянку, где её водитель заметил нас издали и поспешил распахнуть заднюю дверцу.

Конечно, стучала тревожная мысль в голове, как устроена столичная жизнь ещё не понял, тут Горчаков мне польстил, но знаю из прошлого мира, что кадровый голод преследует человечество все века.

Кандидатов на государеву службу начинают высматривать со школы. Родословные мало что дают, даже у самых умных родителей дети бывают дураками и балбесами, у преданных слуг Отечества — предателями, у отважных потомственных военных — трусами и лентяями, потому надежнее вот так присматриваться к подрастающему поколению, не обращая внимания на заслуги предков.

Значит, я попал в поле зрения. Наводку дал, понятно, Горчаков. Только бы не в какие-то тайные службы присматривали. От государевой службы не отвертеться, понятно, это же Россия, у нас все обязаны служить царю и отечеству, но понятие службы можно толковать шире. К примеру, быть богатым промышленником и поставлять в армию добротные сапоги. С одной из фабрик.

Шофёр явно не первый год за рулем, ведет автомобиль быстро и уверенно, зелёный огонёк показывает, что аккумулятор полон, всё в исправности.

Сюзанна всю обратную дорогу сидела задумчивая, посматривала на меня искоса.

Я поинтересовался:

— Как насчёт жениха?

Она в некотором сомнении прикусила верхнюю губу. Лицо так выглядит не таким уж высокомерным, а почти женским.

Автомобиль достаточно быстро прёт по ночному городу, небо тёмное, будто залито чернилами, но улица и проезжая часть хорошо освещена газовыми фонарями.

— Просто поговорили, — ответила она после долгой паузы. — Так, ни о чем. Женщины есть женщины. А вот о тебе спрашивали. Вроде бы невзначай.

— О наших отношениях?

Она посмотрела с укором.

— Кто о таком спрашивает в лоб?.. Ты совсем дикий, Вадбольский. Да и вообще, странно как-то, будто больше интересовались тобой.

— Эгоисты, — поддакнул я. — А должны были, даже обязаны, интересоваться только тобой!.. Хотя женщины есть женщины. А как насчёт Андропова?

Она замедленно кивнула.

— Да… и другие тоже. Может, ты анархист, Вадбольский? Тайком бонбы делаешь?

— Ещё какой, — заверил я. — Но не надейся, прижимать тут в салоне тебя не стану. Хотя сама можешь меня подомогаться, иначе какая ты суфражистка? Я отбиваться и звать на помощь не буду, обещаю.

Она фыркнула и отвернулась к окошку, где быстро проскакивают каменные стены серых петербургских домов.

Домогаться мужчин — обязанность женщин, дабы поставить себя на один уровень с мужчинами. Это будет выдающейся победой суфражизма, более значимой, чем равенство в избирательном цензе, устройстве на работу и быть избираемой на высокие государственные должности.

То не так ярко и заметно, слишком высокие сферы, зато бытовой уровень всегда перед глазами, и домогающиеся мужчин женщины сразу укажут на победное равенство полов.

Надеюсь, Сюзанна донесет эти мудрые мысли до Глорианы. Если та сразу не прибьет соратницу, то может постепенно и принять идею подобного равенства. А то как-то не совсем, когда четверо женщин, да ещё каких, идут со мной в Щель Дьявола, и ни одну даже не пощупаешь за жопу, почему-то обидятся.

Автомобиль остановился на площади перед Академией, я попрощался с Сюзанной, вылез, но как только они скрылись из виду, подозвал извозчика и велел гнать на улицу князя Бетховена.

Глава 14

После последнего рейда в Щель Дьявола купил три очень хороших меча для своих ребят, доспехи выбрал себе только Тадэуш. За неделю все трое новеньких окрепли, на лицах малость разгладились морщины, но главное — исчезли признаки подтачивающих организм болезней.

Сейчас почти не уступают по внешним признакам возраста моложавым Ивану и Василию, разве что нужно больше лопать мяса и творога, поднимать тяжести, подготавливая мускулатуру, и по возможности заниматься с оружием, вспоминая воинскую подготовку.

Не сообщая им подробности, велел пить ещё и настойку, ускоряющую регенерацию. С серьёзными ранами пока никак, но кровоподтеки и царапины сойдут за сутки, а за неделю затянутся без последствий даже небольшие раны, плюс заражение не пройдет, усиленный иммунитет на страже.

