Сперанский 5. Заговор

Глава 1

Глава 1

Дорога на Петербург

27 сентября — 13 октября 1798 года

Десять километров! Может даже и на большее расстояние растянулся наш караван. Порядка четырех тысяч человек устремились в Россию вместе со мной, отправляли обозы и ранее. И пусть среди этих людей более двух тысяч это калмыки, персы, мои стрелки, но другая, меньшая половина, — новые люди. И где я их только буду располагать?

Найду. Обязательно пристрою. Проблема станет в другом — ассимиляция. Тысяча сто французов, которые после серьезного фильтра были отобраны для переселения в мои поместья и для работы на моих предприятиях, — это, с одной стороны, серьезнейшее приобретение, с другой же еще более серьезная, возможно, проблема.

Кроме сыроделов, плотников, каменщиков, людей, умеющих работать с металлом, и даже просто образованных гуманитариев, бывших граждан Французской республики, я брал немалое количество тех, кто умеет работать с виноградом и создавать вина. Гениальных сомелье вряд ли удалось заполучить, но я думал так: даже житель винодельческих районов Франции, лишь косвенно относящийся к производству вина, намного профессиональнее, чем крестьянин, к примеру, Московской губернии.

Придется нанимать профессионалов, если не получится выявить из уже имевшихся французов и итальянцев, достойных специалистов, и тогда можно думать о производстве, спрос на которое будет только расти. И с этой братией можно замахиваться на серьезнейшее дело. Думаю, что ничего страшного с Мадам Клюко не случится, если в скором времени ее продукция не начнет декалитрами поступать в Российскую империю.

Некоторое время мне приходилось медленно передвигаться и решать ряд вопросов, связанных с переходом на земли Российской империи. Нам чинили препоны и препятствия, пытались устроить проверки людей и всех повозок, что шли с нами. Складывалась даже дважды такая ситуация, когда калмыки демонстративно строились в боевые порядки, а мои стрелки с решительными минами на лицах заряжали свои винтовки. По сути, мы прорывались через границу.

Ну а я, прикрываясь ворохом бумаг, где куча разрешений от общины Триеста, Милана, венецианского дожа, скорее запутывали проверяющих, не давали разрешения. По документам, мы все купили, каждую козочку, не говоря уже о четырех сотен коров с быками, мулов. Последние могут стать отличительной чертой моих поместий, так как еще ранее я отправлял этих животных в Надеждово, частью в Белокуракино. А что? Рабочая почти лошадка, сгодиться.

Сам отъезд из Милана был спорным моментом. Суворов занял преспокойно Турин, обложил Геную, но перенаправил часть войск на юг, предоставив Петру Ивановичу Багратиону действовать самостоятельно. Рим, Неаполь и другие города ждали, даже если и без счастливых улыбок, русские штыки. Ушаков так же переместился в Тирренское море.

И вот, в преддверии всех этих событий, я уезжаю в Петербург. Ибо назвался груздем, полезай в кузов! Начал действовать в направлении обеспечения русского присутствия и влияния в на побережье Адриатики, отчитывайся и действуй дальше. Инициатива в нашем Богоспасаемым государстве всегда того-сего делает с инициатором.

Благо, что Зарах Ложкарь остается в Италии и я рассчитываю, что заполучу еще некоторых корабелов, сыроделов, как и ряд предметов искусства. А что? Разве не достойно Надеждово заполучить свой музей? Я считаю, что достойно. Кто считает иначе, в топку! Может соскоблить Сикстинскую капеллу? Варвар я русский, или как?

Кстати, получилось услышать термин «ложкарство», который имел значение, как ограбление с улыбкой, почти что добровольное для того, кого грабят. Нужно выбивать главе Военторга чин, он реальный генерал в своем деле, да и армии помогает, причем, порой очень существенно. Не сыром единым питаются наши офицеры и это заслуга Военторга.

И вот меня обуревали двойственные чувства. С одной стороны, я, конечно же, хотел увидеть жену, даже ощущал некую тоску по родному поместью. Однако, была и другая сторона, обстоятельства, которые создавали дискомфорт и не позволяли уходить из Северной Италии со спокойным сердцем.

Видимо, не без моего участия начиналась большая игра за будущее земель, освобожденных русским оружием. Вызов мне поступил от канцлера Российской империи Александра Андреевича Безбородко. Не сказать, что это был официальный вызов в Петербург. Пришло письмо, в котором была лишь пара строк, но зато наполненных таким смыслом, что историкам будущего, а я сохраню записку, будет чем повеселить студентов. Канцлер писал: «Прекращай дурить в Милане, не вздумай соглашаться быть герцогом. Заварил Кашу, приезжай в Петербург, будем ее расхлебывать».

Вот я и ехал. Очень медленно до границы с Российской империей, а когда минули бывшие польские земли, что нынче под Австрией, я рванул вперед. Раздав приказы и указания, переговорив с военторговцами, которые также пристроились к нашему каравану, сев с относительным комфортом в карету, запряженную аж шестью лошадьми, устремился в Надеждово.

В Новороссии еще плохо работала ямская служба, но шестерка резвых коней несла меня домой быстро, а останавливались мы на отдых в степи, не такой уж и теплой, следует сказать, ветряной.

— Родная, меня герцогинями соблазняли, не поддался, — пытался я отшутиться, когда встретил Катеньку западнее Белокуракино.

Сложно понять, как распространяются слухи без интернета, телефона или даже оптического телеграфа, хотя последний уже должны были между Белокуракино и Надеждово наладить, но Катя узнала о моем приближении и сорвалась в поездку навстречу. А ведь могли бы и потеряться. Дорог здесь немало, точнее, наезженных колей, разминуться — плевое дело.

Катя стояла и смотрела на меня и ее темные глазки наливались влагой. Я улыбался и, скорее всего, улыбка моя была сродни той, которую можно было назвать той, «счастливой идиотской». Меня ждали. И как же, черт побери, приятно, когда тебя ждут.

— Я буду чаще уходить на войну, чтобы чувствовать то, что чувствую сейчас, — сказал я, запинаясь от переизбытка эмоций.

Тоненькая женская ручка влепила такую пощечину, что я бы предпочел отхватить в каком поединке от мужика, меньше болезненных ощущений. Даже опешил. За что? Что сказал о войне?

— Прости, прости! — Катя рванула ко мне и стала жадно покрывать то место, которое только что удалила и, которое сейчас, наверняка, покрывалось краснотой. — Не нужно на войну, оставайся рядом. Люблю, люблю!

Когда любящая мать целует и дует своему любимому ребенку на ранку, эти действия помогают лучше любого лекарства, вдруг, все заживает. Такой же эффект произошел и со мной, когда левая щека еще десять секунд горела, а сейчас это была самая счастливая часть моего тела. Другим частям организма стало несколько обидно, потому началась та реакция, которую и следовало ожидать.

— Люблю тебя, — сказал я, взял на руки Катеньку и понес ее в карету.

— Дурачок, ну, не здесь же, — сказала моя любимая женщина и крепче обняла за шею, чтобы я не передумал нести ее в карету.

Через некоторое непродолжительное время меня посетила мысль, что нужно внутренний дизайн кареты несколько изменить. Но неудобно же предаваться любви! Такие себе секс-кареты…

— А я думала ехать в Петербург. Через две недели презентация нашей книги, пока на французском языке, но есть малый тираж и на русском, — сообщала Катя, натягивая платье, к слову, чуть порванное.

Страсть, которая нас поглотила, не предполагала бережливого отношения к одежде. Ничего, я же был в Милане, пусть он еще не такой торговый хаб для любителей шмоток, но найти очень достойные и модные платья мне удалось. Впрочем, не я этим занимался, а нашел девушку, ну очень похожую комплекцией на Катю, вот на нее и примеряли и шили. Но я ни-ни… ну-ну!

— Вместе поедем, — сказал я, улыбаясь. — Меня в Петербург вызвали.

— Ты знаешь, Миша, я все чаще думаю, что нам Бог помогает. Ты такую книгу написал, со мной, конечно, стихи… геройский генерал, — Катя улыбнулась. — Представляешь, мой папа даже передо мной хвастает, какой у него зять, словно не я твоя жена, но лишь он твой тесть.

Мы оба громко рассмеялись. Есть у моего тестя такое — бахвальство и желание постоянно бросить пыль в глаза. При этом лентяй еще тот. Однако, может, он и плох, как Нижегородский губернатор, но наш завод, названный заводом Инструментов, хотя производится там даже оружие, как и пароходостроительная верфь, при тесте-губернаторе только развиваются и не знают никаких бюрократических проблем.

— Заезжать в Белокуракино будем? — через некоторое время спросила Катя, когда карета в сопровождении ухмыляющейся сотни конных стрелков, или правильнее стрелков на конях, отправилась в путь.

Нет, никуда не станем заезжать, иначе это еще день, потом еще день, неделя. Тем более, что Алексей Куракин должен быть в Петербурге. А с Осипом, управляющим Белокуракино, я еще успею поговорить. Все мои службы уже получили известие о встрече в столице. Прибудет и он.

Я не говорил Кате, ну не уместно же, но рассчитывал вернуться на войну. Вероятно, даже чуть более усиленным. Ракеты, картечницы, гранаты — все это продолжал выпускать завод в Нижнем Новгороде, частично в Надеждово. Вероятно, что еще одна сотня бойцов будет готова. Так что силища выходит. Жаль только, что персы уходят, но и они обещали, в случае чего, вернуться, если только их шах позволит. Калмыки… Нурали и вовсе обещал увеличить численность своих воинов вдвое. Он набрал немало разного трофейного оружия, которое собрался менять у казаков или даже через посредников у башкир на те виды вооружений, которые более всего подходят кочевникам.

А еще мы договорились с ним открыть совместное производство — большой конезавод. Нурали набрал на породу разных коней и был более чем воодушевлен перспективой разведения новых русско-калмыкских коней. Русской армии очень нужны тяжеловозы и мощные кони под кирасир.

В Надеждово все же пришлось остановиться аж на два дня. Проинспектировал Авсея Демидовича, которого сильно захотелось потягать за уши. Да чего там⁈ Хотелось и сделал. Я ему писал, что нужно пристроить кого из переселенцев в казармах, а кому построить новые две деревни, но расселить всех приезжих обязательно и иметь запас. Разговор был и про то, что нужно построить восемь новых коровников, каждый на шесть десятков буренок.

Все строилось, но до ума не доведен ни один строительный проект. Потому и уши были красные у Авсея, и лишен он был оклада за месяц, на него легла проблема, так как она оставалась. Пусть договаривается с крестьянами, но как-то расселяет всех прибывших. Даже виноградари пока поживут в Надеждово, пока Тарасов ищет участки земли в Крыму. Что-то мне не нравится Де Рибас, который ставит нам палки в колеса и никак не продает нужные земли, вернее саботируют продажи. И взятку даже, паразит иноземный брать не хочет. Наворовал, наверное, столько, что для него и пять тысяч рублей не деньги. А предлагать больше, только себя же унижать.

Но некоторые негативные моменты сглаживались той славой, которая шла вперед меня. Даже Василий Петрович Орлов пожаловал ко мне в гости. Умудрился же, нахлебник, появиться в те два дня, что я пребывал в поместье. Свалился, как сосулька с многоэтажки весной. Пришлось пить… А как мне еще встречать Атамана Всевеликого Донского войска?

Тем более, что проект торговой дороги и строительства двух портов на Дону и на Волге, один, в Калаче-на-Дону, уже должен строиться со следующего года. Я даже подбирал из пленных французов тех, кто мог бы на этом проекте работать. Так что нужны мне и Орлов и Платов, да и вся казацкая донская общественность, чтобы все по уму сделать.

На Волго-Донский канал пока не замахиваюсь. Перепады воды в почти девяносто метров — это не шутка, это сложнейший проект в инженерном плане. До такого канала нужно дорасти умом, теорией, да руку набить на чем по проще. В перспективе должна появиться железная дорога между двумя реками, пусть пока и в виде конной тяги, конки, но и такое перспективно по всем расчетам. С появлением пароходов, да с развитием Новороссии, Луганского завода, Белокуракино и Надеждово, как и торговых отношений с Ираном, все это очень заманчиво.

Так что пришлось уважить атамана, да с собой ему телегу всякого, в основном, алкогольного, нагрузить. А после быстрый переезд в Петербург. Пришлось даже отказать московскому главнокомандующему, который каким-то образом прознал, что я проезжаю мимо Москвы, но не соизволил у него на недельку остановится. Этот любитель охоты прислал мне тех самых, ставших в будущем в классической литературе нарицательными, борзых щенков. Ну куда мне, в карете четыре, пусть и славных щенка? Пришлось брать дополнительную карету уже из Москвы, из моего торгового представительства, чтобы как-то везти щенков. Даже неким было отправить их в Надеждово. С собой я взял только полусотню стрелков и они были нужны в Петербурге.

Глава всея Московская губерния, Иван Петрович Салтыков, был известным сибаритом, кутилой и дамским угодником. Так себе человек, как по мне. Огромное состояние, большие земельные латифундии, феноменально большая псарня. Он предпочитал всегда охоту, пьянку и женщин, всем достойным делам. Видимо, всех мерил по себе, так что, вероятно обиделся. Ну да ничего, позже отправлю ему подарочков, сглажу негатив.

Я прикрылся срочным повелением канцлера пребыть светлы очи его, Безбородко. Так что «я бы с удовольствием, ибо быть в обществе столь достойного сына Отечества, как и человека, но… служба». Только так и отстал Салтыков. Оказывается, я сейчас очень даже популярная фигура.

Что характерно, обо мне написали англичане и даже что-то там высказался скотина-Наполеон. Получается, что написали иностранцы и уже в своей Богоспасаемой России я набираю популярность. А до этого ни мои стихи, законодательная деятельность, заводы, пароходы… Но, нет, ориентир на иностранное мнение.

В иной реальности Сперанского обвиняли в любви к Франции и объявляли чуть ли не предателем. Как бы слова Наполеона не были расценены и в этой истории превратно.

— Я бы обменял Сперанского на любое иное государство, кроме Франции, — такое прозвучало из парижской газеты.

Льстит, гад корсиканский, делает мне медвежью услугу. Нужно будет продумать стратегию, чтобы точно не обвинили в франкофильстве. Однако, есть такое веяние, что наступает время целования в засос с французами. В этом отношении история идет по схожему сценарию, как и в иной реальности.

А вообще тут нужно будет очень даже подумать, ну и собрать информации. Вероятно, придется как-то, но подключать Аннету к делу. Я подозреваю, что Наполеон ли, или кто рядом с ним, но затеяли свою игру против меня. Не хотелось бы поймать «звездную болезнь» или «синдром Наполеона», но я могу казаться весьма существенной фигурой для французов.

Уже то, что я натворил в Италии, с Триестом, с Венецией, которые сейчас ринулись к России за поддержкой, возможно со мной связывают и русские приобретения на Ионических островах. Этого хватало, чтобы ко мне воспылали злобой. Ну а до ненависти довести Наполеона или его окружение могло то, что я в некотором роде унизил французские республиканские войска. Малыми силами, причем составленными почти что из абы кого, в понимании французов, которые пока и с казаками не особо встречались, я громил заведомо большие числом республиканские соединения. Потом этот сумасшедший поход на Милан…

Нужно выходить на «Анну Ивановну», чтобы этот продажный шпион уже начинал работать на меня, ну и на Российскую империю [Анна Ивановна — псевдоним Талейрана, который шпионил в реальной истории пользу Александра I].

Ну, с французами несколько понятно. Скорее всего, они начинают свою тайную игру на русском поле, заручаются некоторой поддержкой и от меня, и, наверное, таким образом передают «привет» канцлеру Александру Андреевичу Безбородко, явному англофилу. Мол, похвалили твоего подчиненного, так и ты меньше на Туманный Альбион засматривайся. Ну, а нет, так убирай от себя Сперанского, мы же его дискредитировали своими восхвалениями!

А что с Англией? Они-то чего соловьями запели обо мне? Неужели решили сменить тактику и стать любезничать около меня, искать подходы? Тут сложнее. Я ни французов, ни англичан, как-то ни очень, я Россию люблю, и в клубы любителей лягушек, или овсянки с пудингами вступать не намерен. Но, как бы не пришлось делать выбор.

— Как думаешь, а сколько денег заработаем? — спрашивала Катя.

— Что? — не расслышал я, задумавшись.

— Денег сколько за «Графа Монте-Кристо» получим? — чуть обиженным тоном переспрашивала Катя, поглаживая щеночка борзой у себя на руках.

Еще минут десять назад я завидовал Лорду, так я назвал собакена, а теперь думы тяжкие думаю, решаю в уме судьбы европейские, и не только их.

— Много, Катя, больше ста тысяч, точно. Да и пора начинать писать новую книгу, проще предыдущей, но может и более увлекательную, — сказал я.

Зря сказал. Начались расспросы что да как и пришлось чуть ли не до самого Петербурга пересказывать жене сказочку про супермушкетеров. Даже песенку пропел про Ришелье, у которого шпионы на каждом лье, а потом и затянул и другие про «Пара порадуемся», про то, как на пруду лилии цветут, а Атос тоскует по Миледи [тексты песен в приложении]. Я хотел дать эти песни и текста какому-нибудь толковому современному композитору, чтобы он что-то сделал, дабы адаптировать некоторые композиции под современность. Ну а книгу писать с этими песнями, пусть и в приложении.

Трех мушкетеров я знал даже лучше, чем «Графа» с детства зачитывался приключениями гасконца, а когда выходила очередная экранизация, или наступал момент острого желания пересмотреть советскую версию легендарного романа, то после просмотра киноленты, опять перечитывал. В последний раз такой приступ наступил после просмотра очередной французской экранизации. И это было незадолго до начала новой жизни в новом/старом времени.

— Приезжаем в дом в Петербурге, сразу пишем, — загорелась идеей Катя.

— Не так все просто. Но я обещаю, если будет время, не поеду на охоту, или к женщинам кутить, буду прилежно писать книги, — пошутил я.

Руку, летящую в уже многострадальную щеку удалось перехватить. Я посерьезнел.

— Не делай так больше! Это не всегда приятно, — сказал я, впервые за десять дней оказавшись серьезным рядом с Катей.

Люблю ее, безусловно. Но как-то пощечины входят в норму. Это не правильно. Или моя супруга тайно желает доминировать и всякое там извращение? Тогда точно нужно пресекать такие страсти на уровне пощечин.

Вот так всегда бывает в жизни, что даже во время самых романтических сюжетах, встречается нелепость. Насупилась, моя родная, ну да ничего, в Петербурге, в теплом доме, отогрею свою снежную королеву.

Глава 2

Глава 2

Петербург

13 октября 1798 года

Петербург встречал нас… Конечно же дождем. Но это на дворе, а вот в теплом и уютном доме, нас искренне и приветливо встречал Никифор, можно сказать мой ливрейный лакей, или домоправитель, мажордом. Пожилой слуга даже прослезился. Я отправлял его ранее с очередным обозом Военторга домой. Вообще не нужно было брать с собой на войну не самого готового к ней человека. Чтобы вот так, въехать в уютный дом, оно стоит того, чтобы отправить Никифора вперед себя.

— Ваше превосходительство, справлялись уже о вас. Пришли приглашение в дом господ Юсуповых, Александр Борисович Куракин дает бал до Покровов, у вас приглашение, дважды были вестовые от канцлера его сиятельства Александра Андреевича Безбородко, — перечислял мне Никифор всех, кто интересовался моей особой.

По сути, сейчас мой лакей накидывал план действий. Нужно очень внимательно подойти к той проблеме, кому нанести первый визит. Конечно же, сперва канцлер, все же он мой начальник. Ну а дальше… Только на приемы семь приглашений.

— Катюша, займись всеми этим предложениями, скажешь мне, куда лучше сразу идти, а к кому повременить с визитами. Учти, любимая, что может в самое ближайшее время последовать вызов к императору, — перенаправил я вопрос жене.

— Секретаря тебе, любимый, нужно, — сказала Катя, при этом не отказывая в помощи.

— Лучше секретаршу, да по красивши, — сказал я и с удовлетворением заметил, что пощечина в мою щеку не прилетела.

Уже вечером я стоял пред светлые очи Безбородко. Полюстрово — петербургская усадьба графа — стала еще краше. Даже осенью тут было аккуратно, все было убрано, а та листва, что на деревьях навевала поэтическое настроение. Но вот с изваяниями, перебор. Казалось, что и так избыточное количество скульптур львов в Полюстрово пополнилось новыми застывшими изображениями царя зверей. Это так, незначительное замечание, которое выливается, если применить логику, в большое и важное наблюдение.

Так, видно, что сад ухожен, даже в октябре тут что-то еще цветет. Ну а скульптуры львов — это какая-то странноватая страсть самого Безбородко. Если появляются новые, значит граф чувствует себя приемлемо, чтобы заниматься и такими вот делами. Может получилось немного, но продлить жизнь Александру Андреевичу Безбородко? Если я правильно помню, то он должен был умереть в следующем году, где-то через полгода. Но Александр Андреевич выглядел бодрым и явно не желающим отправляться на встречу с Архангелом Гавриилом.

Канцлер не вышел на крыльцо, да мне и не по чину, но встретил меня в парадной своего дома, почти что и дворца. После положенных приветствий, мы отправились в комнату, очень уютную и располагающую к разговорам. Там было два кресла, между которыми стоял красивый резной столик, по центру стены, на английский манер, располагался открытый камин. Все же англоманией тут несколько сквозило, чтобы только не простудиться от таких сквозняков.

— Вы правильно сделали, Михаил Михайлович, что сразу по приезду прибыли ко мне. В моем старческом возрасте появляются разные обиды. Мы, старики, внимание желаем, — сказал Безбородко, предлагая жестом присесть в кресло напротив.

Конечно, канцлер прибедняется, даже для этого времени, когда люди несколько меньше живут, чем в будущем, он далеко не старик, по летам своим так точно. Разве можно называть пятидесяти одно летнего человека стариком? Пусть даже Безбородко и выглядит несколько старше своих лет. Нет, конечно. Но здоровье канцлера могло быть и лучше.

— Разве мог я иначе? — сказал я, улыбнувшись.

— Вы? Могли! — Александр Андреевич рассмеялся. — Следя за вашими успехами, я начинаю верить в небылицы. А ведь были близки к тому, чтобы стать герцогом Милана. Представляете? Надеюсь, что это не вы посылали в Петербург делегацию, которая заявила государю, что может рассмотреть вопрос даже вашего герцогства в ответ на большой русский гарнизон в городе, но на кормление города за русское серебро.

— Хитрецы они, ваше высокопревосходительство, — отвечал я. — Всего хватает, у стервецов.

— Не много коров, да людей увели? — улыбаясь, канцлер демонстрировал свою осведомленность, а с ней и возможности.

Проникся. Но кто сомневается, что такой тертый калач, как Безбородко не будет обладать полнотой информации по интересующим его вопросам? Вот и обо мне все узнавал. Нужно еще раз посмотреть и проанализировать, может и в моем окружении есть казачки засланные.

Что касается вопроса с моей кандидатурой в качестве герцога Милана, взамен кому бы то ни было из Габсбургов, а, скорее, их приближенных, — все это разменная монета. Дипломатический треп. Не стать мне таковым, даже уже потому, что я не хочу этого.

Италия мне всегда нравилась и даже эта, несколько грязноватая, относительно той, в которой я бывал в прошлой жизни. Однако, приехать, погулять туристом — отлично, но после домой. В этой реальности я так же сам себе организовал тур до Милана. Порезвился и вот, вновь дома.

— Все, прекращаем, Михаил Михайлович, досужие разговоры, а то сейчас еще и о погоде, не дай Бог, поговорим. Перейдем к нашим делам, — сказал Безбородко и пододвинул к себе массивную папку, наполненную исписанными бумагами. — Ты же не забыл, что должен мне?

Я не стал спорить с тем, должен ли вовсе я кому-нибудь. Наверное… нет, точно… Безбородко сделал для меня полезное. Вон и совет дал повоевать, не без его помощи, я был пристроен к войскам. Вопрос же должен заключаться в ином: а что за это хочет стребовать канцлер?

— Князя Александра Борисовича Куракина государь оставляет вице-канцлером, потому как князь стал самым ярым франкофилом, по крайней мере, на показ. Но не обсуждать вашего компаньона и, возможно, друга, я собрался. Мне нужен свой франкофил. Я быть таковым не смогу, но вот мой человек при дворе, отыгрывающий эту роль, очень даже востребован. И все должны знать, что это любитель Франции от моей партии, — поступило новое предложение от Безбородко.

Я задумался. Молчал и не двигался. Почти не отреагировал, не прервал полет своих мыслей, когда слуга принес ароматное, со специями, горячее вино. Лишь вскользь я оценил запах, но размышления не остановил.

Дорос ли я до того, чтобы стать тем же вице-канцлером? Это же заметкой об Александре Борисовиче Куракином была для того, чтобы я понял и оценил ситуацию и перспективу? А так, считаю, что уже вполне потянул бы и вице-канцлера.

А что Александр Куракин? Князь мне друг, но истина дороже! С другой стороны, если работать, а не числиться, а я не могу и не хочу саботировать никакую работу, то много, очень много, времени будет уходить на то, чтобы исполнять лишь свои функциональные обязанности, не говоря уже о том, чтобы прогрессорствовать.

— Что вы предлагаете? — спросил я. — У такого многомудрого стратега, как вы, уже имеется предложение?

— Обер-гофмаршал, — с улыбкой отвечал канцлер.

— А как же Николай Петрович Шереметьев? Он же нынче занимает эту должность. А еще, она для тайного советника, я же действительный статский, — сказал я, прикидывая перспективы, а Безбродко только улыбался.

Хорошо, что сдержался и не показал всю степень своего удивления. Должность обер-гофмаршала, безусловно, позволяет сделать не шаг вверх, а целый взлет. Пусть по функционалу подобное назначение предусматривает обустройство стола императора, ну и всякое разное… Завхоз, одним словом. Но кто исполнял именно это? Шереметьев? Насколько я знаю, он занимался собой, собственной личной жизнью, меценатством, но точно не работой. Такая себе, более церемониальная должность, вводящая меня в русскую элиту.

Весьма вероятно, что с Павлом Петровичем, как императором, это потолок, которого я могу добиться. Да и так… Попович в обер-гофмаршалах? Ха! Но какой попович! Геройский, литератор, прогрессивный деятель, законотворец. Правда целая кипа бумаг с законотворчеством пока «в столе», ждет своего часа. Не с Павлом многое двигать в массы.

В наличии и ряд проектов, которые нужно обязательно заканчивать, а над некоторыми, например, «Своде законов Российской империи» работать не менее года. Благо, что проект ведет команда, которая числиться моей, а я несколько от этого процесса удалился. Но все равно, придется вновь вникать и смотреть, что там без меня сделали.

— Что с Шереметьевым? — повторно я спросил.

— Начнем с того, что государь не доволен им. Тут речь не только о том, что он даже редко показывается при дворе, занимаясь больше своим театром, вопрос состоит в моральных ценностях Николая Петровича, — и вновь эта ухмылка.

— Прасковья Жемчугова? Дело в этой страсти Шереметьева к крепостной актрисе? — догадался я о каких моральных ценностях идет речь.

Точно старый лис напел Павлу про Шереметьева.

— Заметьте, что Жемчугова была весьма любима матушкой императрицей Екатериной Великой, которая даровала актрисе даже свой перстень и выказывала благосклонность, — сказал канцлер, который сегодня оказывается более чем откровенным.

Дело даже не в том, что Александр Андреевич сейчас называл Екатерину II таким образом, за который при дворе можно очень сильно отхватить неприятностей. Безбородко намекает мне, что им была провернута интрига по дискредитации Шереметьева.

— Не беспокойтесь за судьбу Николая Петровича. Он станет обер-камергером. И такое решение уже принято, а указ подписан. А на будущее, помните, что быть в верхах и не толкать плечами иных людей, преступно, есть риск очень быстро свалиться вниз, — нравоучал Безбородко.

Знаю я, как он сам шел на верх, как толкал своими плечами своего начальника Остермана, постоянно его подставлял, критиковал. Наверное, с волками жить, по волчьи выть.

— Я нужен вам там, рядом с государем зачем? Прошу вас, ваше высокопревосходительство, не повторяйте сказанное. Я должен знать, на что я соглашаюсь, либо от чего отказываюсь, — сказал я.

Взгляд Безбородко стал колючим, брови нахмурились. Вот только что был такой вот душевный человек, с, казалось, искренней улыбкой. Теперь же волк. Хорошо играет, нужно признать. Но я и взгляд выдержал и паузу первым не прервал. Прямо сейчас полностью столкнуть меня в небытие, безвестие и нищету даже у канцлера не получиться. Ну а как перейду я на сторону того же Палена? А канцлер потеряет во вне важный ресурс для своих игр?

— Это ваш норов, гордыня? Не каждый выдержит мой взгляд, я то знаю, — опять появилась улыбка. — Все вы уразумели. А я вот не совсем понимаю, зачем мне нужно озвучивать очевидное. Впрочем… Да, вы мне нужны в противостоянии с Петром Алексеевичем Паленым и в меньшей степени с брадобреем Кутайсовым. Первый стал слишком сильно влиять на мнение государя. Второй дурак, но в своей глупости и опасен. От таких не знаешь, чего и ждать. Вы же герой, еще больший, чем я предполагал, даже выдумывать подвиги не пришлось. А еще ваша новая книга… Это чудо какое-то, французское чудо. Как же она выходит на продажи вовремя? Признайтесь, вы провидец? Знали, что начнется поворот в политике в сторону Франции?

Тут бы и ком проглотить, подумать, что разоблачен. Сейчас выйдут гвардейцы, схватят меня, а после пытка на предмет знания будущего. Но нет, не стоит даже бровью вести на такие слова. Слышал я и в отношении иных лиц шутливое обвинение в предсказании будущего.

А вот то, что «Граф Монте-Кристо» выходит во время начала лобызания Павла и Наполеона, я даже не учитывал, так срослось. И хорошо, когда книга конъектурная, правда там есть некоторые осуждения, что во Франции все не так справедливо… Но написано же про времена королевские, там больше про людей, чуть меньше про социальные проблемы. Так что книга и во Франции будет продаваема. Сам же Бонапарт может устроить промоушен.

— И все же, обер-гофмаршал… Это не слишком? Быстро взлетая к солнцу есть риск опалить крылья, — сказал я.

— Слишком? Безусловно. И такой шанс нужно ловить. Вы — герой войны, вы — фигура, коей восхищается Первый Консул Франции. Вы — фигура, которой сильно интересуются англичане, а еще стало известно, что за несколько лет вы стали очень богатым человеком. Ваше назначение — это работа не только моя, но и Палена, вот в чем казус. Фаворитка Анна Лопухина стала вашей ярой поклонницей, читает стихи, восхищается историей любви вашей с Екатериной Андреевной, уж больно красочно была описана ваша свадьба… все сошлось. Не станете сейчас обер-гофмаршалом, уже завтра окажитесь никем. Триумфы быстро заканчиваются, — выдал целую речь Безбородко.

Нет, я не боюсь стать вровень и даже выше, чем многие представители самых именитых фамилий. Если бы был страх возвысится, то можно лишь построить мебельную фабрику, на которой выпустить мягкий диван, лечь на него и ничего не делать, а пожирать котлеты с майонезом. И разве сражение и риск быть убитым должно быть менее опасным, чем жизнь при дворе? Не думаю, даже с учетом наличия при императоре кубла змей.

— Когда меня награждать будут? И чем, Владимиром? — спросил я.

Безбородко рассмеялся.

— Экий торопыга! — смеясь, сказал канцлер. — Но я скажу, а вы сделаете вид, что ничего не знали. Мальтийским Орденом Святого Иоанна Иерусалимского третей степени за заслуги перед Отечеством, ну и Владимира третьей степени.

Мда… Так себе награды, если история пойдет похожим путем и Александр в итоге запретит Орден Святого Иоанна Иерусалимского. Но все же… Пусть и степень, кавалера, все равно это серьезно, при Павле. Но, с другой стороны, разве мало я чего сделал. Вот только, важно, чтобы иные были награждены не хуже. Суворов, Багратион, чтобы мои представления прошли.

— А земли? — спросил я.

— Того не знает никто, это часто у государя сиюминутное решение, — отвечал Безбородко. — Ну и что? Согласны, не станете выкручиваться, чтобы не занимать должность? Поверьте, нужно действовать, пока будет греметь книга, а она будет греметь, нужно успеть все сладить. Жизнь при дворе не всегда продумана, многие подымаются благодаря моменту и настроению монарха. А что до книги… мне вот досталась одна, с немалым трудом, хочу сказать, так читал два дня не отрываясь. И посмотрите на Кутайсова! Брадобрей, и не чинясь пользуется властью. Вы умнее его, действуйте! Но помните, чей вы ставленник!

Последние слова говорил будто другой человек. Метаморфозы от добряка и такого своего в доску дядюшки, до властного небожителя, у канцлера случаются мгновенно.

*……………*………….*

Йерба-Буэна [Сан-Франциско]

14 октября 1798 года

Мужчина и женщина лежали обнаженными на берегу Тихого океана. Чуть прохладный ветер со стороны большой воды охлаждал их тела, только что достигшие наибольшей температуры. Они молчали, несмотря на то, что мужчина немного, но знал испанский, а женщина чуть-чуть, но знала французский.

Черноволосая женщина выглядела обнаженной несколько нелепо, некоторые места были коричневыми, остальные бледно-болезненные. А тело… вполне себе, но ничего особого, но на истинного ценителя, не разбалованного женским вниманием. Каковы части тела, определяющие в ней женщину? Ничего особенного, даже несколько… Но о женщинах так нельзя, все-таки мать-героиня и сама кормила грудью своих детей, не доверяя кормилицам из индейцев. Давно живет в глуши.

— Я была благочестивой женой, зачем ты появился, Николай? — спросила Мария Игнасия Морага.

— Разве любви можно приказывать? — отвечал Николай Петрович Рязанов.

Женщина стала тихо плакать и Рязанов даже несколько растерялся, почему именно она это делает. Николай старался, так старался, что даже когда соблазнял свою жену, дочь купца Шелихова Анну Григорьевну, настолько не выкладывался. Так что не могла женщина рыдать от того, что все плохо, но и плакать от того, что все хорошо… как-то нелепо, но такое может случаться.

— От чего ты, любовь моя, так горько плачешь? — спросил Рязанов после некоторой паузы, когда он в голове складывал фразу на испанском языке.

— Какой я пример подаю своей дочери, своим сыновьям? — всхлипывая, говорила жена испанского губернатора Калифорнии.

— Кстати, дочь у тебя сущая красавица растет, — усмехнулся Николай Петрович Рязанов.

— Мне уже ревновать? — сквозь слезы усмехнулась женщина.

— Ты серьезно? — Рязанов рассмеялся. — К ребенку? Да не в жизнь, я же старик для Кончиты.

— Не так громко! И вообще, твои «стрелоки» не расскажут о нашей связи? — Мария Игнасия привстала и чуть нависла над соучредителем Русско-Американской компании.

Николай чуть отвел глаза в сторону, чтобы меньше видеть женщину, которая ему не нравилась. Ее загорелое лицо, загорелые руки, но абсолютно бледное тело таким рисонком на коже еще больше отвращали Рязанова. Когда неделю назад Николай Петрович добился все-таки доступа к телу жены губернатора Верхней Калифорнии, первое время он даже не замечал недостатков женщины. Долгое воздержание заставляло смотреть на любую женщину вожделенными влюбленными глазами. А тут в Йерба-Буэна кроме Марии Игнасии и не было женщин. Ну, не с индианками же закручивать роман? Это же не выгодно, да и порочит честь и достоинство русского чиновника. Другое дело адюльтер с женой губернатора.

А что оставалось делать? Хосе Дарио Аргуэльо не очень приветливо встретил русские корабли. Даже, когда была спущена с Юноны лодка с Рязановым в ней, со стороны миссии францисканцев прозвучал выстрел из пушки. Благо, стреляли не по лодке, но предупреждали, что не особо здесь кого-то ждут. Так что нужно было искать подходы для того, чтобы не уплыть из Калифорнии буквально ни с чем.

Русская эскадра могла бы сравнять с землей и миссию францисканцев, и городок Йерба-Буэна, а десантные команды за полдня перебили бы и зверей, и людей на десять верст в разные от испанских миссий. Крузенштерн даже высказал подобную идею.

Николай Петрович Рязанов немало разговаривал со Сперанским о возможностях Русско-Американской компании. Обсуждали они даже и вероятные военные действия в Калифорнии. Николай Петрович не забудет слова, которые Михаил Михайлович Сперанский бросил ему в сердцах.

— Примени все свое обаяние, соблазни хоть жену губернатора… — тут Сперанский запнулся, видимо, посчитав предложение о соблазнении самого губернатора чрезмерным. — Но добейся основания форта Росс. Без Калифорнии, без пропитания вдоволь, промышленности, Аляску не поднимем.

Вот и посчитал за нужное Рязанов посмотреть, а как же выглядит жена губернатора. Вероятно, в прошлом это была очень даже симпатичная женщина. Однако, частые роды, а также удаленность от цивилизации и, как следствие, плохой уход за собой, сильно старили Марию Игнасию.

Между тем, женщина далеко не сразу поддалась чарам ловеласа из далекой России. Рязанов использовал все свои заготовки: читал специально заученные стихи на испанском, изящно одевался и выглядел безупречно. Он изучал женщину и в скором времени понял, что она тяготится своим положением и ностальгирует о временах, когда проживала во Франции. Рязанов стал вдруг ярым франкофилом и они подолгу восхваляли Францию, ее культуру, даже республиканские идеи.

Сам же губернатор Верхней Калифорнии казался Рязанову несколько слабохарактерным человеком. В их семье явно заправляла Мария Игнасия. Она была из влиятельной семьи Морагов и связи ее дяди помогли Хосе Дарио заполучить свое назначение, спорное, но он все же губернатор.

— Мария, ты поговоришь с мужем, чтобы он разрешил основать русскую миссию? — спросил Николай Петрович у обнаженной женщины рядом.

— Хорошо, почти уговорил, но мы сильно разграничим территории, где вы сможете вести хозяйственную деятельность. И меня смущают твои «стрелоки», — было странно слышать деловой тон от женщины, которая сейчас трется бедрами об ноги Николая Рязанова.

— Мы можем заключить соглашение, по которому мои стрелки будут заниматься охраной миссионерской деятельностью францисканцев. Монахи же уходят к индейцам? — сказал Рязанов, начиная поглаживать женщину по спине.

— А ты хитрец, Николя, — усмехнулась Мария Игнасия. — И как это скажется на твоей карьере, если ты, ортодокс, как вы говорите, православный, станешь помогать католическим миссионерам? Но ты прав в том, что под таким углом зрения идею русского форта рядом с миссией францисканцев можно даже протащить и через канцелярию вице-короля новой Испании. Ну, а теперь давай договариваться о том, сколько продовольствия загрузим на твои корабли.

«Я позволил бесам захватить разум этой женщины. Как из католички смогло получиться вот это?» — подумал Николай Рязанов, когда Мария Игнасия стала побуждать его к очередному рауту плотских утех.

Глава 3

Глава 3

Петербург

15 октября 1798 года

Тронный зал Екатерининского дворца был полон людьми. Не сложно было вычленить среди прочих представителей североитальянских государств. Странно, но ни австрийского посла, ни английского, тут не было. Плохо, нужно более гибкую политику проводить, а не так, что раз несколько не угодили, то и за борт негодяев. Они, как ни крути, не верноподданные русского императора, а международные отношения — игра в долгую. Мало ли как все обернется уже завтра.

— Удивили, нет, ну кто бы мог подумать? — говорил император Российской империи Павел I. — Так лихо захватить Триест, потом еще отметиться. Фельдмаршал Суворов давал вам лестную оценку, верноподданически просил проявить меня милость к вам.

Несмотря на кажущиеся бодрыми слова государя, выглядел он неважно. Глаза монарха были красными, будто не спал несколько ночей, несколько похудевший с того времени, как я в последний раз видел Павла Петровича. А еще у русского монарха дергался правый глаз. Ему срочно нужен психиатр.

Нет, я не считаю Павла психом, но у человека явные проблемы со здоровьем. В прошлой жизни я не раз встречал людей, которые занимали очень высокие посты, при этом имели личных психологов, порой не одного. В будущем существует куча методик, препаратов, релаксирующих процедур, позволяющих не выгорать на работе, или проще относиться к разным раздражителям. И целая наука психология не всегда спасает человека от психических расстройств.

А что в этом времени? Павла уничтожали на протяжении сорока лет, у него просто ворох психологических травм, но нет специалиста, который бы хоть что-то толковое посоветовал. Нужно будет подумать над тем, чтобы запустить в России такую науку, как психология. Кое что я об этом знаю, не мог не знать, занимая важные кресла в прошлом, для меня, будущем.

Нужно ли помогать Павлу? Явно не стоит со своим уставом лезть в «павловский» монастырь. Немного зная государя, он этого не оценит. Он вообще болезненно относится к любому личному, скапливая внутри себя новые психологические проблемы. Так что помочь решить психологические проблемы русскому императору, скорее всего, не получится. Разобраться с заговором против него? Он, зреет, я это знаю наверняка, уже по перехваченным письмам Уитворта. Пока я не решил, как нужно поступать, но решение необходимо принимать уже скоро.

— Я, как и мой славный предок Петр Великий, умею рассмотреть достойного человека, — Павел истерично рассмеялся. — Захватить Триест и Венецию.

Зря он так говорил! Тут были и представители того самого Триеста и венецианского дожа. Их нужно окручивать: где лестью и перспективами выгодного сотрудничества, где и пригрозить. Но напрямую говорить о захвате? Император в ударе!

Вообще, было несколько жутко, и не только мне, все собравшиеся в тронном зале Екатерининского дворца были обескуражены. На некоторых лицах я смог рассмотреть некоторые особые эмоции, которые можно было бы выразить в такой фразе: «что? опять?». Бедный, бедный Павел, тебя уже все воспринимают сумасшедшим, больным, а ты просто слегка приболел. Признаться, и у меня сложилось бы такое мнение о сумасшествии монарха, если бы не элементарные понятия о психологии человека и выгорании на рабочем месте.

— Петр… Ха, ха, приблизил Меньшикова… А вы не торговали пирожками? А? Господин Сперанский? — продолжал смеяться Павел.

Но сейчас, после этой шутки-сравнения со Светлейшим князем Александром Даниловичем Меньшиковым, появляется хоть какое-то объяснение состояния Павла. Он у себя в голове устроил юмористическое шоу. Сам в мыслях шучу, сам в голос смеюсь!

— Можно сказать, ваше императорское величество, что так же, как и Александр Данилович в прошлом, торгую пирожками. У меня в Петербурге есть открытые рестораны, там много всяких яств подают, — постарался я поддержать императора и говорил с улыбкой.

А еще — реклама наше все!

— Слышал я и об этом, — Павел посмотрел в сторону, где стоял Петр Алексеевич Пален, генерал-губернатор Петербурга и, возможно, на данный момент, самый близкий к монарху человек. — Мне о вас многое докладывали.

Император махнул рукой и вынесли подушки, на которых были награды. Что меня удивило и стало неожиданным, что помогло не сыграть удивление, а натурально удивиться, так шпага… Вроде бы золотая.

Император восседал на троне, но так, будто ему стрельнули солью в филейную царственную часть тела. Ерзал, чуть приподнимался и снова садился. Рядом с государем стоял Пален, по левую руку Безбородко. Кутайсова я увидел только во скоплении разного рода придворных, но он не всегда выпячивается наружу, особенно, когда присутствует рядом с государем кто из иностранцев.

Нет, не было Уитворта, или австрийского посла, но присутствовал представитель Триеста, как и один из приближенных дожа Венеции, которого я видел рядом с Людовико Джованни Манином, правителе водного города, вновь ставшего таковым не без моей помощи. Был в тронном зале и Луиджи Кокастелли — мой соперник на звание герцога Милана. Смеюсь, конечно, никто бы меня таковым не сделал. Но, уверен, что у одной уродливой морды в Вене, Тугута, кое-какие места подгорали, когда мое имя стало фигурировать в списках возможных будущих герцогов Милана.

Я уже знал, что эти послы в Петербурге. Формально я и был вызван именно для того, чтобы принять участие в решении вопросов с венецианцами, Триестом, ну и с другими товарищами и территориями.

— Действительный статский советник Михаил Михайлович Сперанский волей его императорского величества Павла Iполучает следующий чин тайного советника. Сие за то, что внедрил новый судебный устав его императорского величества, — отнюдь не торжественно, а несколько заунывно, с ленцой, читал по бумажке статс-секретарь Петр Алексеевич Обрезков.

Я испытал двойственные чувства. С одной стороны, весьма льстило и прибавляло чувства удовлетворения, что судебная реформа после долгого апробирования в Нижегородской губернии, наконец, внедряется по всей империи. С другой стороны… какого черта она «его императорского величества», если от начала до последней точки — мое детище.

— За содействие вызволению от республиканского гнета вольных городов Триеста, Венеции и за содействие русскому победоносному флоту адмирала Федора Федоровича Ушакова, тайному советнику Михаилу Михайловичу Сперанскому его императорским величеством даруется золотая шпага, — Обрезков продолжал зачитывать указ императора.

Вот же жмоты. Зажали бриллианты. Шпага только золотая, ни о каких бриллиантах не сказано. Однако, вот именно она и стала сюрпризом для меня, приятным сюрпризом.

— За должное исполнение приказа командующего русской армии фельдмаршала Александра Васильевича Суворова по освобождению города Милана и за участие в баталиях, мужество и храбрость, проявленные под командованием генерал-лейтенанта Леонтия Леонтьевича Бениксена, генерал-лейтенант Михаил Михайлович Сперанский награждается орденом Святого Владимира третьей степени, а за общий вклад в развитие Отечества, составление гимна Российской Империи, тайный советник Михаил Михайлович Сперанский награждается орденом Святого Иоанна Иерусалимского третьей степени, — еще более заунывно читал Обрезков.

Что покоробило, так это то, как умудрился Бениксен примазаться к моим наградам. Если мне, как его подчиненному дали Владимира III степени, то как бы этот гад не получил Владимира II или Iстепени. За что? За бессмысленную погибель части воинов-калмыков? Но такова реальность, ничего не поделаешь и сразу ее не исправишь, если такое исправление вообще возможно.

С другой стороны, порадовало упоминание Суворова. Это говорило, что Александра Васильевича ждут очень даже существенные плюшки. Пусть меня награждают в том числе и за гражданские заслуги, не военные, но нельзя в своих наградах опережать Суворова. Военная общественность подобное не оценит.

Странновато звучало и упоминание меня, как генерал-лейтенанта. Да, тайный советник может быть генерал-лейтенантом. Если меня повысили до тайного советника, то повышают и армейский чин. Но вот меня сильно озадачило мое будущее. О назначении опер-гофмаршалом не было ни слова.

А после начались поздравления. Возможно, с ними бы и повременили, в высочайшем присутствии это не принято, если только сам император не укажет. Но на последних словах указа императора, тот самый государь-император поспешил даже не уйти, а чуть ли не убежать из тронного зала, чем вновь смутил присутствующих. Поговорить бы с лейб-медиком Павла, что бы какого пустырника ему дал или собрал консилиум врачей и подумал, как вывести государя из явного психологического расстройства.

— Позвольте вас поздравить, тайный советник, — первым ко мне умудрился подойти…

Нет, он подошел все-таки не первым, но те, кто был рядом расступились и дали возможность сказать именно Петру Алексеевичу Палену.

— Рад с вами встретиться, ваше превосходительство, — отвечал я, лишь обозначая поклон.

— Неожиданно… — Пален посмотрел на меня оценивающим взглядом, демонстративно от макушки до пят, будто какую диковинку увидел. — Французы пишут, что вы для России находка. Англичане… Лишь мы не рассмотрели. Благо, государь у нас все видит, все знает и умеет быть более чем щедрым.

— Если у его величества рядом есть еще и ваши глаза и ум, то безусловное величие нашего монарха обзаводится дополнительной скрепой, опорой. Но вот, нужна ли помазаннику Божиему дополнительная опора, если его власть от Бога и никто не смеет лишить его трона. Даже помыслить об этом нельзя, — ну, не сдержался я.

Скажу, словно ребенок: отчего это он? Он первый начал. Но было приятно смотреть на лицо Палена, который, возможно, думает, что «спалился». А я не только намекнул на заговор, чтобы как-то съязвить петербуржскому генерал-губернатору, я хотел посмотреть реакцию Палена. Он явно не ожидал подобного от меня, потому не сразу взял эмоции под уздцы. Понятно, что заговор есть.

Последовали другие поздравления, особенно старались приглашенные на прием представители Милана, Венеции, Триеста, чуть сдержанно себя вели мальтийцы и представители Ионических островов. В какой-то момент подошел Безбородко и в процессе своего поздравления шепнул мне:

— С Паленым так разговаривать было нельзя.

Я не подал вида, тем более не вступил в диалог с канцлером. Если вдруг даже Петр Алексеевич начнет против меня серьезные боевые действия, у меня есть ядерная бомба против такого товарища.

Вчера встречался с Янушем. Бывший бандит очень меня удивил. Во-первых, он рассказал про историю с инженерами, которых у меня хотели украсть, переманить. Теперь все они должны быть в Нижнем Новгороде и общаться с «ля мужик» Кулибиным. Во-вторых, именно барон остался в Петербурге курировать тех повзрослевших, поумневших, превратившихся из сирот в бойцов и разведчиков, ребят, которые смогли отследить часть агентурной сети английского посла Чарльза Уитворта. Улыбнуло упоминание про оставленное на теле купца-шпиона слово «Zоrrо». Фильм с Бандеросом и с шикарной Кетрин Зета-Джонс я пересматривал много раз.

Так вот, у нас есть письмо, три письма, от Уитворта, адресованные премьер-министру Великобритании Уильяму Питту-младшему. Уже эти писульки уничтожат Уитворта, как посла в России. Но есть еще Яша, Яков, которого в криминальном Петербурге некоторые зовут Писарем. Вопреки моим ожиданиям он не еврей, но и не русский. Однако, это не имеет значения. Важны его навыки. Этот человек, занимавшийся подделкой документов и умеющий копировать любой почерк, роспись, подделывать печати, способен быть очень полезным. Мы можем такого написать от имени Уитворта, подложить к трем письмам четвертое, что, того и гляди, император Павел решит организовать совместный с французами десант на британский остров.

Потом был прием, но уже не императорский, а, скорее, Аннушка Лопухина решила несколько разбавить ситуацию. Императрица тоже присутствовала. Она держалась, как по мне, молодцом. И даже в какой-то момент стала играть первую скрипку в фальшивом играющем оркестре. В центре внимания была также и моя очаровательная супруга. Сегодня утром в газете «Петербуржские ведомости», пусть и на пятой странице, но вышла заметка о том, что можно купить замечательную книгу, написанную семейной четой Сперанских под названием «Граф Монте Кристо». Три экземпляра были привезены и на прием.

Подарить их я хотел… мы хотели с Катей… Лопухиной, главному успокоительной «таблетке» императора. Конечно нельзя обделить подарком саму императрицу Марию Федоровну, коль фаворитке дарим. Ну и наследнику хотелось бы вручить. Я хотел с ним пообщаться, понять, что это за человек. Безусловно, в моем послезнании есть немало характеристик и оценок этого человека. Но, одно дело читать историков и смотреть видео разного рода публицистов, другое — услышать тембр голоса, увидеть мимику человека, его ужимки.

Боюсь, что нужно будет делать выбор, причем именно сейчас. Павел? Да, я при нем взлетел, но что-то государь наш несколько эксцентричен. Однако, не это главное, а то, что против него, как ни крути, но настроено общество, большинство людей. Это мне видно отчетливо. Как все кривились, когда император просто взял и ушел с приема! А ведь тут, в Екатерининском дворце, собрались такие люди, кто умеет держать и свои мысли и поступки в узде.

Многих раздражает Кутайсов, даже слишком многих. Пусть местничество в России и было отменено даже в Допетровскую эпоху, все равно шлейф этого явления прошлого тянется и по ныне. Безродных крайне сложно воспринимают, если они прорываются к власти. Особенно, если это делают всего лишь брея бороду императору и интригуя против других.

Мне приходится под пулями ходить, пароходы строить, стихи и книги писать, законы составлять, чтобы приблизиться к этой касте ясновельможных. И то, чувствую, что болезненно принимает меня высшее общество, того и гляди кто-то что-то учудит. Чтобы не получилось, что будь я горой за Павла, стал бы нерукопожатным в обществе.

— Какая прелесть, я рада вас видеть, господин Сперанский. Не правда ли, чудесный вечер? — звонким голоском сказала Аннушка Лопухина.

Фаворитка императора говорила, словно колокольчик звенит. Она вся была такая… мимишная, милая, словно куколка. Внешность, голос, все это вытягивало из недр моего сознания одно определение, которое я старался скинуть в бездну… Но оно рвалось… Педофилия. Ну вот, вырвалось! Однако, да, она такой вот ребенок, девочка, обладать которой было бы преступно. И, что характерно, при дворе никто не может сказать со стопроцентной уверенностью, что Павел эту куколку того… Впрочем, им что, нужно собрать в круг весь двор, поставить в центре кровать и смотреть, как император занимается не разведением караулов а тоненьких ножек Аннушки?..

— А вот, посмотрите, Екатерина Андреевна! — Аннушка показала на свое ожерелье.

Это было ювелирное изделие с бриллиантами и метеоритами. Не реплика, но подражание тем украшениям, что были на Кате в день нашего венчания. Ну вот, теперь можно готовиться к страстной ночи. Ничто так женщину не возбуждает, как то, что она становится законодательницей моды, хоть на что-то. А еще намекала некогда, что украшения из метеоритов — моветон.

— Скажите, любезный Михаил Михайлович, а как сочетаются в вас столь много качеств? Вот уж не подумала, что промышленник и литератор еще и героем войны станет. У вас уже много завистников? Генералы учатся воевать, отдают свою жизнь службе, а тут вы… Его величество был поражен вашими действиями в Италии, — звенела своим голоском Аннушка.

Пришлось обстоятельно говорить и про то, что у меня были советники и даже надо мной стоял командир, что я слушал и внимал гению Суворова и все такое. Думаю, что перед фавориткой можно было не тянуть на себя одеяло. Вообще в ее словах было какая-то еле уловимая толика осуждения. Вероятно, могло прозвучать, что нечего мне делать на войне, лучше бы чаще писал стихи.

— Уважьте, примите от нас, Анна Петровна, книгу! — сказал я и почти незаметно сделал знак одному из лакеев, с которым ранее сговорился, ну не носить же мне увесистые томики «Графа».

Еще немного поговорили не о чем с фавориткой, а после нужно было заняться сложным делом — найти возможность и перекинуться парой слов с императрицей, пока она еще играет в демократию и находится в зале. Уже скоро должны позвать на ужин, где мне не стоит вовсе особо разговаривать.

Получилось и с императрицей. Все же меня награждали и она сама подошла с куцыми поздравлениями. Высокая женщина, выглядящая относительно Павла Петровича гигантом, скромно поздравила, взяла книгу, тут же передала ее лакею и отправилась дальше «торговать лицом».

А уже через некоторое время всех пригласили за стол. Лакеи ловко подсказывали и подводили вельмож к тем местам, которые тем предназначались. Я сидел чуть ближе к концу стола.

И вновь случился конфуз. Минут пятнадцать все приглашенные, рассевшись на большим столом, ждали императора. Это понятно, он монарх, но на таких приемах, опаздывать монарх должен не более, чем на пять минут. Ерунда? Всего-то на десять, или чуть больше, минут дольше ждать? А вот и нет, это очень даже серьезно. Это очередной булыжник в огород, под названием «высший свет».

Кормили сносно, но я привык к иной еде. Тут был суп… луковый. Ненавижу его. Наверное, лучшее, что можно подать французского в качестве супа, повара не придумали. Ничего, я нынче обер-гофмаршал, во дворце готовить будут иначе, прогрессивно. Нужно первым делом мясорубки опробовать, а после рекламировать, что таким механизмом пользуются при дворе.

— Михаил Михайлович? А отчего вы не остались в Милане? Были бы там кастеляном у герцога? И как у вас получится соблюсти церемониал при дворе? Неужели в семинарии такому учат? — сказал…

Шереметев… Ну нет, не нужно мне этого! В словах вельможи, который не получил должности, на которую рассчитывал, не стал обер-гофмаршалом, сочился яд. Я не хотел приобретать проблему в виде противостояния с этим человеком, между тем нужно отвечать.

— Николай Петрович, мое почтение! — сказал я и чуть склонил голову. — Смею заметить, что если учиться, можно многому научиться. Государь заметил мое рвение и то, что я довожу каждое свое дело до нужного результата, РАБОТАЯ…

Может и зря я так. Уже то, что я назвал Шереметева по имени-отчеству — это скандаль. Но, ведь, не меньшим невежеством было и то, что Шеремет обратился ко мне так же. Вот же кобыла! [Шеремет в переводе с тюркского лошадь, имеющая легкий шаг]

Я ждал развития событий, готов был к пикировке. Но Шереметев молчал, лишь что-то пробурчав себе под нос. Нас разделяли за столом три человека, среди которых был Николай Борисович Юсупов, осуждающе посмотревший на Николая Петровича Шереметева. Так что он бы себя унизил, начни и дальше злословить.

После ужина, умудрившись еще раз перекинуться парой слов с императрицей, Мария Федоровна быстро ушла. Многие ждали музыки, даже танцев, но было объявлено, что государь спать изволит ложиться. Это было… Почему никто не остановит Павла? Он же вот такими поступками не добьется своего истинного абсолютизма, а только настроит против себя. Я думаю, что Павел Петрович не столько спать лег, сколько показывал всем, кто тут альфа.

Итог? Да все хорошо! Награды, почести. Жаль, с наследником престола только улыбнулись друг другу, а книгу я передал ему через лакея. А Шереметев? Побесится и успокоится. В конце концов, его же не отставили от двора, несмотря на то, что крепостную в высший свет ввести хочет. Нужно подумать, как и что сделать. А пока проследить за ним.

Глава 4

Глава 4

Петербург

17 октября 1798 года

— Любимая, я на работу, — сказал я, целуя Катюшу.

Изящное тело любимой женщины потянулось, Катя подняла руки. После повернулась на бок, вновь легла на спину, демонстрируя себя.

— Ты уверен? — спросила чертовка

— Не уверен, но нужно, служба ждет. Ты ведь найдешь, чем себя занять?. Если я буду знать, что ты не скучаешь, то мне будет проще работать, — сказал я, отходя ближе к двери.

— Тетушку навещу. Она должна была уже прибыть, — сказала Катя.

На следующий день, когда меня наградили, поздравляли с назначением, о котором я официального подтверждения не получил, из дворца прибыл лакей, чтобы спросить, не соизволит ли мое превосходительство все-таки приступить своим должностным обязанностям. Что, вот так просто? Не проведут собеседование, не потребуют трудовую книжку, не обязуют проходить медицинское обследование, не отправят запрос в органы государственной безопасности? А на утро еще столичная газета напечатала о моем назначении и короткий послужной список, якобы оправдывающий такой выбор обер-гофмаршал государем.

Оказывается, ничего с меня не требовали, ничего не нужно было, как, впрочем, не обязательно и мое присутствие на службе. То есть, я могу полностью саботировать работу и заниматься своими делами? Не могу, Я не могу. Нужно наладить службу таким образом, чтобы впоследствии можно было без какой-либо опаски доверять работу другим. И я поехал в Екатерининский дворец преисполненный энтузиазмом.

А еще я понял, как использовать свою должность не линейно, но в высшей степени эффективно. Обер-гофмаршал — это большие возможности. Дело даже не в том, что можно быть ближе к императорской чете, или же собирать информацию, слухи, анализировать и действовать на более прочной информационной основе. Важно иметь доступ к телу императора и думать, что с этим делать.

Между тем, за несколько дней я уже смог несколько изменить быт императорской фамилии. Теперь на обеде, происходящем неизменно в полдень, Павел Петрович может выбрать стиль, в котором он предпочитает обедать. Перед ним стоял надписи «Франция», «Германия», «Италия», «Малороссия» ну и так далее. Как правило, три страны, но они меняются. Были надписи даже с Китаем.

Если его императорское величество соизволит взять какую из надписей, то ему тот час предоставляется меню кухни страны, которую он выбрал. Если такого выбора не случается, то государь, как и его семья, едят обычную для них еду. Скудную и однообразную.

Стол императора был очень богат, на нем всегда находились красивейшие пирожные, изящно составленные вазы с фруктами, серебряная, а порой и золотая посуда, или же дорогущие, стоимостью золота по весу, фарфоровые чашки, тарелки, супницы. Но что ели с такой дорогой посуды, за таким красивым, полным фруктов и сладостей столом? А ничего особого и не вкушали.

Я вот даже думаю, что Александр Павлович ступил, или еще вступил в сговор с заговорщиками уже потому, что ему обрыдло есть немецкие колбаски с тушенной капустой и закусывать все это неизменными солеными огурцами, они обязательный атрибут почти каждого приема пищи. Предпочтение Павла — это постоянство в немецкой, простой кухне.

Я не люблю скудную и жирную германскую еду. Нет, иногда хочется какой вот гадости, в виде жирного, промасленного шницеля, или свиной рульки. Но это редкость.

Я был почти уверен, что мое новшество будет принято благосклонно, но результат был скромным. Император сделал вид, что ему все равно и два дня продолжал питаться так, как и раньше. Но после Павел все же решил посмотреть, что ему предложат из французской кухни.

Мясо, которое я еще ранее назвал «по-французски», та самая телятина на подложке из картофеля, зашла императору, а его супруга, так вовсе чуть не забыла об этикете и ела за обе щеки. А с заварными пирожными на десерт я вообще угадал. Оказывается, ими так удобно кидаться в прислугу, что и почти не вымазываются руки и баллистика отличная [по некоторым свидетельствам, Павел Петрович порой любил покидаться едой по углам, чтобы прислуга ловила метательные съестные орудия].

Первым делом, я начал вести свою кадровую политику. Так, поваров я уже сменил, вместо их поставил двух поваров из своего ресторана Астория. Сменил я и троих лакеев, истопников подбираю, как и остальных рабочих во дворце. Зачем? Вот! Я постепенно меняю людей на своих, отдавая приоритет тем, кто прошел боевую подготовку. Учитывая, что таких людей, чтобы и были профессиональными лакеями и бойцами, можно сказать, то и нет, то Яношу была поставлена задача выучить мастерству придворных лакеев из двух десятков бойцов, которых он сам отберет из имеющихся, как и из тех, что прибудут из Надеждово. Письмо в поместье уже полетело.

В идеале я хотел собрать десятка три человек, которые служили бы при дворце и смогли бы среагировать на любую угрозу. А так же это сбор информации, пригляд за… Да хоть и за Паленым. Не «спалиться» бы с таким подходом к делу. Но, после того, что я узнал о дворе, нравах и правилах, могу сказать: тут живут не пуганные люди. Службы безопасности нет никакой, проверок не делается, даже гвардейцы, дежурившие во дворцах, могли не стоять на своих постах, а сидеть, вставая только тогда, как идет император, или кто из царствующей семьи.

Поставить бы мне гофмаршалами Захара Ложкаря, да Яноша, вот тогда навели бы полный порядок и во дворцах и при дворе, там и гляди, в России. Однако, моими помощниками, заместителями были Юрий Михайлович Виельгорский, а также Павел Гаврилович Гагарин. По каким критериям император выбрал именно этих личностей на должность гофмаршалов, я так и не понял? Они оба были далеки от работы настолько, что можно было бы назначать Крузенштерна, сейчас должного находиться за тысячи километров от Петербурга. Результат был бы похожий.

Вильегорский был вельможей-поляком, который когда-то, шесть лет назад сильно поддерживал Россию в ее стремлении с решению польского вопроса и разделов Речи Посполитой. Так что ему дали гофмаршалу, а он и собирался служить далее.

Гагарин? Тут, наверное, Аннушка Лопухина позаботилась. Она испытывает что-то к своему будущему мужу. Правда, у меня сложилось впечатление, что этот вероятный муж ничего не чувствует к Аннушке, кроме, может быть только желания лучше пристроиться при дворе.

На второй день своей службы я вызвал гофмаршалов к себе и провел, так сказать, разъяснительную беседу. То, что они меня сейчас могут считать скотиной, плевать. Вслух же не решаются так называть. Между тем, работать же нужно. В отсутствие обер-гофмаршала, как и гофмаршалов, все делалось при дворе низовыми чинами, ливрейными лакеями. Это еще повезло с тем, что при Павле Петровиче приемы скучные, без огонька и фантазии. Да и сам быт императорской фамилии однообразный и непритязательный. А так, гофмаршальская служба, считай и не велась.

Кроме императорского стола в обязанности обер-гофмаршала входила также и организация так называемого гормаршалского стола. Вот здесь я внес существенные изменения. Широкое меню, из более, чем ста позиций — это лишь часть того, что я изменил. Еще по дворцу по вечерам ставятся свечи. Стоит ли говорить, на каком производстве они закупаются? Так что порой в некоторых комнатах присутствует приятный аромат роз. А у меня в карме должен быть аромат дополнительных денег.

В моих планах еще было создать систему «поставщиков императорского двора». Это не только для того, чтобы мне заработать денег. Найдется немало купцов и производителей, которые бы хотели заполучить такое звание, а вместе с ним и специально изготовленную табличку.

Таким образом я хотел сделать чуточку лучше для всей экономики страны. Звание «поставщика» — это своего рода социалистическое соревнование. Носитель звания может меняться каждый год и переходить от одного производителя к другому. Тем самым будет повышаться качество и ассортимент предлагаемых товаров и услуг. При этом речь же не только о еде. Это и часы, иные механизмы, трубы, кирпич, обои, штукатурка… Многое можно придумать и во многих отраслях работать и в этом ключе тоже.

Ранее я как-то недооценивал эти все должности при дворе: камергеры, гофмаршалы. На самом деле, если здесь работать, а не числиться, то можно не так уж и мало сделать не только для двора, но и для всей России. Не забывая и себя.

Вот об этом я и думал, когда возвращался домой. Уже можно было бы помыслить и о том, чтобы переселиться во дворец. Кстати, и такая возможность была, но я все равно предпочитал ездить домой.

— Дзн — звук ударившегося чего-то о карету меня вывел из размышлений.

— Выстрел! — кричали за бортом моего бронированного убежища.

Раньше, чем начали кричать, я и сам понял, что в карету стреляли. Створки распахнулись, во внутрь влетели два моих стрелка, которые легли сверху на меня. Задача охраняемого лица состоит в том,чтобы не мешать той самой охране. Я и покорился. Стрелки знают, что делать, они этому учились.

Меня охраняли четыре человека. Двое сидели спереди кареты, двое цеплялись за карету сзади. Иметь большую охрану было бы несколько неприлично. Да и эти четверо должны были справляться, если не со всеми, то с большинством угроз, которые могли существовать.

— Доклад, — прохрипел я, было неуютно, некомфортно и даже тяжело находиться под тяжестью двух мужиков, да еще на них были кирасы.

Никто мне пока не отвечал. Между тем, мы никуда не двигались и карета стояла на месте. Я уже хотел было вновь потребовать доклад и приказать своим охранникам хотя бы временно подняться, чтобы я вытянул подвернутую ногу, но раздались новые выстрелы. Зазвенела обшивка кареты, а мои два охранника еще сильнее вдавили меня в пол.

Снаружи явно шел бой. В таком случае, если нападающие уже подошли близко, то внутри со мной должен был оставаться один охранник, второму же предписывалось выйти наружу и участвовать в бою. Так и произошло. Один охранник привстал, открыл карету, но не стал высовываться. Правильно сделал. Два выстрела, скорее всего, пистолетных, последовали незамедлительно. Били в приоткрытую дверцу. Только после этого охранник выскочил наружу. А дверцы в карету второй мой телохранитель закрыл на две щеколды, которые вырвать с одного-двух раз явно не получится.

Выстрелы следовали один за одним и я с удовлетворением распознавал, что это работают с револьверов. У нападавших такого оружия быть не должно. Я также изготовился к бою. Вот только подвернутая нога, не дай Бог, поломанная, явно снижала мою ценность как бойца.

— Доклад! — прокричал я, когда звуки выстрелов, как и звон стали прекратился.

Переговорное устройство, в виде усиливающих звук трубок, встроенных снаружи во внутрь кареты, не сразу стало издавать звук.

— Покушение. Пять у кареты, один штуцерник с крыши. У нас один двухсотый, один трехсотый тяжело. Противник — три двухсотых, два трехсотых, один тяжело. Штуцерник ушел. Доклад окончен, десятник Никитин, — услышал я.

Это было очень серьезно. Себе в охрану я брал таких ребят, с которыми не всегда и сам справлюсь. Это талантливые бойцы, причем с реальным боевым опытом и с теми знаниями, что я принес из будущего о работе телохранителя.

Если такие бойцы потеряли одного убитым и второй тяжело ранен, значит, те, кто нападал, были очень подготовленными исполнителями. Шансы взять меня, убить, у бандитов были очень велики. О профессионализме нападающих говорит еще и то, что они не стали сдуру стрелять в карету, поняв, что мое средство передвижения пробить не так легко.

— Выйти можно? — спросил я.

— Выходите ваше превосходительство! — сказал десятник Федор Никитин.

— Что по штуцернику? — спросил я.

— Наблюдал за убегающим человеком, был в бою, — кратко сообщил десятник.

В метрах двадцати от кареты я заметил лежащие тела. Тут были трое из нападавших. Остальные лежали с другой стороны кареты. Стало понятным, почему мы, вопреки предписанному алгоритмом действия, не ушли с места засады. Один из моих коней, запряженных в карету, был пристрелян. При этом животное получило пулю в голову. Кто-то был очень метким.

— Кто? — спросил я, и десятник, бывший сам легко раненым, у него уже через камзол сочилась кровь на плече, опустил глаза.

— Ваня Лапоть, — сказал Никитин.

Я так же опустил глаза. Лапоть — это прозвище, ну или позывной. Почему-то парнишку, которому и было всего девятнадцать лет, так прозвали его сослуживцы. Он был веселым, собирался жениться, для чего уже взял мое разрешение. Помогу… Возьму под свою опеку ту девушку, что должна была стать женой такого героического парня. А более у него и не было никого. Сирота из второго набора на обучение бандитских ребят.

— Перепрягайте карету, везите раненого прямо к лейб-хирургу Якову Васильевичу Виллие. Скажете, что от меня и что я буду должным, если мой человек выживет, — приказал я.

— А вы? — спросил Никитин.

— Мне лодку найдите. По Неве пойду до Екатерининского канала, — сказал я.

Что-то в этот момент я не подумал, кто на веслах сидеть будет, благо нашли лодку с гребцами. Время было пусть и позднее, в районе девяти часов, но до объясненного императором «сонного часа» оставался еще час. Так что многие петербуржцы могут еще пользоваться остатком времени и кататься по рекам и каналам. Правда не я отправился на лодке, туда быстро сгрузили раненого бандита, чтобы прибывающие зеваки и вероятные патрули не увидели этого человека.

— Что тут произошло? — басовитым голосом спросил сержант подошедшего патруля.

— Покушение, сержант. Я генерал-лейтенант Сперанский. Обеспечьте дознание свидетелей, разузнайте кто что видел! — приказал я.

Это не в моем праве приказывать гвардейскому патрулю, но кто же станет перечить генерал-лейтенанту, у которого на груди красовался орден Святого Владимира, а на поясе золотая шпага? В таком виде я был во дворце, таким же предстал и перед патрулем.

Я осмотрелся. Мы находились на Английской набережной, очень символично, я бы сказал. Покушение… сразу же бросает мысли в сторону того, что это были англичане. Следовательно, я стал думать от противного. Напрягал мозги, но ничего существенного пока в голову не шло. Некоторый стресс все же я получил. А еще сильно болела нога. Я сперва опирался на ее, но тогда я был, видимо, в состоянии шока, а сейчас понимаю, что сильный ушиб, или даже перелом у меня есть.

Через полчаса, под охраной еще и двух лейб-кирасир, так же прибывших на место покушения, я отправился домой. Никитину, как и еще одному охраннику было строго-настрого запрещено хоть что-то рассказывать о происшествии.

Я, признаться, не знал, как повести себя с Катей. Было бы неправильно, если… когда она узнает о покушении на меня от кого-то другого. Это вопрос доверия и всяких женских заморочек. Хотелось оградить ее от переживаний, но, видимо признаваться все равно придется. Те же гвардейцы сообщили, что будут обязаны доложить своему командованию об итогах патрулирования улиц. Заткнуть их можно было. Но оно того стоит? Так что наутро Петербург будет гудеть новостью.

Пусть мои враги знают, что их затея не оправдалась.

— Язык готов к разговору? — спросил я у Никитина, когда мы уже были у дома.

Того раненого, что удалось забрать с собой, так как Федор Никитин успел положить раненого вначале в карету, чтобы не увидели гвардейцы, после получилось доставить к моему дому по каналу. Нет, пыточных у себя в особняке я не имел, хотя, как показывают события, зря. Но можно же спросить и где в уголочке. Главное кляп вовремя доставать и вновь вставлять, чтобы сильно не орал.

Как и предполагалось: кто-то подошел, предложил большие деньги, акцент у того человека был, но не сильный. Какой акцент, понять было несложным, английский. Сама банда была из Риги и состояла из этнических поляков. Может отсюда и профессионализм. Не всех Александр Васильевич перерезал под Варшавой. Немало опытных воинов-поляков, участников восстания Кастюшко разбрелись по миру, но некоторые умудрялись оставаться даже в России.

Опять же, я думал, что это не англичане. Слишком многое говорило за то, что это так англы исполчились на меня. Логично, все указывает на них, но много нелепых, я бы сказал, ярких свидетельств говорили в пользу того, что англичан подставляют. Даже штуцер, все оружие, при помощи которого на меня покушались — все это английского производства. Не англичане, тогда кто?

— Что случилось? — на пороге дома встречала меня Катя. — Ты еще и хромаешь? С ногой что?

Жена явно стала впадать в истерику. Она могла даже почувствовать мое настроение. Порой мне казалось, что она знает, о чем я думаю и уже догадалась, что человек из другого мира.

— На меня покушались… — решился я рассказать.

Глава 5

Глава 5

Катя побелела. Я уже думал, что вот-вот упадет в обморок. Но краска на лице сменилась и теперь она, красная от возмущения стояла и тяжело дышала, сжимая свои маленькие кулачки.

— Ну? Катюша, успокойся! Или ты хочешь, чтобы у нас с тобой были тайны? — лукавил я.

Хватает между нами тайн, с моей стороны, так точно. И сейчас, наблюдая реакцию жены, я окончательно уверился, что рассказывать о главном моем секрете, точно не стоит.

— Кто это сделал? Что произошло? — сквозь зубы говорила Катя.

Нет, так дело не пойдет, еще и стресс какой получит, а у нас, в смысле, у Катюши, вроде бы как задержка. Мало ли и дите под сердцем носит. Что тогда? Успокоительное? Пустырник с валерианой? Никак нет. Сексотерапия — вот что нам поможет.

Я схватил на руки хрупкое тельце, превратившееся в комок нервов… Она отбивалась, стучала своими кулачками по моей спине, требуя выдать тех, кто покусился на ее счастье, то есть на меня, но я молчал и нес жену в спальню. Пеньюар, или как эта шелковая рубаха называется, я разрезал ножом для чистки фруктов. Вот не знаю почему, но хотелось именно так, страсть. Моему взору предстала пока еще разъяренная прекрасная фурия в своем богосотворенном виде, манящим идеальной наготой.

Наши взгляды встретились, Катя забрала у меня нож и стала разрезать мне панталоны, заставляя жмуриться и реально побаиваться, как бы чего еще не прихватила вместе с ошметками штанов. А после… Что может быть лучше, чем исполнить супружеский долг супругам, которые все еще пылают страстью друг к другу?

— Обещай, что ты во всем разберешься! — потребовала Катя, тяжело дыша, но теперь уже по совершенно другому поводу.

Мы лежали на спинах и взирали на расписной замысловатыми растительными орнаментами, потолок. Не столь устали физически от нашего акта любви, столько опустошили свои эмоциональные резервы, выпустили пар. Была такая страсть, что могли загореться от выплескиваемой энергетики и смятые простыни.

— Обещаю, — сказал я и был уверен, что обещание свое выполню.

Через час, после нужных слов и важного успокоительного разговора, когда я перевел тему на то, как мы назовем своего первенца, я оставил Катю, отдав ей подробное описание сюжета приключений мушкетеров, как и записанные песенки к книге. Теперь она отвлечется точно. Пусть корректирует, критикует. Не думаю, что моя жена сможет испортить великое произведение Александра Дюма. Хотя… это мое великое произведение. А Дюма, с сыном за компанию, еще найдет о чем написать.

— Кофе двойной, крепкий, — сказал я, как только вышел из спальни.

Никифор только кивнул и быстрым шагом удалился. Уже должны были сидеть в гостиной те люди, которые обязаны найти зацепки, кто именно организатор покушения. Действовать я начал еще до встречи с Катей, рассылая своих посыльных к нужным людям.

— В мой кабинет, — сказал я, когда, войдя в гостиную увидел тех людей, которых и ожидал.

Янош, Карп, а так же был приглашен и Марк Бергман, последовали за мной. Последний не так давно в моей компании, но я вынужден был искать своего рода главного бухгалтера для себя лично. Слишком много источников доходов у меня, чтобы я тратил время на отслеживание всех поступлений.

Это был обрусевший немец, учитель математики, которого забраковали по непонятной мне причине в Московском университете. Между тем, он очень неплохо разбирался в финансах, умел считать и собирать статистические данные. А так же, что ему в плюс, Марк не растерялся, когда его не приняло научное сообщество. Ничего, еще примет. Есть у меня некоторые выкладки и по неэвклидовой геометрии и по логарифмам. Еще прославлю своего казначея, пусть только доказывает свою полезность.

Сперва Марк подался в наставничество на дому, но Бергмана скоро стали приглашать на консультации в отделение московского казначейства, где он смог наладить работу и найти некоторые нестыковки и ошибки. За это саксонца погнали и оттуда. Ибо, нечего раскрывать темные схемы, которые казались их создателям гениальными. Государственный казначей Васильев тогда прижал причинные места некоторых дельцов. Ну а я предложил Бергману официальную должность в РАК, но на самом деле, он ведет все мои дела, по всем направлениям: и лесозаготовки в Белой Руси и завод в Нижнем, земли у Луганского завода, как и финансовую кооперацию с Гаскойном, взаимодействует с Николаем Тарасовым.

— Господин Бергман, вы здесь потому, что я возлагаю на вас задачу найти, выяснить, где в последнее время покупалось оружие, штуцеры тульской сборки, что собираются по моему заказу. Еще найти все сведения о кораблях недавно прибывших и скоро отбывающих. Кто сразу и много потратил денег, кутил, или же покупал дорогостоящие вещи. Обо всем докладывать Карпу Мелентьевичу при моем отсутствии. Взаимодействуете по этим вопросам с Яношем Кржижановским, но у каждого свое направление поиска зацепок, — начал я раздавать указания. — Вы свободны, работайте!

Бергман, непропонив ни слова, удалился. Наверняка и для него и для Карпа с Яношем моя решительность и даже грубый тон могли быть необычными, но есть время и для того, чтобы показать, каким я могу быть строгим. Вместе с тем, я отправлял Марка еще и потому, что он не стал той компанией, тем моим человеком, которому я разрешу обращаться к себе на «ты», как и называть Михаилом. Но именно в таком тоне происходят те мозговые штурмы, что я собирался устроить сейчас с Карпом и Яношем.

У нас случались ситуации, когда приходилось включать мозговой штурм. И в этом процессе я не разрешал, я требовал панибратства, перехода на простые формы обращения и говорить то, что думаешь, а не гадать, можно ли обратиться таким образом, не будет ли это оскорблением.

— Ну, что, други мои?.. Французы это, или так умудрился Пален и провел отличную операцию? Не будь карета бронированной, а охрана столь достойной и в кирасах, все закончилось бы для меня плачевно, — сказал я и хотел продолжить, но в дверь кабинета постучали.

Вошел Никифор, расставил приборы и налил мне и двоим моим гостям крепчайший кофе. Я не спал ночь, придется и день активно работать, да еще и с ясной головой, так что кофе хоть как-то поможет, остальное — это сила воли.

— Англичане, — произнес Янош. — Это они.

— Все указывает именно на них, поэтому у меня и сомнения. Слишком грязно сработали, так подставляясь, — размышлял я вслух. — Есть зацепки?

— Кое что есть, Михаил, но, как ты сам говоришь, сперва обсудим, кому выгодно, после поговорим о том, у кого какие возможности, — начал издалека Янош.

— Это наши, Михал. Исполнители кто-то из наших. Я словил себя на мысли, что если бы стояла задача, я поступал бы похожим образом. Так только ты и учил, — задумчиво сказал Карп.

— Карп, прости, можно все же я закончу? — перебил Янош казака. — Французы не могут так рисковать. Если хоть какая ниточка поведет к ним, просто разладится вероятный союз России и Франции. Австрия? Так насколько мне известно, они не особо приверженцы таких методов решения проблем. Может я плохо осведомлен о возможностях канцлера Австрии Тугуте, но не думаю, что они. Габсбургам еще хоть что-то свое продавливать на переговорах по Северной Италии. Туркам вообще тут пока делать нечего, ты им и не насолил вовсе, так что…

Янош развел руками, показывая, что только Англия и остается. Почему я сомневался? Наверное, несколько переоцениваю уровень современных возможностей и традиций специальных операций. Спецслужб еще, как таковых, нет, это время только осмысления подобных специализированных организаций. Тем не менее, топорная работа, много наследили исполнители, пусть и сами действия во время покушения более чем опасные для меня.

— Понял, что Англия. Но так грязно работать? — говорил я.

— Да почему грязно? Лошадь подбили, остановили, пошли выстрелы в карету. Пуля должна была пройти в локте от дивана, тебе в живот. Потом эти тати, что напали — сущие звери и… — Карп посмотрел на Яноша. — Ты, Барон, прощай, но вокруг да около умничать будешь в другом месте. Наши это были! Иные рассуждения от Лукавого.

Янош не должен был обидится. У них с Карпом есть такое — соперничество. Но, как я понял и дружбу водят. Там даже вроде бы заходил разговор про то, чтобы дочку Карпа пристроить в жены к Яношу. Северин так нагулялся, набегался, что казак и не рассматривает Цалко своим зятем, Карпу уже шляхтича подавай. Но точно не о том у меня голова сейчас болит.

— Объясни, Карп! — потребовал я, скорее для того, чтобы собственные выводы подтвердить.

— Мы отрабатывали такой вот захват кареты. Причем, все, или почти все, кто проходил обучение подобные приемы знают. А еще… Стрельба. Ну не видел и не слышал я о том, что кто-то так стреляет. Стрелков только мы таких готовим, — сказал Карп, а в это время Янош в отрицании махал головой.

— Не прав ты, Карп. Было дело, Платона Зубова вот так же пристрелили. А расстояние было еще больше того, как стреляли в карету. Может это и вовсе один и тот же человек? — высказался и Янош.

Нужно срочно сменить тему, а то могу своими эмоциями натолкнуть на еще какое умозаключение Барона-Яноша. Все-таки он мудрый и умеет неординарно мыслить. А так, да, получается, что против меня сработали тем же оружием, что использовал и я в покушении на Платона Зубова. Бедняжка Платошка, судя по всему совсем плох. Впал в уныние, сильно похудел, болеет часто. Ну да я еще не знаю ни одного человека, который стал бы лежачим и излучал здоровье. Коляску инвалидную что ли придумать? Вот помрет Платон, я и подумаю об этом.

— Карп, ты и мои люди место во тщанием осмотрели? — спросил я.

— Да! Вот только, гвардейцы и всякие полицмейстеры обтоптали все, что можно и нельзя, но пару капель крови недалеко от лежки стрелка я нашел. Они вели к строящемуся павловскому замку, — сказал Карп. — Десятник Никитин говорил, что стрелял в тень, но не погнался, так как был в бою. Видать, что задел.

— Всех медиков нужно проверить, кого вызывали, кто и где находится. В Петербурге их не настолько много, чтобы это сделать, — сказал я.

— Немного? — удивился Янош.

— Тех, кто мог бы помочь, не так много. Многие работают со знатными семействами и их пока можно исключить. Сильно дешевых, кто работает с разночинцами, пока тоже. Проработайте медиков, которые сотрудничали с английским посольством, — сказал я.

На самом деле, то, что сейчас я проговаривал, это было больше на эмоциях. Что я знал из криминалистики, собственного понимания оперативной работы или читал даже в книгах — все или почти все я рассказал Яношу и частично Карпу. Они все должны сделать сами. И уже то, что Карп заметил следы крови — большой успех. Уверен, что полицмейстеры Петербурга даже не подумают о том, чтобы полноценно осмотреть место преступления.

К слову, о качестве работы нынешней полиции говорит то, что я вернул себе штуцер, из которого стрелял некогда в Платона Зубова. Пусть я это сделал и почти через месяц, но, как я спрятал оружие на крыше, так оно там и лежало.То есть, никто не осмотрел предполагаемое место, откуда был произведен выстрел, может, даже и направление выстрела не определили. Ничего, думаю, скоро страна получит учебник по криминалистике и оперативной работе.

— Ты поднял всех питерских Иванов? — спросил я у Яноша. — Пусть землю роют, ищут.

— Всех, конечно, сделал это сразу, перед тем, как ехать к тебе, — даже с некоторой обидой сказал Янош. — Есть еще вести, с которыми я собирался прийти к тебе, Михаил. В Петербург прибыла некая Мария Луиза фон Хехель. Тебе, Михаил, это имя о чем-то говорит?

Признаться, я не сразу понял, о ком идет речь. Но, когда вспомнил эту баронессу, мое настроение еще больше поползло вниз. Казалось бы, такая замечательная комичная история про то, как атаман Платов оприходовал некую девицу, которая была далеко не девицей. Если она здесь, значит, канцлер Тугут тоже сделал свой ход. Верить в то, что Мария Луиза так стосковалась по ласкам Платова и прибыла в Петербург его искать, не стоит.

— Что она делает, что говорит? — спросил я.

— Плачет. Говорит, что не праздна… от вас, — Янош даже перешел на обращение на «вы».

Беда не приходит одна? И что мне делать с этой бабой? Теста ДНК здесь как бы и нет. Скажет, что была со мной где-нибудь в кустах дворца Габсбургов, так и не отвертеться. Но, как же быть с тем фактом, что ее видели с Платовым? Этот вопрос я и задал Яношу, до того вкратце описав ситуацию.

— Михаил, она просто скажет, что ее изнасиловали, воспользовались тем, что была пьяна. В Петербурге нынче и так ходят слухи и разные истории о том, как пьют абсент и виски твоего производства, и что происходит после, — говорил Янош. — Одна краше другой, как будто кто-то мелко пакостничает и хочет ограничить продажи.

— С такими историями продажи только будут расти, — сказал я, но уже был в мыслях об ответе Тугута.

Я прекрасно понимал, что теперь, чтобы ни сказала Хехель, обществом такая небылица будет поднята и раздута до небес, что опорочит мое имя. Это может быть и крах карьеры. Почему, может быть? Стоит только Аннушке Лопухиной сказать императору: «Павлуша, это ужасно! А я верила этому человеку, а он… негодяй и подлец!». И все — Сперанского в Надеждово, все и каждый начнут воротить свои носы от общения, указывая, что не знают меня и знать не желают. Если в иной истории подобное получилось провернуть с Суворовым, который умирал в одиночестве, то со мной церемониться долго не станут.

— Ты можешь ее убрать? — спросил я у Яноша, потом посмотрел на Карпа, как бы задавая этот вопрос и ему.

— Она проживает при австрийском посольстве. Выезжает в сопровождении помощника посла. Приезжала к мадам Шеволье, — доложил Янош.

Я задумался. Не может же быть такого, что австрийцы начали плотно общаться с французской шпионкой.

— Кутайсов, гнида! — догадался я, зачем может Хехель ездить к Шевалье.

Вполне возможно. Брадобрей чаще всего свои делишки делает исподтишка. То какое липовое письмецо подсунет, то просто оговорит человека, но, что его отличает, особо в обществе себя он не выпячивает, при этом все знают, что Кутайсов в большом фаворе у императора.

— Сделайте так, чтобы мадам Шевалье узнала, что Хехель — австрийская шпионка. И, что помогая ей, Шевалье помогает не Кутайсову, но Австрии, — сказал я, подумал и добавил. — Карп, на тебе слежка за этой дамой. И готовим подделку письма от канцлера Тугута с указаниями шпионить для Хехель.

В дверь постучали.

— Ну вот, скорее всего, сейчас меня будут дергать, — предположил я и оказался прав.

Прибыл фельдъегерь от Петра Алексеевича Палена. Письмо, которое он принес, содержало немало текста. Но, сколько я ни читал, пусть таких слов там написано не было, но мне всюду мерещилась одна фраза: «честное губернаторское, я здесь не при чем». На самом деле в письме было следующее: «возмутительно… найдем виновных…». Между тем, была и всемилостивейшая просьба, по возможности, если у меня будет время прибыть во дворец, первым делом переговорить с Петром Алексеевичем Паниным. Такого тона я никак не ожидал от генерал-губернатора.

Сперва я подумал, что наиболее подходящая поговорка в данном ключе: на воре и шапка горит.

— Так, друзья, — обратился я к Карпу и Янушу, вставая с кресла и направляясь к выходу из кабинета. — Думаю, что скоро мне нужно будет отбыть во дворец. Сделайте такую охрану, чтобы никто и думать больше не смел о покушении. Усильте охрану дома и Екатерины Андреевны. Но охраняйте мою жену так, чтобы она меньше замечала опеку.

Еще через час к дому прибыло сразу полроты лейб-кирасир, которые должны были сопровождать меня во дворец. Такие почести и не каждому вельможи предоставят. Хотя… я же нынче и есть вельможа.

Две кареты, абсолютно одинаковые, между ними мои конные стрелки, два десятка, впереди и позади картежа скакали лейб-кирасиры. Я ощущал себя первым охраняемым лицом. Интересно, а такой уровень охраны, если сложить все составляющие и качество бойцов и представительство и кареты, был у кого-нибудь? Нет, не в истории, там примеры найдутся, в современном мне мире?

— Кто? Кто покусился? Почему? — император встречал меня прямо внизу Парадной лестницы Зимнего дворца.

— Ваше императорское величество, — я поклонился.

— Отвечайте мне, почему в вас стреляли тут, рядом с моим строящимся дворцом и недалеко от Зимнего? — тон монарха был требовательным. — Это меня хотели убить?

Складывалось ощущение, что император обвиняет меня в случившемся. Или он ищет виновника своих страхов?

— Не могу знать, ваше величество, но, уверен, тот, кому вы поручите, если сочтете нужным, расследование, обязательно узнают истину, — отвечал я.

— И все же какие ваши мысли? Кто? И зачем? — спрашивал император.

В это время я заметил жену государя и наследника. Они стояли наверху лестницы, были в халатах, видимо, Марию Федоровну и Александра Павловича только что подняли по требованию императора. Вообще-то сейчас около пяти часов ночи, отсюда и мое удивление, что император… а еще и наследник… Как бы они не посчитали меня виновным в их недосыпе.

— Почему стреляют возле моего дворца, когда я сплю? — уже не таким нервозным тоном спрашивал Павел Петрович.

Складывалось впечатление, что спрашивает он у самого себя. Похоже, что фобии государя обострились. Стреляли в меня, а попали, получается, в российского императора. Так что тот, кто хотел избавится от меня, частично цели своей добился, пусть она и косвенная. Стрелок ослабил власть русского государя, сделает ее еще чуть сумасбродной.

Павел Петрович сел на ступеньки Парадной лестницы. У стоявшего неподалеку лакея, вдруг, материализовалась в руках небольшая подушечка, но слуга не успел ее подложить под монаршее седалище.

— Меня хотят убить. Я это чувствую. Мне нагадали… Господи прости меня грешного! — император перекрестился.

— У вашего величества много верных слуг, готовых встать на защиту трона, — я сказал то, что должен был сказать.

Император не реагировал. Я стоял и возвышался над российским государем, физически, конечно. Но и такое положение было для меня некомфортным. Разве можно вообще говорить о комфорте, когда видишь своего императора в таком жалком состоянии? И я еще снисходителен к этому человеку, так как понимаю, воспринимаю его больным, которого просто нужно лечить. Вот только этого лечения в современном мне мире никто дать не сможет, только навредить, а я сам в психиатрии чуть больше, чем ноль.

Вдруг, Павел встрепенулся, на его щеках вновь появился румянец, который в контексте происходящего никак нельзя было назвать «здоровым». Государь выпрямился, задрал свой курносый нос кверху.

— Я поручу охрану вас, мой обер-гофмаршал, гвардейцам из своего гатчинского полка. Они не предадут и защитят, — сказал монарх.

Я поклонился, смиренно принимая такую заботу. По мне, так они больше мешать будут, болтаться под ногами. Но разве можно было отказываться? Бедный Павел… а ведь уже завтра у тебя окажутся четыре письма английского посла Уитворта. И пусть одно из них подделка, но, уверен, она будет качественная. Если есть лекала, образец почерка, печати, то есть и человек, который это все подделает. Уже прямо сейчас он должен работать с бумагой и чернилами.

Перед отбытием во дворец я составил текст письма. Что мне точно досталось от реципиента, так умение подражать стилю рукописей. С этого и начался мой путь в этом мире, когда я излагал чужие мысли так, чтобы Алексей Борисович Куракин, читая письма, думал, что у него провал в памяти и на самом деле это он и написал.

Главное изменение к тому, что еще ранее я хотел написать от имени английского посла, было то, что в письме найдется и упоминание о баронессе фон Хехель. Уитворт, якобы, будет писать, что присланная в Париж агентесса австрийского канцлера Тугута уже приступила к своей работе и будет дискредитировать появившегося при дворе курносого коротышки франкофила Сперанского. Причем, что обязательно, упоминание будет, что действовать она будет через чувства и милосердие Анны Лопухиной, используя вовсю фаворитку. Уверен, что это взорвет внутри Павла Петровича очередную ядерную бомбу. Жаль, мне, действительно, жаль, что и я наношу свой неслабый удар по психике монарха. Но тут никуда не деться.

А еще мне неприятно получать клише франкофила. И пусть это утверждение можно поставить под сомнение тем, что я бил французов и, по сути, герой войны в Италии, сбросить навешанные ярлыки в будущем будет очень сложно.

Кроме того, я не хотел становиться истинным врагом Англии. Как ни крути, но это наш главный экономический партнер, а экономика очень важная вещь, особенно, когда я же и запускаю в России промышленную революцию. Стране необходим приток финансов, даже и специалистов. Но… Англия никуда не денется. Она потеряла немалую часть своего флота, одни из самых современных кораблей, Россия расширяет свое присутствие в Средиземном море. В Лондоне будут вынуждены покупать у нас и лес и пеньку, парусину… не удивлюсь, если еще и пушки попросят. А тогда что?..

— Ваше величество, я понимаю, что не вовремя, но у меня есть мысли, почему в том числе на меня покушались… — сказал я и стал ждать реакции императора.

— Ну же! — почти выкрикнул он, встал, и начал метаться взад-вперед у подножия лестницы.

— Вот ваше величество, — я извлек из обшлага камзола бумаги и протянул монарху. — Это проект увеличения цен на ряд товаров, которые Англия у нас покупает и от которых она не может отказаться. Вероятно кому-то стало известно, что я готовил такой доклад вашему величеству.

Павел Петрович вырвал у меня бумаги, стал их жадно листать.

— Зерно? — удивился монарх. — Вы предлагаете повысить цены на зерно для Англии в полтора раза?

— Ваше величество, в Англии сейчас большое количество беженцев из Ирландии, которая так же отдавала часть своего урожая в Англию. Кроме того, англичане формируют большую армию. Они боятся того, что Наполеон Бонапарт решиться на десант где-нибудь в Шотландии. Флот английский так же не безусловный хозяин морей, а французы контролируют уже немало голландских верфей. Так что армию нужно кормить, беженцев содержать, или просто убивать, делать запасы впрок, потому что много мужчин будут выведены из экономики страны, — подробно объяснял я Павлу свои предложения.

На самом деле, я сомневался, начинать ли войну, пусть и экономическую с Англией. Я не считаю, что у России есть постоянные враги, нет, у каждой страны, а Россия не исключение, есть временные неприятели. Заклеймить кого бы то ни было вечным недругом — это не профессионально. И англичанка пока не так, чтобы сильно гадила России, уж точно меньше, чем в иной истории она это делала позже. И Наполеон не друг России, он соперник. Но… Раз вышло так, что обстоятельства не оставляют мне шансов принимать более взвешенную политику, буду топить линкор под названием «Англия» всерьез.

— Александр, позаботьтесь о нашем обер-гофмаршале! Пусть ныне он будет во дворце. Я усилил охрану, — сказал Павел Петрович, обращаясь к своему сыну и отправился, как мне кажется, искать успокоения у Анны Лопухиной.

Глава 6

Глава 6

Петербург

17 октября 1798 года

— Господин Сперанский, я, безусловно, рад тому обстоятельству, что вы невредимы. Это ужасно, когда в наш просвещенный век могут происходить столь средневековые события, коим вы подверглись, — говорил Александр Павлович. — Вы достойный слуга императора и служитель Отечества.

Его слова растекались елеем, столько участия читалось в интонациях, столь много в словах наследника сочувствия и тревоги, что начинаешь невольно думать, что да, я жертв, а еще такой важный и героический, что… Неподготовленный ум человека, который не знает принципов психологии общения, должен был быстро и безвозвратно утонуть в этих словах, скорбной мине великого князя. Актер. Такими приемами чаще пользуются женщины, когда пристращают к себе мужчин. Хочется ведь слушать, что ты талантлив, особенно, когда нигде более об этом не говорят. Но мне о таком говорили во многих местах, да и читал я Александра.

Так может говорить и дипломат. Такой, какие в этом времени, наверняка, могут многое сделать, когда еще слова, сказанные своим иностранным коллегам что-то значат. В будущем более прожженные люди. Те, кто у власти, они подготовленные, ученые, читают если не все, то многие ужимки, знают и даже классифицируют улыбки, интонации голоса, чуть ли ни каждое движение определяют и используют.

Но это в будущем. А сейчас передо мной предстал молодой мужчина, в каком-то смысле слащавый. Не столько лицом или пластикой движений, которые часто присущи людям с миленьким личиком. Нет, он выглядел… несколько искусственным, будто создали златогривую куклу, а она взяла и ожила. Он не был красив, не был столь статен, чтобы казаться гренадером, вышедшим из сладких женских снов про счастье в любви. Слегка округлый, что по нынешнему времени, скорее, ставилось в плюс, но при слегка полноватом лице не был человеком с лишним весом, скорее, выглядел здоровым, сытым.

— Я прошу простить меня, ваше высочество, что забираю у вас ваше, несомненно драгоценнейшее время, — сказал я, учтиво поклонившись.

Александр завернул свой красный халат, и потуже затянул пояс на нем, будто во дворце холодно и наследник Российского престола хочет укутаться. Наверняка, он испытывал дичайший дискомфорт от того, что предстал передо мной в таком виде, я бы сказал, интимном. Увидеть монарха в быту — это некий мистицизм, должно быть, которого я не испытываю, но понимаю, что должен.

— Мы с вами заложники слова монарха. Как и все подданные, мы обязаны быть счастливы уже тому, что государь-император уделил нам толику своего внимания, — сказал Александр, чуть отворачивая глаза, будто хотел сбежать.

— Я преисполнен любви к своему императору и Отечеству, благодарен… тем тайным силам, что привели меня во дворец и дали возможность служить верой и правдой, — сказал я и стал изучать реакцию великого князя.

В моих словах прозвучала фраза про тайные силы. Не про Бога, или даже это не была отсылка к античной богине Фортуне, а именно к некоему мистицизму. Я знал, что Александр Павлович увлекается новомодными веяниями про веру в мистику, в существование каких-то духов, неких сил потусторонних. Этим грешен и его отец, да и мать, Мария Федоровна, от них не далеко ушла. Так что посылом про тайные силы я хотел создать психологический триггер, что я свой, доверяй мне!

Но Александр сдержался. Было видно, что он хочет о чем-то спросить, затеять разговор на отрешенные темы, связанные с оккультными практиками, но я не был для него своим. Вообще, складывалось ощущение, что наследник Российской империи несколько меня избегал, если я не сильно преувеличиваю свою значимость. Может, что-то на метафизическом уровне все же есть, такое… ощущение чужой силы, энергетики, которой я, как человек из будущего, несомненно, обладаю.

Наступила неловкая пауза, становившаяся сущей мукой. Я понимал, что должен что-то говорить, но все, что приходило в голову, было неуместным. К примеру, стоило бы отправить наследника одеться. Не может он находиться рядом со мной в халате, это неловкость для нас обоих, а, следовательно, негативные эмоции в общении. Пусть меня такой вид и не так сильно смущал, но это в любом случае, коробит раздражает Александра.

— Господин, обер-гофмаршал, — обратилась ко мне, спускающаяся по лестнице императрица Мария Федоровна. — Если ми и так проснулась, так не испать ли кофе? Того, что, суда по легенде варили монахи-копуцины. Вы распорядитесь? А чераз полчаса мой сын, исполняят волю отца, присоединиться к вам.

Императрица говорила с большим акцентом, чем обычно. Вот она женщина читаемая, в отличие от ее старшего сына, который сложный человек и, наверное, только знания из будущего позволяют мне понимать Александра.

Если императрица нервничает — ее акцент, речь, порой, переходит на почти датский язык, Мария Федоровна начинает вставлять слова своего родного наречия вместо большинства русских. Так что сейчас нервозность монаршей особы, скорее всего, была связана с тем, что и она была в неподобающем виде в моем присутствии. Потому и просила свалить меня на кухню, пока она и Александр приведут себя в порядок. Между тем, волю Павла Петровича никто не отменял, я все еще должен пребывать в компании наследника.

У меня еще раньше сложилось впечатление и об Александре, и его брате Константине, конечно же, и о Павле Петровиче. Зная историю, и то, что уже должен сложиться заговор, я моделировал ситуации, кого же, по моему, мнению можно было бы поставить на российский престол. Быть безучастным в тех событиях, что должны случиться, я не мог. Были разные возможности, в зависимости от конечной цели. Как мне казалось, проще всего, в организационном плане, можно защитить нынешнего императора.

Павел… Он не так плох. Да, имеет психологические отклонения, не без этого, но многие его «зверства» — это ни что иное, как стремление заставить общество работать. Взять, к примеру, запрет на ночные посиделки… Да, это вмешательство в личную жизнь, почувствовавших свою вольность, дворянства. Но, не того хотел Павел, чтобы все ложились спать строго по времени, он стремился упорядочить жизнь общества, чтобы это оно, числившееся служащими, высыпалось и приходило-таки на работу, как того требуется. Борясь с тем, что чиновники в лучшем случае появляются на своих рабочих местах в полудню, Павел нашел решение в запретах.

И так во многом. Потребовав от всех гвардейцев, согласно списочным составам по полкам, прибыть самостоятельно на смотр, Павел Петрович сильно оттоптал пятки русским аристократам, которые записывали своих детей в гвардию с рождения. Приносили младенцев на руках, но, их увольняли со службы.

Эти решения государя принимаются крайне негативно. Общество, в большинстве своем, настроено против императора, и подобный фактор нужно держать в уме. Оставляя Павла, таким как он есть, это обрекать его на противостояние и скатывание ситуации в реакцию. Либо всех в Сибирь, оставляя при себе прихлебателей или неспособных людей, либо менять императора.

Александр… Он лавирует, как легкий парусник между линейными кораблями. Если Александр Павлович станет государем, то изменится лишь одно: парусник станет линкором, но не перестанет описывать те же самые круги вокруг иных кораблей. А нужно не лавировать между, нужно быть флагманом и вести за собой. Он не решительный, замалчивает проблемы, но не решает их.

Как по мне, что единственно, за что стоило уважать Александра, как вероятного монарха, что он не пошел на переговоры с Наполеоном, когда тот был на территории Российской империи. Но спорный вопрос, почему он это не сделал, когда корсиканца выгнали… Хотя… Тут могли быть свои причины, эмоциональные. Прощать Москву или иные преступления Бонапарта было нельзя. Но не этим же руководствовался Александр, когда начинал Заграничный поход. Он хотел войти в зенит славы. А еще и реформы, которые были куцыми, непродуманными и так… игра, а не работа.

Константин… Скотина и подонок в отношении семьи. Да он унижает, вероятно даже и может ударить свою жену. Ведет себя так, что уже за это можно было бы дать по морде великому князю [в реальной истории она чуть сбежала от Константина, используя, как предлог смерть отца, а после похорон отказалась возвращаться, при этом была признанной красавицей. В серьезных флиртах замечена в замужестве не была].

Константин — солдафон? Пока лишь в том ключе, что любит выпивать в офицерской среде, а еще хочет славы полководца. Эти ранние браки, что устроила еще Екатерина своим старшим внукам, они не привели к добру. Впрочем, и Александра Павловна в Швеции несчастна в своем браке. Бедный Павел… Бедные его дети…

Так кого ставить на престол, будь у меня такая возможность? Николаю Павловичу, если что, только два года. Вот его мог бы. Сам бы стал воспитывать, добился бы того, чтобы быть назначенным главным воспитателем Николая.

Ну не Марию же, мать ее, Федоровну садить на трон? Она может мнить себя Екатериной Великой, но оставаться блеклой тенью той императрицы.

— Вы здесь? — сказал Александр, заходя в столовую.

Он был уже в мундире, даже золотисто-рыжие кудряшки были чуть более упорядоченные. Блистательный франт, с неизменно задранным подбородком.

— Что ж, развлекайте меня господин обер-гофмаршал. По воле императора я должен быть при вас, — сказал Александр Павлович и присел на стул.

Я же стоял. От Александра Павловича должно было последовать приглашение присесть, но его долго не было. Уже принесли два капучино, пшеничный хлеб с маслом, один из лакеев держал вторую чашку ароматного напитка, который предназначался мне. Но как его ставить на стол, если я стою?

«Мальчик, ты не понимаешь, что вот прямо сейчас, возможно лишаешься трона в будущем?» — в шутливом тоне думал я.

— Присаживайтесь, прошу! — сказал Александр на французском языке, указывая на стул.

Он все так же сочился внешним лоском и доброжелательностью, но явно за что-то хотел меня проучить. За что?

— Вы, действительно, такой любитель Франции, как о том говорят при дворе? — спросил наследник, явно уличив момент, когда мне будет неудобно говорить.

В этот момент я сделал изрядный глоток все еще горячего напитка и, проглотив его быстро, мог доставить себе некоторые неприятно-болезненные ощущения. Но я сделал это, чуть обжигая горло.

— О, нет, ваше высочество. Слухи преувеличены. Я Россию люблю, — ответил я, не одной лицевой мышцей не показав свое недовольство, либо дискомфорта от проглоченного горячего кофе.

— Не находите, что можно любить Россию, но при этом понимать, что без Англии создать сильное русское государство, сохранить то, что уже есть, невозможно. У нас доходы от торговли с Англией превышают все иные. Нужно в чем-то и уступить своим союзникам, — Александр пристально на меня посмотрел, его взгляд мне показался суровым.

Резкая смена настроения немного обескуражила, но я быстро взял себя в руки и не поддался на такой вот психологический прием резкой сменой настроения.

— А в чем, ваше высочество, вы думали бы уступить? — задал я компрометирующий вопрос.

— В том, что жизненно важно для союзников, но необязательно для России, — отвечал Александр.

Я не стал уточнять. Зная наследника, такие вот обтекаемые формулировки будут звучать настолько часто, чтобы я, в итоге, отстал. Он не скажет, к примеру, что нужно отдать англичанам Мальту, или же уступить Триест, позволив оккупировать его австрийским войскам. Если разобраться, то нашим, якобы, союзникам все это нужно, они не преминули бы забрать все завоевания России. И аппетиты будут расти лишь до тех пор, пока Россия не примет воинственную стойку с пистолетом в одной руке и со шпагой во второй. Это было в прошлом, это есть в настоящем, подобное будет иметь место и в будущем. Тогда не стоит ли становится в боевую стойку раньше, пока еще не добивает «союзническая» артиллерия до Петербурга?

Но подобные мысли я не собирался здесь и сейчас озвучивать. Молодой наследник витает в облаках и слишком упертый и самовлюбленный, чтобы позволить себе признать собственную неправоту. Тогда чего сокрушать воздух понапрасну?

— Ваше высочество, а могу ли я поделиться своим проектом? — спросил я, посчитав за благо сменить тему разговора.

— Нам же нужно чем-то развлекаться, если так вышло, что мы в компании друг друга? — ответил Александр Павлович.

И я выложил ему проект создания Государственного Совета, то есть части Конституции, которая в иной реальности была предоставлена императору Александру I Cперанским, тем чиновником, который и без моего участия смог добиться очень многого.

Я говорил, рассказывал сущность и Государственного Совета и некоторые особенности «моей конституции», а наследник все больше ширил глаза. Он явно не понимал, что происходит. Видимо, в его глазах я был охранителем монархии, той сумасбродной, коей может представляться правление Павла Петровича. И тут такое!

При этом, в моем проекте огромная роль монархии, собственно, она, власть императора сохраняется и фактически ничем не ограничивается. Только лишь увеличивается роль земств, да и то не в сфере политики, а, скорее относительно социальной и экономических сфер…

— Вы желаете войти ко мне в доверие? — с удивлением спросил Александр. — Его величество выгнал моего друга и учителя мсье Лагарпа, вы вознамерились взойти на его место?

— Ваше право, насколько кого приближать к себе, я лишь выразил свои мысли, ваше высочество, — отвечал я, понимая, что не особо у меня получается заинтересовать собой Александра.

Вероятно, кто-то против меня на «александровом поле» уже играет. Даже к гадалке не ходи — Пален тут своим носом водит.

— И не боитесь, что узнает об том император? Это же… нет, не республика, но некая форма ограничения монархии, — говорил Александр с лукавым прищуром.