Второй дрон, который сделал под филина, назвал «Бинго», раз уж у первого есть имя, а третий пока что подрастает безымянным. Правда, у второго что-то с динамиком, тембр такой, что могучий бас, прям как у Шаляпина, я сам не заметил, как стал называть его Шаляпиным, пример того, как кликухи или ники держатся крепче, чем закрепленные законом и паспортом фамилии.

В свободное от варки зелья время прошелся по улицам города, присматривая место для лекарской лавки, не дело, что продаём здесь, где живем и готовим.

Вроде бы подошел один из домиков на стыке бедных кварталов и средних, осталось только договориться о цене. На этот раз речь насчёт аренды не идёт, нужен свой домик.

К сожалению, хозяин арендуемого мною домика начал повышать квартплату, постоянно интересуется насчёт размера нашего дохода, а это значит, будет повышать, пока не упрёмся в потолок.

Обратно возвращался поздно, на улицах темно, а тучи закрыли небо. Я ощутил как за мной от стены отделилась тень и двинулась следом, через мгновение, когда все чувства были нацелены на преследователя, я уже видел, не оборачиваясь, что за мной идёт лохматый мужик, мрачный и насупленный, в кулаке сжимает короткий нож.

Я замедлил шаг, давая ему догнать, дурак даже не понял, что я подставляюсь намеренно, замахнулся ножом, я развернулся ударил с такой силой, что сломал не только нижнюю челюсть, но и верхнюю.

Он упал на колени, изо рта кровь, грудь вздымается с хрипами, в горле клокочет, а в глазах наконец-то проступил страх.

— Кто… ты…

Я сказал как можно спокойнее:

— А угадай.

Его нож вывалился из ослабевших пальцев. Я сделал шаг, носком ботинка благоразумно отпихнул оружие в сторону, врагу нельзя давать шансов на реванш.

— Ты… не такой…

— Угадал, — сказал я, — за это оставлю тебе жизнь.

— Спа… сибо, — ответил он хриплым голосом.

Я отвернулся, показывая, что ухожу, он взметнулся почти из положения лежа, левая рука выхватила из-за пазухи второй нож, прыгнул быстро и умело…

…но я ждал, слишком уж умирающим голосом поблагодарил, да и не было в нем ни благодарности, ни раскаяния, а только ожидание, когда я расслаблюсь, наслаждаясь победой, слишком уж предсказуемо.

Короткий удар в горло, он всхлипнул и рухнул лицом вниз. Я не стал задерживаться, развернулся и быстро ушел.

Побеждаю пока легко, считают меня слабаком. Здесь всякий, кто ощущает в себе силу, ходит петухом, выпячивая грудь и окидывая всех презрительным взглядом, что поделать, люди пока что достаточно откровенные.

Благородные, те вообще по улицам города пешком не ходят, предпочитают перемещаться в колясках, а то и вовсе в автомобилях.

Не знаю, хотел ли мужик меня просто ограбить, таких в городе хватает, или как-то связано с моей деятельностью, как хозяина зельевой лавки. Нужно быть поосторожнее, нашим домиком интересуются всё больше. Пока только криминал, но если слух пойдет о моих возможностях лекаря, могут заинтересоваться и люди посолиднее, а те привыкли получать то, что хотят от тех, кто ниже.

Так что да, нужно перебираться побыстрее. А помещение под магазин для продажи зелья либо арендовать, либо купить. Второй вариант лучше, но деньги и так тают слишком быстро, столица их очень уж любит.

На ночь снова в облике Джамала съездил в Щель Дьявола, дрон мониторил все окрестности, я был готов убраться в любой момент, что-то сегодня тревожно было, но обошлось, а к утру набил ньясазавров полный кузов, они все килограммов по пятьдесят, ростом мне по грудь, длиной в три метра, очень хорошо поместились в кузове.

Правда, ещё завалил и дилофозавра, самого красивого на мой взгляд из динозавров, а то и вообще из животных, его пришлось с разными ухищрениями загрузить первым, он длиной в семь метров, хвост всё равно будет волочиться за автомобилем, а вес где-то килограмм под триста.

Тадэуш пришел в восторг, увидев разноцветный воротник с обеих сторон головы чудовищного ящера.

— Ваша светлость, он что, из самоцветов?

— Похоже, — согласился я. — У нас на Кавказе такие не вводятся, а жаль. Аллах бы одобрил таких красавцев.