Он думал напугать меня тем, что государь узнает о проекте Государственного Совета? Зря. Пусть здесь я сказал чуть больше, чем мог бы говорить императору, но сама суть проекта почти что не затрагивает устои Абсолютизма. Это лишь упорядочение системы управления. Или чуть большее, но это уже зависит от окончательной редакции Высочайшего Указа о создании Государственного Совета. Подобный орган можно разными полномочиями наделить.

— Вы удивили. И… несколько обескуражили. Я еще помню объяснения господина Палена о том, за что вы были заперты в Петропавловской крепости. И вот вы… Странно все это, — сказал Александр, и, словно подражая своему отцу, встал со стула, подошел к окну и стал смотреть на Неву.

Вдруг Александр резко повернулся в мою сторону.

— Не сообщайте более никому о том, что сейчас сказали. Его величество может осерчать. Я знаком с вашей реформой судебной системы и принял ее благосклонно, еще вот и это… Понимаю, что есть то, о чем мне говорить не стоит, но вы замечены мной, тайный советник обер-гофмаршал императорского двора Михаил Михайлович Сперанский, — сказал наследник и… ушел.

Он что? Не исполнил волю своего батюшки? Или просто горшок пошел искать? И такое возможно, все мы люди и ничто человеческое нам не чуждо.

— Михаил Михайлович, как же я рад, что вы живы. Вы получили мое послание? Ах, ну да, фельдъегерь отчитался о доставке, — влетевший в столовую Петр Алексеевич Пален, был сама любезность.

Ели бы кто-то посмотрел со стороны на ту сцену, которую устроил этот делец, то невольный свидетель мог подумать, что встретились два закадычных товарища, или даже друга. Но я-то знал, что, по сути, Пален — враг мой. И вот это обращение по имени-отчеству? Я своего разрешения на то не давал, мало того, сейчас мы с ним в табели о рангах близко, пусть и понятно, что он выше меня положением, или месторасположением к тушке императора.

— Его императорское высочество, милостиво разрешил мне занять вас. И я с радостью, поверьте! — Пален развел руками. — Увы, но долг все равно превыше всего, по сему, обязан спросить вас: что же вы думаете о случившемся? Кто это по вашему? У вас так много недоброжелателей?

«Кроме вас?» — хотелось мне уточнить, но сдержался.

А в целом, складывался не день, а сплошные испытания. Для меня, наверное, проще пережить еще одно покушение, если без потерь у моих людей конечно, но поменьше вот таких разговоров.

Был у меня один начальник, на заре становления моей карьеры в иной реальности, сам по себе он истеричка еще та, но и я не промах, держал удар. Так вот, любимым приемом у него было то, я называл «круг пресса». Сперва сам директор прессовал меня, как впрочем и иных сотрудников, но, когда руководитель уже оказывался эмоционально выжатым, натравлял своих замов, одного за одним, после, набравшись энергии, опять шел в бой, замыкая круг и начиная новый. И я, тогда бывшим относительно неопытным молодым специалистом, выдерживал все и оказывался в итоге правым.

Вот и сейчас ушел, якобы, начальник, а пришел второй переговорщик, Пален. А мне и тогда, с Александром, в напряжении пришлось быть, как и сейчас.

Петербургский генерал-губернатор напирал на то, что это какие-то вообще непонятные разбойники, что дело не политическое, он покусились на слабую охрану при очень дорогих конях и кареты. Да и ночь уже была…

Хотя намеки на то, что моя смерть больше всего выгодна французам, были. Я старался больше молчать, не соглашаться, но и не отвергать догадки Палена. Он пробовал меня растормошить, вывести на откровенность, но тщетно. Но очень важный вывод я почерпнул из разговора. Пален меня явно недооценивает, так как приводимые им аргументы в пользу идеи случайного нападения были, так сказать, не самыми умными.

А потом был Безбородко. Тут немного проще, но так же пришлось держать ухо востро. Канцлер предупреждал меня, что опрометчивые действия приведут к сложным последствиям. Видимо, Александр Андреевич что-то про меня понимает.

С самого утра и до позднего вечера я все разговаривал, и разговаривал. А после прибыл домой и опять же получил более двадцати писем с заверениями о том, что мне сопереживают, но, что несколько смягчало раздражение, были упоминания о книге. Граф Монте-Кристо расходился не быстро, а феноменально молниеносно. Бергман, несмотря на занятость поиском следов покушения, счел правильным сказать, что больше половины всех экземпляров «Графа» уже куплены.

Интересно, а что сейчас формирует информационную повестку в обществе: Сперанский, на которого покушались, или Сперанский, который написал популярную книгу, о которой уже который раз пишут в «ведомостях»? Может еще премьера нового комедийного спектакля волновала Петербург, все же играла Мадам Шевалье. И я должен был идти туда с Катенькой, но… план операции, как выти на Шевалье родился еще утром, так что придется некоему господину появиться на Свет чуть раньше…

— Ваше превосходительство! Выкрали стрелка, — стоило мне войти на порог дома, выкрикнул Северин Цалко.

— Сева, ты что тут делаешь? — спросил я, о усталости не сразу поняв смысл слов. — Так с Тарасовым прибыл. Вы же, ваше превосходительство собираете всех своих…

— Где стрелок? И почему ты его так назвал? Потому, что стрелял в меня? — спрашивал я.

— Нет, ваше превосходительство, он из наших, знаю я его хорошо… — отвечал Северин.

Глава 7

Глава 7

Петербург. Большой Каменный театр

17 октября 1798 года (Интерлюдия)

Светло-русая дама, с проникающим в самое сердце томным взглядом, сидела в великолепной выделке кресле. Она смотрела на себя, обнаженную, в зеркало. Чуть пышноватые бедра, аккуратная небольшая грудь, нездоровая бледная кожа…

Это ли нравится мужчинам, которые сходили по ней с ума? Или мужчин притягивала внешняя беззащитность и неизменно сопровождающая женщину тайна? Может так быть, что дама столь искусна в постели, что если мужчина один раз окажется на мягких простынях этой женщины, уже не сможет воспринимать иных прелестниц?

А еще она умела говорить со своими воздыхателями, и не только томный голосок был виной того, что кавалеры были готовы пасть ниц перед ней. Это происходило и потому, что именно она говорила. Ничтожество, мудрая гетера, заставит думать о себе, как о герое, а из героя изваяет божество. Всяк сюда входящий, выйдет уже иным человеком. Но в последнее время не так много входило к ней мужчин, но это были те, кто вершит судьбу России.

Будучи уверенной с мужчинами, вне любовных интриг, женщина бывала неоправданно эмоциональной и даже казалась глупой. Вот и сейчас Луиза Бриссоль, нынче известная, как Мадам Шевалье, пребывала в нервозном ожидании из-за своей премьеры. Сегодня, в Большом Каменном театре Петербурга состоится показ комической оперы «Прекрасная Арсена». При передачи шифровок в Париж, или в процессе подделки писем русского императора Шевалье так не переживает, как перед премьерой нового спектакля.

Да, она работает на… Талейрана. Вот так тот, кто сам может быть шпионом, имеет собственную шпионку в России. Как только на французский политический Олимп взошел Наполеон, дел у Мадам Шевалье прибавилось.

— Что там? Публика собирается? — имитируя отсутствие какого бы то ни было интереса спросила Шевалье.

Женщина перестала рассматривать себя в зеркало, но не так, чтобы сильно прикрылась, оставляя части своего тела нагими. Ей нравилось смущать, даже таких вот незначительных людей. Поэтому грудь Шевалье при определенном угле зрения была видна, как и большая часть ног, только чуточку прикрытых коротким халатиком.

— Нет свободных мест, мадам, — сглатывая слюну, отвечал ей Леонтий Петрович Марудов, один из служащих Большого Каменного театра.

Не совсем это хотела услышать Луиза. Ее несколько отвлекало и одновременно забавляло узнавать суммы денег, которые выкладывают за ее выступление. И сегодня Шевалье была сильно обеспокоена не только тем, что в зале будут свободные места, но что и касса, собранная за билеты, окажется ниже уже привычно большой.

«Как же невовремя этот Сперанский позволил в себя стрелять» — думала Шевалье.

Императорская ложа окажется свободной, даже ее один из главных любовников Иван Павлович Кутайсов не придет на премьеру. Император испугался стрельбой недалеко от Зимнего дворца, на Английской набережной. И теперь все придворные прихвостни должны «торговать» своими лицами во дворе.

Шевалье и сама бы «поторговала» и точно не только лицом. Она бы отвлекла молодого Александра Павловича, или же самого императора, который пару раз так же задирал театральные платья Шевалье. Но… Премьера. Луиза посмотрела на лежащий томик новомодной книги «Граф Монте-Кристо» и улыбнулась краешком своих губ. Актриса, ставшая для России более значимой и влиятельной, чем может быть элитная гетера, уже посчитала Сперанского интересным объектом для своих интриг. Поэт, писатель-прозаик, сочинитель русского гимна, герой войны в Италии и, если слухи не обманывают, очень богатый человек, он достойная цель для Шевалье. Но это так… если Кутайсов окажется в опале. Хотя последние распоряжения из Парижа говорят о том, чтобы Шевалье искала подходы к Сперанскому.

— Касса собрана? Меньше, чем обычно? — спросила Шевалье, несколько сморщившись.

Если последует ответ, что петербуржцы мало выкинули денег, чтобы посмотреть на премьеру очередной комической оперы, то это сильно расстроит Луизу. Она не любила плохие новости.

— В том-то и дело, мадам, — Леонтий Петрович расплылся в улыбке. — Необычайно, невообразимо…

— Не томите, Леонтий, иначе я потребую от вашего хозяина Николая Борисовича Юсупова выпороть вас, как крестьянина! — сказала Шевалье, а Марудов сглотнул ком, но уже не из-за обозреваемых частей тела женщины, сколько от того, что он знает… она может…

Пусть Николай Борисович и добрый человек, а сам служащий дворянин, находящийся на службе в театре, но Шевалье может в России делать то, чего и русским не под силу добиться.

— Некий господин, представившийся бароном Горокрестильским, заплатил за Вторую ложу пятнадцать тысяч рублей, а еще… — Леонтий Петрович выкрикнул и в комнату внесли малахитовую шкатулку. — Вам просили передать, мадам.

Шевалье с нетерпением вырвала шкатулку и открыла ее.

— Великолепие! — воскликнула она.

Это было колье, исполненное в модном стиле, с метеоритами, в золотой оправе и с большими бриллиантами.

— Сколько такое может стоить? — спросила сияющая счастьем женщина.

— Не могу знать, нынче подобное бесценно. Но точно такое украшение — самое дорогое, что я видел, — отвечал служащий.

Мадам Шевалье так же оценила подарок, как один из самых дорогих, что ей дарили. Почему не самый дорогой? Так как не совсем понятна цена за метеориты, которая, наверняка, сейчас высокая, но даже актриса понимала, что подобное продлиться пока остается мода на такой материал, отдающий мистицизмом.

— Он просил о встрече? — задумчиво и серьезным тоном спросила француженка.

— Да, после спектакля, — отвечал Леонтий Петрович.

Луиза была настроена решительно. Ее прямо сейчас захлестнуло сильное возбуждение. Такое, что как бы переодеваться не пришлось. Не мужчины, как самцы возбуждали эту женщину, а кавалеры, которые обладают большими возможностями. Тот, кто может выложить за один вечер более тридцати тысяч рублей, это приблизительная сумма переплаты за ложу и стоимости украшения, должен быть… Графом Монте-Кристо.

— Как фамилия этого господина? — спросила чуть подрагивающим голосом Шевалье.

— Барон Горокрестовский, — отвечал недоуменно Марудов.

Он уже хорошо знал актрису, видел ее эмоции, и сейчас… Сам служащий, наблюдая метаморфозы с Шевалье, стал возбуждаться.

— Позвольте вас ненадолго оставить? — спросил Леонтий Петрович, предполагая свой близкий конфуз, уж больно узкие панталоны нынче в моде.

— Ха! Ха! Идите! — сказала Луиза.

Представление прошло неплохо, может даже и хорошо, но и на сцене Мадам Шевалье думала о том, кто же этот «русский Монте-Кристо». Книга, из-за которой чуть не был сорван контрольный прогон спектакля, так как главная актриса читала, этот роман сих пор оставлял некие эмоции. Мистицизм с азиатским акцентом, любовь, кровавая, но справедливая месть… а еще невообразимые богатства главного героя — это все сильно возбуждало Луизу во время жадного чтения. А тут, будто оживший, вышедший из книги Эдмон Дантес.

— Ну? Где он? — спросила Луиза, как только оказалась в своей театральной комнате.

— Он был… ушел, оставил только письма, — оконфуженно говорил Марудов.

Актриса вела себя просто неузнаваемо. Она даже не потребовала новых эпитетов и слов восхищения ее талантами.

— Оставьте меня! — потребовала Мадам Шевалье.

После того, как ушел служащий театра, взявший на себя функции главного охранителя двери в театральную комнату актрисы, Луиза стала читать письма. И ее глаза закатились. Сколько же таинств, сколько денег вокруг этого таинственного незнакомства, интриг, влияющих на всю Европу и на родную Францию. Она хотела этого Горокрестовского, пусть даже такая связь повредит ей.

Мадам Шевалье пришлось на некоторое время отбросить письма, чтобы хоть что-то сделать с мешающим думать возбуждением. Сейчас она была бы готова отдаться и этому похотливому Леонтию, но Луиза оказывалась одна в комнате. Что ж… бывает и так.

Только через минут пятнадцать, когда не самым любимым образом женщина смогла выплеснуть некоторую часть своей драгоценной сексуальной энергии, она принялась внимательно и со знанием дела читать бумаги.

Когда пришел к власти Первый Консул Бонапарт, с Луизой связались и она подтвердила свою приверженность к долгу перед Францией. Впрочем, она креатура Талейрана, а он так же оставался около власти.

Да и иных вариантов не было. Узнай в Петербурге, что она служила, шпионила для революционной Франции, столь ненавистной при дворе, то казнь показалась бы избавлением. Шевалье считала, что в России умеют любить, но еще больше тут научились ненавидеть.

Она так и не поняла русскую душу, пусть и считала себя специалистом в этом метафизическом деле. Шевалье была уверена, что ее пытали бы, унижали и просто превратили в шлюху, которую пользовали бы все русские дворяне. На этих мыслях, чаще всего, Луиза возбуждалась и искала ближайшего достойного мужчину, чтобы снять напряжение.

— Значит можно скинуть Уитворта? — сказала Луиза после прочтения писем и вновь почувствовала тепло внизу живота. — Да что ж такое? Мне что, с этим Леонтием возлечь, чтобы начать думать рационально? И как? Кто знает о том, что я…

Женщина шипела и злилась. Она ненавидела этого Горокрестовского за то, что сейчас он ею не обладает. Вот здесь, на этом комоде, или на диванчике, неудобном, но Луиза уже знала, как именно лучше пользоваться и такой мебелью.

— Леонтий! — выкрикнула Луиза.

Дверь моментально открылась, Шевалье увидела за спиной служащего театра мужчин, которые были с цветами, а иные с коробочками, возможно и с драгоценностями. Но это ее уже не особо волновало. Пусть сложат свои подарки, а после Шевалье привезут все ценное домой. А цветы… пусть их любит малахольная глупышка Аннушка Лопухина.

Уже через час Луиза спешила на встречу с Иваном Павловичем Кутайсовым. Он отказался прибыть по просьбе Луизы, но не отказал в том, чтобы встретиться с ней на набережной у Зимнего дворца. И такое пренебрежение злило Шевалье. Она, что-то там в своей голове нафантазировав про таинственного Горокристовского думала о том, что этот таинственный богатейший мужчина, не то, что вечно скупой Кутайсов, никогда не заставил бы ждать себя. А вот брадобрей заставил.

Мало того, что Иван Павлович опоздал, но он только забрал бумаги, письма Уитворта, обрадовался такому подарку судьбы, и убежал. Луиза удостоилась лишь словесной благодарности. Если бы Кутайсов не был одним из ближайших к императору вельмож, то Шевалье ушла бы от него. Но… столько возможностей дает связь с брадобреем, от кого-то иного получить подобное заполучить невозможно. Да, что говорить? У нее было лекало государственной печати и листы с бумагой, на которых сам император расписался. Оставалось туда записать все, что годно [в реальной истории при обыске в доме Мадам Шевалье после убийства Павла Петровича, нашли печати и листы с росписью императора, однако, могли это и подкинуть для пущего обвинения Кутайсова].

*………….*………..*

Петербург.

17 октября 1798 года

— Руслан? — я был шокирован тем, кого увидел перед собой.

В недоумении я обернулся назад, где стоял Северин.

— Это он стрелок? — сказал я, указывая на Руслана.

— Он, вашбродь, я залез в английское посольство, прознав, что там есть раненый, а после так и выкрал его через окно. Оглушил и на веревке спустил, — хвалился Северин.

Было чем, следует сказать. Такую операцию провел, на тоненького. И вот даже не знаю: хвалить, или пристрелить Северина. Во-первых, такие операции согласовываются и тщательно прорабатываются. Во-вторых, любая маленькая оплошность и был бы международный скандал, в котором у Англии появились шансы так повернуть ситуацию, что я попал бы под пресс. Неконтролируемый скандал, не нужен. Он будет и так, но по моему сценарию.

Так что нужно бы и пристрелить, но как-то… нравится мне эта лихость, должная быть на страницах приключенческого романа. Может, и напишу, лет через… тридцать, когда страсти поулягутся по сегодняшним и грядущим событиям. Однако, нужно придумать задание для такого авантюрного агента, как Северин.

— Руслан, почему? — спросил я у парня.

По сути еще подросток. Сколько ему было, когда выгоняли этого сироту? Пятнадцать? Сейчас точно Руслану не больше восемнадцати годков. Я способен взращивать сущих монстров, если в такие скромные лета, бывшие мои воспитанники умудряются планировать подобные операции.

— Ты планировал операцию? — задал я очередной вопрос, не получив ответа на предыдущий. — Не стоит молчать, Руслан.

— Я не Руслан, это вы меня так назвали, — сказал связанный парень и сплюнул кровью.

С ним уже поработали и, как сообщили, все нужное узнали. У каждого человека есть свой болевой порог, после которого рассказывается все. Часто бывает так, что человек от боли уже просто не способен мыслить, но лишь воспроизводить слова, бессвязно, не имея никаких психологических резервов на то, чтобы не говорить. Но передо мной уже человек, который все сказал, он приходит в себя и теперь злиться, что раскололся.

— Итак, почему? — повторил я свой вопрос.

— Вы лишили меня всего… — начал свою исповедь Руслан.

«Ну, кое чего не лишил: навыки убивать у тебя остались, а так же некоторое воспитание, даже на „вы“ обращаешься, словно дворянин,» — подумал я, но не стал перебивать стрелка… бывшего стрелка.

Груша, именно она, нынче именуемая Агриппиной Федоровной Арташевской, была виною и того, что Руслана пришлось выгонять из легиона стрелков, и многих иных бед. Нужно еще будет разобраться с тем, как его выгнали. Судя по тому, что парень сказал, он просто сбежал, а по документам, чтобы замолчать инцидент, наверняка, оформили, что выгнали, с отправлением в Сибирь, в РАК. В таких случаях у нас не на свободу выпускают, а отправляют в Охотск, где расположена одна из главная квартир русско-американского общества.

Груша была одной из тех, кого я вытащил из петербургских трущоб, сиротой. Она забеременела от Руслана, когда ей было-то четырнадцать лет. А после девочка… ну не могу я к ней относится, как к женщине… стала проявлять себя в науках, особенно в математике, да и в юриспруденции, экономике и финансах. Я стал готовить эту девочку к большой работе, а ее младенец сын воспитывается в семье Арташевских — литовских шляхтичей, которые испытывали очень серьезную нужду в деньгах, как и в том, чтобы пройти унизительную проверку на сословность. Много в бывшей Речи Посполитой шляхты, вот и начинается, так называемый «разбор шляхты». Правда это делается не шатко ни валко, много нарушений, чем и воспользовались те, кому я доверил судьбу девочки.

Она, пусть и фиктивно, но вышла замуж за шляхтюка-дворянина. А Руслан? Ну так и не было у них с Грушей всесокрушающей любви, разошлись они. Агриппина же полностью ушла в учебу. У нее есть доступ к некоторым, не особо тайным моим делам. Может, это какая-то моя блажь, но я хочу взрастить пример женщины-коммерсанта. И частью моих дел уже скоро, так для пробы, должна заниматься Груша.

И где здесь место для некоего Руслана? Будь он хоть на десятую часть так талантлив, как Груша, я нашел бы применение парню. Но… не вышло.

— Карп, — обратился я к Камарину Карпу Мелентьевичу, который, конечно же был вызван сразу, как стало известно о стрелке Руслане. — Англичане? Точно? Сам Уитворт?

— Нет, ваше превосходительство, через подставных. Но это он, английский посол, как вы изволили как-то говорить, бенефицар, — сказал Карп.

— Заканчивайте здесь, — сказал я и поспешил на выход, чтобы не было дополнительных вопросов, чтобы не дергали мою многогрешную душу.

— Прямо заканчивать, ваше превосходительство? — успел переспросить Карп.

— Ты правильно все понял и знаешь, как тут нужно поступать, — процедил я сквозь зубы и все-таки вышел.

Молодой парень, заблудший, все это понятно. Но он сделал свой выбор и он умрет.

Я шел к любимой женщине, размышляя о том, имею ли я права вот так распоряжаться жизнями людей, жонглировать человеческими душами. Не вцепись я в Агриппину, может у них с Русланом и вышла семья и жили себе спокойно и счастливо. Но я решил за них, как и уже за не одну тысячу человеческих жизней.

Вот только раскисать и сомневаться нельзя. Я работаю со множеством жестких характеров и эти мужчины, часто воины, должны принимать правила. Так или иначе, но все узнают про то, что Руслан казнен, без подробностей, кроме тех, что он сбежал с обучения и предал.

— Что случилось? Как прошел день? Мне пришлось принять Гаврилу Романовича Державина, прибывал и самолично Александр Борисович Куракин, — Катя встречала меня разговорами и объятиями.

— Я виделся с князем Куракиным при дворе. Спасибо тебе родная, что выдерживаешь все это. Ну и за то, что не обиделась. Премьера в Каменном театре прошла без нас, — сказал я, улыбаясь.

— Да какая премьера? — сказала Катя, прижимаясь ко мне еще плотнее. — Мне и вовсе эта Шевалье не нравится. Она… как ты назвал ее? Гетера? Вот она и есть.

— А побудешь сегодня со мной гетерой? Таис Афинской, по прихоти которой Александр Македонский сжёг Персиполь? — лукаво улыбнулся я.

— И у тебя есть силы на игры? — удивилась Катя.

— С тобой? Всегда! — сказал я.

Катя улыбнулась, убежала в спальню, ее не было минут пять. И вот передо мной предстала… Таис Афинская, обернутая по типу туники шелковой простыней с постели.

— Александр Филиппович Македонский? Сперва вам следует смыть с себя проклятия, что собирались весь день при дворе. Я помогу вам с омовением, а после… — сказала моя Богом даденная гетера и стала быстро расстёгивать пуговицы на моей одежде.

Глава 8

Глава

Турин

1 ноября 1798 год (Интерлюдия)

— А хорошие здесь погоды, други мои! — восклицал Александр Васильевич Суворов. — И кости мои старческие ломит меньше, да и…

Фельдмаршал осекся. Он только что чуть не проговорился о своих болячках. В последнее время гениальный старик сильно мучается болями в животе. Не нужно знать подчиненным о том, что их славный командир столь болезненный. Правда, положа руку на сердце, следовало бы сказать, что боли несколько поутихли относительно того, как Суворов чувствовал себя в ссылке в Кобрине. Там, да, порой так скрутил, что слугам только и приходилось ссылаться на какие-то капризы старика, чтобы только не выдать его истинные причины не появляться на публике. Даже такой, кобринской, но публике.

Сейчас же он не только принимает некоторые лекарства, что прописал медик Зеневич, но и старается придерживаться строгой диеты. Так что был шанс еще прожить чуть больше.

— Ваше Высокопревосх…- Багратион резко встал и попытался начать свое возмущение, но стоило Суворову поднять руку, пусть и с улыбкой на устах, как Петр Иванович резко замолчал и сел обратно.

— Знаю, Петр, все знаю. Славу у тебя думаешь забрали? А я вот говорю о том, что только прибавили ее и тебе и всему русскому воинству. Это же не видано такое: только ты появился, так сразу все меняется. Были в Риме республиканцы, вдруг, — Александр Васильевич даже присел и развел руками, демонстрируя комичную позу. — И сдулись, все Россию любят, да монархов. Да как любят! Гляди в следующем году русские песни петь будут. Вы заметили, господа, что тут все любят петь?

— Теряются только местные людишки, не знают какого именно любить: царя нашего, али какого своего короля. Много неопределенного, они так и турку полюбят, — подыграл командующему генерал Ребинер, ставший начальником штаба.

Все засмеялись, но как-то вымученно, на показ, чтобы только не перечить своему кумиру Александру Васильевичу Суворову. Фельдмаршалу с трудом удается пресекать разговоры об императоре Павле Петровиче. В офицерской среде сравнивают венценосных отца и сына. Говорят, что как Петр III сдал все завоевания Российской империи пруссакам после Семилетней войны, так и он, сын Павел Петрович, сдает русские завоевания, но уже в Италии.

И многие понимают большую разницу той сдачи и этой… точно не предательства и поругания чести русского воинства, но лишь остановки военных действий. Ну хотелось Багратиону, обладающему огненным характером, своей славы. Когда генерал был назначен командующим корпусом и отправлен освобождать от республиканцев Центральную и Южную Италию, он жаждал боев, в которых, по его убеждению, неизменно выходил бы победителем.

На деле же случилось иное. Даже те мелкие стычки с отдельными республиканскими отрядами, никак не тушили огонь и жажду завоеваний у Петра Багратиона. Они проходили так, походя, словно мышка пыталась укусить матерого кота-крысолова. Кусать кусала, но неизменно получала лапой по своей мышиной морде. В таких случаях даже не тревожили Багратиона, который пока еще ни разу не успел прискакать вовремя на место такого скоротечного боя.

В Риме, Флоренции, в Неаполе, во всех городах моментально, лишь только корпусу Багратиона до этих городов оставалось тридцать верст, формировалось переходное правительство, которому предписывалось лишь ждать итогов Петербургского конгресса. Все политические силы в этих регионах шли на такие условия. И находили же для того и волю, и политиков, которые возглавляли такие вот правительства!

Так что прошелся Багратион по итальянским землям, да и вернулся обратно, оставив в крупных городах небольшие гарнизоны. Французов же эвакуировали на кораблях. Существовала договоренность, по которой русские корабли не появляются на западном итальянском побережье в течении месяца. И вот это уже позволяло говорить о том, что имело место предательство.

Вот только после многих боев и переходов, русскому Средиземноморскому флоту нужен был «якорь». Часть кораблей ждал ремонт, экипажи переукопмлектовывались, тосовались. Уже стало больше русских моряков, которых прислали из Севастополя и можно все корабли делать «русскоязычными», чтобы на них матерок родной звучал, а не это скупое «порко», да «фанкуло» с «мердо».

Федор Федорович Ушаков прекрасно понимал расклады и то, что вернись на свой неаполитанский трон король Фердинанд, так и часть флота может к нему устремиться. Все же на данный момент порядка двадцати процентов кораблей — это бывшие неаполитанские. И терять их, в планы русского адмирала никак не входило. Мало того, Ушаков разработал стратегию создания Третьей эскадры, разбив имеющийся флот на две других.

Тот же Неаполь должен был построить два линейных корабля и три фрегата, Венеция с Триестом столько же. При том, что с Венеции следует спросить и шесть галер для десанта. Еще и Мальту хотел адмирал не только принудить к строительству двух линейных кораблей, но и заняться их укомплектованием. Мальта часть России, или как? И письмо в Петербург уже ушло. Все же подобные действия нужно было согласовать. Ну и просил Ушаков выпускников Морского Шляхетского корпуса, ну Балтийский флот офицерами поделиться. Имеет шансы Россия очень плотно стать в Средиземном море, его преступно упускать.

Так что, в купе с теми двумя линейными кораблями и двумя фрегатами, что достраиваются в Новороссии, получалась неплохая эскадра, для которой найдутся свои задачи.

Но несмотря на начавшуюся грандиозную административную перестройку во флоте, и недалеко от Рима, да и у Генуи курсируют русские корабли, демонстрирую не только флаг, но и стреляя. Правда не решительно, так, стращают защитников Генуи. Это единственный условно итальянский город, который оставался под контролем французов. Видимо, новая власть в Париже хотела на ближайших и неминуемых переговорах сторговать Геную для себя.

— Ваше высокопревосходительство, — это уже к Суворову обращался генерал Беннигсен. — Я готов донести ваше послание в Петербур, если будет решение. Мы можем ударить по французам со швейцарских гор. Союзники вновь потерпели поражение. Наше присутствие отрезвит Наполеона.

— Я сам с этим мальцом хотел бы сразиться. Зарвался мальчик, возомнил себя… — Вскрикнул Суворов, но после задумался и спокойным тоном добавил. — Но, следует отметить, он талантлив.

— Мы не можем бездействовать. Консул Бонапарт уже у Штутгарта, — говорил Леонтий Леонтьевич Беннигсен, явно нервничая.

Генерала, было дело, уже отправляли подальше, в Петербург, правда накладка вышла с австрийцами и они использовали русского генерала для того, чтобы тот не отправился дальше, в Россию, а сопроводил обозы — помощь австрийских войск русским союзникам.

Суворов тогда сильно осерчал, почему Беннигсен вернулся, но, после доклада о том, сколь много было прислано австрийцами припасов, в основном провизии и фуража, фельдмаршал сменил гнев на милость. Действительно, такие грузы лучше сопровождать кому-то из русских генералов. Тем более, что Леонтия Леонтьевича отправляли по его личной просьбе. Он не видел сейчас от себя пользы в армии, потому стремился в Петербург по каким-то свои срочным делам, Суворов не возражал.

И пусть Беннигсен действовал по указке английского резидента в Вене и стремился попасть в столицу Российской империи для определенных дел, весьма противозаконных, к слову, но выглядело убытие генерала вполне нормально. Уже ряд офицеров отправились с разными поручениями в Россию. Война явно надолго приостановлена.

Вот только было еще кое-что. Англичане, между прочим совместно с австрийцами, решили, что за лучшее в русской армии будет бытовать такое мнение, что император Павел Петрович сдает все позиции в угоду Франции. Голословности было мало, так слухи не распространяются. Тем более, и Беннигсен не мог быть источником сплетен.

Для этих целей с обозом прибыла большая партия газет, как английских, но больше австрийских. Даже только два месяца назад начавшаяся выпускаться газета «Общая газета» и та была отпечатана дополнительными тиражами и прибыла в русскую армию с обозами. Кстати, газета эта из Тюбингена, что рядом со Штутгартом и где должно было вот-вот начаться большое сражение между войсками Наполеона Бонапарта и Эрцгерцога Карла, чуть потрепанного Первым Консулом у границ Швейцарии.

Ну а на страницах газет… сколько можно было вылить грязи на Францию, столько, но только в два раза больше, и вылили. Переплюнули писаки сами же себя. Полоскалась там и Россия. И факты были так подобраны, что даже русский человек, всей душой влюбленный в Россию и не помышлявший о самой возможности обсуждать поступки императора, стал бы возмущаться и стыдиться вероломству собственной власти.

«Обоз-диверсия» — так можно было окрестить ту операцию, которую проворачивали союзники. И она некоторый эффект возымела. Офицеры начинали чувствовать себя обманутыми.

— Что ж… — Суворов задумался. — Мы не получали приказа считать француза союзником, а иных врагами. По сему мы… Леонтий Леонтьевич, зайдите после ко мне.

Александр Васильевич решил воспользоваться своим правом и полномочиями, и направить помощь австрийцам. Небольшую, но всяко свой союзный долг выполняя. Корпус, а вернее, усиленная дивизия Беннегсена пусть и идет туда. Австрийцы столько же своих войск давали некогда Суворову. Правда, генерал Край увел своих славных солдат на усиление войск эрцгерцога Карла, но в двух сражениях он же участвовал и честно бился.

— Ваше высокопревосходительство, может все же усилить осаду Генуи? — не унимался Багратион.

— Нет Петр. Они и так скоро на нашу милость только надеяться будут, или морями уйдут, если Федор Федорович Ушаков только позволит, — отвечал Суворов.

Да ему и самому хотелось расправиться с этим городом и даже продвинуться дальше. Но из Петербурга пришел приказ, сущность которого можно было бы обозначить одним словом «Стоп». Нет, там не было указаний начать лобызаться с французом, или же отступать со своих позиций. Лишь только не предпринимать дальнейшего продвижения на Запад, то есть не помышлять о том, чтобы зайти на французскую территорию.

К моменту, когда поступил приказ, Генуя уже была в осаде. Так что ее не снимают, до буквы исполняя приказ, дабы, с случае чего, им же прикрыться. Но это была очень странная осада и точно не по-суворовски. Женщин могли выпускать из города за покупками, когда торг вел Военторг по грабительским ценам. Но все же генуэзцам продавали за золото, серебро, ткани и всяко разное продукты питания. Уже ряд генералов, как и сам Суворов были на проценте у Военторга, так что проблем не возникало, если только не кусающие локти армейские интенданты.

А так…Осода заключалась в том, что русские стреляли из пушек по стенам города только в строго отведенное время, пропускать французские корабли так же было можно, но только после русского досмотра, порой таможенного сбора. Все было столь странно, что, казалось, быть и не могло. Но есть многое в природе, что и не снилось нашим мудрецам.

Ситуация с будущим итальянских государств застыла, замерзла, будто вода на реке в лютую зиму. Пока, кроме венецианского дожа, никто и не получил свои владения назад. В Неаполе, к примеру, не появился и король Неаполитанский Фердинанд. Он все еще у англичан, которые растерялись и не знают, как относится к конгрессу в Петербурге.

С одной стороны, терять Россию, как союзницу нельзя никак, будет катастрофа серьезнее потери Ирландии, если русские все же завяжут дружбу с Первым Консулом Франции. Тут в полный рост еще встает проблема строительства английского флота, которое идет семимильными шагами и только благодаря и русскому лесу и пеньке с парусиной. А с другой стороны… ну нельзя же спускать императору Павлу такие наглые поступки, наплевательские по отношению к союзническому долгу!

Но, несмотря на скрежет английских зубов, грядет оттепель, и лет на политических реках скоро станет истончаться. Уже собрались в Петербурге многие представители итальянских, и не только их, государств и городов.

*……………*…………*

Петербург

2 ноября 1798 года

— Дрянь! Дрянь! — кричал Павел Петрович, указывая пальцем на Чарльза Уитворта. — Как посмел ты⁈

Государя несло. Он сыпал оскорблениями, которые среди строителей или моряков могли бы вызвать лишь сочувствие, так как в подобных ругательствах не раскрывалась полнота русской души. Нет при дворе таких умельцев, что составляют конструкции в третьи, бывают мастера, что кладут мат и в пятый этаж, декламируя на русском «народном».

Но слышать даже скромные ругательства от монарха? Да еще в просвещенный век? Для английского посла это было настолько унизительным, что если бы он мог объявить русскому императору войну, прямо сейчас сделал бы это, вопреки здравому смыслу.

Я присутствовал при этом разносе, как и многие другие придворные. Император вызвал в Тронный зал всех, кто только был недалеко, в Зимнем дворце, или рядом с ним. Оттого унижение английского посла было еще более сильным.

Новое проявление сумасбродства императора? Внешне похоже даже на приступ сумасшествия. Вот только был тут и еще один важный момент. Уж не знаю, осознает его Павел Петрович, и тогда он великий актер, или же это интуитивно так действует Быть может это мое желание обелить, оправдать государя. Между тем, разыгрываемый спектакль говорит четко: нельзя быть англофилом, вообще Англия становится врагом, кто ее любит, тот дрянь и скотина, и не должен попадаться на глаза императору.

Уверен, что уже сегодня риторика во дворце станет таковой, что сложно понять, кто больше любит нынешнюю Францию: русские придворные сановники, или сторонники Наполеона. Ну а просто бы прогнал Павел английского посла, так многие стали лишь ждать другого представителя Великобритании. Вот он полный поворот в политике. Получается, что не только Мальта была в иной реальности причиной торговой войны с Англией.

— У вас два дня, чтобы покинуть пределы моей империи, — утомившись от проявления собственного гнева, заканчивал разнос русский император.

Оплеванный и униженный, Уитворт чуть ли не бежал прочь из дворца.

Словно прогуливаясь, я направился на выход из тронного зала. Нет, не для того, чтобы догнать Уитворта, пусть черти жарят его с солью на сковороде, а потому, что нужно срочно передать послание. Подойдя к нужному мне лакею, моему человеку во дворце, я сказал:

— Карпу передать слово «зорро»!

И, как ни в чем ни бывало, пошел обратно в Тронный зал. Посла больше никто не увидит, ни русский император, ни английский премьер-министр. Покушения на меня не прощаются — это аксиома. Ну и для того, чтобы заработать на торговле с Англией можно и убить ее посла.

Я еще ранее передал проект повышения цен на ряд русских товаров, такой проект позволил бы России в ближайшее время сильно заработать. Ну и, конечно, он ослабляет Англию. И нет сомнений, что англичане продолжат покупать все русские морские товары. У них нет вариантов. В Европе лес, пеньку, парусину, они не закупят. Голландские мануфактуры под контролем Франции, лес никто не продаст. Та же Дания — союзник России, не пойдет против воли русского императора. А на Британских островах мало пригодного леса осталось. Так что торговать продолжат, факт, но за очень дорого и с криками бессилия.

— Как у вас это получается, Михаил Михайлович? Быть всегда в нужном месте, в нужное время, да еще и с нужными идеалами. Давно стали любителем Франции? — спрашивал, подошедший ко мне, вице-канцлер Александр Борисович Куракин.

— Будет вам, ваше сиятельство, — усмехнулся я. — Я себя почитателем Франции не считаю.

— А другие иначе думают, так что не удивлюсь, что после сегодняшнего скандала, начнут искать с вами встречи. Но позвольте, на правах вашего давнего друга, сказать, что подобное сегодня в почете, чего же не говорить об этом, вот только завтра все может быть по-другому, — говорил князь.

Я улыбнулся. Куракин старший опасается, что я могу занять его место, вот и проявляет некоторую нервозность, советы дает. Вот только, не понятно, что может в голову прийти императору, возьмет и назначит меня хоть бы и вице-канцлером. Переходить дорогу Куракину я не особо хочу, так как от этого вижу больше вреда. Мы с ним партнеры и по Военторгу и по лесопильным предприятиям в Белой Руси, да и в сельском хозяйстве взаимодействуем.

— Ну и как? Идете ли на прием к Николаю Борисовичу Юсупову? Об этом приеме весь свет говорит, ждут чего-то азиатского от потомка степняков, — усмехнулся Александр Борисович, резко меняя тему разговора.

Эта отповедь английского посла была для некоторых придворных крайне неуместной. Николай Борисович Юсупов давал грандиозный прием. Павел Петрович бывает раздражителен, когда даются большие балы кем-то из вельмож. Но тут-то повод такой, что и сам император не может высказаться против. Давеча Юсупов был награжден Орденом Святого Иоанна Иерусалимского второй степени. Вот и решил Николай Борисович с помпой отметить это награждение.

Пусть он и не при дворе, редко там появляется, все меценатством занимается, да культурой, но знает толк в том, как угодить императору. Иные получают Мальтийские кресты, спасибо скажут, да и все на этом. А тут Юсупов подчеркивает, что ему такая награда — самое важное в жизни событие.

Ну а для меня это первый выход в свет в новом, очень даже высоком статусе, потому и пришлось подумать, как себя подать и что сделать. Вот к примеру, одевать ли мне мундир генерал-лейтенанта, или же быть в мундире, приличествующем обер-гофмаршалу? На самом деле, вопрос не праздный, так как официально меня никто из армии так и не уволил. Мало того, в ближайшее время мне придется примерять генеральский мундир. Именно в нем я предстану на Петербургском конгрессе, который должен начаться сразу после Рождества.

Можно было и раньше начать переговоры, но Рождественский пост не позволяет. Нужно же еще есть и пить на таких вот мероприятиях. Кстати, мне и это дело придется организовывать, как-никак, а обер-гофмаршал, блюда и напитки на мне.

Между тем, основные участники конгресса в наличие. Хотя, нет… Уитворта не будет, да и австрийцы устроили некоторый демарш, их посла на переговорах мы не увидим. Якобы тот занят иными делами, но представитель Габсбургов будет — это Франц Заурау. Я понимаю, зачем так поступили австрийцы. Они рассчитывают, что наступит тот час, когда они смогут сказать, что ничегошеньки и не подписывали. Заурау, не имеет, как бы в будущем сказали, аккредитации, права подписи. Он лишь наблюдатель. Вот и можно будет назвать конгресс в Петербурге не легитимным.

Глава 9

Глава 10

Петербург 1798 года

2 ноября

— Ты великолепна, — сказал я и не соврал.

Катя выглядела сногшибательно. Белое платье, расшитое серебряной нитью с невообразимо красивым узором, который только чуть-чуть просматривается, являясь ненавязчивым. А еще на платье была окантовка из золотой нити, на нарукавниках подоле, у декольте. Колье из белых бриллиантов в золотой оправе смотрелось более чем уместно.

Этот наряд был дорогой, очень, но такой, не кричащий о роскоши, а говорящий о ней шепотом. Кто надо, кто не глупый и знает цену тканям и вышивке, тот поймет и оценит, что и богатство показано и мы с Катей не выпячиваемся, не обвешиваемся камнями и не тягаем на себе килограммы золота.

— Николай Борисович, Татьяна Васильевна… Простите меня, Катенька и ты не серчай, что увидел красоту иной дамы, — я улыбнулся своей жене. — Но Татьяна Васильевна, вы великолепно выглядите. Может только чуть, на год, не больше, старше моей супруги. Эх, а я строгих правил, иначе…

— Будет вам, — рассмеялась хозяйка дома, а еще и по совместительству, племянница почившего Светлейшего князя Потемкина. — Я, смею заметить, люблю своего мужа, но умею ценить и чужую красоты. Вы молодая пара и неизменно украшение сегодняшнего вечера. Смотрите, Михаил Михайлович, рядом с такой женой, сложно избежать дуэли.

— Я готов биться за честь своей супруги, любезная Татьяна Васильевна, как и за вашу честь, только у вас есть достойнейший защитник, в лице вас, Николай Борисович, — продолжался пустой треп.

— И будьте уверены, что за свою супругу я буду биться с любым господином, даже с вами, — усмехнулся Юсупов.

На том приветственное общение и закончилось. Хозяева встречали гостей у порога своего дома, и уже стала выстраиваться очередь из приглашенных, которые так же стремились поупражняться в красноречии.

— Угодник, — сказала Катя, как только мы отошли от хозяев приема. — На племянницу Потемкина засматриваешься? На ней можно было уже жениться из-за наследства.

— Ой, — сказал я, реагируя на то, что жена ущипнула меня за локоть.

Дворец Юсуповых не многим уступал убранству императорским, может даже в чем-то и превосходил. Несколько перебор с золотом, как по мне. Это было барокко во всей своей красе, с пышной лепниной, обилием золота и изящной мебели на тонких кривых ножках. Свечей было столько много, что только они обошлись хозяевам в рублей пятьсот, не меньше. Ну да Юсуповы — одно из богатейших семейств России, может и самое богатое, учитывая баснословное наследство племянницы Григория Потемкина, нынче жены Николая Борисовича.

Мы пошли по кругу приемной залы, как это и делают вновь пришедшие на прием. Прийти на прием чуть позже иных — это так же своего рода местничество, показатель статусности. И мы выдержали паузу, точно не прибыли первыми, даже не вторыми.

А теперь нужно сделать проходку, показать себя, увидеть других. Кому-то нужно просто кивнуть и улыбнуться, с иным перемолвится фразами, лучше на французском и про красоту дам. В сторонке стояли незамужние девушки, которые ждали своего часа, нет минуты, чтобы хоть кто-то на них посмотрел. Ну а если найдется для условной Наташи Ростовой свой условный Андрей Болконский, разговоров у девиц после приема-бала будет еще на полгода, с обсуждением каждого шага, каждого взгляда.

Это был бал, но так не назывался уже по той причине, что император не особо жаловал бальные мероприятия. Так что назови бал приемом и все — танцуй, делай не все, что хочется, но многое.

— Господин обер-гофмаршал! — Николая Петровича Шереметева не я нашел, он меня сам выискал среди множества приглашенных. — Хотел вас поприветствовать. Ходили в свете слухи, что мы в некоей соре? Я так не считаю. Пожмем друг другу руку, чтобы все разочарованно выдохнули?

И я пожал, но насторожился. На воре и шапка горит. И тут я не дую на воду, не выискиваю проблемы, которые сами способны меня настигнуть. Так уж заведено, что именно на таких приемах и происходят бои тех самых пауков, которые в банке не могут найти места, ну или кусаются змеи. Есть гадюки, яд которых опасен, но привычен для наших мест, есть ужики, которые могут шипеть, но вызывают только умиление. Однако попадаются и экзотические змеи, яд которых опасен более всего.

— Ты напряжен и уже дважды резко меня одергивал и оттаскивал в сторону. Что происходит? — спросила Катя, когда я в очередной раз изменил вектор нашего движения.

— Возможен скандал, душа моя. Обрати внимание на господина, который нынче подошел к третьей колоне от окна справа от нас, — сказал я, а Катя прикрылась веером и, словно заправская шпионка, невзначай, посмотрела в том направлении, куда я указал.

— И что он? — серьезным и решительным тоном спросила жена. — Это… Балашов? [Александр Дмитриевич Балашов в реальной истории был одним из ярых противников Сперанского, писал на него доносы, всячески вредил, вступил в сговор с иными недоброжелателями прототипа героя и смог выдворить Сперанского в ссылку]

— Он явно ищет встречи с нами, скорее со мной. Он же не из высшего света? Значит пришел сюда по протекции кого-то, — начал я озвучивать вводные, но Катя догадалась, к чему я веду.

— Вообще он нынче считается, как ты говоришь, перспективным в Сенате. Но ты его считаешь?.. Бретер? Тут? Ты дуешь на воду, уже везде видишь опасность. Я мало чего знаю о Балашове, но он просто тебя недолюбливает, есть за что, ведь ты, скорее всего, уже не раз показывал ему свою спину, когда опережал в росте чинов. Ты успешен, он же, если я правильно вспомнила, то занимается изучением законов. Видишь, как и ты, он законотворец, — любимая покачала в отрицании головой. — Нет, такой не будет вызывать тебя на дуэль… Хотя… Он точно дрался и не раз, ходили слухи о его скверном характере.

Видеть тренированного человека я научился еще в прошлой жизни. Часто агентов выдает именно то, что они спортивны, плавно двигаются и умеют постоянно смотреть внимательным взглядом. С виду посмотришь на человека — заморыш, серая мышь, сливающаяся с толпой, одетый в свободную одежду, но плечи, шея, скулы, походка, движение рук — это все может выделять из массы подготовленного агента. Этот был таковым. Ну а то, что некий Балашов мог завидовать мне, такому успешному, факт. Зависть часто людям застит глаза и поражает голову.

— Но ты же не будешь бегать от него? — несколько разочарованно спросила Катя.

Она, что, включила глупышку, которой обидно, что мальчики не хотят за нее друг другу морды бить? Понимает, что вероятная ссора — это возможность для меня погибнуть? Романтики захотелось? Только сейчас все реально и не своевременно. У меня планов на еще одну ссору точно не было.

— Нет, я тебя не обвиняю, просто невозможно же бегать от какого-то франта. И уйти с приема нельзя, — поспешила объясниться Катя.

Вот только поздно, во мне уже проснулся тот самый мужик, который должен доказать своей даме сердца, что не трус. Признаться, я больше хотел бы придерживаться правила находиться от проблем подальше, но это головой, а вот сердцем я уже не мог никуда уходить.

— Любимая, я должен спросить господина, зачем он нас преследует, — сказал я и направился к раздражителю.

Темноволосый, с выразительным носом, не так, чтобы и молодой человек, тридцать лет ему на вид точно можно было дать, Балашов «сверлил» своим взглядом во мне «дыру». Я припоминал, что где-то видел этого господина. Вот только где? Сенат? Весьма возможно. Все же мне нужно лучше ориентироваться в обществе. Приду домой, сразу же потребую урок от Кати. Вот как она может столь много знать о светском обществе, если мы не так, чтобы часто куда-то ходим?

— О, пожаловал сам великий Сперанский! — провозгласил Балашов в полный голос, привлекая внимание к нам. — Покоритель и устроитель законов, воин, но больше хитрец, чем боец.

— Не смейте паясничать. Скажите, почему вы преследуете меня? — сказал я, как можно тише, почти переходя на шепот.

Тщетно. Такие ситуации в обществе даже не слышат, не видят, их чувствуют. Можно было только встретится взглядами и то бы уже гости Юсупова обратили на нас с Балашовым внимание. Подошла чуть ближе и Катя. Ее напрямую сейчас касается то, что происходит. Глупышка… Нам лучше было все же уйти.

— Паяц? Вы в своем отражении его увидели? Я отстаиваю честь дамы и высказываю вам обвинения… Мария фон Хехель! — Балашов осмотрелся вокруг, как бы сообщая всем присутствующим. — Мы обесчестили ее! Напоили зеленой водкой, и возлегли с ней. Она не праздна. Что делать станете, господин любимчик Фортуны?

— Вы лжете! — жестко сказал я, понимая, что дуэли не избежать.

Сука! Она все же добралась до меня, вернее урод австрийский Тугут через нее. Убью Тугута… Хотелось начать объяснятся с Катей, рассказать ей о шпионке, что она, да, хотела меня дискредитировать, но я не позволил. Посмеяться над тем, как Хехель оприходовал Платов. Но это эмоции, сейчас нужно сконцентрироваться на ином.

— Как смеете вы обвинять меня во лжи? Она, Мария фон Хехель, здесь, в Петербурге, но вы отказываетесь с ней встретится, — Балашов посмотрел на Катю. — Екатерина Андреевна, я прошу прощения, что ударил вас в самое сердце…

Катя не дала ему договорить.

— В сердце вас, Александр Дмитриевич, должна ударить пуля, если смеете обвинять в высшем обществе моего супруга… — вскипела Катя. — Та особа, о которой вы говорите, где она?

— Прячется в австрийском посольстве, — отвечал Балашов.

— А вы постоянный гость в доме Габсбургов, или… Почему вы там обитаете? — нашел и я гнилую нитку в полотнище разговора.

— Нет, я… слышал об этом, в ресторане Астории только о том и говорят, — Балашов несколько растерялся.

Я не знал, но уже догадывался, что там, в моем ресторане, этот господин каким-то образом выделился. Может пьяный дебош устроил, к сожалению такое бывает, правда быстро заканчивается, когда дебошира выводят из ресторана и отдают в руки прикормленных полицмейстеров. Но знать о всех таких эпизодах — это забивать голову не всегда нужной информацией. А так, да, я был в курсе, что в Астории появился одни товарищ, который распространял обо мне грязные сплетни. Был — это наиболее уместное слово.

— Так ваш муж, любезная Екатерина Андреевна, ответит мне? — усмехнулся Балашов.

— Несомненно, завтра к вам прибудет мой секундант. Адрес оставите, господин защитник австрийских шпионок? Или вас найти в моем ресторане Астории? — сказал я, посчитав нужным сказать и об этом.

Лицо Балашова несколько исказилось, явно была история в ресторане. Так что давление на завистника можно организовать. Но и дуэли не избежать. Выживу, я просто уничтожу скотину, не физически, я растопчу его честь.

Словно ледокол, от движения которого льдины не трескаются, а в раболепии расступаются, на авансцену вышла Мадам Шевалье. Я ее видел на приеме, но посчитал за нужное даже не быть представленным этой даме. Нечего при любимой жене даже стоять рядом с элитной эскортницей.

— Господа, прошу прощения, что влезаю в ваш разговор чести, — почти в полной тишине раздался елейный голосок главной проститутки в России, она говорила на французском, от чего еще более сексуально звучала. — Но я слышала фамилию фон Хехель. Знавала я эту даму, авантюристка она господа. Представляете, она обманом вышла замуж за барона фон Хехеля. Представила, что беременна от него и повела под венец. Бедный старик. Он был пьян и помнил только, как поднял первый бокал, а после уже проснулся в постели с охотницей за его богатствами. В Зальцбурге даже мнения разделились: а получилось ли что у старика, либо он просто был в беспамятстве от вина и уснул. К слову она не родила. Почему? Может и не было никакого ребенка.

Мадам Шевалье говорила на французском языке, но, конечно же, ее все понимали. А еще ее очень внимательно слушали. В высшем свете знали, какое влияние имеет эта гетера на тех, кто расположился на самой вершине социальной русской пирамиды. Дома, либо в кругу очень близких людей, если таковые имеются у людей высшего света, ее назовут шлюхой, недостойной женщиной и всякими иными эпитетами, не приличествующими честной девушке. Дома, но никогда в свете. Ну или до тех пор, пока она не проиграет все свои любовные партии и не будет выброшена, как использованная вещь.

Но есть еще одно важное обстоятельство — такая защита и поддержка мне не нужна. Еще не хватало, чтобы меня посчитали трусом, который прячется за юбки женщин. В лицо такое не скажут, скорее всего, но думать будут все. Мало того, что Катя позволила себе встрять в мужской разговор, так еще и эта подстилка будет за меня вступаться.

— Я благодарю вас, мадам Шевалье, что почтили вниманием наш мужской спор, — на слове «мужской» я сделал логическое ударение. — Но, позвольте, продолжу, уже без вашего участия.

Стоящие рядом люди аж ахнули. Так разговаривать с влиятельной актрисой не позволял себе никто. Все знали, что за нее могут вступиться даже члены императорской фамилии, и наследник, и сам император. Да и Юсупов был тем, кто привез этого черта в красивой упаковке в Россию, так что мог заступиться за Шевалье. Сказанное мной этой придворной гетере было столь смелым, и таким дерзновенным, что не мог позволить себе никто, но в душе крайне желал. Однако, я не жалел о сказанном.

— Господин Александр Дмитриевич Балашов, я считаю ваше поведение оскорбительным для моей чести, а также оскорбительным воспринимаю для себя упоминание некой женщины, обсуждать скверные поступки которой не намерен ни с кем, — я посмотрел на удивленного Балашова, который растерял свою прыть при появлении мадам Шевалье. — Мой секундант завтра же прибудет к вам. Озаботьтесь по полудни наличием вашего секунданта.

Я развернулся и, найдя взглядом Катю, отошел чуть в сторону. Эпатаж вышел таковым, что может повлиять на очень многое, в том числе и на мою карьеру. Мадам Шевалье, насколько я знаю эту даму, подобные отповеди простить не может. Я-то на великосветском языке я послал ее на… в общем, очень далеко, но по знакомому ей маршруту. Учитывая последствия, я решил сгладить углы и недвусмысленно намекнуть дамочке про некоторые обстоятельства.

— Катя, составь мне компанию. Не хмурься. Скажу тебе одно: с Марией Хехель я знаком, у меня с ней ничего не было, но сам Суворов знает, что Матвей Иванович Платов познал ласку этой дамы, да показал ей казацкую прыть. А еще, Хехель — шпионка. Твое право обижаться, делать выводы, — сказал я, подводя Катю к той компании, где отыгрывала роль мадам Шевалье.

Меня заметили. Причем, даже Николай Борисович Юсупов, тот, кого я зачислял к себе в приятели, отвел глаза. Что уже говорить о Шереметьеве, который также оказался в этой компании. Шевалье повела чуть плечиком, такой жест можно было принять за брезгливое отношение ко мне. Катя, прекрасно поняв, что происходит и, что сейчас нас могут унизить, попробовала меня развернуть. Пришлось чуточку применить силу.

— Господа, очаровательная мадам Шевалье, — как ни в чем не бывало обратился я к компашке, старающейся всячески меня игнорировать. — А знаете, какая бы фамилия была у героя нашей с супругой книги? Графа Монте Кристо, будь он русским? Горокрестовский.

Шевалье вздрогнула. Я прямо почувствовал, что она занервничала.

— А еще говорят, что у подножья горы Монте Кристо можно найти метеориты, такой красоты, что они отлично ложатся в золотую оправу с бриллиантами, — добавил я, хотя можно было остановиться на упоминании фамилии, а еще подаренной таинственным бароном ожерелье сейчас красовалось на тонкой шеи актрисы.

Таинственный граф Горокрестовский этот тот персонаж, что подарил Шевалье дорогущие украшения, передал ей и письма, в которых дискредитируются и английский посол, и заодно Мария фон Хехель. А еще актрисе был подан сигнал, что о ее шпионской деятельности кое-кому в России известно. Теперь получается, что мне.

Стоила ли ситуация того, чтобы частично раскрыться! Да! И еще раз да! Общение в высшем свете — это намного более сложное явление, чем даже война. Здесь из слов могут составить такие мины, так закидывать гранатами и бомбами, что порой определенно невозможно выживать. Уйди я с приема после случившегося скандала и все… общество меня могло бы игнорировать, несмотря ни на что: ни книги, стихи, военные успехи, дипломатические потуги. Все это сразу же обесценилось.

— Ну, что же вы стоите? Присоединяйтесь к нашему разговору! — прозвенела своим голоском приторно любезная Мадам Шевалье.

Лица Юсупова и Шереметьева, как, впрочем, и жены хозяина дома, я бы хотел запечатлеть на каком-нибудь носителе, называл бы картину «Ахренеть — это вот так!». Жаль, что в этом мире еще нет фотоаппарата. Может, напрячь мозги и вспомнить принцип фотографии?

В дальнейшем вечер проходил, еще более плавно и благожелательно, чем того стоило ожидать первоначально. Мы подходили к людям, к нам подходили, будто ничего и не произошло. Балашов ушел, то есть покинул поле сражения и отступил. А подобное на войне чаще всего определяется, как поражение, следовательно, моя победа. Но все может быть, и именно сейчас Александр Дмитриевич, возможно, тренируется в стрельбе из пистолета, или фехтует.

Вот, что значит всего лишь общение с той, которая бегает голышом по ясновельможным койкам. Шевалье звонко смеялась, шутила и благосклонно принимала комплименты, но, то и дело, бросала на меня заинтересованные взгляды. Не учел я того, что меня могут записать в новые любовники актрисы. Как бы здесь еще не столкнуться лбами с Кутайсовым. Мало мне проблем, так еще и это? Как же я хочу на войну!

Катя улыбалась, делала все то, что необходимо делать, механически, выдавая фразы, которые можно было принять за заученный текст. Однако это видел и чувствовал я, но внешне никто бы не мог сказать, даже догадаться о том, как сейчас Кате тяжело, как кипит кровь внутри очаровательного тела молодой женщины. А я это чувствовал. Понимал, что с ней происходит, но ничего поделать с этим не мог. Эту каторгу под названием «прием у Юсуповых» нужно отбыть. Условно-досрочного освобождения в данном случае не предусмотрено.

— Теперь можем поговорить, — сказал я, когда наша карета тронулась, спешно удаляясь вдоль Екатерининского канала в сторону Васильевского острова.

На вид хрупкая ручка устремилась к моему лицу, но я успел перехватить ее.

— Поговорить, Катя, а не пощечины мне даровать, — сказал я, отпуская руку жены.

— Мне не о чем с тобой разговаривать. Ты опозорил меня. Вначале какая-то Хехель, за которую ты будешь дуэлировать, после Шевалье… курва французская. Да кем она себя возомнила! — изливала свои эмоции Катя.

Я не мешал. Чем больше выругается, тем меньше глупостей останется в голове. Эмоции никогда не помогают конструктивному разговору, они злейший враг рациональному и логичному. А в нашем случае нужно иметь разум. Итак задач по горло.

— Если любишь меня, ты не будешь стреляться, — завершила свою длинную отповедь Катя.

Я чуть не рассмеялся. Сейчас она не то что разум не проявила, а предстала передо мной, словно ребенок. Ранее Катя практически провоцировала меня на дуэль. Может тогда так же не думала, посчитала романтичным, что я буду биться за нее. А после пришло разочарование, что причина ссоры не том, что она приглянулась Балашову, а тут дело в какой-то другой женщине. А теперь, когда стало понятным, что игры становятся опасными, включила ту самую заботливую любящую жену, которой и должна была быть ранее? Боится за меня? Правильно, но поздно.

Нам нужно чаще выходить в свет, чтобы лучше себя чувствовать среди пауков и змей. Необходимо выработать иммунитет к разным видам яда, который так и сочится из придворных и «околодворных» вельмож Российской империи. Или быть, как Кутайсов и Аракчеев, которые стараются избегать таких вот приемов, как у Юсупова сегодня?

— Не молчи! Я требую ответа и согласия с моими требованиями! — не получив ответа, Катя вновь стала повышать голос.

— Слушай сюда, супруга! — жестко говорил я. — Ты требовать ничего не будешь. Я не обвиняю тебя, что ты пробовала уличить меня в трусости. Вспомни разговор! Но в делах чести, я сам решу, как поступить. Ты — мой тыл, моя опора для души, сердца. Я люблю тебя, но пользовать себя я не позволю даже тебе.

— Мне более не о чем с тобой разговаривать. Это я еще не спросила о том, каким ты Горокрестовским представлялся курве Шевалье и что у вас было… Не хочу вовсе разочароваться в тебе, — высказалась Катя.

— Вовсе разочароваться? — повторил я. — То есть ты уже в чем-то разочаровалась? Может зря я идеализировал и романтизировал наш брак, реальность сложнее?

Хотелось еще много чего сказать, даже не помогал особо опыт прошлой жизни, все равно эмоции подавить в себе не получалось. Но внешне я стал невозмутимым, а вот внутри… ураган.

Все-таки я испытываю к этой женщине сильные чувства, такие, что и в иной реальности ни к кому не испытывал. И даже мысли о дуэли не так меня волновали, как ссора с Катей. Первая, к слову, ссора. А мы еще молодцы! Столько время прожить без серьезных конфликтов, при том, что я сильно много позволяю жене. Пусть тут нет домостроя, но уже то, что она пробует чуть ли не в драку со мной влезть, за это стоит одергивать Катю.

Хотя… она еще сильно юная, пусть и умненькая, но не научилась собой владеть, по крайней мере со мной. На людях отыграла свой минимум без проблем. Мы же часто бываем более суровы к тем, кого любим? Вот и Катя… любит меня. Или в ее нервозности виновато что-то еще? Кто-то еще?

Глава 10

Глава 10

Петербург

4 ноября 1798 года

Сил мне и терпения! Приходиться самому себе желать того, что иные не пожелают. Нет, не потому, что некому. Покажи я, что мне нужно сострадание, жалость, так набежали бы многие утешать: кто с платком для слез, кто с этиловой слезой в стеклянной бутылке, иные с абонементом в бордель, если тут такие имеются… абонементы, бордель-то найти не так трудно.

Но нельзя. Важно держать марку, фасон, лицо. Я, как-никак ворвался в российскую элиту, значит не должен выглядеть жалким, чтобы быть в миг съеденным, чтобы не скинули с обрыва Олимпа. Да и на что жаловаться? На то, что зарылся в делах, стремясь, хоть по верхам упорядочить даже не все, но многие начинания? Или на то, что поссорился с женой? Ну не на переживания же о дуэли, в самом деле!

В лучших традициях, жена умотала к теще, роль которой играет Екатерина Андреевна Оболенская. Уверен, кто княгиня даст по симпатичной капризной заднице моей супруги за такие выверты импульсивной девчонки. Так что зря это Катя переехала два квартала, чтобы спрятаться у тетушки.

Понимаю, что Катюша ждет, чтобы я с цветами, стихами, весь такой на белой карете, приехал и умолял ее вернуться. Да и Бог с ним, был бы толк, так именно подобным образом и поступил бы. Но вот от таких поступков пользы для нашей супружеской жизни не будет. Один раз Катя раскапризничалась и я прискакал на крыльях любви, второй… Потом что? На шею сядет и своими соблазнительными ножками будет стучать мне в грудь?

Семья — это не только про любовь, это и про тыл. И до недавнего времени, я даже не сомневался, что у меня-то отношения с женой лучше, чем у кого бы то ни было. Может так оно и есть, но нужно несколько перебеситься.

Ну и беременность. Нет в этом времени УЗИ, не так, чтобы и понятно, когда женщина уже понесла. Но это лишь на первых неделях, когда задержка может быть вызвана и гормональным сбоем. Но у Кати уже как два месяца… И эти смены настроения с перебивкой на полное, неадекватное поведение… Может, все же нужно было учесть и этот фактор и стараться сглаживать углы? Или и Кате нужно так же поступать, все же у меня дел, работы, службы, несоизмеримо больше, не так много времени остается для самокопания и анализа семейных отношений?

Впрочем, как говориться, нет худа без добра. И это самое добро в том, что я могу быстро и без отвлечений заняться делами. У меня всего-то меньше трех дней осталось до дуэли.

Моим секундантом стал, уже подполковник, Михаил Кантаков. Миша в курсе многих моих дел, понимал, что и как, что мне нужно время, дабы дела привести в порядок, завещание составить, заключить некоторые договора на будущее, делегировать полномочия. Волокиты не много, ее очень много. И это же неприлично умирать, оставив дела и проекты в хаосе. Нужно хотя бы составить папку очередности дел с рекомендацией, в каком направлении двигаться приемникам. Не развалится ли все то, что уже создано?

Это не пораженчество, это реальная оценка ситуации. Я был почти уверен, что с Балашовым мы будем драться на шпагах. Последняя его дуэль была именно таковой, где он не так уж и безоговорочно выиграл. Но, нет стреляться. Поспешил я с вызовом, нужно было предоставить такую прерогативу моему оппоненту. Я бы выбрал шпагу, нынче я весьма неплох в ней, что отмечали два последних моих наставника, которые не так, чтобы и превосходили меня в искусстве фехтования. Недаром я много внмания уделял именно этому виду боя. Или даром? В бою такие навыки не так и нужны, дуэли в России прочно переходят на пистолеты…

Но есть даже пути отката ситуации с поединком. Не была брошена перчатка, как и не случился физический контакт, в смысле, по морде я ему не съездил. Значит, была возможность примериться. Вот только, все общество ждет дуэли. Все в предвкушении кровавой истории. И не то, что не хочется общество лишать повода для разговоров, пусть черти жарят их всех, или почти всех, на сковородках, дело в статусе и доказательстве всем, что я не «червь, я право имею».

— Михаил, не будь дураком! — напирал на меня Иван Петрович Кулибин. — Какая дуэль? Мы с этими немцами, что ты выписал из Америк, Фитчем и Фултоном, уже измыслили, как улучшить пароход. Работать надо. Тебя вот ждем, чтобы посмотрел. А ты стреляться на потеху бездельникам!

Я улыбался. Ничего обидного в словах, как в собственно и в обращении на «ты» не было. От Кулибина, точно. Напротив, это было признание от немолодого уже гения. Он, как мне кажется, увидел во мне конкурента, не такого, как «сидельцы-профессора» в Академии Наук, а деятельного, того, что уже кое в чем переплюнул и самого зазнавшегося Кулибина. Рвет и мечет мастер, чтобы показать, что на Руси так точно, но ему равных в изобретательствах нет. И это просто отлично. Конкуренция и рвение к работе, поиску решений — они двигают прогресс.

Иван Петрович ожил, он получил цель и теперь прет напролом, конструируя не только пароходы, но и устроил «соцсоревнование» еще с Тевидиком и Гаскойном в деле создания новых паровых машин-двигателей. И стоило мне отписаться обоим конкурирующим сторонам, после, кстати, принятия Тревидиком русского подданства, о новых возможностях развития в этом направлении, так в двух местах, в Нижнем Новгороде и в Луганске, началась истерия, гонка: кто быстрее создаст паровой двигатель на новых принципах работы, ну и чье изделие будет мощнее.

А стоило подсказать, что можно в конструкции машин не опираться на вакуумные технологии, развитые Уаттом, а создать свою, высокого давления, а еще и вспомнить про принципы распределения давления, змеевики, ну и не забыть указать про необходимость конструирования предохранительного клапана, чтобы сразу уменьшить число несчастных случаев при создании машины вдвое.

Это школьная программа в будущем, не более. Причем, мой учитель физики показывал на уроках модель двигателя, она почти всегда стояла за стеклом в шкафу, а я сидел на последних партах и порой, бывало всякое, когда «мух ловил», да «ворон считал», то есть бездельничал, рассматривал картинки на стендах и модели двигателей за стеклом. И все было понятно и ясно настолько, что я по памяти помню все поршни, цилиндры и клапаны, не хуже, чем и конструкцию двигателя внутреннего сгорания, время которого, думаю, пока не пришло… пока. Тут либо учитель хороший, либо все не так сложно, ну и третий вариант — я хорошо и почти, за редким исключением, ответственно учился, будучи любознательным.

А мне нужно чуть тщательнее подходить к выбору тех технологий, которые я являю миру. Ну никак я не думал, что вакуумные паровые двигатели так заинтересуют изобретателей. Вот только не было бы трагических случаев, так как подобные технологии опасны, пока не отработаются.

— Нет, стреляться, Иван Петрович, придется, — сказал я, причем обращаясь не только к Кулибину, но и ко всем собравшимся.

Сегодня я собрал почти всю свою команду. Точнее сказать, уже как неделю все были собраны в Петербурге, это я никак не мог выделить время на нормальное и детальное общение, работу. Кулибин, Тарасов, Осип, Гаскойн, Янош, Бергман, здесь же, словно кто-то пришел со своим сыном, управляющий моим основным имением Надеждово, Авсей. Он сильно выделялся возрастом на фоне уже умудренных мужей.

Не случись вызова на дуэль, все равно нужно было встретиться, чтобы выработать стратегию на ближайшие три года и краткосрочный план развития на год. Без определения четких целей и задач, миссии предприятия, невозможно определять перспективы. А еще важно видеться всем вместе, понимать, что мы команда, даже корпоратив устроить. После дуэли, Астория познает веселье и питие.

Мы выходим на промышленное производство пароходов и это один из ключевых моментов, который следовало бы обсудить. Есть заказы на строительство парохода в Петербурге. Удалось даже предварительно, не мне, а Госкойну, что не может не радовать, договориться об использовании производственных мощностей простаивающей Екатерининской верфи.

Так что необходимо продумать логистику доставки основных узлов и агрегатов для сборки корабля из материалов, произведенных в Нижнем Новгороде. Императорский двор хочет заиметь новую игрушку. И я, конечно ж, не против. Главное заполучить с этого столько денег, чтобы после на них построить еще два парохода.

Также нужно обсудить начало работы оптического телеграфа по проекту Кулибина между Надеждово и Луганском и перспективы его прокладки дальше. Понять бы еще, куда важнее тянуть ветку. Из Петербурга Кулибин и Госкойн отправятся в мое поместье, чтобы присутствовать и должным образом зафиксировать создание первого практически используемого телеграфа в России. Это можно было бы проделать и без Госкойна, но Кулибин поедет также посмотреть и наглядно оценить возможности создания железной дорог, маленький участок которой, в две версты, построен в Надеждово

Изобретатели Фултон и «оживший старик» Фитч подписали с пароходостроительной компанией договор на пять лет с обязательством не разглашать коммерческую тайну. Глупцы… Я их уже не отпущу из России. После того, как они проникнуться всеми идеями, увидят наработки того же Кулибина и поймут их практическую значимость? Нет… Женю, если нужно, так и вторично, даже старика Фитча. Нет… убью, пусть и смахну после скупую мужскую слезу.

Теперь эти изобретатели-инженеры занимаются исследованием и предлагают свои идеи усовершенствования русских пароходов. А я присматриваю возможность начать, наконец, патентовать русские изобретения хотя бы в Англии, где патентное право хоть немного развито.

А еще были запланированы встречи с химиком Захаровым и с Федулом Григорьевичем Громовым. Яков Дмитриевич Захаров и его команда, вышли-таки на понимание, как можно производить большое количество бездымного пороха, но прежде всего кислоты. Теперь же нужно, с привлечением умельцев из Нижнего Новгорода, из Тулы есть кого переманить, но начать строительство завода.

Купца-миллионера-старообрядца Громов, как и его брата, я собирался заинтересовать строительством порохового завода. Громов, имея верфь в Петербурге, выказал особую заинтересованность в том, чтобы начать сотрудничество на предмет строительства пароходов.

В целом, этот старообрядец был крайне занимательным человеком. Использовал паровые машины, даже пытаясь при их помощи организовать лесопилку, даже на мельницах старался механизировать работы. Так что он и его брат Сергей Григорьевич могли бы стать очень важными людьми для очередного рывка на пути к прогрессу. Я не против, чтобы братья вошли в долю при строительстве пароходов, но при этом моим условием было их участие в проекте строительства первого в мире завода по производству бездымного пороха.

Старообрядцы умеют хранить коммерческие тайны, держат слово и в целом представляются мне очень неплохими партнерами. Но, а через Громова я хотел выйти на таких старообрядцев, как Зотов, Морозовы и другие. И, пусть время богатейших предпринимателей-старообрядцев еще не пришло, идет только их становление, как богатейших предпринимателей России, но родоначальники великих фамилий живут сейчас. И они уже двигают семейный, корпоративный бизнес. Именно, что семейный и корпоративный, так как все старообрядчество весьма тесно между собой взаимодействует и, если нужно, помогают друг другу. В этом они где-то напоминают еврейство, только бы подобное не ляпнуть при купцах-старообрядцах.

— Михаил Михайлович, исходя их того объема работы, когда нужно обсудить, математически рассчитать, сопоставить с отчетами, согласовать и написать планы, понадобиться отработать более недели. И ты об этом знаешь, — сказал Николай Игнатьевич Тарасов. — А нынче собрались, дабы посмотреть друг на друга.

«Ага, рассказать сочинение на тему: как я провел лето», — подумал я.

Но он прав. Суеты много. Деньги не любят излишней поспешности, а мы собираемся зарабатывать большое количество денег, из которых каждой копейки свой счет нужен.

— А ты, Коля, давно плеткой по горбу получал? — спросил я. — Нет? Так в морду сейчас твою наглую пну, осаживать меня еще будешь.

Госкойн не понял моей шутки и в его глазах поселилась растерянность. Вроде общество приличное, а тут, оказывается, еще и плеткой порют, да и в морду грозятся дать

— Карл Карлович, — обратился я к Госкойну, заметив реакцию шотландца. — Вы не обращайте внимания, это такой стиль общения между близкими людьми. У русских есть поговорка: бьет, значит, любит. А лучшие друзья — это те, кому во хмели можно и в морду дать, а после обняться и со слезами спеть душевную песню.

— И что, мне не быть ваш друг? Я не позволить бить себя по… лицо, — спросил шотландец.

Я рассмеялся. Пусть немчура привыкает к такому общению, я не хочу иначе общаться с теми, кого зачисляю в свою команду. А с Чарльзом Гаскойном мы дольщики большого Луганского завода, пусть я и владею семьюдесятью процентов долей. Так что тут либо друг, либо выкупаю его долю.

— Вы еще, Карл, не до конца изучили богатую и глубокую русскую душу. Путей к дружбе у нас огромное множество. И, Карл, я уже считаю вас своим другом. Вы приняли русское подданство и человек чести. Так что я не вижу никаких причин, препятствующих нашей дружбе, особенно, что нас еще объединяют и большие деньги, — сказал я.

— Англичанин на первое место поставил бы деньги, — улыбнулся Госкойн.

— Нам еще кредит отдавать императорскому банку за Луганский завод, — заметил я. — Так что давайте дружить.

На самом деле кредит не такой уж и большой. На данный момент я владел активами, из которых без лишних потрясений можно вывести сумму почти в шестьсот тысяч рублей. Кредит же всего в полтора миллиона. С текущими доходами меньше, чем за год могу отдать. А еще ликвидность Луганского завода все больше возрастает.

Активные боевые действия на морях полностью загрузили те мощности Луганского предприятия, которые и планировалось использовать под военное производство. Строятся новые линии по производству пушек, ядер, бомб и даже ракет. Как это не удивительно, но даже изготовление сельхозинвентаря по императорскому заказу капитализировало завод на тысяч пятьсот больше прежнего. О такой марже следует только мечтать. Ну разве я в этом мире не для того, что б сказку сделать былью? «Сперанский и компания» — мечты сбываются. Не Газпром, но, может, получиться и круче.

— Мы так ни к чему не придем, не порешаем все накопившиеся вопросы, — заметил Кулибин. — Спешка нужна только при ловле блох. Ты, Михаил, быстрей стреляйся, да хватит баловаться дуэлями, от Лукавого оно, нужно созидать и изобретать, пока живы. Мне не терпится посмотреть на работу моего оптического телеграфа.

— А я настоек белокуракинских привез, — заметил однорукий Осип.

Осип нынче и не похож вовсе на мужика. Аккуратная, достаточно коротко стриженная, борода, будто только из барбершопа будущего вышел, одежда, приличествующая купцу-миллионщику. Даже понабрался манер и научился более или менее держаться в обществе, по крайней мере, не говорит глупости, изобличающие низкое происхождение. А на фоне академика-мужика Кулибина, так и вполне гармонично выглядит.

— Прошу простить, господа. Важный гость пожаловал, — нашу дружественную пикировку и разговор о сущности русской души и о том, что пора бы и выпить, так как Осип настойки привез, прервал зашедший в мой кабинет Никифор.

Сердце пробило лишние удары, чуть ускоряясь. Подумалось, что это Катя. Я ожидал, что княгиня Оболенская, хоть на аркане, но притащит мою жену ко мне обратно. Но я ошибся.

— Алексей Андреевич, неожиданно, но не скажу, что неприятно. Напротив, признаться, мне не хватает в высшем свете искреннего и непритворного общения, — встречал я Аракчеева.

Я не особо лукавил, когда сказал, что был бы рад пообщаться с Алексеем Андреевичем. Относительно иных придворных, Аракчеев, может, просто не умеет льстить, тонко интриговать, действовать в угоду сиюминутной конъюнктуры. Он не хорош, не плох, но кажется правдивым. Но, и назвать его безгрешным точно нельзя.

— Мы можем с вами прогуляться и поговорить? Знаю, что у вас гости и много дел. Я не займу много времени, но то, что должно, скажу, — деловитым тоном сказал Аракчеев.

— Вы предлагаете пройтись вдоль Екатерининского канала? — спросил я.

Гость задумался.

— Пожалуй, нет. Простите, Михаил Михайлович, я не подумал о том, что недавно вас пытались убить, пожалуй, мы можем присесть в саду у вашего дома, — сказал Аракчеев.

Мы прошли за дом, обойдя парадную, там был небольшой сад, который, можно так сказать, делили три дома, в том числе и мой. Я уже присматривал себе новый участок для строительства более серьезного дома, со своим собственным садом. Если раньше я относился к такому, как к излишнему роскошеству, но теперь понимал, насколько большие дома повышают и статус их хозяев. Обер-гофмаршалу просто неприлично иметь дом всего-то на десять комнат, да еще и без сада. И не важно, что есть имение, где сейчас вовсю строится целый дворец, нужно, чтобы и в Петербурге все видели, что я богатый и успешный, значит важный и со мной нужно иметь дело.

— Вы от государя? — спросил я, догадываясь, о чем хочет говорить Аракчеев.

— Да. Дуэль… — нехотя начал говорить Алексей Андреевич, когда мы присели в деревянной беседке, что располагалась в центре скудного, особенно в ноябре, садике. — Государь-император не хочет, чтобы вы бились. Этого не хочет и… мадам…

— Шевалье? — помог я Аракчееву, которому явно было не комфортно вовсе говорить об элитной эскортнице.

— Да, при дворе все говорят о том, что Балашов ошибся. Но и он не может принести извинения, не уронив честь, — говорил Аракчеев.

— Вы пришли с какими-то конкретными предложениями? — спросил я.

Аракчеев молчал. Какие здесь могут быть иные предложения, если еще не опубликованный кодекс дуэли, все равно незыблем. Ссора произошла при большом скоплении людей и, откажись я от дуэли, либо сразу же принеси извинения, то о каком статусе я смогу говорить? Я прекрасно знал, что большинство дуэлей в России заканчивались примирением сторон или же демонстративной стрельбой в воздух. Тот же Пушкин стрелялся всего четыре или пять раз, при этом участвовал в большом количестве споров.

Если я извинюсь, то признаюсь в каких-то проступках, которых я не совершал. Но тут же можно было бы стрелять и в воздух. Вот только мой оппонент, вернее его секундант, чуть ли не прямо говорили, что такой спектакль им не подходит и кровь должна пролиться.

— Я передал вам то, что должен. Вы же понимаете, что это подстроено, — сказал Аракчеев, явно тяготясь своей миссией.

Да, я понимал, мало того, я даже предполагаю бенефициаров, тех, кто это все подстроил, надоумил завистника, а на моем фоне, так и неудачника, Балашова, искать со мной ссоры. Я уже знаю, что Балашов встречался с Шереметьевым. Однако, есть косвенные признаки, к примеру, посыльные от Палена, к тому самому Николаю Петровичу Шереметеву, указывающие, что ситуация еще более серьезная, чем глупая месть Шереметева. Так что уши петербуржского генерал-губернатора из этого грязного дела точно торчат.

Янош собирал информацию о Балашове, а также меня удивило письмо от Державина и информация, полученная от канцлера Безбородко. Все рассказывали о том, что знают о возможностях Балашова, как дуэлянта. Информация важная, но не гарантирующая победы, лишь увеличивая шансы. Мой соперник очень неплохо стреляет, хорошо фехтует, но, наверное, излишне надеяться на свои навыки, стреляя относительно с дальнего расстояния. Уже на втором-третьем шаге сближения в двух своих дуэлях на пистолетах он стрелял.

Моя дуэль с Карамзиным не вызывала столько ажиотажа, как в обществе, так и внутри меня самого. Может быть дело в том, что я стрелялся с человеком, который не считался хорошим стрелком, или же потому, что я мало знал о возможностях Карамзина, тем более, что сам провоцировал ту дуэль и знал, чего хочу добиться. А еще меня тогда так не стращали со всех сторон, вот это раздражало и заставляло относиться к будущему событию более серьезно.

— Государь может вас покарать, дуэли запрещены, — сообщил мне новую порцию аргументов Аракчеев.

— Может, но будет ли? — отвечал я. — И как сам император отнесется к своему обер-гофмаршалу, если тот, то есть я, буду позволять унижать себя?

В сущности, на том мы и закончили разговор. Формально, но Алексей Андреевич свою миссию выполнил. Но, а то, что не удалось меня уговорить, так это моя вина и строптивость. Уверен, что посланник от Павла так и будет думать. Интересно, что сам государь ни словом не обмолвился о дуэли, а ведь я его видел даже сегодня во дворце. Своими обязанностями я не манкировал, ходил во дворец, как на работу, впрочем там и было мое рабочее место.

Проведя Аракчеева до кареты, я растерял всякий интерес к деловым переговорам. Можно было бы напиться, но послезавтра, на рассвете, я стреляюсь. Так что никакого алкоголя, а только хороший сон, правильное питание, а также шоколада поем, чтобы находящийся в нем лецитин дал мне здравый рассудок и ясность мышления. Черники еще съем, есть у меня и такая ягода, которая для зрение хороша, пусть и не жалуюсь пока особо, но, чувствуется, что очки скоро понадобятся. Ха! А они запрещены.

Мои компаньоны и те люди, которых я считаю друзьями, ибо до сих пор не увидел в них никакой фальши, договорились встретиться послезавтра по полудни, тактично более не вспоминая о дуэли. Это в бою может быть не так страшно, когда знаешь, что делать и идешь к своей цели. Страшнее — это ожидание. Особенно, ожидание в холодной кровати, с чувством, будто меня предали. Катя предала.

Я ложился спать с тяжелыми мыслями, но на удивление уснул быстро. В какой-то момент смог отбросить от себя все тревоги и уснуть, потому что это было нужно.

— Ты меня простишь? — проснувшись, я увидел сидящей на краешке кровати тихо плачущую Катю. — Я должна поддержать тебя, а я убежала, даже не знаю, почему.

Я потер глаза. Мало ли, какое-то наваждение. Но, нет, образ не растаял, только лишь начал громче всхлипывать и шмыгать носиком.

— Тетушка на путь истинный наставила? — спросил я, присаживаясь рядом с женой.

— Ага. Кабы не была беременной, так и выпорола бы. А еще дурой называла, — сквозь слезы усмехалась Катя. — Тетушка внизу кофий пьет, сказала, чтобы я не выходила из спальни, пока… долг супружеский не исполню.

— Какая княгиня все же мудрая женщина! — усмехнулся я и обнял Катю.

Глава 11

Глава 11

Ревель

5 ноября 1798 года

Таверна «Гусь и вертел» шумела. Навигационный сезон в Балтийском море подходил к концу, вернее, что в Петербург стало опасно ходить и плавать. Лед может стать по такой погоде уже и через неделю. Но даже не это было причиной того, что большинство английских торговых кораблей перебазировались в Ревель и готовятся вовсе уйти в Англию. Сильно стали напряженными отношения между двумя странами, Россия выказывает явную враждебность к Англии. В воздухе витает чуть ли не война. И в такой ситуации в Петербурге стали не сильно-то и вежливо относится к англичанам.

До Риги и Ревеля такие тенденции еще не дошли, тут все так же дружественно принимают англичан, даже когда те не хотят платить за выпивку. Тут можно и разгрузиться, продать свой товар купцам-скупщикам, можно и загрузить свои трюмы, пусть товара, той же пеньки, в этих городах ограниченное количество.

В таверне стоял шум, матросы пили, вели себя… да как обычно, ничего нового: мордобой, приставание к женщинам, требование наливать в долг. В любом случае, такое заведение все уважающие себя люди обходят стороной, а дворянин может посетить подобную таверну только лишь в том случае, если ему захочется сильно острых впечатлений.

Потому присутствие трех мужчин, с явно аристократической выправкой было крайне удивительным. Несмотря на то, что эти посетители и прятались за плащами, даже не сняв капюшоны, в них угадывалась голубая кровь. А еще сам факт, что кто-то сидит в плаще в протопленном, жарком в том числе и от потных тел, помещении, уже привлекает к себе внимание.

Но иначе никак нельзя. Дело в том, что посол Великобритании в Российской империи, Чарльз Уитворт, уже как сутки назад должен был покинуть пределы империи, а он тут, в русском Ревеле. Благо, что полицмейстеры города выполняют свою работу из рук вон плохо, да и никого не представили для слежки к персоне нон-грата Уитворту. Тех топтунов, что были в Петербурге приставлены к английскому послу, Уитворт быстро скинул с себя. Непрофессионально сработали. Нужна России, если хотят такие вот операции проводить, отдельная служба.

Второй мужчина мог показаться не меньшим франтом, пусть так же укрывался в плащ. Никита Петрович Панин всегда выглядел щеголем, высокомерным, смотрящим на всех иных людей с высока. На всех, но только не на своего собеседника, перед которым заискивал и которому пытался угодить.

Ну а третьим человеком был доверенный английского посла, Джон Малфой, выполняющий скорее функции телохранителя. Этот человек просто молчал, он умел «не слышать».

— Я нахожусь в полном изумлении, меня берет оторопь от того, что твориться в русской политике, — возмущался Панин, прямо заглядывая в глаза англичанину.

— Да? А по мне, так Россия, наконец, смогла оценить свои силы и вовремя принялась напирать в европейских делах, — спокойным тоном отвечал ему Уитворт. — Сильный диктует условия мира. Так было всегда.

Никита Петрович растерялся. У него были заготовлены новые витиеватые фразы и выражения, способные раскрыть все вопиющее возмущение чиновника на службе у русского императора, но произносить эти слова было бы неуместным. Английский язык несколько скромен на эпитеты, относительно французского, и все труды Панина подобрать нужные слова пошли насмарку.

— Не смущайтесь, друг мой и… истинный друг Англии, просто вы должны не летать в облаках и не воевать с ветряными мельницами, а здраво расценивать ситуацию. Да, Россия нынче в таком положении, что может многое диктовать. Чего там, захоти русские взять Стамбул, так Англия мало чем могла бы воспротивиться. Но сколь долго это может продолжаться? Запас прочности у моего государства велик, несоизмеримо велик. Нужно, так мы еще больше выкачаем ресурсов из колоний и восполним потерянное, — говорил Уитворт.

— Раз уж в таком тоне развивается наша беседа, то не могу не заметить, что мы, Россия, резко повысили цены на пеньку и лес для ваших кораблей. Восстановление и увеличение флота Великобритании — залог ее могущества. И это становится для Англии серьезной проблемой, — посмел возразить Панин.

Уитворт в очередной раз с брезгливостью посмотрел на обугленный кусок жареной свинины, что лежал у него на глиняной тарелке, поковырял мясо и только после этих манипуляцией ответил:

— С пенькой сложнее, но у нас и без того много канатов и найдем где купить еще. Ну а лес… Мы заключили уже соглашение со Швецией и там сушится лес для наших кораблей. А еще… У нас есть Канада. Надо и оттуда мы привезем ресурсы.

Панин не играл, он на самом деле восхищался Англией, всей своей поганенькой душой хотел тесного сотрудничества, прочного союза с этой страной. Поэтому Никита Петрович манкировал своими обязанностями и так и не отправился во Францию, чтобы, по поручению Павла Петровича, начать налаживание дипломатических отношений. Жаль, но французы сами проявили инициативу и сейчас Панин в Ревеле еще и потому, что скоро должен прибыть в Ригу сам министр иностранных дел Франции — Талейран. Тут уже никуда не деться, придется встречать и любезничать с лягушатником, провожать его с почетом и комфортом в Петербург.

— Вы так мне и не расскажете о самом волнующем? Опасаетесь? Кого? Этого пьющего мусора? — спросил Уитворт.

Сидящий неподалеку, за соседним столиком, мужчина встрепенулся и чуть ли не выдал себя.

«Курва английская, я покажу тебе еще мусор! Это я мусор?» — подумал Северин Цалко, зажевывая свою обиду куском свинины, еще более, чем у английского посла, подгорелым.

Казак слышал разговор Панина и Уитворта обрывочно, все же находился на значительном расстоянии от столика заговорщиков. А вокруг было столько шума, что расслышать даже не пытающихся говорить тише англичанина и русского чиновника, было сложно. Но кое-что Северин улавливал, насколько еще позволяло скудное знание английского языка.

Рядом с казаком сидел молодой парень, как раз тот, кто некогда отдавал письма, что перевернули всю историю с ног на голову, и Английский флот от тех событий сильно пострадал. Вот этот парень знал английский в совершенстве, но обладал чуть худшим слухом, чем у Северина.

— Если вы про заговор… — Панин наклонился к Уитворту и стал говорить так тихо, что никто больше не смог бы понять суть разговора. — Со мной Дерибас. Он к нам присоединился недавно.

— О превосходно! Он может привести даже и команду какого корабля. А что так? Почему Дерибас зол на императора? Так много наворовал, что решился и на измену? — усмехнулся бывший английский посол. — Кто еще?

— Беннигсен. Он уже должен был прибыть, по моему прошению, в Петербург, чтобы заниматься работой и в армейской среде. Он силовое исполнение, в случае, если не удастся объявить Павла сумасшедшим, — продолжал Панин. — Николай Зубов подбирает гвардейцев, которые лично ему обязаны, ну или Платону.

— Что Безбородко? Этот старый лис может все испортить, — спросил Уитворт и добавил. — Я сам говорил с канцлером. Он разделяет мнение, что России по пути только с Великобританией, а Франция — это политическая катастрофа. Не играет ли канцлер в свою игру? Но меня крайне смущает то, что Безбородко двигает этого франкофила Сперанского.

— О! Это фигура еще не понятная, но я не стал бы говорить и о том, что Сперанский влюблен во Францию. Нет, он, напротив, хочет откреститься от этого клише, не устает говорить, что он «За Россию», как будто кто-то вовсе желает Руси зла. А еще есть мнение, что это французы подстроили покушение на обер-гофмаршала. Вы же слышали, что в его карету стреляли? — говорил Панин.

— Так… Я особо не интересовался, — ответил Уитворт.

— Вот же сука! — прошептал Северин, сжимая кулаки.

В этот раз казак разобрал почти все слова и главное, что понял смысл сказанного. Уитворт отдавал лично приказ на устранение Сперанского, а теперь, словно и не при делах. Участие англичанина в покушении на обер-гофмаршала доподлинно известно, это и стало главной причиной того, что здесь, в Ревеле, находится лучшая опергруппа Сперанского. Так что лжет англичанка, цинично лжет!

— Поработайте с императором, чтобы обидел Суворова. Если фельдмаршал будет с вами, то это кратно увеличит шансы на успех, — сказал изгнанный посол.

— Я не знаю большего монархиста, чем Суворов. Но я попробую. Зять его с нами, это уже немало, — сказал Панин и вновь стал внимательным к словам англичанина.

— Госпожа Жеребцова будет нашей связной. Со мной ли, или еще с кем, кто прибудет из Англии, она будет знать к кому обратиться. Готовьтесь… А что Александр? Готов ли он? — быстро сменил тему разговора английский посол, вновь спрашивая о готовящемся государственном перевороте.

— Я был в бане с наследником. Он… признаться, мне стоило большого труда, и не только мне, но и временному нашему союзнику Палену, чтобы убедить наследника не идти на близкое общение со Сперанским, — сказал Панин, вновь потупив взор. — Александру импонирует этот поэт-выскочка.

Никите Петровичу было стыдно, что он так и не придумал, как смахнуть с игровой доски выскочку Сперанского. Панин уже понял, что недооценка этого поповича привела к тому, что нынешний обер-гофмаршал Михаил Михайлович Сперанский слишком высоко взлетел.

— Итак, он с нами? Александр? — спросил Уитворт.

Панин замялся. На самом деле, Никита Петрович оказался опутанным дипломатическим талантом Александра. Наследник много говорил, со многим соглашался, но после, когда наступало время анализировать разговор, Панин понимал, что наследник, на самом деле, ничего и не сказал. Все пустое, набор вроде бы связанных между собой слов, но в итоге… ни-че-го.

— С нами! — солгал Панин.

А может он и не врал… Сам чиновник, затеявший заговор достоверно не знал, с кем Александр. Но важно иное — наследник знает о возможном заговоре, но не знает об этом император. Между тем, Панин понимал, что случись так, что Павел отрекся, или с ним, с императором, что-то случилось, так никуда не денется Александр, примет корону.

— Вы больше не получите инструкций. За мной будут следить. Я подозреваю, что даже не император будет это делать. Будьте осмотрительны и держитесь подальше от Сперанского, но как только придете к власти, уничтожьте этого сына пастыря, убейте, или свергните его с Олимпа, втоптав в грязь, — сказал Уитворт и нервозно отодвинул от себя мясо.

— Что еще нужно сделать первостепенно, когда все случится? Вы же не сможете быстро вернуться в Россию, — заискивающе спросил Панин.

— Убраться России из Средиземного моря и продолжить войну с Францией — это все… Англия поможет, она купит у России все, она даст денег, она будет восхвалять в своих газетах русских героев… Вас восхвалять, сэр Панин. И я вижу именно вас канцлером. К черту старика Безбородко! Он предал свои же убеждения, — чуть ли не кричал Уитворт.

А после он, английский посол ушел. Какая же ошибка была совершена Уитвортом, что взял с собой только одного слугу-охранника. Не мог один человек защитить даже в теории, англичанина, если за дело взялся сам Северин, а куратором операции является Карп Мелентьевич.

Чарльза Уитворта брали не на выходе из таверны. Его путь был известен и предсказуем. Уже завтра, на рассвете, один из английских торговых кораблей пойдет на Туманный Альбион и высланный с позором английский посол не мог уже не не отправиться на судно, еще до рассвета, чтобы не опоздать.

— Что ви делать? Я есть английский посол, я… — возмущался Уитворт, когда в его карету на скаку ворвались люди.

В это время охранник англичанина уже был мертв, но его не скидывали с места кучера, чтобы лишний раз не привлекать внимание. Лишь боец перехватил вожжи и направил карету в сторону.

— Ты арестован, скотина! — прошипел Северин, ударяя Уитворта в челюсть, так, чтобы англичанин за минуту-другую, но потерял сознание.

В этом, в рукопашном бое, Цалко так поднаторел, что уже хотел бросить вызов и самому Сперанскому. Казак настолько чувствовал свою силу, что мог практически предугадать то время, в течении которого англичанин будет в отключке.

Карета мерно ехала не в порт, а, развернувшись, в сторону Пскова. Там, в лесу, Уитворта и планировалось прикопать. Пытать… да, англичанина планируется жестоко пытать, чтобы узнать все, а еще и заставить его написать все. Хотя последнее не столь обязательно, подделать можно. Но злоупотреблять махинациями не стоит, пусть англичанин своей рукой напишет нужное.

Северин тяжело вздыхал, понимая, что ему предстоит еще большая работа. Нужно же не убить, не допустить сумасшествия англичанина. Уитворт должен сам, своей рукой написать все, что нужно и даже что не обязательно.

А уже после убить и закопать в лесу. Да что это за погода, когда земля промерзла и могилу сложно выкопать?

*……………*…………*\

Петербург

6 ноября 1798 года

— 'Погиб поэт! — невольник чести —

Пал, оклеветанный молвой,

С свинцом в груди и жаждой мести,

Поникнув гордой головой!..', — декламировал я в карете [Смерть поэта Ю. М. Лермонтов смотреть в приложении].

— Михаил Михайлович, вы… слишком необычный человек, — сказал Миша Контаков, реагируя на прочитанные мной стихи.

Это я уже по второму кругу начал читать «Смерть поэта» Лермонтова. Я распорядился, чтобы это стихотворение в обязательном порядке напечатали, случись непредвиденное. Такая вот шалость от меня. Впрочем, я думаю над тем, чтобы опубликовать это стихотворение в любом случае, пусть и убрать некоторые строки в стихотворении, наиболее провокационные. А ведь должно быть вызывающе и оригинально. Поэт пишет произведения о своей же смерти. Это может будет интересным. Главное, чтобы не было опасным для меня. Нужно переработать стихотворение Лермонтова, сделать его чуть менее вызывающим.

— Михаил Михайлович, почему вы все же не согласились пойти на примирение? Ваш обидчик готов принести извинения. Даже прилюдно, — недоумевал Контаков.

Действительно, за последние два дня очень много раскрылось достоверных подробностей деятельности Марии фон Хехель. Я думаю, что часть из этих «достоверных» сведений, скорее всего, почти все — выдумка, поклеп. Это работа мадам Шевалье. Качественно француженка обложила австриячку. Теперь все знают, что баронесса прибыла в расположение русских войск и устроила оргию с казаками. Ну а Платов нынче, появись он в Петербурге, стерся бы в кроватях распутных столичных дам, настолько они возжелали варвара-казака, который, как животное, сладко и страстно…

— Я почти уверен, что ваши пистолеты будут выбраны для дуэли, — после продолжительной паузы, вдруг, сказал Контаков. — Они красивы, я не видел еще такой тонкой работы

— Михаил, ты больше волнуешься, чем я. Это мне должно переживать, — я усмехнулся.

— А вы излишне хладнокровны. Безразличие или излишняя самоуверенность — это тоже нехорошо, — заметил Контаков.

Я, действительно еще вчера смог просто отринуть все переживания, эмоции. Это умение из прошлой жизни. Даже нет, это — сверхспособность. Возможность унять эмоции в нужный момент дана далеко не каждому.

Между тем, мы уже подъезжали к Охтынскому лесу. Именно здесь, на окраине Петербурга, скорее, даже за пределами города и была назначена встреча. Места для меня знакомые, но вряд ли это сильно поможет.

А вот, что точно не повредит, а поможет, так это моя одежда. Рубаха и штаны были не то, чтобы пуленепробиваемыми, но «пулезадерживаемыми», точно. Пять слоев шелка, а между ними еще три слоя войлока. Летом такую не оденешь, можно и в обморок от перегрева упасть. А вот в начале ноября при морозце — самое то.

Я вышел из кареты, полной грудью вдохнув морозного свежайшего воздуха, посмотрел на небо. Начинался рассвет, и все вокруг было прекрасным настолько, что я словил себя на мысли, что можно даже приехать сюда с Катей и просто полюбоваться природой. Или не просто, но только, чтобы не застудить придатки любимой, сделать все в карете, ну а после вновь любоваться природой.

— Прекрасный день для смерти, — сказал я улыбаясь и закатывая глаза, совершая новый жадный глоток воздуха.

— Не играйте со словами и с Богом, Михаил Михайлович. Накличете беду на себя, — пробурчал Контаков.

— А между тем, моего обидчика нет, — сказал я. — И его секунданта также. Мы же приехали минута в минуту. Восемь часов ровно.

— Согласно правилам, мы ждем четверть часа, — с нотками радости сказал Контаков.

— Миша, мы ждем дольше, — решительно сказал я.

Безусловно, это было бы решением проблемы, если бы мой оппонент опоздал. По неписанному дуэльному кодексу опоздание более, чем на четверть часа — это поражение, проявление трусости. Я не верил, что Балашов забоится стреляться. Это было бы полным его крахом, хуже, чем смерть. Я присел на пенек и молча наслаждался прохладной погодой. Моя соболья шуба, да еще и в купе с теплой рубахой грели больше нужного. Так что от меня исходил пар.

— Еще три минуты, — сказал мой секундант, излишне суетясь, вышагивая взад-вперед.

Я не обращал особого внимания на переживания Контакова. В конце концов, стреляться мне, а не ему. А зарядить пистолеты, думаю, Миша сможет даже дрожащими руками.

— Все, время! — радостно воскликнул Контаков.

Я встал и осмотрелся вокруг. Пошел снежок, но он не нарушал тишину, установившуюся в лесу. А вот нарастающий шум подъезжающих карет все больше разрушал ту идиллию, созданную природой.

— А вот и подъезжает Балашов, — сказал я.

— Без медика дуэль может не состояться, — выискивал новые поводы для отсрочки дуэли Контаков.

— А вы прислушайтесь, друг мой! Приближаются две кареты, — усмехнулся я.

Какая-то лихость появилась. Я смеялся вслед старухи с косой, которая ходила вокруг поляны в предвкушении.

— Господа, наша карета загрузла в грязи. Я благодарю вас, что дождались, — сказал секундант Балашова, подойдя к нам с Контаковым. — Но, нет худа без добра. И мы встретили спешащего на дуэль медика, господина Базилевича Григория Ивановича. Это большая удача.

Я стоял отвернувшись. Мне нельзя разговаривать, кроме как со своим секундантом. Так что разговор, который затеял некий подполковник Веснович, бывший секундантом моего противника, не должен касаться меня. Все, я бессловесный механизм, лишь подчиняющийся правилам. У меня только один выбор остается — когда именно стрелять, на каком шаге.

— Выбор пал на пистолеты господина Балашова! — громогласно провозгласил Контаков, который с приездом моего противника резко стал серьезным и смог отбросить внешнее беспокойство, скорее всего внутренне продолжая переживать.

Ничего, мы еще сегодня напьемся. Я передумал сегодня умирать.

— Вот пистолеты уж блеснули, гремит о шомпол молоток. В граненый ствол уходят пули, и щелкнул в первый раз курок. Вот порох струйкой сероватой. На полку сыплется. Зубчатый, надежно ввинченный кремень… [отрывок из поэмы Евгений Онегин А. С. Пушкина глава 6 смотреть https://poetpushkin.ru/evgeniy], — бормотал я, но был услышан.

На меня обратили внимание, оказалось я громко говорил, был услышан, но никто замечаний не делал. По сути, я нарушаю правила дуэли, но ведь не обращаюсь ни к кому. Можно и молитву прочитать, это случается. Так разве имеют право секунданты одернуть дуэлянта, когда он молится? Нет, вот и сейчас стихи незабвенного Александра Сергеевича Пушкина, не стали останавливать. Впрочем, я сам остановился. Ну не читать же строки про Гильо, секунданта Онегина. Да и вообще, дуэль Ленского и Онегина изобилует нарушениями, похожими с теми, что и нами допущены. Например, опоздание одной из сторон.

— Господа, я еще раз спрашиваю о примирении, — не оставлял попыток секундант Балашова.

Миша Контаков посмотрел на меня с надеждой, но я проигнорировал запроc. Не потому, что был так принципиален, а скорее для того, чтобы в будущем мои недоброжелатели долго думали, стоит ли со мной ссориться. Можно же и пулю получить в наглую плоть.

Мы с Балашовым стали друг напротив друга. Я был в рубахе, мой противник так же. Но, в отличие от меня, ему явно было холодно. Моя же рубаха… А что, если он выстрелит, а пуля ударит и не произойдет ничего? Это могло бы стать если не позором, то поводом для многих разговоров. Не стоит об этом думать. Все же не зря были проведены десятки экспериментов. Пуля пробивает рубаху, но сильно замедляет ее, так что встречая следующее препятствие в виде плоти, пуля не заходит сильно глубоко, следовательно кратно увеличивает шансы выжить.

Тридцать два шага… Русская дуэль — самая жестокая, даже осуждаемая в той же Франции, откуда и пришел Дуэльный кодекс. Если дуэлянты стреляются, то это может быть смерть, а французы уже больше играют. Они свое отдуэлировали, когда в таких поединках в прошлом веке погибал цвет нации.

— Сходитесь! — поступила команда.

Сердце захотело забиться быстрее, ноги вздумали дрожать, руки трястись. Я унял эти тенденции, вздохнул полной грудью и сделал первый шаг на сближение. Были бы мои пистолеты, мог бы уже и стрелять, обязательно попал бы в Балашова. Пусть пистолеты для дуэли используются только один раз, и до того они должны быть не стрелянными, но эта пара, что я предложил, была точной копией тех пистолетов, с которыми я тренировался.

«Хладнокровно, еще не целя, два врага. Походкой твердой, тихо, ровно. Четыре перешли шага», — крутилось в голове.

Я стал медленно подымать пистолет, мой противник уже целился. Сложный выбор — выстрелить первым и ранить, может и промахнуться, а после оппонент просто убьет тебя. Я решил еще сделать не менее трех шагов. И вообще, не хотел я убивать Балашова. Ну не нужно плодить проблемы. Убью, обязательно сам император разгневается и того и гляди, чего учудит, в отставку, к примеру, отправит.

Шаг… Шаг…

«Его убийца хладнокровно… спасенья нет».

— Ты-тыщ, — прозвучал выстрел.

Левый бок обожгло, я пошатнулся, не удержал равновесие и припал на правое колено. Вдруг, даже стало тепло и первоначальная резкая боль притупилась. Я поймал себя на глупой, полной сумасшествия мысли, что это хорошо, что кровь пошла, не будет подозрений в мошенничестве. А Базилевич не расскажет никому, когда увидит мою рубаху в разрезе. Только медик и должен видеть мою рану.

Я поднял глаза и увидел страх у Балашова. Он чуть не сделал шаг назад, но нашел в себе остатки мужества и замер на месте. Мой обидчик стал боком, приложил пистолет к груди и, тяжело дыша, стал ждать своей участи.

Зажимая левой рукой рану, чтобы меньше вытекало крови, я встал.

— К барьеру! — сказал я.

Глаза Балашова выпучились, они наполнились безнадежностью, страхом. Но я в своем праве потребовать от оппонента подойти к центру отмеренного расстояния. Я так же направился к барьеру.

Мой обидчик уже не мог сдерживать трясучки, которая покорила его тело. Тут свою роль сыграл и холод. Я смотрел в глаза Балашову и медлил. Такую паузу уже можно было счесть за издевательство. Но я хотел, чтобы этот человек на всю свою жизнь запомнил тот страх, который он сейчас испытывал передо мной.

Снежинки падали мне на лицо и сразу же таяли, скатывались по щекам к груди, щекоча и отвлекая. Успел поймать себя на мысли, что более чувствую щекотку, чем боль в боку. Хороший день для смерти, по зимнему красивый, хотя еще только начало ноября.

— Ты-тыдыщ, — прозвучал выстрел, Балашов упал.

Нет, я не убил его, я выстрелил в ногу оппонента, даже не в кость, а так, мяса чуток отстрелил, чтобы оставался шрам, как напоминание.

— В следующий раз только в голову, — нарушая правила дуэли, негромко, прошипел я.

— Господин Сперанский, вы удовлетворены? — дрожащим голосом, то ли от переживаний, то ли от холода, спросил секундант Балашова.

— Если у господина Балашова нет желания продолжать эту дуэль, то я удовлетворен и считаю свою честь защищенной, — сказал я.

Через небольшую паузу Балашов так же признал дуэль состоявшейся.

Сразу же ко мне рванул, и не скажешь, что почти под пятьдесят лет человеку, да еще и лишний вес, Базилевич. Опытный медик, который получил необычайно богатый опыт на последней русской компании в Италии, видимо, оценил степень моего ранения, как более опасное. На самом деле, так и было. Что там, мяса чуточку лишиться? А у меня может быть и очень даже…

— Да помогите же мне! — выкрикнул Балашов. — Я истекаю кровью!

Я не видел лиц присутствующих людей, но предполагал, что даже секундант моего недавнишнего оппонента должен был состроить гримасу брезгливости. Такие воззвания — проявление слабости.

— Что это? — тихо спросил Базилевич.

Я понял, что он имеет ввиду. Мою рубаху.

— Это новые лекарства от меня, оплата клиник и открытие медицинского университета, — сказал я. — Вы же не хотели лишиться такого? Мало что ли у нас работы, чтобы сегодня умирать?

— Я не осуждаю, — шепнул мне на ухо Григорий Иванович. — Пуля застряла практически в подкожном жире, не опасно, но придется несколько дней полежать. Помогу вашему оппоненту, а то обвинят еще в невнимании.

Я вымученно улыбнулся. Только сейчас я и боль почувствовал и недомогание. А так же наступило некоторое опустошение. Ждешь события, ждешь, а вот случилось… И пустота. Ничего, я эту пустоту найду чем заполнить.

Приложения

М. Ю. Лермонтов. Смерть поэта («Погиб поэт! — невольник чести…»)

Глава 12

Глава 12

Петербург

5 января 1799 года

Праздники… В прошлой жизни я любил их, так как праздновал. Заказал хоть бы и по телефону себе развлечение и гуляй, не забывая выставлять с каждой рюмкой выпитого все больше требований к организаторам мероприятия.