— Даже продавать такого жалко!

Я ухмыльнулся. Красота — она и в Санкт-Петербурге красота. Чтоб её чувствовать, не обязательно заканчивать художественные институты и училища изящных искусств.

Тадэуш гнал автомобиль быстро и уже хорошо запомнив дорогу к Анрылу со всеми её поворотами, спусками и рытвинами.

Сам Анрыл вышел, когда я постучал в ворота ногой, охнул, увидев свисающий на землю хвост дилофозавра, торопливо распахнул створки и махнул Тадэушу, чтобы сразу проезжал вовнутрь до двери склада.

— Привет, Мизгирь, — сказал я, покидав автомобиль. — Ты знаешь, что на языке моих предков означает твое имя?

Он буркнул:

— То же, что и на моем. Что привез?.. Да, сразу, чтоб не забыл, тут поступил очень выгодный заказ, проводить в Щель Дьявола и защитить там одного чудака, хочет увидеть одного зверя, чем-то ценного для науки… но здоровенного, туша в шесть-семь саженей в длину.

— Там таких много, — заметил я. — Одних архозавров Аллах создал сотни видов.

В его глазах мелькнуло изумление, дескать, откуда такие клички, потом хлопнул себя ладонью по лбу.

— Ты что, тоже учёный?

— Аллах очень их чтит, — сообщил я. — Ученье свет, неученье — Россия.

Он поморщился от такого выпада, вытащил из кармана сложенный ввосьмеро большой лист бумаги.

— Вот передал. Не думал, что пригодится.

Я взял, посмотрел. Почерк быстрый, нервный, этот человек вынужден писать много, но очень этого не любит. И приблизительный рисунок.

— Знаю такого, — сообщил я. — Тварь травоядная, хотя травы там ещё нет. Точнее, растительноядная. Аллах милостив, всем даёт место на земле.

Он сказал хитро:

— Значит, не опасная?

Я сдвинул плечами.

— Попробуй подойди к гусаку, петуху или быку на воле там, где считают своей кормовой базой!

— Понял, — ответил он. — Что ответить?

— Откуда я знаю, — спросил я высокомерно. — Сказали, сколько платят?

— Предлагает двадцать тысяч, — сообщил он. — За один рейд! Какие деньжищи!

Я покачал головой.

— Не пойдет, Мухаммад назовет меня неумным, а как я могу его гневить?

— Почему?

— Я тебе сколько привез сейчас, гяур?

Он сказал с готовностью:

— Точно не подсчитал, но не меньше, чем сорок пять-пятьдесят… Ага, понял.

— То-то, — сказал я. — А в следующий раз Аллах позволит набить на семьдесят. Я уже прикинул, как выполню волю Милостивого и Милосерднейшего.

— Понял, — повторил он. — Значит, не меньше сорока?

— Не меньше пятидесяти, — сказал я. — Зачем на кормовом участке моего кровного друга Юрия чужой человек?

Он усмехнулся, в глазах проступило явное одобрение. Хотя и понятно, кроме этой Щели могу перебраться в такую, где добычи побольше и стоит дороже, но понятно и то, что эту не хочу отдавать, пока не выберу всё, что смогу.

— Я всё передам, — пообещал он.

Деньги у меня пока есть, можно вообще такие заказы не брать, но вдруг да этот учёный чем-то интересен. Знакомство и в ученом мире не помешает, пусть знания у них на уровне нашего первого-второго класса в школе.

Тадэуш помог рабочим Анрыла стащить туши на землю, а куда потащат дальше, нам уже не интересно, я получил за ньясазавров тридцать тысяч рублей, а за дилофозавра сорок четыре, да и то у Анрыла такое выражение, что меня здорово нагрел, а одну только голову дилофозавра с его изумительным воротником продаст тысяч за сто.

Тадэуш на обратном пути вздыхал, наконец проговорил потрясенно:

— Семьдесят четыре тысячи! С ума сойти. А когда мой хозяин снова пойдет на эту охоту?

Я сказал строго:

— Ему учиться надо!.. Пока я за него. А деньги… Вот все семьдесят четыре тысячи, держи. Всё передай ему, понял? Я проверю.

Он спросил недоверчиво:

— А себе… почему?

Я ответил напыщенно:

— Я горский князь!.. Мой род владеет двумя золотыми рудниками. Я могу купить половину Петербурга!