Так и в Новый год. Отличный же праздник. Да, но не в этой, второй жизни. Тут мне пришлось сильно напрячься и показать такой уровень работоспособности, что и в прошлой жизни у меня не получалось демонстрировать. А в этом времени, я даже не знаю, кто и вполовину моего работает.

Должность обер-гофмаршала подразумевала организацию праздников. А тут еще и мирная конференция и много гостей иностранных. Даже его величество Павел Петрович, далеко не самый большой любитель пышных праздников, и тот выдал установку удивлять и шокировать. Ну так и пришлось это делать.

Как же мне повезло, что в Петербурге был Кулибин, да еще и представители моей мастерской в Надеждово. Они прибыли, между прочим, с образцами новых мощных ракет. Вот и переделали мастера эти ракеты в такие фейерверки-салюты, что я и в будущем не видал. Он же, встряхнув стариной, используя почти что неограниченный ресурс, Кулибин создал каскад из фейерверков и огней.

Отталкиваясь от опыта проведения своей же свадьбы и на персоналы ресторанов, сделали множество фонтанчиков с шоколадом, причем и с белым, и с молочным, и с перемолотым лесным орехом. А Кулибин придумал отдельные горелки, которые делали шоколад постоянно горячим даже в морозный день. И это далеко не все, что мы показывали гостям и императорскому двору.

Так мало того, что приходилось отвлекаться на устройство праздников, следить, чтобы было вдоволь еды, напитков на конференции, а там итальянцы, будто год не ели, так нас объедали. А еще документооборот конференции был на мне, прямое участие в переговорах по отдельным вопросам, в частности через меня решали с Триестом…

Хотелось послать всех к черту и долечиться. Казалось, пустяковая рана после дуэли то и дело начинала подгнивать и кровоточить. Все потому что перенапрягался и физически тоже.

Талейран, который-таки прибыл в Россию по личному приглашению российского императора, назвал меня что-то вроде двужильным механизмом, имея ввиду, что он, министр иностранных дел Франции, заметил, сколь много я работал и как точно я свои обязанности исполнял.

— Мсье Сперанский, вы еще больший француз, чем некоторые, кто себя причисляет к нашей нации, — заметил мой собеседник, делая глоток капучино и прикусывая кусочком шоколадной плитки. — А шоколад… Я его в кирпичах не видел.

— В плитке, мсье Талейран, этот шоколад в плитке. А что до того, какой я француз, то осмелюсь разочаровать вас и сказать, что никудышний. Между тем, господин министр иностранных дел Франции, в России все общество говорит на вашем языке, — сказал я, отпивая свой наикрепчайший кофе.

Клонило в сон, а рядом с таких ухарем, как Талейран нужно держать ухо в остро.

Шарль Морис Талейран воспользовался моим, лишь вежливым предложением посетить меня. Это приглашение было из разряда: «мое дело предложить, ну а ваше отказаться». Не отказался. А я ночь не спал, самолично бегал у Зимнего дворца и внутри его, проверял охрану императора на профессионализм. А тут, с самого утра этот сколький уж приперся.

Глупо бегать и играть в диверсанта? Нет, если я решаю, как мне поступить в случае активной фазы заговора. Самое простое — разгромить сейчас всех. Но, тогда сразу можно и застрелиться самому, так как не могут не остаться незамеченными смерти полсотни человек. Именно столько, на вскидку, я уже насчитывал заговорщиков. Я решил пустить кровь в Российском истеблишменте. А вот чью именно… Так что нужно точно знать, как устроена охрана, какова реакция на разные раздражители у дежурных во дворцах гвардейцев и все прочее.

А тут приперся какой-то министр. Но, как говориться, на ловца и зверь бежит. Я хотел поговорить с Талейраном, но сделать это иначе и чтобы я был инкогнито. Ну раз вышло так, как вышло, будем подстраиваться под имеющуюся обстановку.

Сидит один из самых скользких людей эпохи, который по такой характеристике только может и Александру Павловичу уступит, ест мой экспериментальный шоколад… Да у меня жена только одну плитку и попробовала.

— На меня работает лучший кондитер в Париже, скорее всего и во всей Франции, но я никогда не ел такого шоколада. В конфетах — да, в жидком виде употреблял, но не в плитках, — мастерски уводит тему разговора Талейран.

Он уже в который раз хочет поймать меня на расслабленности. Спрашивает о том, чем я, могу увлечься в разговоре. А потом бац… и вопросик по делу. Жук хитрый, но несколько предсказуемый.

А что касается шоколада в плитках, то мы научились делать какао-масло и поэтому никаких более проблем в изготовлении данного продукта нет. Кроме того, что нужно ставить кондитерскую фабрику, так как только на плиточном шоколаде можно сделать состояние. Сахар свой имеется, какао-масло есть, дело только за качественными какао-бобами. И тут засада, так как более всего какао-бобы доставляли англичане, а торговля с ними сейчас сильно провисает. Уверен, что ненадолго, но до окончания войны точно.

Какой именно войны, еще бы уточнить. По нынешним реалиям назревают еще войны, не одна. Жаль, что нет у России ядерной дубинки, чтобы всяка-разные не шастали испытать судьбу к нашим границам или к тем странам, что доверились нам. Так что войну развязать, как два пальца об асфальт. Кстати, нужно подумать о его добычи.

— Вы прогнозируете войну России с Англией? — резко спросил я, используя тактику Талейрана против его же самого.

— Я не оракул Дельфийский, или… — начал отвечать Талейран, но я перебил его.

— И все же, — настаивал я.

— Только лишь конфликт, и то на море, и, скорее всего, удар будет нанесен по вашим союзникам, например, Дании, — отвечал Талейран, бросив недовольный взгляд.

И я так же думаю, что некоторые действия англичане все же осуществят. После небольших, незначительных, но многочисленных побед англичан на море, в основном это были стычки с отдельными кораблями Франции и немногочисленными эскадрами, бриты притаились. Даже тут, в Петербурге, говорят о том, что все верфи Туманного Альбиона загружены заказами на строительство кораблей. Англичане возят лес из Канады, Швеции, России. Похоже, что Великобритания решила показать всем истину суждения, что она владычица морей.

— Почему Франция ничего не предпринимает, чтобы разрушить верфи англичан? Вы же можете высадиться даже в Ливерпуле. Ирландия ваша, — говорил я.

— Мсье Сперанский, я понимаю, что вы писатель и фантазия у вас развита, но… — Талейран замолчал.

Не хочет признаваться, что французский флот сейчас находится в далеко не лучшем состоянии? Старые порядки на флоте не работали, республиканские в должной мере не заработали, а теперь так и наполеоновская диктатура меняет правила комплектации флота. Вот только Бонапарт может быть очень эффективным менеджером.

— Моя фантазия привела вас сюда, ко мне, мсье. Не правда ли, вы тут еще и по той причине, что ваша агентесса Мадам Шевалье раскрыта? — перешел я к самому важному делу.

— Агентесса? — «покрутил» на языке слово Талейран. — Это звучит интересно, но с чего вы взяли, что она моя и еще и раскрыта, хотя об это говорите только вы? И вообще, вы пытаетесь приписать шпионскую деятельность простой актрисе, и говорите об этом, как о свершившимся факте, которому не нужны и доказательства.

— Вы хотите узнать доказательства? Вы их уже сейчас предъявили мне. Смотрите, мсье! У вас скрещены руки — вы напряжены более обычного. У нас не было такого открытого и провокационного разговора, чтобы вы так волновались, а я даже на расстоянии вижу, как учащенно пульсирует у вас жила. Далее, вы почесали нос — это признак лжи. Мне продолжать? Кстати, Шевалье выдала себя сама и больше вашего она была не сдержана, — умничал я.

Элементарный боди лэнгвидж знает почти что каждый, ну или многие люди в будущем, особенно переговорщики. Этот подход не всегда верный, например, нос, действительно, может чесаться, или же запрокидывание ноги на ногу — быть обычной позой для собеседника. Но и у меня не было цели читать Талейрана. Уже было понятно, что о Шевалье он знает. Просто мне не хотелось говорить, что за ним, как и за всеми его людьми, следили и контакты с Шевалье были.

— Вас нужно бояться? — спросил Талейран. — Вот я думал, что уже понял вас, а тут шпионские страсти.

— Со мной нужно иметь нормальные деловые отношения, — улыбнулся я. — Шарль, вы же не Наполеону служите, до возвышения генерала, вы не служили и Директории. Вы служите Франции. Правильно ли я понял?

Наступила тишина. Я и не рассчитывал ни на быстрый ответ, ни вообще на то, что Талейран ответит.

— Шарль, давайте исходить из того, что я знаю о Шевалье и о том, что вы ее курируете. И, я прошу вас, воздержитесь даже от мыслей расправиться со мной. Эти мысли небезопасны, для тех в чью голову они приходят, — сказал я улыбнувшись.

— Такой у нас откровенный разговор начался, что и не поверишь, что мы политики. А не скажете, где сейчас находится Чарльз Уитворт? Не знаете? — лукаво спрашивал Талейран.

— Понятия не имею. А по-вашему я должен был это знать? — деланно удивился я.

— Покушение… исчезновение посла… Не находите, что это выглядит несколько подозрительно? — решил пойти в контратаку Талейран.

— Нет, — решительно сказал я. — Итак, мсье…

И я стал выкладывать то, что жду от Шарля Талейрана. Ни много не мало, а я его вербовал. При этом в ход пошли и большие суммы денег и угрозы, что российский император узнает о том, что это именно он, министр иностранных дел, подложил под и самого Павла и под наследника некую актрису, что взяла себе псевдоним Мадам Шевалье.

Наполеону будет куда проще и выгоднее расстрелять Талейрана, но не ссориться с Россией. Тут такие перспективы!.. Павел Петрович, например, да хранит его говорливый язык Бог, на конференции сказал, что персидский шах вполне может пропустить даже французские войска через свою страну. Ну а из Персии вполне удобно идти в Индию, если только продумать запасы воды, а логистику и персы укажут. Ну зачем об это говорить? Нужно же тихо делать!

— Наполеон может проиграть. Вы же понимаете это? Кому тогда спасать Францию? Наследники французской короны — это слабые люди. Вы, любезный Шарль, будете тем, кто сможет в период особой опасности, спасти Францию и французский народ, — заканчивал я свою пламенную речь.

Талейран молчал, смотрел на меня пристально, почти не моргая. Не спешил и я продолжать. Как бы не хотелось избежать такой ситуации, что министр откажется от сотрудничества и тогда… Убийство человека — это не всегда отличный вариант решения проблемы. Тем более, что пока Франция, как раздражитель для англичан, нужна. Но не должен он противиться шпионить для России. В иной реальности это делал, так почему в этой не поступать так же?

— А вас не станет, уж простите, но одно покушение было, — задумчиво после паузы начал говорить Талейран. — Кто узнает обо мне? Кто поможет мне остаться в высоком статусе во Франции, случись так, что будущее моей страны будет зависеть от другого монарха?

— Я понял вас. Император будет знать, но я постараюсь сделать так, что более никто не прознает, — сказал я.

— Его величество… Он… Как бы так сказать?.. Импульсивен, много чувств у него в политике, может и навредить мне, — нашел-таки слова Талейран и не назвал Павла Петровича сумасшедшим.

— Всегда есть риски, но в данном случае, они оправданы, — сказал я и улыбнулся.

— Тогда… И вы послужите интересам Франции! — предельно серьезно сказал Талейран.

— Моя позиция уже служит хорошим отношениям между нашими странами. И не забывайте, любезный Шарль, что у меня есть что сказать императору, у вас, нет, — ответил я на попытку уже моей вербовки.

Еще немного мы бодались взглядами, после перекинулись угрозами, чередуя их любезностями, но остались на своих позициях: Талейран шпионит для России, а я друг Франции. Понятно, что министр не станет сообщать секретную информацию, к примеру, об экономике, вряд ли он будет слать сведения и о политике Франции в отношении третьих стран. Но, что касается России, расскажет.

— Скажите, любезный Михаил, а вы всерьез считаете, что такое положение дел в Италии жизнеспособно? Это же смех, а не государства. Что это за такое? Тренское епископство? Это же нежизнеспособное образование, — сменил тему разговора Талейран.

Да, и мне так кажется, что то самое Тренское епископство, да и герцогство Модена, или Генуэзская республика — это все не серьезно. Однако… разделяй и властвуй. Такое положение дел, когда политическая карта Италии вернулась к 1796 году, выгодно России. Мы устанавливали свое влияние в регионе.

При этом удивительно, но мы очень щедро делились. Тут частью и Австрия восстанавливала свои позиции, например в Милане, и Франция Геную и Парму почти получала, пусть там и были восстановлены прежние правители, но монархи подписали такие договора, что, по сути, они оказывались вассалами. На такое император Павел Петрович пошел без терзаний, для него был важен сам факт возвращения монархов на их престолы, а уже под чей гнет они попадали — вторично.

Петербуржский Конгресс закончился триумфом российской политики. На его полях блистал Александр Павлович, которому император поручил представлять Россию. Нет, император не фраппировал конференцию, он выступил с речью, приветствовал всех участников, но конкретно в работе не участвовал уже потому, что кроме Фердинанда Неаполитанского достойных монархов тут не было. Правда и короля Неаполя назвать «достойным» можно только с очень большой натяжкой.

Ну а наследник Российской империи раскрылся в полной мере. Он блистал, восхищал, влюблял в себя прессу, причем в большей степени зарубежную. Освещали событие даже представители английских газет. Если бы был при русском императоре аналитический отдел спецслужб, то уже могли бы понять о заговоре и чьи уши виднеются в нем. Английские газеты превозносили Александра и противопоставляли его Павлу.

Но итогам конференции все получали свое назад, но… Россия устанавливала протекторат над Ионическими островами, несмотря на то, что турки не были представлены на Конгрессе, это уже случившийся факт, что Корфу — город имперского значения. Это я такой термин ввел. Сложнее получилось с Дубровником, вернее за него вступились австрийцы, те же французы в лице Талейрана, но Будва и Которская бухта за Россией оставили. А Дубровник — свободная республика.

Кроме того, Триест так же оставался под русским протекторатом. И как же было сложно это сделать! Австрийцы, присутствующие на Конгрессе, вели себя так, будто они не потерпели поражения от Наполеона, а стоят уже где-то в пригороде Парижа. И даже после того, как именно их кандидат стал герцогом Милана, когда было заключенно выгодное Австрии торговое соглашение с Венецией, аппетиты Габсбургов только возросли.

К примеру, Вена не соглашалась с тем, что герцог Пармы Фердинанд I оставит при себе парламент и войдет в зону влияния Франции, как и Генуя. Вместе с тем, Сардинское государство становилось, по сути, в зоне интересов и России и Австрии. У нас было соглашение о том, что русские корабли будут заходить на остров Сардиния, ну и к власти в Сардинии и Пьемонте пришел Карл Иммануил IV, выказывающий лояльность Австрии и выступавший, пусть и вяло, но против всего французского. И это несмотря на то, что был повязан с французскими Бурбонами.

Но все решилось. А России еще и выплатят все эти государства суммарно пять миллионов рублей, ну или товарами отдадут эти деньги. Для всех в купе итальянских государств эта цифра не такая уж и большая.

Вот только Англия… Англичане, вопреки тому, что Павел Петрович их звал, не прибыли на конференцию. Кроме того, когда во всю шли переговоры в Петербурге, Великобритания выставила ультиматум Дании, чтобы та предоставила доступ к Датским проливам для английского флота, иначе бриты чуть ли войной не грозят.

— Будет война России и Швеции? Как думаете? — спросил меня Талейран, когда речь вновь зашла о прогнозах.

— Поживем, увидим, — уклончиво ответил я.

— Так-то оно так, мсье Сперанский, но присмотритесь к Швеции, король Густав очень жаждет славы. А еще… Он думает оскорбить дочь вашего императора, развенчаться с ней и выслать с позором в Россию, — вот и начал работать русский шпион Талейран, уже и нужную информацию дает.

На самом деле, это уже очевидно, что Англия накачивает оружием Швецию. Уж не знаю, как англичане умудрились быстро нарастить производство оружия, но мало того, что на Британских островах формируются свои армии, так и шведские войска сейчас почти что полностью перевооружаются английскими ружьями и пушками. Против кого? Ясное дело.

Производственные возможности Англии такие, что прям зависть берет. Вот потому я и наметил планы расширения и через год покупки еще двух металлургических заводов, буду на них делать рельсы прокатом, чтобы начать уже охватывать европейскую часть России железной дорогой. Если ускорим логистику в стране, то должен начаться производственный бум и без моего прямого участия во всех процессах.

Но вернусь к политике. Так русско-датский союз помогает усложнить логистику для Англии и той сложнее выходит не только торговать, но и снабжать шведскую армию, которую англичане выбрали для «наказания» России. Дания под угрозой. Что-то из истории такое помнил, как англичане бомбили Копенгаген, этот эпизод еще изучался в военных учреждениях. Но вот конкретику, не могу привести [в 1807 году состоялась превентивная англо-датская война в ходе которой датский флот был пленен].

Между тем, русско-французские отношения укрепляются, а на Конгрессе прозвучала идея взять пролив Зунд под совместный русско-датско-французский контроль. Кто сделал такое предложение, может даже озвученное и в шутку, тот подписал Дании приговор. А я чуть ли не умолял канцлера Безбородко уговорить датчан отвести их флот ближе к русским портам. Заберут же англы себе, а нам, вероятно, воевать еще с Англией на море. Ну или хотя бы показать, что и мы не лыком шиты, а бить умеем во двух стихиях: и на суше и на море. Думаю я, что адмирал Ушаков сейчас еще более умелый и решительный командующий, чем в иной реальности, и не должен в тактике уступить тому же Нельсону.

— Фух… Утомил, — сказал я, когда зашел внутрь своего дома, проведя, наконец, Талейрана восвояси.

Он прямо от меня отправлялся во Францию, причем окружными путями через Данию, до которой доберется на корабле, а после по суше. Министру иностранных дел Франции нужно набраться сил, так как через три месяца стартуют мирные переговоры между Францией и Австрией, которые спровоцированы русским императором. Павел хотел примирить стороны в Петербурге, но австрийцы воспротивились еще и такой бонус давать России, как мирный договор между Австрией и Францией.

Глава 13

Глава 13

Петербург 5 января 1799 года

— А-ну, иди сюда! Михаил, я жду от тебя объяснений, — уже в холле дома встречал меня Матвей Платов.

Он выждал, пока я договорю с французом, даже не показывался в поле зрения, когда мы с Шарлем Талейраном вышли из моего кабинета, Платов появился, как черт из табакерки, тут все, можно расслабиться и начать высказывать мне претензии. Чем, собственно, и занялся атаман.

— Здесь разговаривать будем? — усталым тоном спросил я друга. — Или в мой кабинет зайдем?

Платов огляделся, нашел взглядом сдерживающую смех мою жену Екатерину и решил, что столь деликатные претензии, которые Матвей Иванович хотел мне высказать, при дамах лучше не озвучивать. Хотя, чего там… Катя была в курсе. Весь Петербург был в курсе.

Усталость от разговора с Талейраном постепенно, но неуклонно сменялась игривым настроем. Ощущение враждебности сменилось дружелюбностью, ушла необходимость следить за каждым своим словом, ждать подвоха. И весь этот напускной гнев, якобы, гнев, Платова только лишь веселил.

— Я казак, но и дворянин, могу и на дуэль вызвать! — начал разговор Платов, когда мы с ним оказались наедине.

— Учти, что тогда оружие выбираю я. Будем биться… — я задумался. — Подушками тех дам, которых ты уже ублажил.

Я рассмеялся, казак не смог так же скрыть улыбку, пусть и сдерживался.

— Нет, ну что происходит? Это же как нравы-то пали в России? При живых мужьях этакое творят. За уды меня хватают и ведут… — уже, скорее, жаловался Платов. — Ты представляешь? Муж, а она… Вот так схватила, а я, кабы уды мои драгоценные не повредить и иду, как бычок на заклание. А муж в соседней комнате кофий пьет.

— Ну так ты же идешь, вот и ведут тебя! — я уже не мог, в голос смеялся.

Стоило Платову прибыть в Петербург для награждения, как началась, как я это для себя назвал, «платомания». Казалось, серьезные матроны, или даже недавно вышедшие из юного возраста молодые жены престарелых мужей, начали искать встреч с казаком, который прославился историей с баронессой фон Хехель. Эта сплетня обросла такими подробностями, что диву можно даваться, насколько же извращенные умы у русской аристократии. Куда там порнографическим книжкам из будущего! Вот многим дамам и захотелось безудержного и грубого секса. Муж? Разве он должен стать преградой для таких дел? Некоторые мужья, так сами приглашали Платова к себе, наверняка знали, что должно произойти.

При этом, Матвея ни разу не пригласили на официальный прием, но он уже побывал чуть ли не в трети домах Петербурга. Делал это почти тайком, так как его приглашения на ужин не особо афишировались. Ну а там… Редко какой ужин не заканчивался тем, что Платов задерет платье дамочке. И вновь похождение ненасытного казацкого жеребца обрастали пикантными подробностями, неизменно в которых было то, что кобылка оставалась покрытой, довольной аж до слез счастья.

В чем тут психология поведения женщин? Могу только догадываться, но есть в истории и аналогии. Например, старец Распутин… Может дамы так устают от всех условностей, но просто хотят безусловного секса, природно-животного? Галантный век, в любом случае развратил русскую аристократию.

Насколько я знал, в первую неделю таких встреч Платов ходил гоголем, гордился и считал себя неотразимым. Спрашивал меня, почему он так редко бывает в Петербурге. И выражал надежду, что впредь будет в столице показываться чаще. Даже задумывался дом себе прикупить, проживая пока у меня. Но после, когда он понял, что чем дальше, тем больший охват петербургских женщин, а слава о казаке Платове не совсем такая, какую хотел бы иметь атаман, Матвей занервничал.

— Как мне это остановить? Я уже дважды стрелялся, а на дуэль был вызван одиннадцать раз, благо большей частью примерились. Я не боюсь этих забав с дуэлям, но сколько же можно? Я выспаться не могу: или у дамы ночь в атаку хаживаю, или встаю сильно рано, чтобы не опоздать и прибыть на дуэль. Да мне денег жалко, чтобы покупать каждый раз новые пистолетные пары. Я уже жалею подполковника Кантакова, который у меня неизменный секундант. Он же службу вести не может только и бегает со мной на забавы дворянские. Ладно бы бились, так все еще просят, кабы не на саблях рубились. И кто вообще придумал каждый раз дуэлировать новой пистолетной парой, даже если и не стрелялись вовсе? — выговаривался Матвей Иванович Платов.

— Зато сколько новых знакомств! — продолжал смеяться я. — Ты же так себе и партнерах в делах коммерции быстрее меня сыщешь.

— Да, ну тебя! Я же с проблемой, как к другу пришел. Тем более, что это от тебя такая слава пошла. Знаешь шутку, какую в Петербурге уже все говорят? — сказал Платов, а я, не имея возможности ответить, так как залился в смехе, только кивнул головой.

«А вы видели, какие уды прячет в штанах казак Платов?» — спрашивает одна дама преклонного возраста у подруги.

«Конечно же, весь Петербург видел его уды — они удЫвительные»

Вспомнив анекдот-каламбур, я уже не мог не только говорить, но и слушать Платова, настолько было смешно.

— Вух… Так могут и швы разойтись на ране. Матвей, так это же слава! Сам Суворов позавидует, — чуть успокоившись говорил я. — Ну а серьезно, так должны забыть тебя скоро. Или ты был таким умелым и неутомимым, что дамы не смогут тебя забыть?

И снова смех, но Платов, зарядившись от меня весельем сам стал смеяться. Он умеет принять шутку, а иногда интересно пошутить, даже над собой. Такой себе мужик с большими погонами, которых пока и не изобрели.

Кстати, я подал идею с погонами и знаками различия Аракчееву, объяснил, как я это вижу и что это даст армии, ну а он обещал поговорить с государем насчет погонов и значков на манжетах, и покажет рисунки с ними. И сейчас можно вполне себе определить кто перед тобой, по тем же эполетам, но погоны, как по мне, намного практичнее. И тут, в моем проекте, разделение по родам войск присутствует.

Почему не сам пошел к государю в предложением? Так куда еще мне и эта слава? Перед дуэлью я отдал в печать большую статью с геометрией Лобачевского… Уже Сперанского. И у меня и так слава изобретателя, литератора, военного… Это все я? А, если бы не отдавал некоторые изобретения другим людям, тому же Захарову, или медицину Базилевичу? Тут попахивало таким мистицизмом, что на фоне увлечения этим гиблым делом про всякие там духи, высшие силы, еще и привлек бы излишнее внимание со стороны идиотов-спиритистов, или как называются те, кто занимается спиритическими сеансами. Спиридасты?

— Так, все пустое. Уеду я скоро, так что потерплю, — занимался само убеждением Платов.

— А через девять месяцев приезжай, Матвей, в Петербург снова. На крестины будем хоть с тобой вместе. Детей же в высшем свете родится видимо-невидимо, да все на тебя похожие, сразу с залихватскими казачьими усами, — подначивал я Платова. — И знаешь, друг, если они и характером в тебя, то так и Россия измениться, станет в высшем свете много порядочных и душевных людей.

Платов рассмеялся в этот раз еще громче, чем я.

А я-то тут думаю, как Россию сделать сильнее, как общество изменить к лучшему. А ведь выход-то есть: нужно найти с десяток порядочных особей мужского пола из высшего света и оплодотворить всех женщин из высшего света и все… Развитие попрет…

— Господин Платов, муж мой, — в кабинет зашла Катя. — Уж простите меня, господа, но сгораю от любопытства, отчего вы так веселитесь. Стены дрожат от смеха.

— А когда Матвей Иванович ходит на ужины в петербуржские дома, там стены дрожат не от смеха, а от… — я осекся, но и так все поняли от чего трясутся стены, скрипят кровати и сотрясаются сердца женщин.

Катя прыснула и отвернулась, подрагивая плечиками от смеха.

— Мне уехать? Или все же дуэль? Ты чего прислал за мной, чтобы посмеяться? — Платов уже был серьезен и в том состоянии, что еще одна шутка и мы с ним рассоримся.

— Прости, тут было этот французский министр, приехал ко мне, подставил сильно. Теперь все будут думать, что я французам подыгрываю. Так что несколько я озадачен, вот и отвлекаюсь в смехе, — я посмотрел на Катю. — Душа моя, тебе не составит труда распорядиться нам тут…

— Только не кофе, эту гадость пейте сами. Мне водки, — поспешил сказать Платов.

В принципе, уже не так, чтобы утро, сегодня я во дворец не поеду, так что…

— Давай, Катя водочки нам, да огурчиков, грибов соленых, — сказал я.

— Хорошо, — буркнула недовольно жена, но пошла распоряжаться.

После того, как я прибыл домой с дуэли, да весь в бинтах, бледный, я боялся, что может случиться выкидыш, так она переживала. А потом, несмотря на то, что рана была пустяковая, Катюша не отходила от меня ни на минуту. Доктор Базылевич даже давал Кате то ли валериану, то ли пустырник, чтобы она сильно не нервничала.

А я, гад такой, стал пользоваться тем порывом нежности и заботы, которые проявила Катя. Вот и сейчас, вместо того, чтобы напомнить мне, что я обещал супруге дописать восьмую главу «Трех мушкетеров», собрался пить с Платовым.

Но мне нужно было расслабиться от всех дел. Начиналось профессиональное выгорание, причем по всем профессиям и направлениям. Я тоже человек, а не механизм. Мирная конференция и мое активное участие в ней так подкосили, что и в отпуск бы куда отправился. На дачу, в Надеждово, хочу. Это всякие там политики под шампанское и кофеек с печенюшками общались, а весь документооборот был на мне. Выверял договора до запятой, до каждой формулировочки, казалось, маловажной, но могущей в будущем выстрелить. И пусть мне помогал Цветков и его команда, выходило все равно очень много работы. У меня же еще и встречи были.

Александр Павлович торговал лицом, охмурял политический, прежде всего итальянский истеблишмент, царевич был велик в своей многоликости. Но, что касается конкретики, тут работа легла на канцлера Безбородко, да продлятся его дни, и так уже чуть ли не на год пережил себя того, из иной реальности.

Мне так же приходилось общаться со вторым эшелоном политиков. Тут уже была конкретика и разговор о формулировках, систем сдержек и противовесов, ближайших перспектив и стратегий. Ведь как получалось? Александр скажет представителю Датского Государственного Совета, что Россия не против, в принципе, создать еще более плотный союз с его страной, ну а остальное, — это мое. Решать в каких условиях Россия вступится за Данию, в каких можно было бы несколько воздержаться, экономические вопросы, в обязательном порядке.

К примеру, в Ревеле, так любимому датчанами в Высоком Средневековье, должны были создаваться два завода по производству пока что паровых машин, но с перспективой на постройку пароходов, когда технологии станут более чем обкатанными. Еще один завод, с основой из датско-русских рабочих и инженеров я предложил создать в Петрозаводске, это уже будет оружие. Думаю, что такая кооперация с датчанами пойдет на пользу России.

Ну и флот… Я упирал на то, что по весне нам нужно создавать общие флотские группировки, по принципу, который был отработан в Средиземном море. Кроме того, я уже и направлял письмо в Адмиралтейство, чтобы вызвали Ушакова. Его опыт и на Балтике мне кажется необходимым.

А еще приходилось продумывать меню, сувениры и подарки, разруливать пикантные ситуации сексуально невоздержанных делегатов конференции. И многое… многое…

— Давай, пока не начали пить, скажу, зачем хотел говорить с тобой, — сказал я атаману.

Платов кивнул головой. Встав с кресла, я подошел в своему сейфу, провернул ключ и извлек оттуда, из вороха бумаг и папок, нужное. Это был бизнес-план по созданию вначале конки, а после и полноценной железной дороги в самом узком междуречье Волги и Дона.

— Кратко тебе скажу, Матвей Иванович, а завтра уже почитаешь документы перед своим отбытием на Дон. Нужно скупать земли, о которых я тебе говорил. Деньги можешь занять у меня, — обрисовало я ближайшие задачи.

— А почему ты сам не купишь тогда земли? — удивился атаман.

— Матвей Иванович, там же казачья земля, без вас, казаков, я ничего не решу. Ну и калмыки… у них рядом выделенные Казачьим Кругом кочевья. Мне что воевать с каждым отрядом казачьим? Так что одалживай у меня деньги и даже без процентов. Когда проект станет приносить серебро, с этого и отдашь. А он станет приносить. И мы должны быть первыми во всем. Уже через год на Волге появится более десяти пароходов, на Дону — пять. Дон выходит в одно море, Волга — в другое… Да, что я тебе рассказываю, сам же понимаешь, а завтра поговорим подробно, — сказал я, а после усмехнулся и добавил. — Вот только посмотри на мою жену, так и отсеку то, чем восхищается пол Петербурга! У тут, у меня в соседях дама есть… Старовата, правда, но красива. Красы не виданной аж все десять пудов и более того на ней имеется, так что смотри… [10 пудов — 160 кг]

*……………*…………..*

Копенгаген

14 января 1799 года (Интерлюдия)

Пронизывающий холодный ветер с моросящим дождем бил льдинками в бледное лицо адмирала Гарацио Нельсона. Датские проливы оказались не гостеприимным местом во всех отношениях. Тут и погода ужасная, грозящая многим матросам и офицерам болезнями, сложная навигация. И эта личная чертова морская болезнь никак не хотела отступать перед настырностью прославленного английского флотоводца. А сейчас в условиях волнения на море Нельсона еще больше тошнило, еще больше кружилась голова.

Прозвучавший ультиматум Дании был отвергнут. И это несмотря на то, что англо-ганноверская сухопутная армия заняла датскую провинцию Зеландию и не встречает достойного сопротивления нигде. Нельсон считал, как, впрочем, и все, что датский король безумен. Но в отличие от датчан Нельсон посчитал безумцами и Государственный совет Дании, который и управляет страной.

— Истинные безумцы! — восклицал английский адмирал. — Неужели они ничего не слышали про то, как я расправился с Брестом?

На самом деле Нельсон нисколько не сомневался: ни в своих силах, ни в том, что датский флот сможет воспрепятствовать принуждению к покорности датчан. Ишь ты! Вздумали под русских лечь!

Все уже было готово, чтобы начать бомбардировку Копенгагена. Единственное, что не позволяло запустить процесс сожжения столицы Дании, так то, что датский флот не разгромлен. Мало того, так еще и русская эскадра зимовала в датско-норвежских портах.

Выбор января для атаки на Данию был обусловлен тем, что нужно не дать России возможности полноценно вступиться за своего союзника. Зимы нынче суровые и не то, что петербуржский порт замерз, но и в Рижском заливе такие льды, что не проломить и не растопить.

Успехи русского флота в Средиземном море, видимо, вызвали ревность у командования Балтийским флотом. Корабли, особенно на фоне обострения отношений с Англией и Швецией, стали чаще демонстрировать Андреевский флаг. Пусть и далеко не все русские морские командиры могли принять факт того, что Англия становится врагом.

Слишком много было ранее совместных операций, учений, а еще и русские офицеры проходили практику в английских флотах. И все это вызывало в русском флоте в крайней степени дискомфорт. Но не настолько, чтобы не подчиниться приказам. Так что шесть линейных кораблей, восемь фрегатов и еще девять брандеров и вспомогательных судов русские к Дании подвели.

Между тем, и датский флот был весьма даже не слабым. Датчане имели двенадцать линейных кораблей, еще двадцать пять прочих кораблей. Однако же еще целых тринадцать линейных кораблей датчане имели в резерве. Благодаря коллаборации с русским флотом удалось минимально укомплектовать эти корабли лишь для того, чтобы отвести в сторону не замерзших портов Пруссии. Прусское королевство не посмело отказать русскому императору в такой малости, чтобы сохранить часть датского флота.

Нельсон привел к проливам более пятидесяти кораблей. Англия сильно рисковала, держала план операции в такой строгости и секретности, как никогда ранее. Флот не собирался в одном месте, а концентрировался в четырех английских портах, напрягая тем самым французов, которые были почти уверены в том, что Англия в ближайшее время решится на масштабную десантную операцию в Ирландии.

Наполеон Бонапарт, приверженец решения вопросов больше через сухопутные сражения, лично создал программу по оснащению ирландских портов береговой артиллерией. Ирландия становится похожей на остров-ёж, весь такой колючий ощетинившийся, пусть и устарелыми французскими пушками, но способными доставить массу неприятностей английским кораблям. И не так уж и много на острове есть мест, чтобы можно было планировать десант вдали от франко-ирландских укрепрайонов.

— Что ж, — подавив в себе очередные рвотные позывы, сказал сам себе Нельсон, а после решительно и громко скомандовал. — Начинаем выдвижение навстречу датскому флоту.

Можно было пробовать начать обстрел Копенгагена, но Нельсону хотелось убедительной морской победы, чтобы на фоне ее государственный совет Копенгагена стал еще более сговорчивым. Нужно вывести Данию из под контроля России и даже попробовать использовать это государство в предстоящем русско-шведском конфликте.

* * *

Йохан Ольферт, адмирал датского флота. После двух отговорок на приглашения, адресованных русскому адмиралу Петру Ивановичу Ханыкову, сам отбыл на флагман русской эскадры семидесятичетырех пушечный линейный корабль «Всеволод». Этот русский линкор был спущен на воду меньше трех лет тому назад и считался красой Балтийского флота. Он был разукрашен в «павловской» традиции и выглядел именно что больше красой, чем грозой.

Когда шла речь про то, чтобы отвести часть датских кораблей в прусские порты, Фишер и Ханыков вполне себе плотно поработали без особых задержек и сложностей. Но, как дело коснулось прямого боестолкновения с английским флотом, русского адмирала словно подменили. Фишер не хотел думать о том, что русский вице-адмирал просто саботирует все недавно заключенные между Россией и Данией договора, направленные на помощь Российской империей своей союзнице.

На самом деле именно так и было. Петр Иванович Ханыков для себя не мог даже вообразить, как это можно воевать с Англией. Три с половиной года назад Ханыков командовал русской эскадрой, которая совместно с британским флотом участвовала в блокаде побережья Батавской республики [Нидерланды во время оккупации Францией]. Тогда английское командование всячески ублажало, льстило, одаривало русского вице-адмирала. Ханыков даже был награжден английской шпагой, украшенной многочисленными бриллиантами. И это оружие сейчас во время фактической войны России с Англией вице-адмирал носил с честью и гордостью… С сомнительной честью и ошибочной гордостью.

— Господин вице-адмирал, я имею честь атаковать английский флот, собираетесь ли вы в должной и предписанной договорами между нашими странами мере участвовать в сражении? — задал прямой вопрос адмирал Фишер.

Вице-адмирал Ханыков молчал. Он хотел славы, вернее, многие офицеры его эскадры жаждали показать, что не лыком шиты и что грандиозные победы адмирала Ушакова в Средиземном море — это закономерность для всего русского флота. Но Англия… Эта страна казалась недосягаемой в морских делах. И пусть датский флот был силен, но явно не настолько, чтобы побеждать англичан.

— Я жду от вас ответа, — после затянувшейся паузы сказал Фишер.

— Вы не можете на флагмане русского корабля что-либо требовать, — нервно проговорил Ханыков.

У него нет выбора. Дания присутствовала на Петербуржском Конгрессе, несмотря на то, что дела на юге Европы, которые, прежде всего, решались в Петербурге, не касались этого северного государства. Но, на фоне политического грандиозного успеха России, наследник русского престола Александр Павлович пошел и на более глубокое соглашение с Данией. Однако, когда драгоценные и стоящие больших денет, самопишущиеся перья скребли по бумаге, выписывая вензеля росписей, мало кто думал, что возможна ситуация, что уже через пару недель англичане решатся напасть на русского союзника.

— Я отправляюсь на свой флагман, чтобы выдвигаться. Если вы не следуете за мной, то не мешайте! А еще я отправлю в Копенгаген вести о нарушении вами договоренностей, — сказал адмирал Фишер и направился на выход из капитанской каюты, где происходил разговор.

Душевные терзания раскалывали сердце Ханыкова. Он не хотел, очень не хотел воевать, но и пойти под суд не стремился. Отказ воевать в нынешних обстоятельствах — это по-любому суд, да еще и с большим позором. Его просто размажут без сантиментов, император Павел может и казнить за такую, внешне выглядящую, трусость.

— Я следую за вами! — сказал вице-адмирал.

— С вас правая формация, — сказал Фишер, который, как старший по званию, брал командование сражением на себя.

Через час объединенный русско-датский флот шел на сближение с английским.

Датский адмирал спешил приблизиться к отмели Миддельгрум, где ранее снял вехи, определяющие глубины. Это датчане хорошо знали фарватер и не должны были сесть на мель, а вот англичане корабли могли и заблудиться. Как, впрочем, и русские, потому Фишер и размещал русскую эскадру подальше от этой ловушки. А еще датчане, имея много кораблей, но испытывая крайний недостаток команд, поставили вдоль берегов корабли, почти лишенные такелажа, на якоря, в качестве только лишь стационарных батарей.

Первыми бой начали англичане. Нельсон, используя выгодный ветер, пусть даже избыточный, вылетел стремительно на центр датского флота. Англичане и датчане смешались, и практически начались дуэли, в ходе которых неизменно выигрывали английские канониры. Датчане были настроены решительно, но их выучка была намного слабее. А в условиях большой качки разница в мастерстве канониров была еще более существенной.

Русские бездействовали. Удар во фланг англичан, которые несколько подставлялись под русских и только лишь начинали выставлять заслон, мог бы иметь существенный успех, тем более, что русские канониры, может, и уступали английским, но в последнее время этот разрыв в профессионализме сильно сократился, тем более, когда английский флот стал комплектоваться на скорую руку и так же, как и датчане, испытывать недостачу кадров.

Вице-адмирал Ханыков медлил и Горацио Нельсон принял нерешительность русского флотоводца, как фактор, который можно использовать в принятии решений

Английский адмирал перенаправил удар, второй накат своего флота, чуть подальше от русских, чтобы не спровоцировать их вовсе. Это было несколько ошибочным решением. Часть английских кораблей сели на мель и превратились в мишени. Теперь датские фрегаты имели возможность подходить с носа или кормы к застрявшим кораблям и расстреливать их. Работали и стационарные батареи, в которые была превращена часть датских кораблей.

Адмирал Фишер стоял на капитанском мостике своего корабля и крутился в разные стороны сквозь ледяной дождь, стремясь рассмотреть пространство, занятое сражением. Периодически он смотрел в сторону англичан, которые частью сели на мель и уже пять английских кораблей застряли. После датчанин наводил подзорную трубу вправо, наблюдал, как грозно стоят в боевой формации русские корабли. Грозно стоят, но ничего не предпринимают.

А в это время в рядах русской эскадры все больше росло недоумение.

— Ваше высокопревосходительство, почему мы не ударим по неприятелю? — спросил вице-адмирала капитан линейного корабля «Всеволод».

Капитан 1-го ранга Николай Андреевич Бодиско не понимал, почему русская эскадра бездействует. Не то, чтобы Бодиско так сильно хотел воевать и ратовал за бескомпромиссное сражение, но и полное ничего неделание уже начинал считать уроном для своей чести. Ну, хоть маневрировать нужно, показывать свое присутствие, а то уже ветер начинает сдувать русские корабли в сторону.

— Исполняйте свою службу, господин капитан! — нервно сказал вице-адмирал, понимая нелепость приказа.

Что исполнять, если приказов нет? Как служить, если командующий саботирует службу?

— Отдайте приказ! — практически потребовал Бодиско.

Как эскадре возвращаться домой в марте? С каким позором? Расформируют же, пришлют капитанов со Средиземного моря, где русские же моряки демонстрируют силу и выучку.

— Сражайтесь! — нехотя сказал Ходыков.

Уже скоро русские ударили по англичанам. Однако, удар был запоздалым. Нельсону удалось выстроить линии кораблей, которые встречали левыми бортами русские линкоры и фрегаты. Начались дуэли. Англичане с большим удивлением понимали, что даже с напряжением сил, они лишь незначительно опережают русских в скорости перезарядки, а в показателях меткости канониров, так и вовсе наравне с русскими.

На участке англо-русского противостояния уже через двадцать минут после начала атаки Ходыкова, горели или были изрешечены, словно сито, три английских фрегата и один линкор. Русский вице-адмирал к этому времени уже потерял один линкор и фрегат, а еще три фрегата, скорее всего, не в состоянии в должной мере передвигаться.

Но более ожесточенными местами сражения были те, где датчане продавливали англичан. Шла упорная борьба, до половины датских кораблей получили критические повреждения, не менее двенадцати английских кораблей также потеряли боеспособность и выходили, если это получалось, из боя.

Имели место пять абордажных сражений, где ни одна команда не сдавалась, а билась до последнего. Такие бойни были еще страшнее, чем обстрелы. Палуба представляла собой ледяной каток. Все построения, тактические наработки абордажного боя — все стало неважным. Только удача могла способствовать победе. Но эта дама, Удача, сегодня отдыхала для всех сторон сражения. Крови было столько, что и море должно было поменять цвет. Даже сдаться не получалось в таких условиях.

Адмирал Нельсон ловил себя на мысли, что какой иной флотоводец, даже английский, уже стал бы выводить из боя корабли. Слишком большие потери, слишком значительная неопределенность итогов боя. Но он не мог сдаться. И вот английский адмирал приказал вывесить флажки, чтобы показать, что пора начинать действовать иначе.

Пока английские корабли, вытянувшись вдоль датской и русской линий, продолжали перестрелку, Нельсон во главе малой специально выделенной для такой тактики эскадры, стал проникать в гущу сражений, быстро окружая отдельный датский корабль и уничтожая его, после переходя к другому.

Датчане сопротивлялись, но когда русский вице-адмирал дал приказ русской эскадре выходить из боя и направляться в сторону прусских портов, у англичан высвободились корабли и упорное сопротивление датских воинов постепенно, но неуклонно превращалось в сущее избиение.

Англичане выигрывали сражение, безусловно. Но это была победа на грани, когда и Нельсон потерял треть своего флота. Много, Великобритания не успевает компенсировать потери в кораблях. Между тем, никто не обвинит адмирала в ненужном упорстве и потере большого количества вымпелов.

Дания становится беззащитной на море, Копенгаген может бомбардироваться, и на неделю интенсивных обстрелов, ракет должно хватить, чтобы и по такой дождливой погоде спалить большую часть города. Кроме того, ганноверские и английские войска высадились в Зеландии и стремительно идут к столице Дании. Только капитуляция Копенгагена остановит это безумие.

Глава 14

Глава 14

Петербург

24 января 1799 года

Я был на службе. Сегодня должен был презентоваться новый кондитерский шедевр — торт «Шварцвальд», он же «Черный лес». В том мире, который я покинул, этот немецкий десерт, созданный в начале ХХ века, является одним из самых популярных лакомств в мире. Шоколадный бисквит, пропитанный вишневой настойкой, со сливочным кремом и вишнями… Когда-то я очень любил, наряду с тирамису, именно этот десерт. Тирамису пока не получается, так как отчего-то нам не дается технология производства сливочного сыра типа сорта «Филадельфия». Но, думаю, это дело времени.

Русский императорский стол на сегодняшний день является самым новаторским в деле кулинарии среди всех монарших дворов. Я стараюсь данный факт использовать в том числе и для того, чтобы половой-официант в моих ресторанах мог, не обманывая гостя, заявить, что вот это блюдо вкушал сам император и нахваливал. Подобное заявление повышало стоимость кушанья сразу минимум в два раза.

Это только кажется, что ресторанный бизнес должен сильно уступать в доходности металлургии или же пароходостроительству. Отнюдь. На самом же деле в Петербурге, в Москве и даже в Нижнем Новгороде, а уже и в Риге, Киеве, Могилеве купцы, дворяне и даже мещане несут свои кровно заработанные денежки дабы прикоснуться к высокой кухне.

Правильная реклама, непрерывная работа поварской школы, выпускающей поваров, а также уже сеть поставщиков, возглавляемых купцом-миллионщиком Пылаевым, делают свое дело. Однако, и я удивился, когда узнал, что за год рестораны принесли прибылью двести тридцать тысяч. Это с учетом того, что из торгового оборота изымались средства, на которые строились и оборудовались новые точки.

— Господин обер-гофмаршал, — обратился ко мне Юрий Михайлович Виельгорский. — Господин канцлер послал людей вас разыскать. Считаю должным предупредить. Мало ли что.

— Благодарю вас, Юрий Михайлович. Вы весьма предупредительны, — сказал я, отодвигая десерт.

Гофмаршал Виельгорский сперва воспринял меня даже враждебно. Как же! Ясновельможный пан, потомственный шляхтич и потомок сарматов должен служить под пятой какого-то поповича⁈ Не бывать этому! Признаться, я тоже не совсем желал иметь в своем подчинении поляка, пусть и православного, ставшего на сторону Российской империи, когда это еще не было мейнстримом. Когда гофмаршал Виельгорский стал редко появляться на службе, саботируя работу под моим началом, император это каким-то образом заметил и решил избавиться от нерадивого служащего. И вот тогда я стал на сторону своего подчиненного.

Еще с прошлой жизни у меня был такой подход к работе, когда неудачи, лень и недостаточная компетенция работника воспринималась мной как собственная недоработка. Это я должен научить, это я должен найти подход к человеку, на крайний случай, именно я должен спровоцировать увольнение служащего. Но перед лицом высшего начальства своих подчиненных всегда защищал всеми доступными в рамках законодательства методами. Подобный подход я проявил и в этот раз.

Здесь так не принято, поэтому несостоявшаяся позорная отставка Юрия Михайловича была воспринята Виельгорским как огромный долг, который передо мной нужно отработать. Куда только подевалась сарматско-шляхетская спесь, когда император уже высказался чтобы выгнать Виельгорского не только из дворца, но и из Петербурга.

Не сказать, что я готов был драться за этого поляка, но, кроме того, что я привык заступаться за своих подчиненных, мне было просто необходимо хоть на чем-то проверить свои возможности. Могу ли я влиять на решение императора? Оказалось могу.

Павел Петрович прислушался, переспросил меня дважды, считаю ли я, что Виельгорский может справляться со своими обязанностями и будет полезен при дворе. Мой твердый и решительный положительный ответ заставил задуматься императора, и Павел Петрович просто проронил: «Я доволен ВАШЕЙ службой. Если вы так считаете, то пусть остается, но на глаза мне пока не показывается».

— Юрий Михайлович, если меня ищет господин Безбородко, не вижу препятствий, чтобы он меня нашел. Между тем, еще раз благодарю вас, — сказал я, а Виельгорский вышел за дверь.

Я находился в комнате, которая была для меня и кабинетом, и комнатой отдыха, где можно и поработать, и продегустировать блюдо, наедине отчитать нерадивого сотрудника. Мое поведение, являющееся, по сути, проекцией менеджмента из будущего, первоначально вызывало шок у работников дворца. Но нет более приспосабливающегося существа, чем человек, приспособились и ко мне.

— Нет, не могу я так! Доем тебя, а вечером на тренировке дам чуть большую нагрузку, — сказал я, подвигая к себе необычайно вкусный десерт.

Императору точно понравится. Это и вкусно, и названо на немецкий манер. Не сказать, что я все блюда дегустирую. Если бы это делал, так никакие тренировки бы не помогли. Но проверить качество и вкус нового блюда считаю своей необходимостью. Я знаю, как это должно выглядеть и каким вкусом обладать, поэтому никогда не разрешаю готовить ко двору те яства, технологическая карта которых не отработана.

Наслаждение феерией вкуса прервал стук в дверь. Я не сразу ответил, так как с набитым ртом это делать нельзя. Я же аристократ, мать-перемать меня так, должен быть культурным и этически выдержанным, епт.

— Ну же, входите! — сказал я после некоторой паузы, когда прожевал последний кусок «Черного леса».

— Ваше превосходительство, его высокопревосходительство граф Безбородко поручил мне найти вас. Не будете ли вы столь любезны проследовать за мной, — выдал тираду вошедший в мой кабинет человек.

Набравшись решимости и сменив настрой с гротескового на серьезный, я направился на выход.

— Молодец, Степан, хорошо работаешь. Есть еще что сказать о канцлере? — шептал я почти на ухо лакею.

Не знаю достоверно, слушают ли меня, но лучше перестраховаться и не говорить громко.

— Нынче во дворце переполох, его величество пребывает в состоянии великого гнева. Пришли плохие вести, что именно, мне доподлинно мне неизвестно, — также шепотом доложил мне Степан Лукин, один из уже многочисленных моих людей во дворце.

Через десять минут я уже рассматривал Александра Андреевича Безбородко. Сказать бы ему, что канцлер продолжает жить лишь благодаря моему вмешательству. Вот бы он удивился, но вряд ли из этого вышло бы что-то полезное. Безбородко не из тех, кто будет верить в предсказания или какую еще мистическую ересь.

— Михаил, ты знаешь, что произошло? — без приветствия сходу спросил канцлер.

Я развел руками.

— Ха! Ты и что-то не знаешь? А я было посчитал, что сеть твоих осведомителей не уступает моей, — усмехнулся канцлер, а потом Александр Андреевич резко посерьезнел. — Ты думаешь, я не помню наши разговоры. — Миша, это же ты предполагал, что англичане не побоятся развязать войну. А я считал, что они в слишком сложном положении, чтобы усугублять.

Мне хотелось сказать, что крыса, загнанная в угол, в отчаянии способна броситься даже на заведомо сильнейшего хищника. Однако, будучи уверенным, что Безбородко крайне негативно отнесется к сравнению англичан с крысами, сдержался. Я понимал, что канцлер взял нейтральную позицию и в деле заговора, и относительно внешней политики России. Он явно не благоволит Франции, вместе с тем, опыта, политической зрелости и характера Александру Андреевичу хватает для того, чтобы не саботировать англофобскую политику императора.

Тот, кто в нынешних условиях прилюдно в обществе станет выгораживать и оправдывать Англию, — политический труп. И в таких условиях важно сохранить холодную голову, так как горячие сердца, пылающие праведным гневом, и глотки, орущие «доколе», «покарать англичан» будет избытком.

— Ваше высокопревосходительство, неужели вы хотите услышать мой совет? Это, безусловно, честь для меня, между тем, могу ли я советовать столь мудрому человеку, как вы? — спрашивал я.

— Михаил, изволь опускать витиеватость фраз. И на будущее, мнение иных нужно слышать. Зная мысли других людей, можно четко формулировать собственное видение, — канцлер поморщился, видимо, неважно себя чувствовал. — Говори уже, что думаешь!

Набрав полную грудь воздуха, я начал излагать свои мысли. Я считал, что России нельзя входить в клинч с Англией. Какими бы лаймы не были гадами, без них нынешняя европейская политика слабо представляется. Франция и без того будет усиливаться и становится матерым хищником. Не верю, что в итоге в клетке, под названием «Европа» не сложится такая ситуация, когда французский боевой петух, ну или пусть будет лев, не начнет драку с медведем.

Кроме того, можно наговорить столько всего и совершить такие поступки, которые не позволят в дальнейшем быть более гибкими. А политика — она должна гнуться, а не быть из стали. Главное, чтобы гнуться, а не ломаться.

Наполеон не друг. Вообще у России друзей нет, здесь бы высказать искрометную фразу про армию и флот, которые единственные союзники. Впрочем…

— У России не может быть союзников, как и постоянных врагов, у России могут быть лишь постоянные интересы [слова лорда Палмерстона в 1858 году относительно Великобритании], и у России есть только два союзника — ее армия и флот [слова императора Александра III], — соединил я два знаменитейших афоризма, английский и русский.

Канцлер посмотрел на меня, покачал головой и обозначил аплодисменты, захлопав в ладоши.

— У меня порой складывается впечатление, Михаил, что ты словно читаешь откуда-то готовые выражения. То, что ты сказал, очень глубокомысленно, к таким, казалось, простым сочетаниям слов, политики приходят через опыт множества побед и ошибок, — сказал Александр Андреевич.

Что ответить этому проницательному человеку? Ничего, лишь с видом мудреца, только что изрекшего главную свою мудрость, промолчать.

— Но, будет, красивые слова изрекать. Идеи. Мне нужны идеи, — говорил Безбородко. — Ты пойми, Михаил, не я скажу то, что будет приемлемо государю, найдутся иные говорить не то, что думают, а что хотят от них услышать. Пален выдаст, или этот… Ну надо же было князя Куракина отправить в отставку и поставить вместо него Панина! Может наступит время, когда мы с тобой будем определять политику? Вице-канцлер Сперанский? А? Каково?

Относительно того, кто именно определяет политику, я промолчал. Ни я, ни даже Безбородко, не так, чтобы решаем, пусть и действуем тайно, дабы направить в нужное нам русло. Но вот, что именно я бы посоветовал сделать, так ударить по Англии в Индии.

Ох, и сколько же в иной реальности ругали Павла за этот вот Индийский поход. Признаться, так и я на стороне тех, кто ругал. Нельзя было посылать казаков туда, не знаю куда. Без карт, понимая путей, без четкого разумения нужности припасов, правильной одежды, гужевого транспорта. Это преступление. Но у нас же почти что в вассалах Иран.

— Ты устал? Нет, только что мудрые мысли изрекал, а ныне… Какая Индия? — негативно воспринял мои слова Безбородко.

— Ваше высоко превосходительство, ну зачем же НАМ это делать? Предложить французам, обеспечить им проход через Кавказ в Персию, оттуда в Индию. Персы покажут дорогу, а Наполеон схватится за эту идею, — приводил я доводы канцлеру.

— А ты понимаешь, что удар по Индии в Великобритании воспримут более болезненно, чем даже по Ирландии? — задумчиво спрашивал Безбородко.

— Понимаю. Но я еще понимаю и то, что нам, России, нужно как можно быстрее начинать войну со Швецией. Вы же знаете, что англичане начали закачивать в эту страну горы оружия! — решил я говорить в открытую. — Они уже готовят нам ловушки и неприятности. Пусть отвлекутся!

— Мы перенапряжемся. Россия только и делает, что воюет. Финансовая система начала налаживаться, производство, не без твоего вмешательства, несколько подросло. Начнем со Швецией, начнут и османы. С Австрией напряженные отношения, они обязательно помогут туркам, пусть сперва и побоятся встревать напрямую, но итальянские владения у нас заберут, — Безбородко посмотрел на меня несколько обреченным взглядом. — Ты понимаешь, что начнется?

— Ваше сиятельство, а вы видите иные пути? — позволив себе чуть повысить голос, спросил я.

— В том-то и дело… Я обдумывал многие пути, но все идет к одному — к войне. На тебя рассчитывал, — сказал Безбородко, вновь поморщившись от боли.

— Я не оракул, — сказал я, разводя руками и думая, где сейчас может находится медик Базылевич, чтобы посмотрел канцлера.

— Не оракул? Это точно, — болезненно усмехнулся Безбородко.

— Ваше сиятельство, вы бы к медику обратились, — посоветовал я.

Александр Андреевич отмахнулся. Неужели я не так и сильно продлил жизнь этому человеку? Нет, нужно напрячь Базылевича. Пусть смотрит за канцлером. Как-то мне становится легко разговаривать с канцлером, чувствую его ко мне хорошее отношение. Такого человека мне бы не хотелось терять.

— Все, пойду, — сказал Безбородко через некоторое время, перекрестившись.

Показываться государю на глаза в таких обстоятельствах я счел для себя не целесообразно. Меня не подпустят без паркетного боя к «телу», пусть и сами придворные будут жаться в углу. Находиться рядом с Павлом Петровичем в период его великого гнева — это лотерея, в которой крайне мало выигрышных билетов, но есть даже черные метки.

* * *

Интерлюдия

Император Российский ходил неестественно большими шагами по приемной зале. Выстроенные, будто солдаты в каре, придворные провожали взглядом своего монарха, лишний раз опасаясь вздохнуть. Как-то недавно вздохнул, было дело, князь Александр Борисович Куракин в похожей ситуации и все, он уже не вице-канцлер Российской империи. И никому не интересно то, что князь не так, чтобы и исполнял свои обязанности. А раз, так и вовсе убыл в свое имение Надеждино под Саратовом.

Наверняка, не только поэтому император сменил вице-канцлера, а потому, что ошибочно считал Никиту Петровича Панина франкофилом. Сменяется вектор политики России, меняются исполнители. Но, на всякий случай, лучше дышать через раз.

— Доклад о состоянии дел флота на Балтике! — закричал Павел Петрович резко остановившись.

Все замерли, превратились в изваяния. Даже, обычно ведущий себя несколько фамильярно, Петр Алексеевич Пален, и тот почти что не моргал, и, не шевелясь, смотрел чуть в сторону от государя, чтобы не поймать взгляд русского монарха.

Из этой дворовой массы выделился, чуть прихрамывая старичок, старающийся держаться молодцевато, вот только в семьдесят лет это сложно делать. Между тем, президент Адмиралтейств-коллегии Иван Логинович Голенищев-Кутузов не выглядел пресмыкающимся и сжимающимся в страхе перед императорским гневом. Он знал Павла Петровича еще совсем малым ребенком, имел с ним неплохие контакты. Если не ему, старому адмиралу, то кому же еще прикрыть грудью остальных придворных и начать говорить с государем?

Все знали, что плохо заканчивается стремление заговорить с императором первым, когда Павел в таком вот состоянии крайнего расстройства. Его прадед, Петр Великий, вымещал свою злобу активнее, в такие моменты, становясь в крайней степени агрессивным и своей венценосной тяжелой рукой, порой и ногой, бил придворных до потери зубов и сломанных ребер. Павел не выдался статями, так что избиение от этого монарха было бы скорее комичным.

Но что мог сделать Павел Петрович, так выгнать из числа придворных, объявить свою немилость и запретить появляться при дворе. Это пугало, наверное, больше, чем просто сломанные ребра и синяки под глазами. Голенищев-Кутузов не убоялся.

Вместе с тем, президент Адмиралтейств-коллегии был из тех служащих, кто почти никогда не ходил на службу. Все знали, что работу, и вполне неплохую, делает Григорий Григорьевич Кушелев, заместитель Голенищева-Кутузова. Но сегодня такие обстоятельства, что только глава коллегии мог докладывать.

— Ваше Императорское Величество, — с показным почтением, поклонившись даже глубже, чем это принято при дворе, обратился адмирал.

— А? Вы, господин адмирал? Как можно понимать то, что произошло? Русский флот опозорен! Срочно ко мне на суд этого труса, имени которого и произносить не буду, — кричал Павел, а высшее общество выдохнуло.

Не сослал Павел, не разжаловал, не оскорбил. Последнее было бы самым страшным. Получить оскорбления от императора мог каждый, но защитить свою честь, нельзя в таких случаях никому. Ну не вызывать же государя на дуэль!

— Что мы имеем на Балтике? — уже несколько менее эмоционально, даже с нотками делового тона, спросил Павел Петрович.

Будь иные обстоятельства, так адмирал смолчал бы, попросил государя об аудиенции. Докладывать о состоянии флота на Балтике прилюдно — это все равно, что разослать подробные доклады сразу же в министерства иностранных дел других стран. Но отказывать императору, когда он только-только стал чуточку адекватнее? Себе дороже. Иван Логинович уже пожил свое, но и ему не хотелось умирать в бесчестие.

— На данный момент, без учета кораблей, оправленных к берегам Дании, наш флот на Балтике обладает шестнадцатью линейными кораблями семьюдесятью фрегатами и еще сто два разных вспомогательных кораблей. Из линейных кораблей, которые могут скоро войти в строй, это Исидор и по весне со стапелей сойдет новейший 74-пушечный корабль линии «Москва», — гордо завершил свой короткий доклад Голенищев-Кутузов.

— Что по экипажам? Кораблей у нас может быть сильно больше! Датские корабли стоят в Пруссии, — вновь, казалось, что успокаивающийся император, начал кричать.

— Я подавал вашему величеству записку о том, что был ускоренный выпуск гардемаринских рот с получением при зачислении на корабли чина мичманов. Еще выписаны из Архангельска иные офицеры и матросы. Мобилизованы матросы и офицеры, работающие на верфях. На комплектование пяти линейных кораблей должно хватить, — с уверенностью в голосе сказал Голенищев-Кутузов.

— Вызывайте отставников. Это же надо, подали они в отставку с моим восшествием! Всем амнистия, кто не замешан в злостных преступлениях. Комплектуйте. А я вызвал уже адмирала Ушакова. Если он столь опытен и удачлив, пусть берет командование! — сказал Павел, подошел ближе к все еще замершей толпе, игнорируя Голенищева-Кутузова.

Медленно, заведя руки за спину, но неестественно для своего невысокого роста, делая большие шаги, Павел Петрович стал расхаживать вдоль толпы придворных.

— А вот и вы тут, господин канцлер! — злорадно, протяжно, сказал государь. — Пруссия оповещена?

— Да, ваше величество. В три креста отправил фельдъегеря, следом отбывает уже сегодня Николай Петрович Румянцев. Он уже должен выехать из Петербурга, — спешно докладывал Безбородко. — Мы договоримся с Пруссией, чтобы датские корабли оставались в их портах, а наши матросы и офицеры прибывали.

— Вы бледны! — заметил император и вновь стал расхаживать взад-вперед.

— Где же Аннушка? — послышались шепотки в толпе, но государь, то ли не услышал, то ли сделал вид, что не услышал. — Пусть бы успокоила.

— Господин канцлер, проследуйте за мной! — через минуты две молчания, сказал государь и спешно, будто убегал от кого-то, направился прочь из приемного зала.

Кряхтя, держась за правый бок, на подкашивающихся ногах, Безбородко проследовал за императором. Всем собравшимся было не до того, что канцлеру явно стало плохо и он выглядел в крайней степени болезненно, придворные выдыхали, мучительно улыбались. А внутри они еще больше ненавидели своего императора за то, что только что пережили истинный страх, который из ряда тех трусливых, малодушных страхов, которые хочется поскорее забыть, но не получается. За такой позор возникает желание отплатить, но это же император.

— Вам нужен медик? — спросил Павел Петрович.

С государем произошла удивительная метаморфоза. Оказавшись наедине с канцлером, Павел Петрович превратился в адекватного, даже участливого человека. Если бы не боли в боку и сердце, так Безбородко обязательно бы удивился, но начинало печь в груди, между тем, нужно держаться, все же рядом с императором.

— Ваше величество, признаться, неважно себя чувствую. Если лакей отправится на поиски медика, то я бы не отказался от помощи. Но а пока будут искать оного, готов всемерно служить вам, — сказал Безбородко.

Александр Андреевич сперва хотел проявить мужество, терпение, и отказаться от доктора, однако, состояние канцлера становилось все хуже.

— У вас случаем не удар? — спросил Павел, как только приказал лакеям срочно искать медика.

Во дворце должен был находиться лейб-хирург Яков Васильевич Виллие, так что оставалась надежда на то, что медик успеет прийти на помощь.

— Так мы с вами не поговорим. Но тема столь щекотливая, что я и не знаю к кому с ней обратиться. Может посоветуете? Думаю, что Панин не справится, Пален с утра срочно отправился по неотложным делам, Аракчеев… но вы знаете, он оказался таким же как и все, я выслал его подумать о своих проступках, прикрывал служебное преступление своего родственника. Так кого? — было слышно какое-то отчаяние в голосе Павла Петровича.

Император перечислял людей, которым доверял, которым верил. Оказывается, что рядом с ним нет тех, кто может быть достойным работником, служакой, нет своего Меньшикова — вора, но который за императора Петра Алексеевича был готов сложить голову и свою и штабелями головы других, на кого покажет Петр Великий. Одиночество в обществе множества людей — это звучит противоречиво, но именно это порой чувствовал император.

— Мне нужно вытянуть Александру из Стокгольма. Бедная девочка, ее уже унижают напрямую, в обществе. Густав назвал ее прилюдно русским словом, «дурой»! — жаловался канцлеру император. — Я сам послал письмо ему с требованием прекратить так позорить мою дочь. Она же не праздна, ранима. Воздержался грозить войной, но шведы усиливаются. Мало того, так мне приходят сведения о по меньшей мере пятнадцати тысяч англичан в шведской армии. Но это после. Прежде нужно вытянуть оттуда Сашеньку.

— Вы хотите выкрасть ее? — с удивлением спросил Безбородко, у которого на миг даже прекратились боли.

— Если бы это было возможно, — сказал российский император, для которого, казалось, нет ничего невозможного. — Ее держат, словно в плену. Вы сами знаете, что Швеция готовится к войне. Уже прибыл Суворов, я рассчитываю ему поручить сдержать шведов. Только с той быстротой, с какой он воюет… Пусть и не правильно и в расхлябанном, неподобающем виде… Все равно можно рассчитывать на быструю победу. Чтобы турки не начали свою войну.

Зажмурив глаза от нового приступа боли, Безбородко, все же нашел в себе резервы, чтобы подумать и признать, что государь, вот прямо здесь и сейчас… он правильно мыслит, он любящий отец, причем любит свою дочь Россию и дочь Александру. Ну почему бы таким себя не показать обществу? Нет же, нужно демонстрировать свою железную волю, свою силу и власть, пробивать «шляхетство» в русском дворянстве.

— Ваше величество, не будет ли вам угодно послать за вашим обер-гофмаршалом? — кряхтя, задыхаясь спросил Безбородко.

— Полноте, Александр Андреевич, стоит ли ему со мной часто общаться? Мне жаль этого молодого человека. Он своим возвышением столько дорог перешел, что мне, во имя спасения Сперанского, приходится несколько его даже удалять, — сказал Павел Петрович, вновь шокируя канцлера.

Ну как так? Уж не чаял Безбородко увидеть государя таким вот, не сумасшедшим, адекватным, не кричащим и без устрашающих поз с неестественно склоненной головой. Это перед смертью Бог дал увидеть в Павле достойного человека? Или это только наваждение?

— Молю вас, государь. Этот юнец дельные вещи говорил мне, — даже в таком состоянии канцлер настаивал.

— Мне даже интересно стало, почему вы, чуть ли не при смерти, зовете Сперанского… До того, именно вы ходатайствовали о нем. Хотя, я должен признаться, он мне нравится. Работает так, как я не помню, чтобы кто-то лучше служил. А какой порядок он навел во дворце и у меня за столом!.. — сказал император, после того, как повелел изыскать и Сперанского.

Можно было объяснить поведение государя. Он был разным, порой, да чего уж тут, часто, вел себя так, как будто и не важно, как он выглядит. Он — самодержец, он право имеет! Но дворянство не порото, оно вопросами чести забавляется, когда нелепый чих становится причиной для драки насмерть. А тут с ними государь обращается так, что впору стреляться. А еще многие недовольны тем, что при Павле стало сложнее красть. Крадут все равно, но государь поставил новых людей у главных бюджетных кормушек, и они лакают от туда молоко, ревностно относясь к тому, что нужно делиться.

Так что общество не любило императора и боялось его, понимая, в том числе, что Павел в любую минуту может спросить: «А ты кем был при моей матери-узурпаторши? И что ты говорил обо мне в те времена?» Ну а Павел не любил большую часть общества, зная, что они лицемерят, что когда он был наследником, никто не говорил о том, что он, именно он, и есть законный правитель, а не эта немка, которая его родила.

Вместе с тем, Павел Петрович любил свою семью. Если сыновей он старался держать в строгости, считая, что Екатерина, их бабка, разбаловала, прежде всего Александра. То девочек, Елену, Марию, Александру и других, очень любил и считал, что обязан опекать своих дочерей, ну а сыновья — мужчины, сами о себе позаботятся.

И сейчас какой-то выскочка шведский унижает и обижает его дочь? Да и его, императора? Спасти Александру! Но как? Была надежда на то, что канцлер поможет. Безбородко — он хитрый лис, он что-нибудь придумает. Вот и вел себя Павел так, будто он не император, а канцлер не всего-то один из верноподданных русского государя.

— Не смейте в моем присутствии умирать! — сказал Павел Петрович, наблюдая, что канцлеру становится хуже. — Ну же, Александр Андреевич, потерпите, скоро найдут медика. Но все равно, давайте решать, что делать с Александрой!

Глава 15

Глава 15

Петербург

24 января 1799 года

Я не находил себе места. Уже все знали, что началась война, правда пока не так, чтобы понятны расклады кто за кого и с кем. Англия? Вроде бы, да. Швеция? О войне в ней уже давно говорят. Османы? Очень даже может быть. Воевали же сколько раз с ними, прошло уже время, пора вновь показывать туркам, кто хозяин в Северном Причерноморье. Но более всего интересующиеся политикой люди склонялись к тому, что Англия далеко, а шведы — вот они. Значит будем биться с Англией на шведской земле.

При дворе вовсю обсуждали возможности русского и шведского флотов и приходили к непатриотичным выводам, что русским флотоводцам, особенно если они будут себя вести так, как бесславный адмирал Хадыков в битве под Копенгагеном, ничего не светит. Прошло минут десять с того времени, как государь ушел в сопровождении канцлера, а придворные уже успели поголовно стать экспертами морских сражений и знатоками истории и современности шведского флота.

Учитывая большое скопление народа, историчность момента, да и то, что Павел со своим гневом удалился, я лично пошел посмотреть обстановку. Нужно же определить количество едоков, сколько готовить блюд, какие именно подавать вина, да и вообще, какова обстановка. Но еще меня терзало любопытство. Вот почему я не узнал об сражении Хадыкова и датчан против Нельсона раньше императора? Плохо работаем. Впрочем, не так давно в Англию отправилась почти что вся резентура, которая была в русских портах. Там свои задачи будут у людей. Продолжаем раскачивать Туманный Альбион.

— Вот вы, срочно, к государю! А еще у канцлера что-то похожее на начинающийся удар, — почти что не чинясь, запыхавшись, видимо, презрев все правила, лакей Степан обращался ко мне.

— Где? — решительно спросил я, не став выговаривать лакею.

— Второй кабинет его величества, — скороговоркой отвечал Степан.

— Аптечку туда! Холод и теплую воду! — уже выкрикнул я, когда бежал в сторону второго кабинета императора.

Я, оттолкнув в сторону ставшего на моем пути гвардейца, влетел в кабинет к императору и увидел сидящего на диване канцлера и стоящего рядом с ним императора.

— Я считал, что ваши манеры несколько лучше, господин… пока еще обер-гофмаршал, — сказал Павел Петрович.

— Ваше Императорское Величество, — максимально почтительно говорил я. — Я посчитал, что господину канцлеру плохо и посмешил оказать ему помощь.

— Вы еще и медикус? — со скепсисом произнес государь.

— Ваше величество, это проект Сперанского. Если со мной что сделается, выслушайте его, прошу вас, — сказал Безбородко и вот теперь я увидел то, что ему ну очень плохо.

— Сына себе нашли, Александр Андреевич? Своих не родили, так вот… Впрочем, вы всегда отличались прозорливостью, и сына себе выбрали с большим будущем, если его не съедят. А это весьма возможно, даже я могу не успеть помочь, — говорил император, а я уже стоял с подушечкой во изголовье Безбородко.

— Ваше величество, вы позволите оказать помощь его сиятельству? — спросил я.

Павел Петрович сделал два шага в сторону, давая мне возможность действовать.

Первое, расстегнуть строгое платье. Все эти рубахи и камзолы прочь. Далее оголить ноги до колен и руки до локтей, уложить на подушку канцлера. Где этот Степан с лекарствами и с холодом?

— Ваше Императорское Величество! Просят войти лейб-хирург, — доложил гвардеец, дежуривший у дверей.

— И лакея пропустите с лекарствами, сейчас придет! — выкрикнул я в приоткрытую дверь.

— Что вы делаете? — удивился Виллие. — Немедленно отойдите от больного!

Я хотел сказать, что не время препираться, что не собираюсь забирать хлеб у заслуженного медика, даже с учетом того, что уже на подходе инсульт, и Безбородко явно стремится к нему, но в это время Александр Андреевич привстал, чтобы что-то сказать, однако…

— Что с вами? — спросил император, смотря на канцлера.

А ответа нет, боюсь, что может так случилось, что уже и не будет ни ответа, ни привета. Канцлер упал бездыханным телом.

— Отошел! — нащупывая пульс сказал Виллие и поднес зеркальце к перекошенному рту канцлера. — Не потеет. Отошел.

— Отойди, костоправ! — вызверился я. — Не уйдет далеко!

Я скинул тело Безбородко на пол, чуть запрокинул его голову и разжал челюсти, посмотрел ротовую полость, чтобы она не была заполнена лишним. А после начал осуществлять искусственное дыхание изо рта в нос, изо рта в рот.

— Жилу смотрите, господин Виллие! — выкрикнул я в сторону доктора.

— Он мертв. Прекратите издеваться над телом! — потребовал Яков Виллие.

— Жилу проверяйте! Если ничего не выйдет, я пятьсот тысяч вам дам. Если получится — вы мне! — в сердцах сказал я, но в стрессовой ситуации не пришло ничего иного в голову, кроме как финансово заинтересовать доктора.

Правда я не подумал, что при таком раскладе в споре, медик более заинтересован не оживлять канцлера. Но лейб-хирург все же занял место у изголовье Бездородко и нащупал сонную артерию.

Я разорвал рубаху и мысленно поделил грудь на три части, перекрестившись, сложив руки, я сделал пять усилий, сдавливая грудь канцлера, заставляя сердце начать распространять кровь.

— Молитесь! — выкрикнул я, после чего сделал очередное искусственное дыхание.

— Отче наш, иже еси… — начал молиться император.

Краем зрения я заметил, как Павел выпучил глаза и, не моргая, наблюдал за происходящим.

Безбородко был полноват, и я решил сдавливать его сердце чуть глубже. Сдавливания, искусственное дыхание, снова сдавливания.

— Пульс? — выкрикнул я.

Виллие понял, что я от него хочу, нажал на сонную артерию.

— Нет, — растерянно сказал медик.

— Твою же Богу душу мать! — выругался я.

Еще никогда в этом мире я не впадал в такое состояние, когда почти что не контролировал себя. Не знаю, было бы у меня подобное невыносимо острое желание реанимировать Безбородко, если бы я, действительно, не ощутил, что этот человек видел во мне сына. Может мне, обделенному отеческим вниманием, что-то и привиделось, но думать об этом я станут тогда, как сделаю все возможное, а для этого мира, так и невозможное, чтобы спасти Александра Андреевича.

— Он мертв, — сделал еще одну попытку меня урезонить доктор.

Я не отвечал, продолжал делать то, что нужно, чему когда-то учили. Но еще никогда мне не приходилось вот так применять полученные знания.

— Время реанимации? Сколько время прошло с начала? — выкрикивал я.

— Не более минуты, — растерянно отвечал доктор.

Правильно спрашивать время, так как для меня по ощущениям уже все пять минут минули.

Еще нажатия, еще дыхание, вновь нажатие, и капля пота с моего лба падает на грудь Безородко, словно помогая мне запускать насос человека, вельможи, который нужен мне, нужен России… Все не то, тут что-то иррациональное, что двигает мной в маниакальном желании оживить канцлера.

— … яко должникам нашим и… — продолжал читать молитву император.

Дыхание…

— Ах, — прозвучал звук сразу после того, как я собрался вновь производить нажатия.

Это был вздох Безбородко.

— Жила забилась… слабо, но бьется, — медленно, не веря в то, что прозвучало, сказал доктор.

Я упал рядом с Безбородко, уже заметив, как подымается грудь канцлера. Он дышал.

— Степан пришел с лекарствами? — устало спросил я.

Мне не ответили, но через может секунд десять в кабинет впустили лакея, который нес небольшой чемодан. Сейчас немного пустырника с валерианой канцлеру, за неимением иных лекарств, холод на ноги, тепло на голову.

— Даст Бог, еще поживет раб Божий Александр Андреевич, — сказал я.

— Чудо… — сказал император.

* * *

Гавайи

30 января 1799 года (Интерлюдия)

Чуть слышно шелестела трава, изредка потрескивали переламывающиеся веточки, на которые наступали люди. Босоногие мужчины не обращали внимание ни на ветки, ни на камни, когда на них наступали, у всех ступни были столь грубыми и привычными к таким неудобствам, так что воины не обращали внимание на это неудобство. Все ли? Нет, не все. Был один молодой воин, который даже вымазавшись грязью, все равно отличался светлой кожей. Впрочем, он отличался и многим другим.

К слову, и кроме этого светлолицего воина не все бежали босоногими, пять десятков бойцов были не только в обуви, причем добротной, но и одеты по-особенному. Тут бы удивиться, что воины вовсе одеты, но даже те, кто предпочитает одежду для всего тела, а на острове Гавайи появляются среди знатных аборигенов и такие, все равно были бы удивлены той цветастой материей, в которую были облачены бойцы.

Стрелки Сперанского, ставшие главной ударной силой Русско-Американской компании, облачились в камуфлированную форму. Они казались незаметными среди растительности самого большого острова Сандвичевых островов. А тут еще и ночь скрывала воинов.

— Вашбродь, дозвольте нам самим пойти на штурм! — в очередной раз попросил Антип, получивший с легкой руки и с язвительного языка главы Русской Гавайской миссии Федора Ивановича Толстого фамилию Шатунов.

Боец выглядел, как медведь и казался неловким, переминаясь с ноги на ногу, будто хозяин леса, которого зимой побеспокоили. Вот только Антип и силушкой обладал под стать медведю. Так что вначале Толстой окрестил полусотника Шатуном, а после, в документах, которые Федор Иванович по собственной прихоти ведет, записал Шатуновым.

Ну да это еще нормально, несколько уважительно, потому как в отряде Шатунова был Иван Безмозговский, Степан Грязнорукий и много иных. Развлекался барин, пока дела себе не нашел. Но, справедливости ради, нужно сказать, что те воины, а таких было пятеро, кто смог в кулачном бою одолеть Толстого, получали вправо выбрать себе фамилию. Шатунов побеждал барина, но все равно не получил право самостоятельного выбора, так как, по мнению Толстого, жалел дворянина и не ударял в полную смою богатырскую силушку.

— Я сам должен убить или пленить короля-узурпатора Камеаме, я же сын и зять истинного монарха Каумуалии, правителя Кауаи и будущего короля всех островов, — горделиво отвечал Толстой.

— Ох, вашбродь, погубить нас ентая ваша игра. Тут жизни людские, — причитал Антип. — И как вы все енти имена-то запоминаете? Вот же нехристи.

Постоянно причитал Шатунов, но работу свою делал.

— Я должен… Шатун… должен. Ну что я за зять такой, что ни дать ни взять, нужно тестя поставить во главе всех туземцев, — с серьезным видом говорил Толстой.

Хулиганский характер Федора Ивановича противился объяснять истинные причины всего происходящего. Не только игра тут, не развлечения, но и серьезнейшая работа на благо Российской империи. На самом деле, атака на резиденцию короля была спровоцирована тем, что король Гавайев, Камеаме, пойдя на встречу русским, пообещав много чего, быстро забыл об обещаниях, как только к нему прибыли бостонские торговцы и напели в уши королю всякие гадости про русских. И такой подход в делах сильно обозлил молодого мужчину-авантюриста.

Иван Федорович Крузенштерн не был человеком бесконечного терпения, потому выходки Толстого командующего русской кругосветной экспедиции уже не злили, а выводили из себя. Крузенштерн хотел, было дело, оставить несносного юнца в Калифорнии, но там оказалась такая щекотливая и тонкая ситуация, что неуемный характер Толстого все испортил бы [в реальной истории Крузенштерн оставил Толстого в Охотске].

Николай Рязанов предложил высадить Толстого на Сандвичевых островах, так как тоже уже несколько понял, что этого парня нужно держать подальше от важнейших для русской колонизации мест. Ну а Гавайи, как и остальные острова архипелага пока представлялись Рязанову не столь важными, как Аляска и вот, Калифорния. Что там есть на этих Гавайях? Земли для сельского хозяйства? Так агрессивность местных была известна, вон аборигены гавайские Джеймса Кука убили, а потом голову мореплавателя отдали, но без челюсти. Что они сделали с остальным телом? Съели? Да ну их, этих гавайцев!

Но был наказ Сперанского, где четко указаны Гавайи, как одна из целей РАК. Так что Рязанов сделал некоторую ротацию, оставляя себе человека, который должен был заниматься делами на Сандвичевых островах, ну а Толстой согласился годик посидеть на острове Гавайи, пока Рязанов сделает все, что было запланировано для нормальной работы колонии Рос в Калифорнии.

— Вашбродь, а вы енто сурьезно, что женить нас собрались? Местные девки добрые, красивые, но распутные же, ходют с цыцкой голой. Разве ж это дело? — пользуясь случаем, Антип сделал неловкую попытку отговорить Толстого в желании барина женить стрелков.

— Нечего в блуде жить! А то мне жена моя уже говорит, что ее боги гневаются, а еще мужики гневаются, что вы, казачки, их сестер, а кто и матерей того… этокого, — сказал Федор Иванович.

— Жена ваша? Так не венчаны же, — пробурчал Антип.

— Тишина! — прошипел Икаика, старший в отряде воинов правителя Каумуалии. — Ночью слышно все лучше.

Говорил воин на своем языке, который, на удивление, причем всех, и туземцев, и русских людей, Толстой учит необычайно быстро. Когда нужно было что-то делать, да сам Федор Иванович оказывался заинтересован в деле, то не было для этого человека ничего невозможного. Между тем общее командование войском было на зяте истинного правителя, коим считал себя Каумуалии.

— Она жена мне и точка! А в храме повенчаемся, а тебя, Антип Шатунов, сделаю графом Русского королевства Гавайи. Как? Хочешь быть графом? — шепотом продолжал говорить Толстой.

Антип не ответил. Хотел ли он быть графом? Знать бы что это вообще такое. Да и зачем в графьях ходить тут, где и король будто убыточный купец, бедный и голый, только что срам тряпкой и прикрывает?

Федор Иванович Толстой, как только Крузенштерн отправился дальше, в Охотск, и у Сандвичевых островов остался только один фрегат, названный «Мирным», начал действовать. Перво-наперво, Толстой убедил капитана фрегата, что теперь именно он, особый представитель РАК на острове Гавайи, имеет право указывать кораблю цели и вообще использовать фрегат по своему усмотрению. Там вроде бы была ситуация с проигрышем капитана в карты, но это не точно.

Федор Иванович сразу же решил помирить двух врагов: Каумуалии, правителя острова Кауаи, еще тогда не «родственника» и правителя, короля Камеамеа, который объединил под своей властью большинство островов архипелага. Поплыл к первому, ну и на неделю там остался. Толстой недооценил хитрость и мудрость, а так же, как показали дальнейшие события, умение учиться, местного населения.

Младшая сестра Каумуалии не была замужем, точнее, была, но это указом правителя отменили. Всего-то три месяца, как вышла замуж, можно и отменить. Молодого русского начальника решили женить. Ну а Толстой, еще не видя своей жены, но узнав ее имя, так рассмеялся, что правитель Каумуалии сразу понял — этот жениться. Звали молодую женщину Анахуея. Федор Иванович как услышал, сразу для себя решил, что если девушка не сильно старая и не очень уродливая, обязательно жениться. Это кому в Петербурге расскажи, что был женат на Анахуее, так прославишься на всю Россию.

А потом он ее увидел и обомлел. Аннушка, стала желанной женщиной, его женщиной. Как умеют творческие, гиперактивные люди, живущие во время сентиментализма и превозношения чувств, влюбляться, так не умеет никто. Они уходят в чувства и эмоции, как в прорубь прыгают на Крещении, обжигаясь холодом, а после в перетопленную баню, обжигаясь уже жаром. Но неизменно с ожогами, нет им места, везде горят, если не рядом с любимой. Вот так влюбился и Толстой, пожелав принести своей жене весь мир на ладонях, но пока уничтожить конкурента тестя.

— У него жена хоть Анна, а у меня баба Хияка. И как ее звать иначе? — бурчал Антип.

— Выход! — сказал на русском языке Толстой, а после продублировал это же слово на гавайском-полинезийском языке.

Воины вновь двинулись в сторону резиденции короля Гавайев. Фрегат «Мирный», а также пакет бот «Америка» высадили ночью пять сотен воинов правителя острова Кауаи. Вместе с ними на войну отправились пятьдесят стрелков РАК. До этого полтора месяца, даже немного больше, стрелки и лично Федор Иванович Толстой учили туземцев обращаться с огнестрельным оружием.

Первоначально то, что казалось авантюрой, что не каждому русскому крестьянину удается сделать, освоить, получалось, туземцы очень быстро воспринимали любую науку. Национальным оружием на островах было копье, чаще всего обсидиановое. Поэтому штыковой бой туземцы осваивали быстрее всего. От природы почти у всех воинов был развит глазомер, а страх перед громом огнестрельного оружия уходил примерно на десятом выстреле. Так что воевать с королем Камеамеа Первым шла, по местным меркам, уникальная армия. У каждого было ружье, с примкнутым штыком.

— Расходимся по кругу и по моему сигналу быстро приближаемся к деревне, — командовал Толстой, неизменно дублируя приказы на двух языках.

— Вашбродь, — обратился к Толстому Антип. — Дозволь десяток лучших стрелков оставить здесь в кустах. Всех воинов чужих отстреливать будут.

— Револьверы тогда отдай Икаике, — приказал Толстой.

Нехотя, но Шатунов подчинился. Было распоряжение местным револьверы никак не давать, дабы всегда иметь перед ними преимущество. Но здесь, возможно, дополнительная огневая мощь на острие атаки может подсобить общему делу и сохранить жизни русским стрелкам.

Алел рассвет, солнце вступало в свои права, прогоняя ночь. В это время туземцы должны уже просыпаться. Все, но не воины и не власть имущие. Это привилегированная часть населения, которая позволяла себе поспать чуть подольше. Даже, если приближенные короля и просыпались раньше, они не выходили из своих домов-хижин некоторое время, чтобы не быть ошибочно принятыми за рабочий люд.

— Выход, — приказал, скорее, сам себе, Толстой и выбежал из леса, который окружал крупную деревню, а по местным меркам так и мегаполис Кеалакекуа.

Увидев, что командующий побежал в сторону города, пока бесшумно устремились и остальные воины. Антип бежал рядом с Федором Ивановичем Толстым, понимая, что этот молодой и горячий обязательно полезет в самую гущу сражения. И тут аристократу из Петербурга нужна будет помощь.

Как бы в уме не критиковал Антип барина, но Толстой ему нравился. Было бы иначе, так Шатунов мог бы и саботировать приказы юнца. Никогда еще Антип не видел такого барина, чтобы ел самую худую еду, спал на земле, при этом стрелял, кабы не лучше всех стрелков в отряде Антипа. А еще Шатунов был для себя приятно удивлен, что барин не боится ручки свои замарать, порой, если требуется, так и поработать может. Ну, а в кулачном бое барин очень даже силен, а Антип уже считал, что его выучка у инструкторов Сперанского лучшая, но увидел для себя, чему можно еще научиться.

Наглость и неожиданность берет города. Ну никак и никто не ожидал, что, возможна атака прямо на резиденцию короля Гавайев. Бостонские торговцы убедили Камеамеа, что русские не посмеют ничего дурного сделать ни королю, ни американцам, пока здесь стоит торговый американский корабль. Мол, с Россией у САСШ чуть ли не стратегический союз. Вот и чувствовал себя король под защитой, вдохновленный кучей обещаний от бостонских торговцев. Им-то всего-то нужно дерево, даже женщин не требуют, так, если только на ночь. А в замен обещают дать огненное оружие и металл.

— Нет, ну так мне не интересно, — причитал Толстой, когда без каких-либо приключений большой отряд захватчиков уже был в центре города.

Местные жители провожали взглядом бегущих воинов, которые не причиняли никакого неудобства, не проявляли излишней агрессии. И, пусть это не свои воины, которых в десятитысячном городе знали в лицо, но мало ли, кто еще может здесь бегать с оружием. Вера во всесильного и всемудрейшего короля была столь абсолютной, что рабочие, которые шли на поля или в лес, к океану на промысел, говорили, что правитель обязательно в курсе, что это за воин, что это его дело, а они должны пасти скот и добывать рыбу.

— Ты-тыщь! — раздался выстрел, и улыбка на лице Толстого расплылась на все лицо.

Антип посмотрел на барина с некоторым страхом. Хотя ему в школе стрелков и рассказывали о природе страха, что это — адреналин, что есть люди, которые привыкают и радуются опасности, но вот, чтобы так искренне восхищаться возможной смерти? Все же барин какой-то ненормальный.

— Вашбродь, это не наши ружья, и не пистоли, — со знанием дела сказал Антип.

— Джек… Да, этот лис здесь, — ухмыляясь сказал Толстой, определяя источник выстрела.

Несмотря на все кажущееся безрассудство, максимум, что можно было разведать о ситуации на Гавайях, было сделано. Федор Иванович прекрасно знал, кто именно стал виновником неудач русской миссии на Гавайях. Он даже влился в доверие к американцем и осыпал их обещаниями, как бы не больше, чем бостонцы туземцев.

— Антип, американцы уйти с острова не должны. Их вообще не должно быть, — принял решение Толстой.

Да, конечно, остается еще американское торговое судно. И здесь нужно как-то договориться с капитаном фрегата, чтобы потопить, но сперва разграбить бостонцев. Но, а пойдет на принцип мореман, так и ладно. Все равно нужно в раскладах учитывать, что так просто американцы, да и англичане не отдадут русским острова. Нужно официальное признание России, что Гавайи — ее территория. Ну и наличие достойных кораблей в этой части Тихого океана. Кстати, тут отличный лес.

— Антип, американцы должны быть убиты копьем, — подумав, сказал Толстой.

Хотя и в этом случае он понимал, что главное подозрение падет на русских. И, если его спросят или затребуют честное слово, то Толстой промолчать не сможет. Свою честь он ценит больше жизни. Хотя у него несколько своеобразное чувство чести. Пограбить американцев — с удовольствием, а вот обманут и дать слово, — нет. При этом наговария и обещая многое, но стоило бы американцев стребовать слово хоть об одном обещании, так и поняли, что Толстой лжет.

Выстрелы продолжали звучать, к центру города начали бежать королевские воины. Началась битва, исход которой решали два фактора — это лучшая организованность нападающих с одновременной паникой и суетой оборонявшихся, которые не кооперировались в отряды, а бежали вразнобой, ну и плотность огня. Пятьсот ружей у союзных туземцев, десять револьверов, каждый с пятью выстрелами — это немало, учитывая то, что у русских стрелков были и револьверы и наработанные навыки, в купе с опытом, стрельбы из винтовок. Частью королевских воинов отстреливали скрытые у города стрелки, они видели бегущих вооруженных людей и методично, как учили, работали.

Взяв в коробочку Толстого, русские стрелки быстро продвигались уже во дворе дворца правителя Гавайев.

— Тыщ, — прогремел выстрел и один русский боец завалился, взявшись за сердце.

— Тыщ, ты-тыщь, — сразу прогремели четыре выстрела в ту сторону, откуда стреляли ранее.

С крыши пристройки к большому королевскому дому упал человек в европейском платье.

— Джек, гадина! — прокричал Толстой, узнав убитого американца.

Он играл с ним в карты, было дело, и, что удивительно, не выиграл, но и не проиграл. Пошла коса на камень, встретились два шулера. Но напились они тогда знатно. А теперь, вот, враги. Так бывает.

Из дворца выбегали воины, которые сразу же получали пулю, а то и две. Стрелки частью заняли позиции во дворе и организовали практически круговую оборону, тем более, что в помощь им прибывали союзные туземцы. А Толстой, в сопровождении, Антипа и еще пяти стрелков, искал в большом доме короля. Как часто бывает, когда ищешь, человек находится в самой крайней комнате.

Император был в сопровождении десяти воинов и намеривался бежать из дворца, но не успел, потому как захотел взять с собой еще и третью, самую молодую жену. Женщины… из-за вас мужчины погибают!

— Имею честь арестовать вас, деспот, тиран, узурпатор! — сказал на английском языке Толстой, зная, что его пленник владеет этим европейским языком.

На Толстого рванули в атаку все десять воинов. Они были сильны, на вид, мощные и тренированные бойцы. Но…

— Тыщ, ты-тыщ, — прогремели револьверные выстрелы, а одного воина сам Федор Иванович, изобразив изящный выпад, заколол шпагой.

— Вашбродь, вы понимаете, что нужно детишек его, жен… того? — спрашивал Антип.

Толстой промолчал. Все он понимал. Но, чтобы Россия стала прочно на всех Сандвичевых островах, нужно совершить преступление, о котором после жалеть всю свою жизнь. Впрочем…

— Пусть его брат решает, как быть со всей семьей, — сказал Толстой и поморщился.

Федору Ивановичу не понравилось такое обстоятельство, когда не он решает, а кто-то иной. Игра, приключение, все это так, но тут реальные жизни слабых людей, которых защищать нужно. Так что за лучшее, переложить преступление на другого. С братом короля была согласована атака, именно братик сделал так, что часть воинов покинула короля и направилась черти знает куда, на другой конец острова.

Через два дня Гавайи перестали быть королевством. А правителем всех островов был объявлен Каумуалии Первый. Вестовые поплыли на все острова и не было тех, кто отказался бы присягать новому королю. Каждый остров становился отдельной провинцией, где правил свой наместник, как, собственно и на Гавайях, где к власти пришел брат казненного короля, который взял всех жен старшего брата себе, как и признал детей. Но прежде всего, наместник Айлани, признал себя подчиненным королю Каумуалии.

Задачи теперь перед русской миссией стояли такие, что Федор Иванович сразу, как только о них думал, начинал скучать. Он упросил капитана фрегата Мирный быстрее закончить свою миссию и отправиться домой, в Россию, дабы завезти императору подписанный документ, по которому Каумуалии просит принять его в русское подданство. А так же Толстой просит, нет, умоляет, Сперанского быстрее прислать какого экономиста, или любого человека, которому было бы интересно рубить дорогостоящие деревья, строить тут корабли, развивать сельское хозяйство и делать из Гавайских островов одну из русских жемчужин.

А сам куда? Федор Иванович хочет увезти свою Аннушку в Петербург и непременно с ней венчаться, а так же представить в свете. Может после еще приключения потянут мужчину, но пока хватит.

Глава 16

Глава 16

Петербург

25 января 1799 года

«Сперанский — святой, который оживляет людей!» «Новая мессия, да еще в нашем Отечестве!» «Невиданный аттракцион поднятия из мертвых праха Петра Великого!»

Вот такие должны были быть заголовки газет после того, что именно произошло в кабинете императора? Да не приведи, Господь! Я не хотел бы себе такой славы, чтобы толпы простого люда выискивали меня, дабы прикоснуться к руке. Или толпы великосветских дам и их дочерей тащили бы меня в ближайшие кусты, чтобы там прикоснуться не только к руке.

А ведь все это весьма вероятные сценарии, просочись все нюансы произошедшего в кабинете Павла Петровича наружу. Народ-то суеверный, причем, и знать в большей степени мало отличается по этому показателю от простого народа. Оккультизм, мистицизм со всякими гаданиями и вызовами духов — модная забава в великосветском обществе. И пройдут десятилетия, век, но мало чего измениться. Вспомнить того же Распутина, который появился в еще более просвещенное время, но был принят на самом верху.

И сейчас в Петербурге ходят-бродят всякие предсказатели, а еще и этот монах Авель стращает своими предсказаниями. Не знаю, как в иной реальности он предсказывает, но нынче… И приде человек не нашего мира… Что это за мистика, вашу налево? А то, что Павлу уже не предрекают обязательную смерть, хотя не так давно такие предсказания были чуть ли не нормой? И что это за человек не их их мира? Я? Нужно избегать Авеля, так, на всякий случай.

Чтобы обо мне меньше говорили, так как слава целителя мне не нужна, насколько мог деликатно, я постарался сместить акценты в сторону святости императора. Мол, именно его молитва и помогла сделать чудо. Во-первых, персона российского императора уже сама по себе имеет сакральный, частично мистический флер. Во-вторых, подобное может пригодиться мне в будущем. Не мне, а Российской империи. Хотя я все больше соединяю эти понятия: иметь собственную выгоду и создавать выгоду стране для меня почти одно и тоже. Нужно будет на досуге подумать, насколько это правильно.

Александр Андреевич Безбородко, к сожалению, получил последствия своего инсульта. Левая рука у него отнялась, ноги и без того болезненные, уже почти не ходят. Но для людей, которые встречаются с проблемой передвижение это самое «почти» очень много значит.

Специально создавать инвалидную коляску ранее я не собирался, но, видя, как Александр Андреевич почти полностью потерял мобильность даже дома, передал в ахтынские мастерские чертежи изделия. Это изобретение уже известно, нечто похожее было, наверное, на заре человеческой цивилизации. Однако, по моим чертежам человек, по каким-то причинам не способный ходить, но со здоровыми руками, сможет самостоятельно передвигаться. После того, что произошло и после признаний, я, конечно же, стал иначе относиться к Безбородко и как можно чаще стремился его навещать.

Что это? Внутренние мои психологические проблемы? Или нечто метафизическое. Получается, что я обнаружил у себя существенную уязвимую точку — семья. При этом вот сказал Безбородко, что хотел бы такого сына, как я, и на тебе, я отношусь к нему более эмоционально, чем к отцу реципиента.

Александр Андреевич не отстранен, не отправлен в отставку, однако, нынче канцлер Российской империи полноценно исполнять свои обязанности не может. Вокруг такого факта ходят разные слухи. Но я думаю, что император пока отойти не может от того, свидетелем чего стал. Может думает, что Безбородко угоден Богу, вот и не сменяет его.

И это в то время, когда перед Россией стоят новые вызовы. Государству нужен новый канцлер, вот только боюсь, что мне эту должность не получить, а вот на других претендентах негде клейма ставить, один подлее другого.

Но это все мои мысли, которые пролетели в предвкушении появления императора. Минут пятнадцать собравшийся свет российского общества ждал Павла Петровича.

И сейчас, в приемном зале Зимнего Императорского дворца, на удивление красноречиво, без дерганий, без скривленной головы и слишком задранного носа, то есть нормальным тоном и с уместным видом, вещал император всероссийский Павел I.

— Нам «бросили перчатку», это вызов. Никому не позволительно так поступать с Россией и ее союзниками, — сидя на троне, говорил император. — Я, Российский император, считаю, что нужно ответить всеми силами на те вызовы, что стоят передо мной и перед Отечеством моим.

У меня началось складываться ощущение, что некоторые психологические проблемы временно, или уже на постоянной основе, покинули Павла Петровича. Может, пережитый стресс во время «воскрешения» Безбородко так повлиял, но сейчас, стоя в приемном зале, я, может, и не вижу императора ибо Павел Петрович все же выглядит, мягко сказать, не величественно, но я слышу императора.

Чуть осипшим голосом государь говорил правильные вещи. Речь монарха была связной, без надрывов. Жаль, как же мне жаль, что русское общество и высший свет уже составили свое впечатление об этом человеке. Как и в жестоком детском коллективе, сложно или почти невозможно из изгоя превратиться в лидера, так будет сложно императору вернуть правильное восприятие его персоны в обществе.

— Мы ответим на вызов! — закончил свою пламенную речь Павел Петрович.

Здесь не принято аплодировать, но очень хотелось это сделать.

А еще мне понравился подход Павла в отношении своей дочери Александры Павловны. Помню, как он нехотя, скрепя зубами, стыдливо отворачивая глаза, но спросил: «Граф Безбородко говорил, что вы можете помочь решить некоторый деликатный вопрос». А потом император сказал, что именно требуется. И пусть многое в словах Павла Петровича было неправильным в мировоззрении современных людей, но есть то, что важно во все времена. Есть государство, семья. Есть девушка, которую уничтожают.

И оскорбления — это прямой вызов императору. Что будет с Александрой, когда начнется война? Об этом страшно подумать Павлу, тем более, что доходят слухи, что король Густав может обвинить свою жену в предательстве. А это вплоть до казни.

Ехать в Швецию все же придется мне, русский император еще раньше, когда не получилось урезонить зятя, отозвал Андрея Яковлевича Будберга, посла России в Швеции, из Стокгольма. Тогда Андрей Яковлевич как лев боролся, старался защитить Александру Павловну и в прессе и перед королем Густавом, но тщетно.

Как Павел Петрович ассоциирует себя с Петром Великим, так и шведскому королю не дает спокойно спать несправедливость, по его, конечно, мнению, относительно Карла XII, да и всей Швеции. Между тем, у обоих проблемы с психикой.

А еще как-то нужно вывезти Александру. Она уже оскорблена, ее, ассоциируя с Россией, гнобят так, что отыгрывают свое бессилие перед империей. Каждое оскорбление муссируется в прессе, все шведское общество, да чего там, вся Европа только того и ждет, когда Павел начнет хоть как-то отвечать, а не упрашивать этого не делать.

Так что мой вердикт такой: спасать Александру необходимо.

И теперь моя задача сделать, якобы, последнюю миротворческую попытку решить противоречия дипломатией, чтобы не доводить дело до войны, ну, и оценить обстановку, понять, насколько еще сильна прорусская партия и есть ли такая в Швеции вовсе. Денег-то русских в Швецию уходила прорва, а получается, что и риксдаг уже нагнетает воинственность и реваншизм. Так кому платили и за что?

Я уже посылал людей в Швецию, чтобы понять, как обстоят дела с охраной презираемой, несмотря на все добродетели, творимые шведской королевой, Александрой. Она проживает в пригороде Стокгольма в простом особняке с охраной в десять, не больше человек.

Мои размышления прервал государь.

— Приветствую триумфатора! — провозгласил Павел Петрович, а Кутайсов, будто цепной пес, побежал куда-то в угол, понятно, что выискивать Суворова.

Александр Васильевич был в своем репертуаре. Спрятался, не выпячивался, но тем самым и привлекал к себе повышенное внимание. С ним здоровались, с ним общались, его звали на обеды, ужины, и на завтраки с полдниками. Да хоть и вторые завтраки, главное, чтобы фельдмаршал посетил дом.

Все прекрасно понимали, кому император доверит будущую войну. Учитывая блеск Суворова и то, что русская армия уже преображается, воодушевляется лишь от осознания КТО будет ею командовать, а противник начинает переживать, даже где-то бояться, когда узнает, КОМУ нужно противостоять. Александр Васильевич стал одной из ключевых фигур во всех политических и околополитических раскладах.

Будто нехотя, словно потревожили глубоко старого и больного человека, Суворов шел позади Кутайсова, брадобрей же выглядел слишком энергичным, постоянно опережал фельдмаршала, забегая вперед, но после был вынужден останавливаться и ждать самого прославленного русского старика. Или Безбородко в своей славе может поспорить с Суворовым? Боюсь, что славные дипломаты в своей известности всегда чуточку, но проигрывают славным полководцам.

Суворов подошел к трону, где восседал Павел Петрович и в нем, вдруг, «пропал» старик, а «появился» крепкий мужчина, пусть и почти седой, несколько горбящийся. Чинно, как того требует этикет, фельдмаршал поклонился, менее пафосно, чем «должно быть», Александр Васильевич приветствовал и наследника, сидящего по правую сторону от императора, после обозначил приветствие императрице, находящейся по левую сторону от Павла.

— Ваше Императорское Величество, я преисполнен благодарностью к вам об участии в моей судьбе и искренне счастлив! — сказал Суворов.

Сегодня он был одет строго по тому формату, за который так ратовал император. Все-таки фельдмаршал еще тот придворный плут, пришел за наградами и почестями в радующей взгляд императора одежде вопреки не раз высказываемому своему мнению про прусские мундиры. А мог ли иначе поступить? Мог, но не стал.

А после, со словами восхищения гением Суворова, Павел Петрович начал осыпать фельдмаршала почестями и наградами. Мальтийский командорский крест был одной из наград, дальше последовали иные. Суворов получил орден Святого Великомученика и Победоносца Георгия четвертой степени. Казалось, что это даже недостойно такого прославленного полководца, если бы не одно «но» — таким образом Суворова делали полным кавалером Георгиевского ордена.

Интересной наградой был Военный орден Марии Терезии, который вручали от имени австрийского императора. Видимо, таким образом австрийская дипломатия прощупывала почву для того, чтобы возобновить с Российской империей союзнические отношения.

Пришли сведения, что Австрия, оставшись один на один с Наполеоном, все же заключила соглашение с Францией. Австрийцы отдавали лидерство французам не только в Швейцарии, но и создавался Рейнский Союз, полностью подчиненный Наполеону. Австрия не решилась на еще одно генеральное сражение, может, хотела сохранить свои войска. На фоне ослабления Англии, с ее непрогнозируемыми действиями, такими, как нападение на Данию, Австрийцы решили поумерить свои амбиции и обождать, что же будет дальше.

А еще Суворов получил усыпанную бриллиантами табакерку, украшенный драгоценными камнями портрет императора Павла I для ношения на груди. Не обошлось без земель. Вновь Белая Русь, и на этот раз Суворову даровались земли у Лиды и Сморгони. Так скоро фельдмаршал станет чуть ли не хозяином всей западной Беларуси.

Обрастание фельдмаршала землями мне только в плюс, так как никто не отменял договора с Аграрной компанией «Тарасов и другие» на оказание услуг по обустройству хозяйств. Конечно, название, которое было предложено ни кем иным, как Николаем Тарасовым, не совсем соответствовала уставным документам, по которым все же я являюсь главным дольщиком компании. Но зачем везде выпячиваться? Прибыль в сто двадцать тысяч рублей идет? Ну, и ладно. А скоро доход еще больше может быть.

— И мы, Император Всероссийский, даруем фельдмаршалу, графу Александру Васильевичу Суворову-Рымникскому титул князя Италийского, — закончил поздравления Павел Петрович.

Я не помнил, как именно в иной реальности наградили Суворова за Итальянский и Швейцарский поход, но вижу, что в этой… очень даже. Очень даже для Суворова! Но я не успел донести до ушей императора то, что у фельдмаршала нет в Петербурге своего угла, иначе подарки были бы еще богаче.

По приезду в Петербург обнаружилось, что прославленному русскому полководцу и жить-то в столице негде. Со своим зятем Николаем Зубовым, как и в иной реальности, Суворов рассорился. Этот ухарь, Зубов, конечно, присваивал деньги, которые шли на обучение сына Александра Васильевича, себе. Мол, в счет приданного за дочерью фельдмаршала. Там имели место обиды и Наталье Александровне, дочери Суворова.

Так что, ни у Зубова не остановиться, ни у графа Хвостова, своего родственника, который, вероятно, потворствовал такому вот способу обворовыванию фельдмаршала. Конечно же, я предложил свой дом в полное распоряжение Суворова, или любой из домов, которые сдавались в аренду, дачу.

И был шанс, что Александр Васильевич остановится у меня, но здесь на прославленного гения войны посыпались иные предложения. Среди прочего, Суворов выбрал пожить во дворце Юсуповых. Мне так кажется, что кроме меркантильного интереса к этой богатейшей семье России, кто же в здравом уме откажется дружить с Юсуповыми, был и иной подтекст.

Все знали, что Александр Васильевич предал своего патрона, Светлейшего князя Потемкина, когда Суворов породнился с Зубовыми, врагами Григория Александровича. Ну, а женой Николая Борисовича Юсупова была никто иная, как наследница Потемкина, его племянница. Возможно то, что князь Италийский остановился у Юсуповых, было еще и этим вызвано, знаком примирения?

— А теперь, вы можете веселиться, — с ноткой озорства сказал Павел Петрович.

Что? Что происходит? Где тот государь, вечно хмурый, а, если и смеющийся, то так, что хоть санитаров вызывай?

Я не психолог, но могу предположить, что, то спасение Безбородко, свидетелем которого стал император, могло быть для Павла элементом интенсивной терапии в лечении психологического недуга. В любом случае, император выглядит бодрым, адекватным. Уже неделю я не слышал, чтобы кто-то обсуждал слова государя о смерти. А раньше, только об этом и были разговоры. Может, если я здесь, то и не произойдет государственного переворота, либо его попытки?

— Я рассержена, муж мой любимый, — отнюдь не обидчивым тоном, а, что скорее, флиртуя, сказала Екатерина Андреевна, драгоценная моя супруга.

— Душа моя, это у других пребывание при дворе — развлечение, а для меня — работа. Я бы не смог уделить тебе много своего внимания, — сказал я, и быстро поправил линию своей защиты. — Вот представь, что ты была бы здесь! Я же не смог бы оставаться собранным, подготавливать бал, только и думал бы о тебе. А то и закрылись бы в моем кабинете, да проверили стол на прочность.