— Понял, — пробормотал Анрыл уважительно. — Нет, ты не подумай, мне с тобой удобно. Ты и сильнее втрое моего хозяина, просто я ему верен и хочу, чтобы у него получалось всё, что он желает.

Конечно, подумал я с усмешкой. С Джамалом я могу не сдерживаться, показывать всю свою мощь, всё равно временный персонаж, а в облике Юрия не смог бы вот так легко вытаскивать за хвост ни дилофозавра, ни даже связку ньюсазавров.

Похоже, за мной установили слежку. Сегодня ночью вышел от графини, тьма кромешная, тучи висят над самыми крышами города, тоска, ни одного извозчика, нужно пройти через переулок на Невский, там извозчики в любое время, но сразу же я ощутил, что из тени вынырнул человек и пошёл за мной.

Мне понадобилось всего три шага, чтобы полностью нарисовать его портрет: рослый, почти вровень со мной, одет чисто, трезв, сердце бьется лишь чуть-чуть учащеннее, но без особого волнения, так что не первый раз идёт вот так в ночи и уже вытащил длинный нож…

Когда справа и слева пошли совсем тёмные дома без окон в эту сторону, я остановился, вжался в тень, а дрон по моей команде шагах в тридцати начал шелестеть кустами и шуршать мелкими камешками по дороге.

Незнакомец ускорил шаг, едва не перешел на бег. В нужный момент я сделал шаг вперед, выходя из тени и сразу же засадил кулаком в живот. Его согнуло, я добавил снизу в лицо, что отбросило его к стене.

Он, всё ещё перекошенный от боли в солнечном сплетении, жадно пытался ухватить воздух, но не мог, почти терял сознание, наконец легкие судорожно расправились, впуская влажный питерский воздух вперемешку с миазмами грязного переулка.

— Так, — сказал я тихо и приставил остриё ножа к его горлу. — Рассказывай, почему?

Он с трудом пробормотал:

— Хотел отнять кошелек…

— Не бреши, — сказал я и сильным ударом выбил ему передние зубы, это у меня получается лучше всего, что я здесь умею и делаю, как заправский ботан, дорвавшийся до источника силы. — Я вижу, когда мне врут.

— Не вру…

Я ударил ещё и чуть всадил остриё в горло, по лезвию побежала чёрная в темноте струйка крови.

— Ещё раз соврешь, убью сразу. Повторяю вопрос, кто. Тебя. Нанял, Меня. Убить?

Он прохрипел надсадным голосом:

— Ладно, тебя в самом деле приказали убрать с этого света. Я оказался в этом районе, потому велено мне…

— Кто? — потребовал я.

Он посмотрел по сторонам и сказал совсем тихо:

— Шершень.

Я нахмурился.

— Что за Шершень? Не знаю такого.

Он посмотрел на меня с ужасом.

— Не знаешь Шершня? Он же старший по району! Все воры перед ним отчитываются.

Я сказал веско:

— А перед кем Шершень, если у меня с ним никаких тёрок? Говори!

— Ты с самим Шершнем, разберись сначала, — пробормотал он. — Я что, мелкая сошка, всегда на побегушках. А вокруг Шершня крутые бойцы. Ты поднял руку на меня, а тем самым нанес обиду Шершню. А этого он уже не простит.

— Это в будущем, — сказал я. — Где найти Шершня?..

Он сказал торопливо:

— У него ресторан на Невском проспекте, рядом с Домом Галантерейной Моды из Парижу. Там отдыхает, там сходка всех главных воров района!

— Спасибо, — сказал я.

Остриё кинжала вошло в горло по рукоять. Тут же выдёрнул, вытер о сюртук убийцы и успел вернуть в ножны, прежде чем у того подогнулись колени, и беззвучно сполз по стене на землю.

Жизнь пока что дешевле некуда, напомнил себе, чтобы не мучаться какой-то химерой. Кто может выпалывать сорняки — обязан выпалывать. Иначе какие там корабли к далёким планетам.

Шершня называют «пчелиным волком», это самая крупная оса, что убивает и жрёт других ос, пчёл, кузнечиков и саранчу. Так что да, кликуха знатная.

Вот и узнаем, я тот кузнечик, что кушал только травку и с мухами дружил, или тот, что кушает не только травку.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Вадбольский – 2

Content

Вадбольский — 2

Часть первая Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Часть вторая Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Часть третья Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Nota bene