Я усмехнулся и, заслонив своим телом Катю, погладил ее по заголенной до плеч ручке.

— Медикус Базилевич говорит, что нам нужно повременить со… столами, кроватями, и иными местами, — чуть смущаясь сказала Катюша.

А вот и жаль, что повременить. Организм мой требовательный, а жена все так же чудо, как хороша. Да и животик почти незаметен. Но врачу виднее. Базилевич Богом поцелован. То, что для меня понятно, но лишь, как данность, взятая из послезнания, он пропускает через себя и более моего осознает сущность принципиально новых подходов.

— Михаил Михайлович! Давненько мы с вами не беседовали, все служба. Екатерина Андреевна, мое почтение, — Державин потянулся к ушку моей супруги. — Не выдавайте меня, но я считаю именно вас истинным украшением сегодняшнего бала.

— Ох, Гаврила Романович! — Катя сделала вид, что засмущалась.

С Державиным отношения ровные, но не настолько близкие, как того пробует добиться Гаврила Романович. Я же помню мою опалу, когда Державин мог вызволить меня из Петропавловской крепости. Мог, но не сделал этого. Так что в друзьях я его не вижу. А вот в качестве союзника, вполне.

— Гаврила Романович, вы заставляете меня несколько переживать. Того и глядите, стреляться станем. Рядом с таким кавалером, как вы, каждая дама смущена от сладких речей, — польстил я.

Еще пара фраз, обернутых в упаковку лести и юмора, и Державин отправился дальше, с иными плести кружева из своих фраз и выражений, как, впрочем и мы.

— Я тебе припомню, каждую смущенную даму. Чтобы ты знал, я нахожу Державина непривлекательным, — сказала Катя, когда мы отошли чуть в сторону, лавируя между группками придворных и иных представителей высшего света.

Краем глаза я отслеживал передвижение Шереметева и, наверное, недобро так ухмылялся. Как бы хотелось этому интригану бросить вызов. Но, наверное, эпатировать публику так часто нельзя, а мелочно мстить просто не хочется. Нужно подумать, что и как сделать, но обязательно уколоть, но не подленько, например, через женщину, а лучше по карману.

— Даже не думай! — Катя заметила смену моего настроения и то, куда я постоянно смотрю. — Сегодня так и вовсе нельзя мстить. Говорят, что император не похож на себя, все под делу говорил, да Суворова осыпал просто почестями. Зачем такое портить?

— Господин обер-гофмаршал со своей несравненной супругой! — черт подкрался незаметно.

Я так увлекся слежкой за Шереметевым, что упустил из вида очень важную персону. Панин так же тут. И мне уже докладывали, что вице-канцлер ищет со мной встречи. Не трудно даже догадаться, о чем именно будет говорить Никита Петрович.

Вообще, несколько обидно, что меня не прощупывают на предмет втянуть в заговор. Хоть намек, полнамека. Ничего. А я бы на этом поле мог бы и поиграть.

— Господин вице-канцлер. Вы, как всегда, излучаете энергию, как кладезь электричества, — сказал я, стараясь образностью с физическими явлениями сразу же задать дурацкий, ничего не значащий тон разговора.

— Вам есть с кем сравнивать. Молю Бога о том, чтобы граф Безбородко, скорее показался в обществе. Он, действительно, так плох? Это же вы же, вместе с молитвами государя, сделали невозможное, воскресили старика? — с елейной улыбкой и обходительным тоном отвечал вице-канцлер.

Панин не поддался на мою уловку, вернул разговор в нужное ему русло, причем сделал это топорно и грубо. Но кто сказал, что грубость в русском обществе всегда проигрывает интригам и лести? Так что Никита Петрович сразу же раскрыл главную причину, почему он подошел ко мне.

Действительно, Безбородко — все еще канцлер. Но с того момента, как я смог запустить сердце Александру Андреевичу, он не показывался на людях. И меня считают что-то вроде «серого кардинала», так как откуда-то, но стало известно, что последний высочайший доклад императору о имени канцлера был подготовлен мной. Именно МНОЙ, а не вице-канцлером Паниным, который, наверняка, уверен, что его оттирают. И не скажу, что это не так.

— Вы же знаете, что его сиятельство, канцлер, много работает, путь и дома. Он угоден государю, даст Бог, господин Безбородко, так и проживет еще лет двадцать и больше, — так же, максимально культурно, а внешне, так и благожелательно, я послал нахрен Панина.

Понятно, что этот двадцати восьмилетний мужчина метит не много ни мало, но в канцлеры. Пусть я и младше этого предателя и заговорщика, и так же на вершине. Однако, для своей должности и при своих годах, Панин и так взлетел, даже слишком, учитывая свою некомпетентность и пока что не имея существенных успехов на службе. Да и многие думают, что взлет молодого Панина — это некоторая дань его дяди, тому Никите Панину, который попробовал поставить Павла императором после совершеннолетия наследника. Нынешний император тогда смалодушничал, чем предал партию вельмож, желавших умерить Екатерину Великую.

Одной из причин, почему у нас с Никитой Петровичем никогда не будет даже нейтралитета, что он считает меня большим выскочкой, при том, что я если что и делаю, то работаю на износ, без срывов и умемю подобрать команду исполнителей. Мы оба молоды, соперники в продвижение на верх социальной лестницы, так что быть врагами. А еще он предатель! А я? Я до конца еще не решил!..

Знал бы этот хлыщь, который уже на грани пересечения некоторых норм приличия, любезничает с Катей, что жизнь его в моих руках. Уже все готово и проработаны Карпом с Яношем в команде шесть операций, неизменно заканчивающихся смертью Панина. Но я не даю отмашку на осуществление акции.

Во-первых, в Петербурге не может быть слишком много покушений и убийство в высшем эшелоне власти — это такой скандал, поднятие по тревоги всех и вся. И мало ли, но зацепка приведет ко мне.

Во-вторых, накрыв Панина, я только уничтожу одного предателя-англофила, но их много, удивительно, насколько много тех, кто любит Англию, кто завязан бизнесом с этой страной.

В-третьих, у меня почти что нет доказательств участия Де Рибаса, Пален выжидательную позицию выбрал. Заговор не оформился, да и Де Рибаса я бы хотел вывести из-под удара. У меня сложились неплохие отношения с ним, пусть и при посредничестве. Нам продали, наконец, земли в Тавриде и мы их засадили виноградом. В следующем году если и будет урожай, то все гроздь с куста, так как виноград начинает нормально плодоносить на третий год, но запускать производство вина уже можно. И Де Рибас помог в этом. А еще у меня отличный компромат на этого товарища. Пусть бы и хозяйничал в Одессе, Николаеве, да и в Крыму.

Между тем, крупные помещики уже забеспокоились закрытием одного из важнейших рынков сбыта их продукции. Они-то готовятся к новому сельскохозяйственному сезону с учетом, что сбывать зерно найдется куда. А тут уже почти начавшаяся война со Швецией, война с Англией. Так зерно сгнить может. И будь Павел Петрович полностью адекватным и умным правителем, он останется в сознании тех, кто из-за политики монарха потерял деньги, сумасбродом, да и вовсе дурачком.

И мало того, но ожидается некоторый поток зерна из Италии. Ну не могут они выплатить серебром все затребованное Россией за освобождение. И это несколько собьет цены на продовольствие. Казалось, что дешевый хлеб — это хорошо, но нет, это разорение для тех имений, которые ранее концы с концами сводили. Может мне начать скупать зерно? Нет, пусть этим займется государство.

Что-то я задумался, а тем временем слащавый подонок целует руку моей супруге… Вдох, выдох. Нельзя срываться.

— Ну же, не оставите на ручке моей супруге и места, чтобы законный муж мог поцеловать, — сказал я и практически силой вырвал запястье правой руки Кати из корявых конечностей Панина.

Вот такое же брезгливо-гневное отвращение я испытывал ранее к Платону Зубову. Тогда я сделал его калекой…

Выжгу и Панина и всех остальных. Выжигать заразу, если вовсе это делать, нужно по серьезному. Кодлу змеиную лучше залить керосином и поджечь, когда там большинство пресмыкающихся собралось. А то еще может так получиться, что какая гадюка захочет покрасить себе щечки в желтый цвет и прикинуться мирным и верным престолу ужиком.

— Дай-то Бог, чтобы господин Безбородко прожил и все пятьдесят лет, но определенно невозможно не согласиться с тем, что нашему Богоспасаемому Отечеству нужен новый канцлер, — Панин расплылся в улыбке. — Это я к чему, уважаемый господин Сперанский? Вы сможете заиметь в моей персоне себе друга.

Друга? Да таких друзей за одно место и в музей, да такой, чтобы там разрешали плевать на экспонаты. Но моя приторная улыбка, конечно же демонстрировала обратное.

У меня были сведения, что в Петербурге начали суетиться, сбиваются шакалы в стаю. Не думаю, что прямо завтра, или через неделю будет попытка государственного переворота, но то, что уже очевидно, что она будет. В этом ключе я долго думал: а не ссылают ли меня в Швецию, чтобы избавиться? Думал и пока что почти уверен, что нет, и мой отъезд не связан с заговором.

Почему? Так пока не сложился боевой блок бунтовщиков. Нынче имеется еще один важный фактор. Это в иной реальности Суворов к моменту убийства Павла Петровича уже умер. Сейчас же, мало того, что Александра Васильевича несколько подлечили и при болях в кишечнике он принимает активированный уголь, как и иные лекарства, так не было изнурительного Швейцарского похода, как не случилось и того, что Суворов отступал, и, если не проиграл, то впервые не победил. А такие вещи сильно сказываются и на психике полководцев. Ну и еще одно — не было суровой карельской ссылки. И жить ему еще и жить.

Суворов сейчас непререкаемый авторитет. Пусть у него нет придворного чина, но какие бы события не происходили сейчас в России, все равно они будут случаться с оглядкой на полководца. Кроме того, именно ему предстоит наказывать Швецию, одновременно и Англию.

И какую именно сторону примет князь Италийский не понятно. Его фраза «Англичанка гадит» уже прозвучала, пусть Александр Васильевич и не говорил именно так, но близко по смыслу. Суворов не любит Великобританию, а заговор строится именно вокруг недовольства смещения российской политики от Англии к Франции. Ну и чуточку из-за строгости и непредсказуемости Павла Петровича

— Это превосходно, — избавившись от Панина, не пришлось продолжать путь для поиска общения, к нам с Катей сразу же подошла Наталья Александровна Зубова. — Я прочла вашего «Графа Монте-Кристо» какие все же времена были нечестные всего-то полвека назад.

— Смею заметить, Наталья Александровна, что вы сегодня прекрасно выглядите, — счел уместным я сделать комплимент.

«Суворочка» была симпатичной женщиной, не более. Но я уже научился отличать уровень работы, который женщина проводит над собой, чтобы, например, появиться в свете. И то, как отработали слуги Натальи Александровны — это большой труд. Поэтому комплимент уместен и попал сразу в сердце женщины, которая чуть зарделась.

— А что по временам… Они всегда суровы, не было у России еще такого поколения, перед которым не стоял свой вызов. Взять войну со Швецией. Каждому поколению — своя! — продолжал я разговор.

— Мой супруг, после того, как с вашим прославленным батюшкой повоевал, все больше о войне говорит, — Катя улыбнулась и укоризненного пожурила меня пальчиком. — Муж мой, вы в обществе прекрасных дам, как же можно думать о чем-то, кроме нас?

Мы позволили себе немного рассмеяться.

Кстати, приглашение Натальи Александровны на прием, одной, без мужа, это с одной стороны и некий конфуз, но одновременно, она дочь великого полководца, которого нынче чествуют. Получается, что то, что она жена Николая Зубова — вторично. Как бы ее привлечь к слежке за ее же мужем? Нет, все же не стоит. А вообще развести бы их с Николаем, может нашла бы свое счастье? Все равно, как и в иной реальности, после участия мужа в заговоре, уйдет от него.

— Михаил Михайлович, я должна вас поблагодарить за Аркадия, как и за батюшку моего, — говорила «Суворочка». — Нам не удавалось подружить их, батюшка никак не принимал Аркадия Александровича, не признавал в нем сына. А нынче… О нем только и говорит, скучает. Вы, как будет возможность, отправьте, прошу вас, за Аркадием.

— Непременно, Наталья Александровна. Вы знаете, что он нынче проходит обучение у меня в поместье. Прошу довериться мне, как это сделал ваш прославленный отец, князь Италийский. Мы подготовим Аркадия Александровича к поступлению в Шляхетский корпус. А еще научим некоторым премудростями войны, — сказал я, а женщина крутила головой.

— Поймите меня правильно, но вокруг батюшки много нынче людей и предложений, среди которых сложно распознать истинно дружественные. Когда была опала, то вы искали общения с Александром Васильевичем, потому к вам есть доверие. Но вы не принимаете оплаты за обучение Аркадия. Значит ли это, что я, как старшая сестра, или мой отец должны вам услугу? — спросила Наталья Александровна.

Как для нынешнего времени, она чересчур прямолинейна. Впрочем, мне это даже нравилось.

— Ваш батюшка многое для меня уже сделал, так что оказать небольшую услугу вам и вашему брату, мне ничего не стоит, — сказал я и улыбнувшись, шепнул. — Нам, честным людям, нужно держаться вместе.

Шутка не совсем была понята женщиной, она натянуто улыбнулась. Но это и не была шутка. Скорее, мой лозунг, по типу «Пролетарии всех стран соединяйтесь!» Кстати, было бы неплохо, чтобы хорошие люди объединялись во все времена, тогда меньшинству подлецов станет сложнее творить свои делишки. Я не идеалист, понимаю, что это невозможно. Но очень хочется.

— Муж мой, а будет ли мне позволено пригласить Наталью Александровну к нам завтра на обед? — спросила Катя, но несколько осеклась, прочитав в моих глазах осуждение.

— Конечно, — сказал я, не имея шанса произнести иное.

— Боюсь, любезная Екатерина Андреевна, это может быть неуместным. И без того разговоров будет, что я без супруга на приеме. Поймите правильно, если я начну ходить на обеды без супруга, это будет не камильфо, — сказала дочь Суворова и улыбнулась.

Что делать? Пригласить Зубова к себе? Или нет? У меня будет завтра на обеде Суворов, фельдмаршал принял приглашение, а я взял себе выходной, и не пойду во дворец, тем более, что уже скоро поеду в Швецию. Как там одна из стратигем Сун Цзы? Держи друзей близко, а врагов еще ближе? Китаец был мудрецом, но он не учитывал последствия такой ситуации, когда дружба с врагами ставит под удар. Если придет Николай Зубов, а в доме Суворов… Я сразу же попаду под подозрение, что плету заговор. Так что пришлось отказаться от идеи видеть Суворочку.

— Ты устала? — спросил я Катю, когда мы около полуночи вернулись с приема.

Случилось что-то невообразимое! Император разрешил гулять до одиннадцати часов вечера! Мало того, так и вальс был. И все же что-то меняется при дворе, как по мне, так в лучшую сторону.

— Устала. Семь танцев в подряд… Мне столько и танцевать нельзя, — сказала Катя, но сразу поправилась. — Прости!

Это она уговаривала меня танцевать, не чуть ли, а реально, плакала, так ей захотелось. А теперь, видите ли, я и виноват в этом. И как познать вас, женщины? Сколько жизней нужно прожить для этого?

Глава 17

Глава 17

Стокгольм

11 февраля 1799 года

Все же быть дипломатом не мое. Нет, мне нравится решать глобальные задачи и делать свою страну сильнее. Но мне категорически не нравятся шведы. Насколько эти люди в покинутом мной прошлом, в большинстве своем, казались милыми и безобидными, настолько они здесь, в самом конце XVIII века, злобные какие-то, агрессивные. Так и норовят скривить рожу, когда узнают, что я русский, и не только кривятся, но и лаются на своем языке. Я не знаю шведского, но шведский ругательный уже неплохо изучил. Понимаю, когда меня оскорбляют, но приходится молчать, иначе свою миссию запорол бы еще при пересечении границы.

Что-то прививки от агрессии плохо работают на шведах, не надолго хватает. Только в XVIII веке три войны состоялись. И с каждой войной шведы все больше теряли. Пора понять закономерность, но, нет, не понимают. Через девять лет после окончания крайней войны, шведы вновь хотят, чтобы им еще раз показали силу и мощь русского оружия?

Был бы кто-то вместо меня, обязательно бы уже вспылил и прервал бы посольство. Признаться, я также это хотел сделать. Меня унижали… А через меня, всю Российскую империю. Как же хотелось лично установить тысячу ракет на пусковые трубы, поджечь фитили и наблюдать, как они летят в сторону Стокгольма. Может мечта сбудется?

Я прибыл в Стокгольм позавчера и был готов к тому, что теплого приема не будет. Его и не случилось. Мало того, что было отказано в праве поселиться в особняке, занимаемым ранее русским посольством, так и качественной гостиницы не предоставили. Пришлось обосноваться в каком-то не самого лучшего качества гостином дворе.

День меня не трогали, как и не отвечали на посылаемые мной требования немедленной аудиенции с королем. Между тем, я знал, что шведские газеты разразились крайним негативом по отношению к моей миссии. Я у них и «писака» и «ростовщик» и «грязный попович». Последнее понятие журналисты не удосужились нормально объяснить, может и сами не понимали кто такой «попович». Газетки на память, ну и показать в Петербурге, я, конечно, прихватил, как и купил более раннюю желтуху.

И вот, сегодня утром мне было сказано, что можно прибыть во дворец. Прокатившись на одной из своих карет по узким улочкам Стокгольма, я съехал на лед, так как по какой-то причине именно сейчас был перекрыт мост на Рыцарский остров, а мне именно туда. Мою карету остановили при въезде на остров, потребовав далее двигаться пешком, либо уезжать в свою варварскую Московию. Все это сопровождалось трактирной руганью, сыпавшейся мне вслед. Я делал вид, что не понимаю, а мысленно подсчитывал, сколько уже в Надеждово должны были изготовить ракет и провели ли там опыты с начинкой этого оружия бездымным порохом. А еще развлекался тем, что выбирал первоочередные цели для их поражения.

А что в этом случае нужно было делать? Уехать в Петербург побитой собакой? Альтернативой было дальнейшее унижение, но я был готов. Есть такая русская поговорка про очередность тех, кто смеется. И, если мой смех будет раздаваться в догорающем от разрывов моих ракет Стокгольме, то все будет правильно. Они еще не знают, какого врага себе нажили. Швеция, если и останется, то это будет по своему значению даже не третьесортная страна, а, скорее, вассал России.

С гордо поднятой головой в не менее, чем пятнадцатиградусный мороз, но зато в шубе из калана и горностая на подоле, соболиной шапке, а также в унтах на меху того же калана, я не чувствовал холода. Нет более теплой одежды в мире, чем та, которая сейчас на мне. Миновав церковь Риддархольмена, я шел по улице Мунтгатон мимо памятника Густаву I Адольфу Вазе.

Ухмыльнувшись, действительно, великому шведу, я игриво помахал ему рукой, чем вызвал крайнее недовольство толпы. По обеим сторонам от дороги были расставлены люди, неизменно посылавшие проклятия и сыпавшие угрозами и в сторону России и оскорблявшие меня лично.

А я глумился над ними, держа в напряжении пятерых своих сопровождающих, так как была вероятность, что толпа прорвет хлипкий заслон из бравых шведских солдат и устремится рвать нас на части. Это было тяжело, требовало максимального сосредоточения и мобилизации внутренних сил. Но я шел, уже поглядывая на располагавшийся по левую сторону от меня риксдаг. Впереди был королевский дворец.

По всем протоколам я мог бы уйти, никто бы не посмел меня осудить. А вот за то, что продолжаю идти, да, осуждение будет. Найдутся в Петербурге языки, которые начнут рассказывать о том, что у меня нет чести и все такое. Может, придется стреляться, и не раз. Но есть задачи, которые поставлены Отечеством, их нужно решать.

— Ожидать! — буркнул лакей на входе в королевский дворец.

— Любезнее будь, слуга! — прорычал я на английском языке, будучи уверенным, что лакей точно меня понимает.

Возражений не последовало, и я, скинув с показным пренебрежением верхнюю одежду, проследовал через галерею, которая еще не названа именем Бернадота, возможно, и не будет иметь такого названия и наполеоновский маршал не станет королем Швеции. Свое сопровождение мне пришлось оставить.

Королевский дворец был жалким сараем по сравнению с тем же Екатерининским дворцом, Петергофом, или Зимним. Пусть мне не нравился стиль барокко, присущий русским дворцам, но здесь, на враждебной чужбине, патриотизм смывает критику отечественных достижений, а заставляет гордиться Отечеством.

— Ждите! — уже без хамства, сказал лакей.

Я ждал. Понятно было, что промурыжат, не сразу позовут. Но здесь хотя бы нет галдящей толпы, которая изрядно напрягала. Минут двадцать я стоял с горделивой миной, а после все-таки двери распахнули и я вошел в приемный зал.

Доспехи по углам, большой портрет Карла Неудачника Двенадцатого, здесь же картина со времен Тридцатилетней войны. Понятно, на кого ориентируется Густав III Адольф. Но картины мне не были столь интересны, я на них смотрел, чтобы сохранять вид независимый и гордый. Получалось так, что поглядывал на всех с высока, словно и не замечал никого. А здесь было кого заметить. Может, и четверть всех присутствующих были англичанами. Прямо резало глаза от ярких красных мундиров. Отличные они все же мишени, эти красномундирники.

Сделав шагов десять, я остановился перед постаментом, на котором сидел на троне король. Щегол малолетний, а все туда же! Щуплый, с озлобленным взглядом, силящийся хмурить брови, чтобы казаться взрослым и грозным, такой персонаж вызывал брезгливость.

Прокудахтав что-то на своем шведском языке, король не увидел моей реакции на свою отповедь. Да и я не реагировал, пусть через два слова и понимал речь Густава Адольфа.

— Как смеете вы приезжать и требовать аудиенции? — выкрикнул король уже на французском языке.

Я молчал.

— Что нужно вам? Еще пройтись по улицам моей столицы? Вы сами видели, что мой народ презирает московитов, — говорил главный швед, вызывая всеобщее веселье.

Как же! Русского посла сейчас отчитывают.

— Пожалуй, я немного подожду и обязательно, но позже, пройдусь по улицам Стокгольма еще раз, — сказал я и веселье резко прекратилось, а на меня уставились злые взгляды.

Не такие здесь и дебилы собрались, понимают намеки, пусть и такие завуалированные. Когда я еще смогу пройтись по городу, да не спрашивая разрешения у короля? Правильно, когда Стокгольм будет либо русским, либо оккупирован нашими войсками.

— Я повторяю свой вопрос. Зачем вы прибыли? — раздраженно выкрикнул король.

— Спросить у вас, ваше величество, почему Швеция, заключая мирные соглашения с моей страной, никогда их не выполняет? Значит ли это, что нам не стоит с вами более заключать мира, а пребывать в состоянии войны? — сказал я, а король даже встал со своего трона.

— Соглашения с вашей страной не стоят той бумаги, на которой они написаны! — выкрикнул швед с короной.

— Они стоят пролитой крови русских и шведских солдат! — парировал я.

Вот и докопайся до слов, где шведские солдаты упомянуты!

Пока Густав набирал воздуха, чтобы вновь произнести какую-то фразу, я поспешил сказать:

— Ваше величество, рыцари воюют между собой, но дамы всегда в стороне и они уважаемы любой стороной конфликта. Мы, мужчины с женщинами не воюем, — сказал я и эти слова были самым уязвимым местом.

Но я должен был указать на то, что поведение короля по отношению к его жене недостойно и бесчестно. И я сказал это.

— Это намек на мою жену? Вы смеете влезать в мои отношения с женой? — Густав не кричал, он, скорее, был ошарашен моей наглостью.

Но был ли я наглым? После того, как со мной поступили, все ожидали намного большего апломба и чуть ли не прямого оскорбление короля. Ну, а я мокнул в грязь шведского короля, так, чуточку. Теперь, после моих слов несколько иначе смотрятся те унижения Александры Павловны, как не мужские поступки.

— Будьте рыцарем, ваше величество, каким был ваш славный предок Густав Адольф, позвольте встретиться с Александрой Павловной и убедиться, что с ней все в порядке. Прошу вас. Взываю к вам! — максимально театрально и пафосно говорил я.

Шведский король неестественно выкрутил голову, чем стал напоминать изображение египетских фараонов. И это еще о русском императоре говорят, что он сумасшедший? Представил, что Густав Адольф был бы российским самодержцем… Тьфу, я бы сам возглавил заговор и долбанул бы табакеркой этого идиота.

К королю устремился какой-то незнакомый мне вельможа и стал что-то шептать монарху. Густав Адольф хмурился и возражал ему, но в итоге махнул рукой.

— Хорошо. Встретитесь с ней, чтобы переговорить и убедиться, что шведский король не воюет с женщинами, даже если они шпионки и… — королю хватило ума, а, может, и какой-то осторожности, чтобы не оскорбить свою жену в моем присутствии.

Если бы это случилось, я вынужден был бы заканчивать весь этот фарс и проводить ночью боевую операцию по освобождению дочери русского императора. Для этого есть силы. Полсотни бойцов разными путями пробирались в Стокгольм. У них будут свои задачи в предстоящей войне, но случись так, что понадобится помощь в деле вызволения Александры, пришлось бы рассекретить. А есть и мое посольство, где почти каждый боец.

— Сегодня же, выйдя из моего дворца, вы посетите предательницу, а завтра ни вас, ни кого из русских чтобы не было в моем городе. Придете сюда в качестве пленных, — выкрикивал король.

— Придем, ваше величество, — с нотками угрозы, сказал я.

В это время ко мне подошел граф Фредерик Спарретилль-Окере со свертком, на котором была вислая печать с вензелями шведского королевского дома. В этот момент я думал о глупостях: кто сильнее, лев или медведь, и приходил к выводу, что северный лев всяко слабак, не его тут места обитания. А вот медведь — хозяин севера. Так что сколь красивые вензеля не были на печати и оттеске бумаги, шведы совершают очень большую ошибку. Их лев будет бит русским медведем.

— Имею честь передать вашему монарху это предъявление претензий. Если Московия не выполнит их, мы, будучи миролюбивыми и желающие жить в добрососедских отношениях, вынуждены будем объявить Павлу войну, — сказал канслипрезидент Шведского королевства, а переводчик моментально перевел мне слова Спарретилль-Окере.

— Я не могу принять эту бумагу, так как она вручается с нарушениями протокола. Моя страна называется Российская империя, а правит в ней Император Российской Империи Павел Первый Петрович, — решительно ответил я.

— Вы обязаны ее принять! — несколько растерялся канслипрезидент.

— Если вы подадите документ подобающим образом, с учетом моих замечаний, — сказал я.

— Лакей! Ты обязан! — выкрикнул король, а присутствующие в приемном зале люди аж выдохнули.

Это было не вызывающе, это было нечто невообразимое. Но я оставался внешне спокоен, мало того, так и несколько ухмылялся. Нужно быть выше этих оскорблений, чтобы они играли против рта, произносящего такую грязь. Этому «рту», как только шведы и англичане начнут терпеть поражения на поле боя, сразу припомнят все оплошности и глупости, и эти слова будут в том числе примером идиотизма короля.

Я понимал, что из-за моего поведения, что я не собираюсь принимать бумагу, как бы «случайно» могут напасть на меня люди из толпы, через которую мне нужно будет пройти в направлении кареты. Могут и убить таким образом. А после пошлют письмо с извинениями. Но я не мог иначе… Уже слишком был унижен я, была унижена Россия и того понимания, что возмездие придет, уже оказывалось мало.

— Уверен, что ваше величество слово свое держит и уже сегодня я увижу дочь моего императора, — сказал я, посмотрел на канслипрезидента, окинул взглядом некоторых присутствующих, заострив внимание на английском генерал-лейтенанте Ральфе Эберкромби.

Нет, этот старик против нашего старичка Суворова никак не пляшет. И вообще, буду писать статью по войне, обязательно укажу про «войну стариков». Интересная формулировка. Англичане решили, что их опытный генерал может как-то противостоять Суворову? Не стоит закидывать шапками врага или говорить «гоп», пока еще не преодолел препятствие, но… Ха! Ха! И еще раз ха! Нет в этом мире старика, который мог бы сравниться с нашим. Один дерзкий, относительно, молодой корсиканец есть, а вот стариков, нет. И Суворов разгромит шведов, и я в этом помогу, если потребуется.

— Заберите бумагу! — настаивал канслипрезидент.

— Ваше королевство признало Россию империей. Будьте так любезны, подайте документ подобающим образом! — вроде бы старался и вежливо говорить, но понимал, что слова звучат жестко.

— Не желаю видеть вас больше! Вы пожалеете, что были невежливы сегодня. Лишь честь и достоинство не позволяет мне вас арестовать. Как бы то ни было, но справедливые требования будут завтра опубликованы в газете, прочитаете, — сказал король и махнул рукой, будто назойливую муху отгонял.

Я поклонился и, не сделав даже одного из положенных шагов спиной, развернулся и, неспеша, максимально демонстрируя чувство собственного достоинства, проследовал прочь. Выйдя из приемного зала, я ускорился и пошел так быстро, как только мог, чуть ли не переходя на бег. Если и возникнет желание у шведов устроить мне встречу с прорвавшейся «разгневанной» толпой, то я хотел не дать им времени для принятия решения, как и для исполнения его.

Выйдя во двор дворца, опередив своих сопровождающих из числа охраны королевского дворца, я не стал сбивать ритм, а направился прочь. Мне специально задерживали выдачу шубы и шапки, и я что-то такое предполагал, поэтому один их моих телохранителей снял свою шубу, оставшись в полушубке, и отдал мне. А еще во внутренних карманах этой верхней одежды была одна граната и аж три револьвера последней конструкции.

Устраивать войну у королевского дворца или рискдага мы не собирались, но если все же толпа прорвется и будет ясно, что нас намериваются убивать, я не стану долго размышлять. Шведы умоются кровью. Буду бить их, как в самом низкопробном фильме про зомби, на которые я редко, но нарывался в поисках нормального кино. Там главные герои крошат зомбаков сотнями, если не тысячами.

Но все же больше, чем устроить в сердце Стокгольма бой, хотелось выжить. Поэтому мы шли почти спортивным шагом. Делали это так быстро, что шведской охране, которая отправилась вслед за нами, приходилось бежать трусцой.

Люди, собранные по обеим сторонам дороги, просто не успевали реагировать, как я уже миновал их. Мало того, меня обступили телохранители и шубы, которая ранее привлекала более всего внимания, не было, я никак не выглядел вельможей.

Скоро, когда уже минули поворот улицы на рискдаг, полетели камни. Главный урон на себя брали телохранители, но попало и в меня.

«Суки… Вам хана» — подумал я, наконец, садясь в свою подъехавшую, как только мы вышли на небольшую площадь, карету.

Шестерка мощных коней рванула прочь, на окраину Стокгольма в другую гостиницу, где были сняты комнаты. Я даже отдыхать и есть не собираюсь, нужно действовать и убегать из Швеции.

— Все готово? — спросил я у Северина, который ехал со мной в карете.

— Да, вашбродь, — несколько неуверенно отвечал Северин.

— В чем сомнения? Говори, сейчас каждая мелочь важна! — сказал я.

— Иринку жалко, — признался Северин Цалко и отвернул глаза, которые стали быстро влажнеть.

Жалко, это да, но нельзя иначе. Все мы должны ради России что-то отдать, порой, и свою жизнь. Ирина, девчонка, получившая такое имя от меня, бывшая сиротка из Москвы, более остальных была похожа на Александру Павловну. С нами были еще и гримеры, вернее, бойцы, которые получили некоторые навыки накладки грима. Но, прежде всего, я освоил эту науку, так как не было уверенности, что позволят прийти к королеве толпой.

Это все так… Хотя, при близком общении разница сразу женщинами будет видна. У Иры, к примеру, не такие выразительные ярко-голубые глаза, но это же видно только при близком общении. Нам бы день выиграть и все, задача, поставленная самим императором, решена.

Конечно же за нами следили, даже не скрываясь. Две кареты ехали следом, но ожидать иного не приходилось. Наверное, у преследователей было недоумение, когда моя карета свернула не туда.

В гостином дворе «Два оленя и Марта», который и привлек меня названием и пошлыми ассоциациями, мы только переоделись, экипировались, пряча оружие так, чтобы его не только не было видно, но и при осмотре моих людей револьверы не обнаружили. Меня трогать не осмелятся, это было бы уже слишком, поэтому я прятал под сюртуком сразу три револьвера.

— Выход! — решительно сказал я и вся «русская делегация» стала выходить из дешевой, но чистой таверны, так и не увидев ту самую Марту, которая с двумя оленями.

Может только одного оленя и видели, это был пожилой швед, представившийся хозяином таверны.

— Господин Сперанский, я вынужден спросить, куда вы направляетесь, — спросил меня один мужчина невзрачного вида, но с цепким взглядом, он находился сразу на выходе их таверны.

Я не стал спорить, напротив, показал покорность и, якобы, понимание, даже сочувствие к этому человеку, который вынужден презреть законы чести и стать цепным псом.

— Мы не предполагали, что вы так скоро пожелаете встретиться с Александрой Павловной, но у меня есть указания в этом вам не препятствовать, вместе с тем, я вынужден сопровождать вас, — на чистом русском языке говорил сотрудник каких-то там служб.

Вроде бы у Швеции нет Конторы, по типу ФСБ, а вот сотрудники, как видно, имеются.

— Вы же русский. Почему? — не мог удержаться я от вопроса.

— Вы ошиблись, я швед, — отвечал сотрудник непонятно какой службы.

— Пусть так, — не стал я развивать разговор.

Через двадцать минут мы вновь очутились на улице Васагатон, которая находилась недалеко от старого города, где, буквально, два часа назад я общался с королем. Въехав на Рыцарский остров, минуя церковь Риддархольмина, мы устремились к улице Сигтунагатан, где в доме номер 14 и содержалась Александра Павловна.

Подъехав ко двору дома, я и мое сопровождение, решительно вышли из карет, которых стало уже четыре, и устремились к воротам. Нас, конечно, сразу не пустили. А потом после минут пятнадцати разбирательств разрешили пройти, но не всем.

Я, в сопровождении солидного мужчины, это был Карп, а также двух молодых людей, разодетых так, что даже у шведского графа появилось бы желание отвесить поклон непонятному молодому вельможе, чинно, но и спешно подымались на второй этаж простенького особняка. Не скажу, что целого линейного корабля стоил каждый наряд на молодых людях, но, если суммировать стоимость двух платьев, то фрегат можно закладывать, на первый взнос деньги будут.

Сразу за мной и, якобы за моим заместителем, роль которого отыгрывал Карп, шел щеголеватого вида миловидный, даже позволю себе сказать, что и красивый, молодой человек. Усы этого франта сильно отеняли симпатичные черты лица.

Мы, как смогли загримировали Ирину под молодого человека с щегольскими усами, но при ближайшем рассмотрении ее женственность сильно демаскировала. Она, отыгрывая роль кого-то вроде пажа, несла большую кожаную сумку. Наверняка, девушке было тяжело, но вида она не показывала. Да и натренированности Ирины должно хватать, чтобы нести и более тяжелую ношу.

— Простить, господин, что есть там? — задал вопрос гвардеец, дежуривший у покоев Александры Павловны.

Подобрали же церберов со знанием русского языка.

— Это подарок императора своей дочери. Если это настолько важно, извольте посмотреть, — сказал я, перехватил у «пажа» сумку, открыл ее.

— Ух! — не сумел сдержать эмоций охранник.

— Прошу! — подозвал я второго охранника, чтобы он тоже взглянул на содержимое сумки.

Там были драгоценности, причем, выбранные не по принципу дороговизны или же качеству изделий. Главное, чтобы было ярко и псевдобогато. Психология человека такова, что он будет рассматривать всевозможные блестяшки, особенно, если считает, что они стоят дороже, чем жизнь любопытствующего, а вот спросят охранника, кто еще был со Сперанским и как они выглядели, так тот и не ответит. Охранники не станут рассматривать моих спутников, даже не запомнят, как кто выглядел, будут помнить только о драгоценностях.

— Вы удовлетворены? — спросил я.

— Да, ест, конечно, — растерянно отвечал охранник.

В это время подошел тот самый служащий с идеальным русским, но я уже спешил войти в комнату и закрыть за собой дверь. Отчего-то я опасался именно этого человека.

Войдя в просторную комнату, я увидел стоящую ко мне спиной стройную светловолосую девушку. Мне говорили, что Александра Павловна хороша собой, и я смог оценить ее грациозность даже со спины. Есть женщины, от которых исходят какие-то флюиды, энергия, они могут быть не идеальных форм, пропорций, между тем, манят к себе, притягивают, завораживают мужчин.

— Вы, господин Сперанский? — разворачиваясь, спросила шведская королева.

— К вашим услугам, ваше величество, — ответил я.

И чего этому Густаву, дураку, не хватает? Или он из «этих»?.. Красивая женщина, изящная, гибкая с глубокими ярко-голубыми глазами. Мне очень редко нравятся блондинки, я больше по брюнеткам, но, если красива, то красива в любом цвете. Или так на меня действует супружеское воздержание?

— Это папенька вас просил увидеться со мной? — прервала неловкую паузу Александра Павловна.

Я собрался с мыслями, напомнил себе, зачем именно здесь нахожусь, и сказал:

— Да, меня просил ваш отец, чтобы убедиться, что вы живы, здоровы, — сказал я и, подойдя ближе, шепнул почти на ухо. — Вас слушают?

Александра резко отстранилась, посмотрела на меня с нескрываемым удивлением, видимо, я приблизился к ней очень близко, чуть ли не обнимая.

— Сударь? — Хотела возмутиться королева, но я прислонил свой палец к губам, показывая, чтобы она молчала.

Александра одумалась, стала оглядываться по сторонам, а потом сама приблизилась ко мне и шепнула на ухо:

— Не знаю. Однако, думаю, что это возможно.

Я подошел к сумке, взял ее у Ирины, жестом приказал Карпу слушать, что творится за дверью. Мой начальник охраны достал медицинскую трубку, такое название получил в России стетоскоп, стал слушать. Дверь располагалась таким образом, что с тех сторон, где может быть зрачок для подсматривания, оказывалась невидимой.

В большой кожаной сумке только сверху были блестящие побрякушки, стоимостью до тысячи рублей. Хотя тысяча рублей в нынешней России — это очень большая сумма, но не настолько огромная, чтобы не использовать прием для отвлечения внимания в столь опасной и уникальной операции. Потому она и может осуществиться, что такого никто не ожидает.

Под драгоценностями располагались приспособления для грима. Был также блокнот с текстом, эти слова желательно было бы сказать вслух, но опасность прослушки заставляла заранее набросать тезисы, которые должны были убедить Александру Павловну сделать все, чтобы помочь нам вывести из Швеции.

Я передал блокнот королеве, а сам стал прохаживаться по комнате в поисках какой-нибудь щели, через которую могут нас не только слушать, но и видеть. И такую щелку я нашел. Став сбоку, я сделал знак Ирине и Александре, пальцем указывая на картину и себе на глаза. Именно на картине, висящей на стене была замаскирована дырка, которая только что приоткрылась.

Сразу же от двери отринул и Карп, так его сменил еще один участник нашей операции, Антон, он был обучен бою ножами, а так же лучший рукопашник в школе подготовки сирот. Кроме того, Карп Милентьевич относился к этому парню, как к собственному сыну и всячески продвигал. Я не против, отличный агент получается.

Карп вальяжно подошел к картине и стал будто ее рассматривать. Когда мой начальник охраны стал водить пальцем по полотну, я усмехнулся, так как щелочка спешно закрылась.

— Господин Сперанский, подойдите ко мне, я хочу, что бы вы видели, что я буду писать своему батюшке, — с явным раздражением сказала Александра.

Я подошел и увидел, как самопишущим пером Александра быстро выводит буквы: «Я никуда не поеду. Я королева Швеции и должна разделять тяготы со своим народом».

«Вы заложница. И ваш батюшка обрушит еще больше бед на шведов, если вас продолжат унижать», — перехватив блокнот, написал я очередной довод, чтобы убедить Александру.

Она задумалась. Начала тяжело дышать, покусывая нижнюю губу. Наверняка, знала, что Павел Петрович может все бросить на эту войну и даже приказать жечь города. Все же психика русского монарха непредсказуема, следовательно, и его поступки.

«Я беременна. Но об этом знает только моя служанка. Крови не было уже два месяца», — краснея от смущения, написала королева.

Вот те и раз! Хотя, а что меняет? Это же даже и к лучшему.

«Вы не предадите шведский народ. Когда настанет время переговоров, вы станете спасительницей шведов. Суворов разгромит шведскую армию и будет стоять у Стокгольма. И тогда именно вы уговорите смилостивиться над простыми людьми, как и над дворянами, что примут вас королевой», — быстро написал я.

Королева стала ходить кругами по комнате. А потом замерла у окна. Она стояла неподвижно, и не будь красивой женщиной, я бы мог представить, что сейчас смотрит в окно русский император. Павел Петрович тоже, когда задумывался, стоял спиной к собеседнику и бесцельно смотрел в окно.

— Как это сделать? — спросила Александра Павловна.

Я кивнул головой и началась работа. Каждое действие было уже отрепетировано и заминка была лишь в том, как будет действовать королева. Самым краеугольным камнем было переодевание. Александра Павловна должна была снять платье в нашем присутствии, а Ирина его надеть. На удивление, но этот пункт не вызвал серьезного противоречия у королевы. Достаточно было ее просьбы отвернуться.

Натренированная Ирина быстро раздевала Александру, одновременно, когда королева делала что-нибудь самостоятельно, Ира раздевалась сама. Когда девушки были переодеты, я повернулся и стал наносить грим Александре Павловне, которая становилась похожа на того усатого парнишку, что вошел в комнату к дочери русского императора. А тот парнишка, надев парик, так как у Ирины волосы были темнее, становился копией Александры Павловны.

Десять минут, и все было готово. И тут, до Александры Павловны дошло, что девчонка, только что превратившаяся в шведскую королеву, остается на заклание и, возможно, будет даже казнена. Выхватив блокнот, Александра написала, что не может убегать, когда это будет стоить жизни другому человеку. Понадобилось еще порядка пяти минут, чтобы уговорить все же это сделать. Я апеллировал тем, что Иру для этого и готовили и, что есть план, по которому она сможет сбежать.

План такой, действительно, был, но он казался мне еще более сложным, чем тот, который прямо сейчас реализовывали. Я стоял в спарринге с Ирой и она, пусть и показалась мне боевитой девчонкой, все же не дотягивала до того, чтобы нейтрализовать двух опытных бойцов, которые дежурят у двери Александры. Между тем, она попробует это сделать, но прежде спуститься на веревке со второго этажа. Королеву получилось убедить.

Я видел перед собой молодую женщину, превращающуюся в молодого мужчину, где корсет, пусть и пережатый, до конца не скрыл грудь. Она казалось с характеров, что не может позволять оскорблять себя, но был факт, что Густав позволил себе такое общение, которое не прощается. Александра, это было видно, хотела сбежать из клетки, всего лишь одной комнаты, в которой ее держали взаперти. Мало того, так от нее и веру требовали сменить.

Александра прибудет в Петербург и там заявит, что поехала к отцу погостить. Мало того, намерена упросить его не начинать войну. Эта миссия будет использована в будущем для формирования образа Александры, как защитницы Швеции. Конечно же, Павел не послушает дочь, так как фактически сами шведы объявляют войну. С болящим сердцем за всех своих подданных, она может и удалиться в монастырь молиться за мир.

Сперва накрученный на войну шведский народ может и расценит ее, как предательницу, хотя и сейчас, несмотря на все добродетели, ее таковой считают. Но позже именно Александре нужно будет вступиться за шведский народ… сильно урезанный в территориях народ.

— Ее величество просила не беспокоить, будет отдыхать. Вести о возможной войне России и Швеции разрывают ее сердце, — сказал я, а один из охранников приоткрыл дверь и посмотрел в комнату, где, всхлипывая, находясь спиной к выходу, рыдала копия королевы Швеции.

Мы вышли из дома без проблем, только у кареты меня встретил тот самый русскоязычный швед.

— Могу я поинтересоваться куда вы сейчас направитесь? — спросил он.

— В Россию через финские земли, — сказал я.

— Приятного путешествия, — с нотками облегчения ответили мне.

Мы, действительно, собирались ехать в Россию и как можно быстрее. Главное, это выехать за посты стражи Стокгольма, а там и оторвемся от сопровождающих, и следы свои заметем. Две кареты, якобы, поедут через финские земли, ну а меня там уже не будет. Я с Александрой сверну, как только будет возможно, на лед и устремлюсь по нему вначале в сторону Гельсингфорса, а после и России. Зима нынче устойчивая, лед выдержит, тем более, что впереди будут ехать Карп с Северином и с еще двумя стрелками, которые и будут бурить лед и проверять его толщину каждые три-четыре версты.

А после эти показатели могут пригодиться русской армии.

Глава 18

Глава 17

Петербург

11 февраля 1799 года

Джон Спенсер был «человеком без лица», тем, кого сложно запомнить, или следует сразу же забыть, как он выглядит после общения. Кто-то бы сказал, что он авантюрист, но это понятие вряд ли подошло бы под определение личности и способностей англичанина. Авантюрист — это тот, кто не продумывает все свои ходы, и Спенсера объединяет с таким человеком лишь то, что он так же ставит перед собой, казалось, не решаемые задачи. Вот только Джон их решает.

Англичанин провел успешную операцию в Китае, куда уже начинают засылать пробные партии опиума, успешно действовал в Османской империи, вынуждая султана оставаться в стороне от действий русских, даже когда те брали Корфу. Все свои операции он просчитывал с холодной головой.

Могло показаться, что Джон был почти лишен чувств, но злоба проникала в этого человека, поглощала его разум. Он ненавидел русских за то, что Россия предала Англию в сложный для Туманного Альбиона момент. Спенсер Стикс считал, что Россия обязана Великобритании, хотя бы и за то, что английские деньги кормят русскую казну. Что именно английские деньги некогда посадили на трон Екатерину, которой просто было не за что выкатывать сотни бочек с пивом и вином на улицы Петербурга, формируя, как сказали бы в будущем «общественное мнение», ну и мнение гвардии.

Джон был послан в Россию без четких указаний, лишь с пространным намеком на то, что есть люди в этой варварской стране, которые готовы на очень многое, чтобы только Англия и Россия вновь стали нежными друзьями. Ему, тайному агенту, было сказано лишь одно: сделать что-нибудь, чтобы расшатать Россию. Трусы! Не могут прямо отдать приказ на уничтожение императора Павла.

Как только стало понятным, что Россия в Северной Италии сделала больше, чем от нее ждали, что провела и военные и политические операции намного мощнее, чем собирались позволять русским, в Англии стали прорабатывать варианты противодействия. А когда стало понятно, что эти варвары собираются еще и обосновываться в восточной части Медитерранского моря, то бесследно исчезнувший посол Уитворт уже тогда обратился к Джону, которого дипломату посоветовали очень статусные люди в Англии. Это обращение означало только одно — можно использовать любые методы, даже те, которые вчера считались невозможными.

Уже тогда Чарльз Уитворт, скорее не советовался, а с желанием услышать стороннее мнение, раскрыл некоторые особенности тайной политической, скорее даже, диверсионной работы. Джон тогда удивился и принял на заметку, что и так можно. Удивительным было то, что у заговора, который курировал английский посол, связующим звеном была Ольга Александровна Жеребцова. Женщина! Это так обмельчали русские мужчины, что не могут самостоятельно принять решение!

И вот сейчас Джон в России, но под еще одним из своих многих имен, он Жан Поль Мирсье. Быть французом в Петербурге так же опасно, так как, в угоду общей тенденции дружбы с Франции, многие обращали внимание на представителя этой нации, порой чуть ли силой не тащили себе на обед, чтобы в последствии иметь возможность похвалиться своим конъектурным гостеприимством.

Проведя в русской столице уже больше месяца, Спенсер освоился и вышел на связь сначала с Ольгой Жеребцовой, а после, когда эта знойная женщина сделала несколько попыток приручить через свое тело англичанина, и Джон сделал вид, что приручился, получилось выйти и на других интересантов заговора. Для себя агент окрестил Ольгу Александровну в Таис Афинскую. Спенсер уже несколько раз перечитал всего Плутарха, и ему запомнилась эта гетера, которая могла своим капризом заставить мужчин спалить великий город Персиполиса.

Так и Жеребцова, своим телом, женской энергией, ведет за собой мужчин. Жанна де Арк, не иначе. Когда такое сравнение приходило в голову англичанину, он мысленно сплевывал. Ну не любил он французов, в том числе, за то, что они в Столетнюю войну выиграли.

Сегодня Джон со своими пятью спутниками занимался, как он это называл, «зачисткой». Была назначена встреча с заговорщиками, это мероприятие должно стать главным событием на пути к государственному перевороту. Но, как почуял Джон Сперсер, за домом вице-канцлера Панина была слежка.

Спешно отправив письма всем приглашенным на собрание, изменив место и время встречи, англичанин вычислил трех человек, которые весьма профессионально отслеживали всех гостей Никиты Петровича Панина. Именно в просторном доме вице-канцлера должны были собираться заговорщики, но явка раскрыта, так что англичанин срочно подобрал другой вариант, дешевый, конечно, ну не стоит слишком много тратить денег на этих русских.

Джон был сильно рассержен, когда двое из его пятерых бойцов, прошедших уже немало операций и бывших отличными бойцами, оказались убитыми. Пусть тайные люди, следящие за домом, и были застигнуты врасплох, но, потеряв сразу же одного, двое других дали бой людям Спенсера. И… нет пленных. Остававшийся в живых, раненный молодой человек, перерезал себе горло, когда стало понятно, что его хотят взять живым.

Хотел на собрании Джон спросить, кто может следить и что-то знать о заговоре, но посчитал, что и так не самые решительные заговорщики только испугаются факта, что под колпаком. Побегут крысы, а они для массовости очень нужны. Потому и смолчал, но выводы сделал.

Вместе с тем, мысли куда ведут ниточки, были. Сперанский. Именно про него говорил Чарльз Уитворт, утверждая, что этот вельможа ведет свою игру и не понять до конца, за кого он. Были предположения, что можно попробовать завербовать и этого человека, тем более, что доверия со стороны царя к этому обергофмаршалу было слишком много, а сам он выходец из духовного сословия и явно любит деньги. А император маниакально подозрительный.

Но о Сперанском англичанин решил подумать уже после важной встречи. А все потому, что предложить-то нечего этому вельможе. Большой чин? Так он и так потолка добился. Деньги? Это не смешно. Сколько денег у Сперанского никто не знал, но прозвище «Царь Мидас» может и откочевать от Юсупова к обергофмаршалу.

В небольшой особняк, расположенный по дороге к Ропше, съезжались люди. Они были в масках, которые, согласно разработанному сценарию, снимут в процессе переговоров. Все должны быть замазаны, узнаны, чтобы не было пути назад. В этом был риск, что заговор провалится, ведь тогда достаточно одному начать говорить. Но те, кто будут в масках, это так… расходный элемент. Заговор выстраивался во много уровней.

Весьма символично выходит, что встреча происходила рядом с Ропшей, местом, где был убит Петр III, отец нынешнего императора. Вообще много было символичного, англичанин постарался на славу. К примеру, на входе в зал, где должно было произойти собрание, повсеместно висели шарфы, по форме и фасону того времени, когда и произошло убийство Петра Федоровича. Ведь, считают люди, не зная до сих пор досконально, что же произошло, что императора придушили именно шарфом. Но все это слухи. А еще на видном месте висела скрипка, столь любимая убитым императором.

Джон стоял в сторонке и наблюдал за тем, как реагируют люди на такой вот натюрморт. Он выучил всех, кто сегодня будет, кто пока скрывается за маской. Память у шпиона была идеальной, он запоминал мелочи, форму кистей, даже индивидуальность ушных раковин.

Поэтому мог определить, под какой маской прибыл Беннегсен, а где отправленный в отставку, злющий и решительный полковник Александр Михайлович Каховский, или его товарищ Петр Степанович Дехтерев. А вот в маске петуха прибыл Николай Зубов, тут же, в венецианской маске, Аргамаков Александр Васильевич.

Но были два человека, которые взирали на собрание тайком, это было условием их присутствия здесь. Панин и Пален — такие похожие фамилии, такие разные люди, именно они оказывались самыми важными персонами в перевороте. Хотя, сюда же, в тайную комнату, могли бы посадить и Аргамакова, или же Николая Зубова.

Нет, все же последний был уже больше балластом, он растерял две трети своей клиентуры. Несмотря на то, что тесть Николая Александровича Зубова, фельдмаршал Суворов, был в фаворе, зять стал, согласно народной поговорки, «зять — не дать, ни взять». Прославленный полководец это понимал хорошо, потому и протекции не давал.

— Меня зовут Курт Хансен, — Джон Спенсер начал собрание со лжи.

Ну не английским, пусть и вымышленным, именем называться. Все догадываются, что перед ними сейчас англичанин. Но догадываться и знать — это сильно разные понятия. А так, назвавшись датским именем, можно несколько сбить с толку это варварское собрание. Разговор шел на французском языке, которым англичанин владел идеально. Наречие главного врага нужно знать хорошо. И сложно было определить национальность. Так как англичанин был рыжеват, приходилось использовать имена северных народов. И ведь до этого никому в Петербурге и не пришла в голову мысль, что француз-то не настоящий, нет таких ржавых французов.

— Итак, мы все не довольны политикой, проводимой Павлом. Он сошел с ума и тянет Россию в бездну. Если тут есть те, кто считает иначе, то вы можете покинуть собрание, пока не стало слишком поздно, — произнес англичанин, взяв на себя роль модератора собрания.

Все собравшиеся стали крутить головами в поисках тех, кто решил выйти из заговора. Таких не обнаружилось и Джон с удовлетворением воззрился на толпу.

Люди сидели на стульях в просторном, относительно, конечно, зале. Особняк был, как для многих собравшихся, сущим сараем, но что только не сделаешь ради великой цели свержения власти, можно и потерпеть неудобство не самых мягких стульев. Хорошо, что англичанин хотя бы не пожадничал и его люди, обойдясь без слуг, хорошо протопили особняк, так что было внутри тепло.

— Уже скоро нужно все сделать. Я предлагаю вам проработать людей, на которых вы можете опереться. Нам нужна толпа на улицах. Чем больше будет людей, тем больше сумятицы. В мутной воде легче ловить рыбу. Ударная группа свободолюбивых русских людей станет самым организованным фактором в этой сумятице, — вещал Джон.

На самом деле, главные переговоры должны были состояться позже. Панин, а, главное, Петр Алексеевич Пален, они будут решать и когда и, по сути, как осуществлять переворот. Так что люди, приехавшие сюда, нужны только для того, чтобы все поняли, что их знакомый так же замазан и участвует в перевороте. Ну и исполнители. Каховский и Дегтярев настолько возненавидели Павла Петровича, что по его воле их погнали из армии в преддверии великих побед, что готовы зубами грызть императора.

Им, по задумке Джона и Беннегсена, как командира ударной группы, предстояло убить императора. Трусливый Никита Панин против физического устранения Павла, предполагая, что достаточно будет объявить нынешнего правителя Российской империей лишь сумасшедшим и запереть, допустим, в Шлиссельбурге. Вице-канцлер молод, малодушный, а вот Пален был полностью солидарен с тем, что императора нужно ликвидировать.

— Зачем, мсье Жан Поль понадобилась эта встреча? Чтобы все узнали обо всех? — спрашивал Панин, когда закончился спектакль и все пешки в большой игре, раскрыв свои лица, уехали по домам.

Пален посмотрел на вице-канцлера сочувственно, как смотрят на больного человека. Петербургский генерал-губернатор понимал уже, что выстраивается многоуровневый заговор. Есть вот это великосветское «мясо», в числе которых и близкие к императору люди, как тот же Аргамаков. Но есть иные, тот же Панин, или сам генерал-губернатор.

Кроме того, никто не афиширует других участников заговора. Имеются лояльные заговорщикам офицеры из Семеновского полка, чуть меньше, но и Преображенцы готовы участвовать в заговоре за серьезные подарки. Есть и офицеры в Смоленске, готовые восстать. Там расквартированы Петербуржский драгунский и другие полки, часть офицеров которых были преданы опале за различные повинности. Иные же офицеры остались таким фактом крайне недовольны. Полковники Каховский и Дегтярев как раз-таки представляли интересы смоленских заговорщиков.

— Теперь, господа, пути назад нет, — сказал Джон, посмотрел на Палена и обратился к петербуржскому генерал-губернатору. — Мсье Пален, офицер вами подготовлен?

— Вы про того несчастного, что будет наговаривать на императора? — нехотя, словно тяготясь присутствием и обществом двух негодяев, отвечал Пален, считавший себя чуть ли не праведником. — Штабс-капитан Кирпичников готов к этому. Только, господа, я хотел бы разделить финансовые потери. Кирпичников оценил свою честь в две тысячи рублей.

По плану заговорщиков своеобразной «сакральной» жертвой, которая вызовет протест дворянства, должен стать некий штабс-капитан Кирпичников. Он должен во время развода караулов громогласно высказаться против Мадам Шевалье, а также ордена Святой Анны. Расчет заговорщиков был на то, что будь даже Павел Петрович сумасшедшим, он не решится казнить офицера за такие слова. Но то, что безнаказанными высказывания не останутся, никто не сомневался. Когда офицер получит порцию императорского гнева, это событие начнут раскачивать через походы на обед в знатные семейства, или по средством посещения тайных салонов Петербурга, поднимая волну дворянского гнева. Как же так⁉ Взять и выпороть дворянина!

— Даже, если порки не будет, ее стоит придумать, — сказал Джон Спенсер.

— Мсье француз, — с иронией обратился к Джону Никита Панин. — Где деньги? Нам нужно серебро на расходы, и много.

— Господа, могу пока выдать десять тысяч рублей. По завершению всего задуманного, в два раза больше, — говорил англичанин с таким пафосом, будто речь шла о миллионах.

Оба русских вельможи синхронно ухмыльнулись. При своих должностях и чинах они могут заиметь в два раза больше денег всего за один месяц. Явно не материальными выгодами были мотивированы аристократы, хотя много денег не бывает, что сейчас и хотел сказать вице-канцлер.

Однако, власть — именно она двигает людей на безумство. На пути к власти можно тешить себя заблуждениями, что все делается во имя светлых идей, что Россия с нынешним монархом стоит у пропасти. Вот только стань Панин Канцлером, так все бы стало тленым, все идеи о несправедливости императора, и сложно было бы найти более преданного государю человека. Чуть более идейным, но не лишенным властолюбия, был генерал-губернатор.

— С Александром беседа проведена? — спросил англичанин.

Пален максимально туманно и расплывчато рассказал об итогах переговоров с Александром Павловичем. Если Никита Петрович Панин спокойно воспринимал фигуру английского куратора, воспринимая его, как данность, то Петр Алексеевич Пален не доверял и раздражался активным участием англичанина в заговоре. Генерал-губернатор считал подготовку к государственному перевороту своим детищем, выпестованным собственным гением. А так слава может уйти к англичанам.

— Мсье Панин, вы же понимаете, что меня здесь нет, никогда не было и я, скорее, яд проглочу, чем дамся кому-то в руки. Моя страна откажется от признания любого участия, впрочем, как и от меня. Так что слава спасителя России будет вашей, господа, — Джон Спенсер тонко чувствовал настроение собеседников и смог понять, почему так нехотя общается генерал-губернатор.

Слухи о том, что император собирается лишить наследника права на российский престол, что хочет упечь старших сыновей Александра и Константина в Шлиссельбургскую крепость, а жену в монастырь, уже стали распространяться и в столице. Заговорщики поступили хитрее и пустили слух сначала в Москве. Московское дворянство с превеликим удовольствием, теша чувство собственной значимости, принялось рассказывать сенсационные сведения во всех крупных городах европейской части России. Дошли сплетни и до Петербурга.

С другой стороны, через Аргамакова получилось донести крамолу до императора, но уже другого характера. Государю сказали, что в столице ходят слухи о желании и Александра, и императрицы Марии Федоровны, столь разозленной любовными похождениями мужа, занять престол Российской империи.

На руку заговорщикам стало и то, что в Петербург прибыл племянник императрицы Марии Федоровны, Евгений Вюртембергский. Этот паренек двенадцати лет отроду сильно понравился своим воспитанием и целеустремлённостью русскому императору. Такие обстоятельства позволяли распространить слухи, что племянник императрицы будет назначен наследником российского трона.

— Теперь, господа,давайте обсудим, что может нам помешать? — спросил англичанин.

— Сперанский! — почти в унисон ответили оба русских вельможи.

Джон Спенсер задумался. Он уже понял, что обергофмаршал — персона не стандартная. Если сравнивать с шахматами, то почему-то на ум английскому шпиону приходила фигура «ферзь». Англичанина смущала такая высокая оценка роли Сперанского, но он привык доверяться своей чуйке.

— У вас есть предложение, как убрать Сперанского? — задал вопрос Джон. — С учетом того, что убить его уже пытались и не вышло, подстраивали дуэли, так же не получилось.

Русские аристократы молчали. Петр Пален имел некоторую свою креатуру, которую можно было бы назвать силовым блоком влияния генерал-губернатора. Однако Сперанский столь плотно окружил себя охраной, что покушение на него представляется весьма сложным делом. Куда пропал посол Уитворт, никто не знал, но Пален почти не сомневался, что это месть со стороны Сперанского. Сколько именно бойцов у гофмаршала не знал никто, но о странной базе подготовки малолетних то ли убийц, то ли охранников, в пригороде Петербурга генерал-губернатор был осведомлен. Ходили слухи, что у себя в имении он и вовсе содержит целую армию в тысячи штыков с артиллерией.

Были мысли проработать этот факт, что, мол, Сперанский готовит военный переворот. Но тут сильно портит героический опыт военных действий этого выскочки. Суворов благоволит Сперанскому, император, так и вовсе…

— Мы будем вынуждены либо подставить Сперанского, но за ним стоит канцлер Безбородко и хорошие отношения со стороны императора, либо дождаться его отбытия из Петербурга, — размышлял вслух Пален.

— Его жена? — спросил англичанин. — Она самое слабое место?

Оба заговорщика посмотрели на английского шпиона с недоверием и со скепсисом. Они всерьез считали себя людьми дворянской чести и демонстрировали нежелание воевать с женщиной. Между тем, Петр Алексеевич уточнил:

— Она охраняется лучше, чем сам Сперанский и почти не выходит из дома.

Наступила пауза, в ходе которой англичанин обдумывал, что можно сделать в такой ситуации.

— А, если, к примеру, поджечь како-нибудь важное его производство, он сорвется в поездку? — задумчиво спрашивал Спенсер.

— Если только погибнет кто-то из его сподвижников. И партнеров, — ответил Пален.

— Кулибин, — чуть ли ни выкрикнул вице-канцлер Панин.

— Кубилина тоже охраняют. Я этого точно не знаю, но, наверняка, охрана есть, — качая головой в отрицании сказал генерал-губернатор.

— Господа, а разве обязательно нам убивать Кулибина? — усмехаясь, сказал англичанин. — Достаточно вестового, чтобы донесли «печальные» новости из Нижнего Новгорода. Я же правильно понимаю, что этот мужик-изобретатель находится именно там?

Панин уважительно посмотрел на англичанина.

— Это может сработать. Особенно, если будет два письма, из которых одно от имени генерал-губернатора князя Вяземского, тестя Сперанского. Зная князя, как ленивого и неисполнительного чиновника, он, наверняка, редко пишет собственноручно письма. Ну, а подкупить его секретаря, думаю, можно будет, — размышлял вслух Пален.

Обсудив некоторые подробности операции по дискредитации еще одного ярого защитника император Павла, Аракчеева, заговорщики стали собираться прочь из дешевого, несоответствующего их статусу, дома.

На Аракчеева был компромат. Казалось бы, неподкупный и принципиальный человек прикрывает чудачество и продвигает по службе своего родственника. А еще заговорщики решили инсценировать самоубийство одного из офицеров, которого «мужлан» Аракчеев прилюдно оскорбил.

Процесс подготовки государственного переворота вошел в стадию, когда свернуть уже нельзя. Меньше месяца, главное, чтобы только убрать Сперанского и Аракчеева, и все, государственный переворот произойдет. Может получится еще успеть до начала русско-шведской войны, подготовка к которой идет семимильными шагами. Тогда и войны не случиться.

Глава 19

Глава 19

Стокгольм

12 февраля 1799 года

Йохан Крапоткин уже давно сменил русскую фамилию на материнскую и стал Браттом, но помнил о своем происхождении. Фамилия Братт, так созвучна с русским словом, постоянно напоминала, кто был предком Ивана-Йохана. Прадед Йохана был потомком удельных Смоленских князей, он предал Петра Великого и пошел на службу к Карлу XII. Что двигало дедом, Иван Васильевич, это если по русски именовать Йохана, не знал. Но мужчина еще в детстве решил, что больше никого не предаст. Если он подданный шведской короны, то служить будет ей самозабвенно. Факт предательства предка Дамокловым мечом свисал над семьей.

Йохан был представлен к Сперанскому, чтобы следить за русским посланником и для его сопровождения. О назначении Братт узнал буквально за три дня и стал неистово искать хоть какие-нибудь сведения после. Все то, что удалось узнать о русском выглядело противоречиво и странным. Даже тот факт, что именно Сперанского назначили посланником от русского императора, уже в немалой степени странно.

Братт сообщал своему начальству в полицию, что нужно ограничить любые контакты Сперанского с кем бы то ни было, установить даже не слежку, а непосредственное сопровождение этого русского, чтобы ни на шаг не отходить от него. Но руководство сочло, что Йохан дует на воду и что, если король не собирается соблюдать элементарных норм дипломатического протокола, то кому-то же это нужно делать.

Крапоткин-Братт проявил собственное служебное рвение и все-таки лично устремился за Сперанским, вошел с ним в контакт. Самое странное было то, как скоро русский посланник поспешил из Стокгольма после общения со шведской королевой. Нет, все понятно, русского унизили, оскорбили, он спешил удалиться домой, чтобы зализывать душевные раны. Но…

Чуйка не позволяла Братту спокойно отправиться спать, несмотря на то, что время уже не вечернее, а ночное. Он сопровождал Сперанского двадцать верст, а после передал русского военным. Но сразу же Йохан отправился к дому, где под арестом, а ничем иным это не было, жила королева Швеции.

— Что она делает? — спросил Братт у начальника охраны Александры, шведской королевы.

— А я не обязан вам ничего говорить, — гвардеец брезгливо отвернулся.

С таким отношением Йохан сталкивался постоянно, уже выработав иммунитет, не обращая внимания. Тут дело даже не в том, что он имеет русские корни и в его семье до сих пор русский обязательный второй язык, он сотрудник Орднунгс-Герихт, Тайной полиции, а это неуважаемая у дворян профессия. И, да, по сути, он тут никто. Назначение и полномочия Братта закончились с отъездом Сперанского, но что-то беспокоило Йохана, не отпускало. Он пытался уловить мысль, которая витала вокруг, но не получалось.

— Королева у себя? — набравшись терпения, спросил Йохан.

— Спит, — нехотя ответил офицер.

Вот вроде бы все правильно, королева на месте, спит, посланник униженно бежит из Швеции, понукаемый группой сопровождения. Но сердце у Йохана не на месте. Он предполагал, что чуйка — это лишь реакция человека на то, что он просто не может положить на место какой-то кирпичик, но то, что дом существует, пусть и без одного кирпича, не оставляло сомнений.

И все же Братт взял себя в руки и, махнув своему экипажу, выделенному на время выполнения задания, собрался уезжать.

— Едем, господин Братт? — спросил кучер.

— В ближайшую таверну! — распорядился Йохан.

Нечто держало Йохана именно в этом месте. Этот визит… Эти глаза Сперанского, когда тот выходил из комнаты королевы… Русский посланник должен быть побитой собакой или израненным медведем, но никак не усмехающимся лисом.

Братт хотел бы и остаться тут, но дежурный офицер не даст своего разрешения на пребывание внутри дома, а снаружи уже не спасала и бобровая шуба, мороз стоял жуткий. Так что нужно согреться в ближайшей таверне, ну и посылать кучера, чтобы тот узнавал, как обстоят дела у королевы.

Йохан перед отъездом посоветовал офицеру охраны проверить охраняемый объект. Братт склонялся к тому, что Александра Павловна может что-то сделать с собой, или с ребенком. Да, Крапоткин-Братт знал, что королева скрывает беременность, или, по крайней мере, держит в тайне ее вероятность. Но знает ли об этом король? Йохан сомневался. Скорее всего, сейчас идет торг между служащими, кто именно передаст эту новость монарху. Такие сообщения могут стоит дорого, все знают, что главное обвинение в отношении королевы состоит в том, что она так и не принесла потомство. Тайная полиция зарабатывает на хлеб насущный и таким образом, продавая информацию.

Таверна находилась в одном квартале от дома с королевой. Место не такое уж и гиблое, но развлекались тут либо аристократы, но инкогнито, либо бюргеры, но пафосно, надо-не-надо крича свое имя, дабы все знали, как очередной «Патиссон» нынче гуляет.

— Горячего молока и мяса! — сделал заказ Братт, когда зашел в таверну и занял столик.

В заведении было шумно, народ гулял. Вокруг посетители наперебой хвалились, кто и как кидался в русского посла. Были уже и те, кто с пеной у рта доказывал, что отвесил русскому посланнику ногой по седалищу.

Это было нормально. Так ведет себя толпа. Скорее всего, тут единицы, кто вообще был там, у дороги, по которой шел Сперанский, но кричать о своем участии в унижении русского сейчас будут все. Не приведи Господь, чтобы стало наоборот и все присутствующие в таверне с той же пеной у рта доказывали, что никогда не видели русского посла. И вообще они за Россию. Толпа — она такая!

А все ли галдят и шумно пьют пиво? Взгляд Братта нашел компанию мужчин, которые чинно если мясо и пили… Ну точно не хмельное. Не провозглашали здравицы, не кричали песни, не показывали своего радостного настроения, напротив, хмурились. А еще… Это были волки. Йохан мог с большой долей вероятности распознавать тренированных людей. В компании этих странных мужчин не было ни одного толстяка, или худощавого, все, словно, одинаковые. Правда был один, более высокий и статный. И как тут не узнать некоторые отличительные черты славянского происхождения?

— Курт, — спокойно, не показывая эмоций, обратился Йохан к своему кучеру, который привязал коней и так же зашел согреться в таверну. — Спеши к дежурному офицеру и скажи, что тут, в таверне есть русские, возможно, будет нападение на дом с королевой.

Кучер с неодобрением посмотрел на своего начальника, чего ему не хотелось, так это покидать натопленное помещение и выходить на мороз. А еще, он не разделял маниакальное подозрение всех и вся у этого… русского, который так спешит выслужиться, как будто сможет смыть позор своего предка. Предателей не любят нигде, даже если эту гнусность совершил прадед. Но приказ прозвучал, нужно исполнять. Стремлением к порядку на службе шведы славились всегда.

Сам же Братт стал наблюдать за пятеркой мужчин, еще больше убеждаясь, что он прав. И что тут, в полуверсте от дома с королевой, делают русские? Если бы даже отношения с Россией были дружескими, все равно такое соседство русских мужчин и опальной жены короля, было более чем подозрительным.

— Вот же черт, — выругался Крапоткин-Братт на русском языке.

Ругаться он всегда предпочитал на языке прадеда, считая, что нет более эмоциональных ругательств, чем русские.

Своими постоянными взглядами в сторону пятерых странных посетителей таверны Йохан привлек их внимание. И то, что его вычислили также говорило в пользу версии, что здесь в таверне присутствуют русские агенты. Причем, это явно силовики. Один из мужчин полез за отворот своего сюртука.

Йохан встал и направился к двери. Ничего более грамотного он не придумал, как уйти из таверны и занять позицию где-нибудь рядом, чтобы отслеживать русских. Кучер уже отправлен за подмогой. Даже, если офицер не приведет солдат к таверне, он будет уже чуть менее расслабленным и подсознательно станет ожидать неприятностей, проклиная тайного полицейского. Ну а Йохану важнее не потерять визуальный контакт с русскими.

* * *

— Нас вычислили, — тихо, на русском языке, сказал Петр Данилов, командир особого стрелкового подразделения.

— Что делаем, командир? — спросил один из русских диверсантов.

— Копыто, ты идешь первым, нам нужен тайный проход, — распорядился Данилов, обращаясь к своему подчиненному по позывному и этот факт сразу задал тон для присутствующих русских бойцов, все подобрались и были готовы действовать.

Конечно же, запасной выход в таверне был, о чем почти добровольно поведала сама хозяйка, скорее всего, жена трактирщика, которая в углу кухни, за печкой, была страстно любима одним из посетителей заведения. Любвеобильного посетителя Копыто сразу же оглушил, а продажную падшую женщину, трактирщицу, русский, худо-бедно владеющий шведским языком, успел спросить о направлении выхода. После получения информации, без колебаний, оглушив и женщину, группа направилась прочь.

— Жить будут, — поймав взгляд Данилова, негромко сказал Копыта.

Выйдя во двор трактира, Данилов, позывной Барс, быстро сориентировался на месте.

— Кот, ты идешь туда, — Барс указал рукой. — И выявляешь этого господина. Он явно будет нас ждать. Задача убрать его тихо, — сказал Данилов, будучи уверен, что Кот, всегда отличавшийся бесшумной работой, сделает все, как надо.

Пройдя вместе с Котом двадцать метров, на углу трактира Барс приказал остальным стоять. Кот, будто сливаясь с темными стенами соседнего здания, тенью, медленно шел вперед. Время было около десяти вечера, стояла темень, а снег и лед, которые были на дороге, оказывались столь грязными, темно-серыми, что почти никакого отблеска не давали. Пасмурная погода так же не прибавляли света от луны или звезд.

Кот не сразу увидел, где стоял тот странный человек, поэтому, несмотря на все предосторожности, был сам обнаружен.

— Эй, я свой! — на чистом русском языке обратился мужик.

Кот опешил. Русскую речь в этой враждебной стране он слышал только от членов своей группы, и никак не ожидал, что кто-то еще в Стокгольме разговаривает на русском языке. Между тем, был разговор, что должна состоятся встреча с другой группой, но позже и подробности места и времени были только у Барса. Так что повод подумать, что мужик не врет, называя себя своим, был.

— Ты кто такой? — спросил Кот одновременно направив руку под бобровую шубу.

Свой или не свой, нужно быть готовым к неприятностям.

— Да свой я, свой, — говорил Крапоткин-Братт, взводя в кармане заранее приготовленный пистолет.

Звук выстрела сотряс тишину респектабельного района Стокгольма. Кот не успел извлечь свой револьвер, а Йохан решил стрелять на поражение, чтобы привлечь внимание находящейся неподалеку охраны королевы. Кучер может не убедить офицера действовать, а вот выстрел, должен, хотя, не факт.

— Быстро выходим, работаем! — скомандовал Барс и оставшаяся группа, резко выйдя из-за угла трактира, сразу рассредоточилась.

Рваным шагом бойцы быстро приближались к месту, где прозвучал выстрел. Тело соратника, распластавшегося прямо на дороге, не подавало признаков жизни. Вдруг, от стены ближайшего здания будто отделился силуэт человека, который стал быстро убегать в сторону дома, где в заточении томилась Ирина.

Группа знала о готовившемся побеге. Зажжённая и потухшая свеча в окнах комнат королевы — это был сигнал о том, что все идет благополучно и теперь нужно выручать Иру, которую Барс знал лично.

Как бы быстро ни бегал Йохан, но бойцы группы были подготовлены лучше. Так что уже через двадцать секунд стало очевидным, что русскому шведу не уйти. Понимал он и то, что русские стрелять не будут. Один выстрел — это, конечно, сильно демаскирует русских шпионов, но в Стокгольме так бывает, порой и возле трактиров стреляются пьяные отпрыски дворян.

— Кто такие? — спросил Йохан на русском языке, одновременно извлекая шпагу из ножен. — Лучше сдайтесь. Я уже отправил за подмогой. Улицу блокируют и вас возьмут живьем. За мою смерть пытать будут нещадно.

— А ты кто сам, мил человек? По русски говоришь как свой, а соратника моего убил, как скотина свейская, — спрашивал Барс, незаметно не для кого, расстегнув ремешок, который удерживал метательный нож в рукаве шубы.

Оружие удобно легло в руку Данилова, который, будто ладони грел в меховых рукавах. Барс резко, не сомневаясь, метнул нож чуть выше переносицы убийцы своего боевого товарища. В школе подготовки стрелков Данилов, кроме прочего, выделялся отличным умением метать ножи. Инструктора постоянно говорили о том, что метание ножа — это худшее из решений. Чтобы убить человека даже мало хорошо развитого навыка, нужна еще и удача. Но Барс был уверен в своем броске, и не зря. Преодолев препятствие в виде кожи, подкожного жира и черепной коробки, нож задел мозг русского шведа, а еще сила броска была таковой, что Йохан мешком завалился на спину.

— Контроль! Грабим его! — Барс посчитал нужным инсценировать ограбление.

Бойцы справились с этим делом моментально, потратив секунд тридцать на инсценировку. Копыто быстро отскочил к убитому Коту, перекрестился, достал небольшой флакончик с кислотой и вылил ее на лицо соратника. Такие правила. Их видели вместе, поэтому смогут опознать и, возможно, выйти на других. Забрав у покойного два револьвера и две обоймы, Копыто присоединился к группе и они спешно направились в сторону дома с королевой, в которой жены монарха уже и нет.

Быстро продвигаясь вдоль домов, Копыто первым увидел бегущих в их сторону солдат. Боец поднял руку, а Барс скомандовал залечь. Накинув темные капюшоны бобровых шуб, бойцы легли на грязный снег, практически вжимаясь в фундаменты зданий. Каждый из них поудобнее взял револьвер и взвел курок. Оставался шанс быть незамеченными. Бойцы делали то, чего от них не могут ожидать, а это немалая часть успешной операции.

Так и случилось. Команда не менее, чем в двадцать пар ног пробежала мимо, понукаемая горластым командиром.

— Встали! — через тридцать секунд после того, как пробежали солдаты, скомандовал Барс.

Группа побежала в открытую. Теперь только прямой штурм и поджег дома.

* * *

Ирина не спала. Пусть ее и настраивали на подвиг, говорили, что должна быть готова умереть при выполнении задания, но умирать все равно не хотелось. Девушка дрожала. Чем больше она вот так, бесцельно лежала в постели, сильно потея, так как была в теплой одежде и готовой в любой момент бежать, тем больше приходила паника. Собрать волю в кулак никак не получалось.

Она уже дала время, чтобы дочь русского императора смогла убежать подальше от столицы Швеции. Александра Павловна в сопровождении его превосходительства, господина Сперанского, должна быть не меньше, чем в сорока верстах, от Стокгольма. Но тут бы еще выдержать час, два, для уверенности, что он Ирина, будет погибать не зря, что задание будет выполнено.

Выстрел она услышала на грани своего восприятия. Окно было плотно закрыто, так что можно сказать, что девушка скорее почувствовала звук выстрела, что началось нечто важное для нее, как и для всей операции, теперь нужно работать.

Сразу же прошел страх. Это ожидать страшно, а вот действовать Ира могла без лишних эмоций, занимая мозг не переживаниями, а просчетом действий. Если прозвучал выстрел, значит группа, которая должна была страховать ее попытку побега, начала действовать.

— Рано, еще рано, — прошептала девушка, изготавливаясь к побегу.

Она решила действовать по второму плану, когда нужно открыто бежать, прорываться через заслон охраны.

— Ваше величество? Вы одеты? Мы заходим, прикройтесь! — закричали за дверью.

План вылезть по веревке из окна провалился. Не успеет.

Иру предупреждали, что в случае начала штурма здания, к ней в комнату должны зайти охранники. Выглядело логично, чтобы солдаты закрылись вместе с королевой и забаррикадировали двери. Это был шанс для Иры.

Девушка выхватила револьвер, взяла подушку и встала с кровати.

— Сейчас, господа, — Ира, насколько только могла, спародировала звонкий голос королевы.

Изготовившись, девушка стала сперва на центр комнаты, откуда выкрикнула:

— Входите!

Ира резко рванула к двери и заняла позицию у двери сбоку. Двери распахнулись и внутрь вальяжно, явно нехотя, вошли двое офицеров, вряд ли выше русского чина поручика.

— Ваше величество! Где вы? — успел спросить один из охранников, пока Ира, оценив обстановку, не начала действовать.

Уперев пистолет в подушку, для уменьшения звука выстрела, девушка быстро начала выжимать на спусковой крючок своего револьвера, направляя поочередно оружие то в одного охранника, то в другого. Все-таки нервы брали свое и вместо двух точных выстрелов, Ира опустошила барабан.

— Аларм! — хрипел один из охранников, оставшийся жить и не потерявший сознание даже после того, как получил пулю в живот и в глаз.

У Иры в сапоге был нож и она достала его, чтобы завершить работу. Слезы текли из глаз девчонки, она впервые убивала человека вот так, ножом. Стрелять уже стреляла. Ее специально отводили на «казнь» одного преступника, который был пойман людьми Барона на разбое у ресторана Астория. Тогда было тяжело выстрелить, но ножом перерезать горло этому молодому, да еще и симпатичному шведу…

— Дада инте! — хрипел парень, у которого слезы наворачивались [швед. не убивай].

Беззвучно рыдала Ира.

«Ты можешь плакать, трястись, да что угодно. Но сделай свою работу» — всплывали в голове девчонки слова инструктора.

И она сделала, при этом несколько девичьих слезинок упали молящему о пощаде парню на щеки. Ирину обдало горячей кровью.

— Это ты унижал царевну! — в голос сказала Ира, ища внутри себя оправдание совершенному поступку.

Вытерев лицо мокрым от пота рукавом, чем сменила мокроту от слез и крови на пот, девушка рванула к сумке. Там была небольшая баночка с горючим и огниво. Вылив в комнате на пол и немного на кровать что-то пахучее, темно-коричневое, Ира черканула огнивом и пламя резко зарделось, чуть не опалив парик, который все еще был на девчонке. Согласно плану операции она даже уходя в побег должна до конца отыгрывать роль королевы. Пусть охрана будет в замешательстве.

Раздались выстрелы на первом этаже особняка. Как стреляют револьверы, Ира знала очень хорошо. Свои.

Звуки стрельбы резко прекратились и послышались быстрые шаги по лестнице. Ира выпорхнула в коридор и спряталась чуть в стороне, за большой вазой, у входа в ее комнату, так, чтобы увидеть бегущих наверх раньше, чем они смогут ее заметить. Кто в той перестрелке победил? Кроме револьверных выстрелов, были и другие. Сомнения поселились в голову Ирины. Наверняка, охрана снизу слышала выстрелы наверху. Подушка только чуточку погасила звук выстрелов. А чего тогда сразу не побежали? Видимо группа поддержки пришла. Волнами мысли омывали мозг агентессы, а она сама готовилась продать свою жизнь подороже.

— Хельсинки! — закричал Барс, появляясь в на мушке прицела Ирининого револьвера.

Она успела заменить барабан и готова была стрелять

— Свои! — выдохнула девушка и чуть не обмякла.

Напряжение было такое, что она, будь рядом Петр, упала бы на руки этого сильного мужчины. Ира знала Петра, он ей нравился, пусть девчонка и душила в себе всякие чувства. Но именно с Петром и его группой у нее были последние, перед отправкой, тренировки, они учились взаимодействовать, узнавали друг друга.

— Королева, это ты? — задал не самый умный вопрос Петр, называя Иру по позывному.

Он боялся не успеть. Ира, которая шла на заклание, подставлялась под первый удар, чем вызывала у сильного мужчины желание быть защитником. Данилов, как и почти все воины, считали, что женщине нет места на войне, будь на поле боя, или в тайных операциях. Мужчины должны разбираться между собой, а женщины… Ждать своего мужчину.

У Данилова была жена и сын, его ждали. Но это не меняло в сознании воина абсолютно ничего. Он спасет эту девчонку, а Сперанский позаботится о семье Данилова, если тот не вернется с задания. В заботу от главного командира верили все стрелки, а Сперанский ни разу не обманул ожидания.

— Уходим! — почти прокричал Барс.

Четыре мужчины и одна девушка уже бежали в сторону порта, когда сзади раздались выстрелы. Копыто, в этот раз идущий замыкающим открыл огонь по появившимся из-за угла солдатам. Расстояние было большое, чтобы рассчитывать попадания во врага, но стрелять нужно было, это вернейший способ привлечь внимание к себе. Так получилось, что остальная группа уже повернула за угол, их не должны были заметить преследователи. Поэтому, перебежав дорогу, Копыто стал уводить преследование в противоположную сторону.

— Не останавливаемся! — подгонял оставшихся бойцов Барс.

Не было времени на рефлексию, переживать о потери товарищей. Есть задача. Данилов решил, что спасет эту девчонку во что бы то ни стало. Она была похожа на его жену, да и… Не об этом, сейчас, все эти «нравится и люблю» после выполнения задачи.

Они бежали, насколько это только возможно, быстро, падая на скользком льду, чудом не ломая конечности и не получая ушибы. Скоро стало понятно, что уйти не получается.

— Королева! — по позывному, но вкладывая и некоторые иные, свои личные, эмоции, обратился Барс к Ире. — Вот адрес. Это вторая группа. Лучше умри, но братьев не выдай. Они смогут тебя вывезти. У меня задача тебя передать им.

— Но… — слезы, не успев покинуть влажные глаза, моментально превращались в льдинки.

— Это приказ! — выкрикнул Барс. — Карета стоит с кучером на перекрестке улиц Бастугаттан и Тавастгаттан.

Ира побежала, как будто и не было усталости. Она знала, карту столицы Швеции, по крайней мере, расположения улиц центра, девушка выучила. Так что целенаправленно отправилась к месту, где ждала самая, что только нашли в Стокгольме, дешевая карета, запряженная двумя доходягами-конями, которые на таком морозе могли уже издохнуть. На этом средстве передвижения девушка быстро доберется до нужного места, а там, уже в спокойной обстановке, ее, под видом финского парня, повезут в сторону Вестероса, города, название которого так забавляло Сперанского, после на Гетеборг. А там останется только переправиться до Дании, или в Голландию и по Европе домой. Долго, но лучше так, чем остаться лежать на этом неуютном, сером, грязном снеге Стокгольма.

Она спасется, а вот Барс с остатками своей группы… Но они мужчины, это их работа — воевать и защищать!

Ира услышала револьверные выстрелы, после ружейные залпы, три взрыва гранат, вновь одиночный револьвер работал, опять стрельба ненавистных шведских солдат. И все…

Одиночный последний выстрел револьвера заставил девчонку остановиться, она поняла, нет… она почувствовала, что этот выстрел прервал жизнь Барса, Пети Данилова. Он никогда бы не дался в руки врагу, всегда говорил, что оставит одну пулю для себя, благо их пять в револьвере.

Бежать! Нельзя, чтобы эти смерти были напрасны, бежать…

Глава 20

Глава 20

Стокгольм

12 февраля 1799 года (Интерлюдия).

Платить за три комнаты зимой в Стокгольме — сущее разорение. Для рачительного парня, у которого даже не в голове, а в крови, экономия и бережливость было сложно отдавать серебро хозяйке за очередной день проживания. Но Степану Кулаге приходилось это делать уже потому, что его шведский язык был лучший, чем у кого иного из группы Танка… И где Командир берет только такие позывные?..

— Фру Анна-Лизабетта, но вы же сдираете у меня кожу. Смилуйтесь, сбавьте пять рундштюков, прошу вас, фру! — не играя, на полном серьезе, как чувствовал, просил Степан, тут, в столице вражеского государства, представленный, как Олаф.

— Я ведь могу еще прибавить два рундштюка, до круглой суммы, чтобы вышел серебряный риксдалер, — улыбнулась вдова Анна-Лизабетта, которую Степан, а с его подачи и все остальные члены группы, называли «Анализ».

— Нет, нет, фру! Ни в коем случае не нужно повышать, тут бы все же понизить, — не унимался Степан Кулага, по позывному Казначей.

Фру Анна-Лизабетта лукаво посмотрела на Олафа. Женщина распрямилась и, поправ приличие, стала осматривать странного молодого мужчину. Делала это так, как-будто коня выбирает, только что зубы не рассматривает, хотя в нее станет и такое учудить. На самом деле, так почти что и было, хозяйка доходного дома выбирала себе жеребца.

Анна-Лизабетта, еще не старая, но уже вдовая женщина, муж которой, бывший ротмистром, погиб на последней войне с ненавистной Россией, это было девять лет назад. Тогда молодая вдова осталась с годовалым сыном на руках, но с немаленьким капиталом, который составляли, прежде всего, два дома в ее собственности.

Тридцатилетней женщине не хватало мужского плеча, но она больше не вышла замуж, а плечо… и не только этой части мужского тела, Анна-Лизабетта добивалась и без обряда венчания. Вопреки нормам морали и строгости общества, женщина брала то, что хотела и плевала на то, что о ней подумают. Когда-то, когда это было необходимо, никто не предложил ей помощь, а теперь она самодостаточная дама, имеет три продуктовых лавки, сдает комнаты в одном из своих домов, а еще у Анны-Лизабетты есть доля в небольшом рыболовном предприятии.

— Хорошо, красивый, пусть платой остается десять рундштюков. Но за то, что я не стану повышать цену, тебе придется согреть меня этим морозным утром, — сказала хозяйка и недвусмысленно облизала губы, жадно смотря на Степана и раздевая его глазами.

Казалось, что такое поведение должно исходить от мужчины, и Анна-Лизабетта чуть ли не каждый день встречается с подобными предложениями. Но в том и был интерес женщины — смутить своим поведением мужчину, который считает, что мир создан для них, людей с некоторыми, не всегда выдающимися, частями тела, которыми Господь обделил женщин.

Анна-Лизабетта была очень даже интересной, в меру упитанной, знойно рыжей, женщиной, с пышной грудью, и со страстными ярко-голубыми, скорее даже, синими, глазами. Степан и не против… Был бы, если только не ряд обстоятельств.

— Фру, у меня планы были на сегодняшний день и утро и… вечер… утро, — растерявшись, мямлил Олаф-Степан.

— Ты повторяешься, утро уже было… Нет, красивый мой, его не было, но обязательно будет, — Анна-Лизабетта рассмеялась.

«Засмеют же!» — подумал русский диверсант.

На самом деле, Степан не был робкого десятка, женщин уже знавал, да тут, в группе Танка, все знали женские ласки. Обучение в школе Сперанского предусматривало и такое образование. Но были некоторые причины, которые не позволяли Олафу-Степану накинуться на прелестную хозяйку прямо сейчас.

Во-первых, прямо сейчас на него смотрит лидер группы Танк. Даже для задания сложно заниматься этим, когда на тебя смотрят. Во-вторых, женщина нравилась Степану, он не хотел причинять ей боль, не понимал, что отказом еще больше расстроит. Ну и напор пугал парня. Такие они, мужчины… Когда они в роли охотника, так и хвост пистолетом, а как становятся дичью, то, порой, мало чем поведением отличаются от девиц, теряются.

— Итак, Олаф, я жду! — потребовала вдова. — Или мне нужно спросить, почему это по ночам к тебе, ну или к твоим дружкам, приходит женщина. Такая, светловолосая!

Вот теперь Степан, словно переключил внутри себя тумблер, стал собранным и решительным. Дело коснулось не только его, но и всей группы. Задание диверсионной группы Танка еще не выполнено, два дня нужно как-то прожить в Стокгольме и не вызвать подозрений. Когда выбирался доходный дом фру Анны-Лизабетт Бергстрем, то командир рассчитывал, что такая занятая женщина, чаще всего пропадающая либо в лавке, либо разъезжающая по своим делам, не станет пристально следить за постояльцами. Ошибка, — плохо изучили объект. Не учли женскую тоску по молодому и сильному мужскому телу. Хотя, времени на это не было.

Но Степан-Олаф приглянулся вдове не только своей молодостью, силой, тем, как он смотрел на женщину, поедая ее взглядом. Постоялец был хозяйственным, рачительным, умел считать деньги, выглядел не дорого, но опрятно, чисто, пах не конским навозом и потом, а… просто не пах, что уже удивительно. Такие качества в мужчине еще больше возбуждали вдову. А что до одежды, так она уже сейчас готова была купить Олафу такую одежду, что самые богатые торговцы стали бы принимать молодого мужчина за своего.

Пятеро мужчин представились хозяйке доходного дома, как пришедшие наниматься в королевский флот. Как раз Густав IV Адольф объявил о повышении вдвое жалования, чтобы к весне закрыть большинство вакансий в большом флоте Швеции, который, как и многие европейские флота, ощущал кадровые проблемы. Так что нахождение пятерых сильных и относительно молодых мужчин в Стокгольме вполне объяснимо: либо во флот пришли, либо в армию.

Англичане оплачивали будущую войну, так что шведскому королю было проще простого давать обещания о резком увеличении солдатского и матросского довольствия. И в столицу, действительно, несмотря на жуткие морозы, потянулись мужчины, спешащие записаться на славный флот. Ведь в стране с экономикой не сказать, что все хорошо, а реформы, которые могли бы поправить положение, еще не успели дать того результата, который ожидался. Такой поток людей в столицу, где был главный рекрутинговый центр, перестраивал гостиничный бизнес. Цены на любое жилье, конечно же, взлетели до небес.

— За женщину доплачивать будете? Или мне обратиться в полицию? У меня по условиям должны проживать пять мужчин, а выходит, — Анна-Лизабетта махнула рукой. — Что и не одного мужчины, малохольные какие-то. Еще по ночам женщин приводят…

Степан понял, что сейчас именно от него зависит успех выполнения задания, да и жизни всех соратников поставлены на кон. Ну и обвинение от интересной для него женщины, что он не мужчина, сильно мотивировали. Он не мужчина? Сейчас покажет, не посрамит Россию-матушку, вскормившую такого жеребца!

— Фру! — чуть ли не выкрикнул диверсант, одновременно перехватывая руку женщины и силой притягивая ее к себе.

— Херр Олаф? Оставьте меня немедленно, я приличная фрекен! И не называйте меня больше фру, я фрекен… Олаф… — русский диверсант уже обнажил груди рыжеволосой бестии и жадно мял их в руках. — Олаф пойдем к комнату, не на коридоре, Олаф… Нет, нет! Не останавливайся!

* * *

(Интерлюдия)

— Едрит твою на лево! — выругался командир диверсионной группы с позывным Танк. — Нашли место.

Чуть отстранившись от двери, ведущий на коридор, откуда доносились сладострастные возгласы, Танк сплюнул, а потом спешно перекрестился, на всякий случай, слева направо.

— Он нас спасает, — возразил командиру боец с позывным Пульт.

— Что происходит? — увидев повышенный интерес мужчин к происходящему на коридоре доходного дома, к чуть приоткрытой двери, где в щелочку подсматривали два русских диверсанта, спросила… Ирина.

— Ничего! — отвечал Пульт, вставая в полный рост и своим телом перекрывая девушке подход к двери.

— Я там же обучалась, где и вы поэтому не стоит видеть во мне лишь девицу! — строго сказала Ира.

— Не стоит? Да ты бы посмотрела туда! — Пульт указал на дверь. — Еще как стоит, так что обухом не перешибешь!

— Пульт! Королева! Тишина! — приказал Танк и диверсанты замолчали и насторожились.

Ночью Ира добралась до нужного адреса. Это оказалось не сложно, достаточно было только найти карету, где кучером был тоже русский агент. Он знал три адреса, где расположились разные диверсионные группы. На самом деле, таких групп было больше, но кучер знал только о троих. Так что домчал быстро, несмотря на поднявшуюся метель.

Почувствовав, что свою миссию Ира не провалила, выполнила, и объект удалился в компании со Сперанским, девушка стала забываться вовсе, что она на вражеской территории и еще не все закончилось, она не в России.

— Что? Казначей отрабатывает за всех вас? — улыбнулась Ирина и, лишь чуть прислушавшись к томным вздохам и шебаршению задираемых женских юбок, провожаемая гневным взглядом Танка, пошла в глубь комнаты.

Неприлично же девушки на такое смотреть, даже если и любопытно.

А что касается хорошего настроения, так было девице от чего и улыбнуться. Она слышала выстрелы после того, как уже села в карету, они раздавались не сильно далеко, а потом на грани слышимости. Свои стреляли, револьверы это, а так же граната взорвалась. Так что есть шанс, что живы, уводящие от нее погоню, парни, что Петя жив.

— Не он не Казначей, он жеребец! — с нотками даже зависти сказал командир.

— Дай поглядеть, командир! — забыв о субординации, рвался к двери Пульт.

— Неприлично это! — не так, чтобы осуждающе, а, скорее, с нотками зависти, сказала Ирина.

Ей тоже было интересно, как там. Уж больно звуки были сладострастные, прямо-таки… Был бы рядом Петр, так и гляди, накинулась на него, презрев стыд и приличия. Усталость и почти что истощение, не позволяли думать, но только чувствовать. И такие эмоции были у Ирины, что… Все же даже в мыслях стыдно.

— Тзын, тзын, — два камушка ударились в стеклянное окно.

У фру Бергстрем были богатые комнаты, с двойным остеклением. На самом деле, если бы хозяйке было интересно поразмышлять над этим, она смогла бы понять, что когда идут наниматься на флот, или в армию, не тратят без малого риксдалер за один день постоя. Пусть впятером, даже с питанием. Это же недельку пожить, так и довольствие моряка выйдет… на год. Но ей, до недавнего времени, было безразлично, главное, чтобы комнаты не пустовали и жильцы исправно платили.

А сейчас Анна-Лизабетта заинтересуется парнями… нет, одним парнем, так что вновь смещаются интересы женщины. Не выгнать ее будет из доходного дома, уж больно шустер и страстен оказался Олаф.

— Тзын! — новый камешек ударился в стекло.

— Что там? — нехотя отвлекся Танк.

— В окно то ли камешки, то ли льдинки ударяются, — растеряно говорила Ира.

Она просто боялась озвучивать свои догадки, будто опасаясь, что сгладит.

— Пришли! — сказал, улыбаясь во весь рот, Танк.

Было утро, не сказать, что раннее, но солнце еще окончательно не взошло. Все равно поздно, для визитов. Тут же все наоборот, нужно не по утрам ходить в гости, когда рассветает, и добропорядочные бюргеры устремляются по своим делам, а ночью, когда все спят, а на улицах властвует мороз.

Между тем, командир группы сразу сориентировался и стал открывать окно. Для того, чтобы это сделать, нужно поддеть раму ножом, практически вырывая ее. Рама цельная и просто, либо снимается вовсе, либо ставиться и заклепывается по щелям. Но иных вариантов, кроме как через окно, чтобы затянуть во внутрь всех или часть группы Барса, нет… Но нельзя же через дверь заходить, тем более, нарушать такую всепоглощающую страсть, которая бушевала на коридоре.

Хватит и того, что Ира зашла в доходный дом через парадную дверь. Там постоянно сидит человек хозяйки, с одной стороны он охраняет, с другой, следит, или берет на постой людей. Не все же уважаемой фру находится в доходном доме, у нее хватает забот. Правда, судя по продолжающимся стонам и крикам, теперь вдова Бергстрем забудет об иных своих делах.

Скоро веревка была спущена со второго этажа, где находилась одна из двух комнат, что снимала группа Танка, и через две минуты она натянулась, кто-то лез наверх. На первом этаже под окнами двух комнат, что снимали диверсанты, были склады и какие-то подсобные помещения, сами окна выходили не на улицу, а имели вид… Да никакого вида не было, если только не любоваться кирпичной стеной, покрашенной косыми серыми линиями, соседнего дома, который был всего в пяти метрах от доходного дома фру Бергстрем. Так что будь даже на дворе и светло, маловероятно, что кто-нибудь заметил бы взбирающихся по веревке мужчин. У них почти не осталось сил, были раненные, но они лезли, вкладывая в последний рывок потаенные, основанные на морально-волевых качествам, резервы.

— Хоть бы, хоть бы! Господи, молю тебя! — шептала Ира, всматриваясь в открытое окно.

Со двора в натопленное помещение ворвался лютый мороз, бывшая в мужском платье, но без верхней одежды, Ира даже не почувствовала холода. Она молилась, чтобы все четверо из группы Барса лезли по веревке. Ира хотела посмотреть вниз, прокричать, спросить сколько там их, а, главное… Выжил ли Петр? Но Танк, ставший серьезным, собранным, и закрывший, наконец, дверь, ведущую на коридор разврата, придерживал Иру.

— Копыто? Ты ранен? — Пульт, перехватив товарища за плечи, затягивая его в комнату.

— Есть маненько, — сказал Копыто, когда оказался на полу у окна.

Мощный мужчина был не похож на себя, всегда улыбчивого и решительно. Копыто привстал, похромал к ближайшей кровати и завалился на нее, моментально засыпая.

Второй боец из группы Барса не был раненным, но уставшим не меньше, чем Копыто. Однако, он стал ждать следующего воина, который уже лез по веревке.

— Барс? — чуть ли не выкрикнула Ира, на ее глазах проступали слезы.

— Командир? Да, живой, это он лезет. У нас два минус, — ответил воин, дождался, когда голова Барса окажется на подоконнике, и сразу же завалился спать рядом с Копыто.

— Петя! — бросилась Ира к мужчине, которого прямо сейчас считала самым главным человеком в своей жизни.

Еще два дня назад она вспоминала о Петре Данилове, как о симпатичном мужчине, не более. А сейчас уже уверенна в том, что любит его. Может через неделю-вторую он для нее вновь станет всего-то мужчиной, который нравится, но не более. Но пережитое, то, что Петр-Барс стал ее спасителем, не оставил на растерзание обозленным шведам, сильно въелось в маленькую головку девушки.

— А теперь, девка, слушай меня внимательно! — она рассчитывала, что Барс подойдет к ней, обнимет, спросит, как она добралась, а тут… — Мы отгоняли от тебя шведских солдат всю ночь и я не высказывал там, при побеге, все что думаю, иначе ты бы запорола работу вовсе. Ты оставила следы везде, где можно. Зачем кругами поехала? Карета в четыре часа ночи в Стокгольме в мороз? Когда стреляют? Почему не поехали сразу сюда? Шведы слушали все звуки и бежали на них… А там вот она Королева! Леший отводил от кареты шведов и погиб. Это был отличный боец!

Барс распылялся, обвиняя Иру в некомпетентности. Танк не останавливал своего коллегу. Все знали, что после сильного эмоционального напряжения, если человек ругается, разговаривает, то это даже хорошо. Хуже, если замыкается в себе и молчит. Вместе с тем, ни Пульт, ни Танк не поддерживали Барса, считая, что тот не прав. Но командир в первой серьезной операции сразу теряет двоих! Это кого угодно расстроит.

— Я в рапорте освещу твою недостаточную боевую подготовку, Королева, — сказал Барс, резко отвернулся от молча плачущей Иры и обратился к Сонику. — Братко, выпить нам, растереться водкой, да спать. Два дня не спали, а эту ночь, так и бегали по грязным сугробам. И обработайте рану, посмотрите, что там у Копыто… с копытом.

Страшно, пугающе, не по-человечески зловеще, рассмеялся Барс. Ира посмотрела на мужчину, которого всего-то пять минут назад боготворила и была готова за ним хоть в ад. А сейчас… Хочет отвесить ему пощечину. Да такое поведение будет еще одним фактом непрофессионализма и не компетенции девчонки, но она свою работу сделала, она пережила столько страшных эмоций, что никто не смеет обвинять хрупкую девчонку в чем-либо.

— Я единственная, кто в Петербургской школе был похож на королеву. Я меньше года занимаюсь, у меня другое направление, — придя немного в себя, начала оправдываться Ира. — Языки и французское направление. Я не должна была участвовать в этой операции, но не было время искать другую.

Петр Данилов с укоризной посмотрел на Иру, махнул рукой и сел на стул.

— Ты выговорился? — спросил Танк у Барса, тот кивнул. — А ты?

Этот вопрос был адресован уже Ире.

— Да, — ответила девчонка.

— Теперь я скажу. Нам дали только основу на обучении. Никто же не думает, что подготовиться ко всем поворотам при проведении операции вообще возможно? Теперича думать своей головой нужно, хитрости свои измышлять. Срываться друг на друга и лаяться, нельзя. Девчонку умирать оставили, а она вышла. А бегать и стрелять… научится. И Вообще для этого и есть группы боевого прикрытия. Все, принять еду и всем спать! И тише ведите себя, уже не слышать жеребца с кобылкой, закончили грехопадение, — сказал Танк, и в это время в комнату зашел растрепанный, с не завязанными портками, Степан Кулаго.

— Нам дозволили целый день без платы жить, — сказал Казначей с видом униженного человека.

— Крепись, мне не легче приходится, друже, — подойдя к Казначею, который был в таком состоянии после близости с хозяйкой, что и не удивился присутствием в комнате членов другой группы, говорил Танк. — Вот мне головой работать нужно, прежде всего, у тебя иные органы в работе. Там же не думать, там направлять только нужно.

Сказав это, сначала Танк засмеялся в голос, после его смех подхватили все бодрствующие, даже Ира, только что расстроившаяся и разочаровавшаяся в мужчине, стала смеяться.

— Спим, сидим тихо, командование на мне. Завтра склад и два, вмерзших в лед линейных корабля взрываем и жжём, Королеву в Вестерос переправляем под вечер. Все! Отдых, работы еще много, — сказал Танк и ни у кого не нашлось, что возразить.

Глава 21

Глава 21

Река Кумень. Русско-шведская граница.

18 февраля 1799 года.

— Я устала. Господин Сперанский, это испытание не для каждого мужчины, а я женщина и еще… когда мы уже будем в теплом месте? — Александра Павловна начинала засыпать меня жалобами, перемежая их с требованиями и мольбами.

Она стойко держалась, когда мы отправились в сторону Вестероса, в основном молчала, когда оттуда мы резко пошли на восток, оставляя ложный след, а сами еще целый день двигались вдоль оледенелого Балтийского моря, подходя к Ботническому заливу. Королева лишь выразила недоумение, когда мы резко взяли еще восточнее и вышли на лед залива, став быстро двигаться в направлении города Торку. Ну а потом, когда мы лишь пять часов отдохнули в таверне этого городка, и вновь отправились в путь, Александру Павловну пробрало и она превратилась в капризную аристократку, требующую цивилизацию, ванную и унитаз. Хотя, нет, конкретно это замечательное устройство не просила, но проблемы по такой интимной линии тоже случались.

Сперва я отвечал, пробовал уговаривать, применял психологические приемы убеждения и манипуляции, но скоро просто стал игнорировать и слезы и требования и даже проклятия. Списывал такие смены слез на веселье, как бурление гормонов внутри беременной женщины.

Такого терпения удалось добиться путем ухода в собственные мысли. Например, я всерьез размышлял о том, что было бы со мной, как бы отреагировал, если на подъезде к Вестеросу я вдруг увидел Матерь Драконов парящую в небе на своем огнедышащем питомце. Даже пару раз всматривался, а не выходят ли из-за какого дерева белые ходоки. И вообще, где Ланистеры и Джон Сноу?

Это так меня зацепило название шведского города Вестерос. Ну и появились мысли написать «Песнь льда и пламени». Интересные книги, но ужасный, на мой взгляд, последний сезон сериала «Игра престолов». Вот только боюсь, что к таким произведениям нынешний читатель будет не готов. Даже вселенную Толкиена воспримут, как богохульство и все такое, в еретики запишут, точно. Но ставить крест на таких произведениях я не буду, мало ли, созрею, общество подготовлю, постепенно открывая окна Овертона.

— Извольте ответить мне, сударь! — потребовала королева Швеции, вырывая меня из фантазий.

— Ваше величество!.. Я объяснил вам, что это не бегство, сейчас вы получаете возможность стать спасительницей Швеции. Например, я собираюсь сжечь Стокгольм, разнести все кирпичи из которых построены здания в этом городе на сотни верст, а потом засыпать место, где была столица Швеции, солью, чтобы там и трава не росла, — высказался я.

— Жестоко, но вы украли идею. Такое уже было, когда римляне взяли Карфаген в ходе третьей Пунической войны, — проявила эрудицию Александра Павловна, потом серьезно посмотрела на меня и решительно сказала. — Я не позволю вам этого сделать. Слышите? Кто бы вы ни были, господин Сперанский, я не позволю вам! Победите Густава Адольфа, но пощадите шведский народ!

— Великолепно, ваше величество, вы озвучили отличный девиз, — сказал я и зааплодировал.

— Паяц! Как вас еще супруга терпит? — сказала королева и обиженно отвернула голову. — Да подбросьте вы еще щепы в печь, от стен уже не греет!

Александра Павловна была несколько не права. Внутри кареты температура держалась около четырнадцати градусов тепла по цельсию, по крайней мере градусник показывал именно такие цифры.

Такой прибор известен в научных кругах уже давно, но в лаборатории Захарова, которую впору называть научно-исследовательским институтом, смогли добиться и малых габаритов и даже эстетики термометров.

Ну ладно, не совсем он это сделал, а я нарисовал по памяти из своего детства градусник, а так же поручил Бергману отрядить к Захарову пару человек из мастерской по производству самопишущих перьев, но главное — получилось. Правда это штучный товар, пока только пять штук изготовлено, вот три из них я взял с собой на такую опасную, в том числе и по причине погодных условий, операцию.

Я открыл заслонку и вбросил туда пять небольших брусков. Они упали во внутрь, а в карету попало немного угарного газа. Я поспешил закрыть юшку, но чуточку воздух подпортился.

— Закрывайте же, наконец, а то от дыма задохнемся! — возмутилась королева.

А мне, например, Серсею Ланистер жалко, ну и что, что она с братом… Хотя, нет, это гадко. Все, не жалко ее!

— Михаил Михайлович! Прекращайте меня не замечать! — потребовала королева.

Я уже собрался объясняться, но зазвеневший колокольчик в каком-то смысле спас меня. Это такой сигнал, что либо нештатная ситуация, либо требуется мое вмешательство или консультация.

Шесть дней потребовалось нам, чтобы достичь нынешней русско-шведской границы. Шесть дней и всего-то три смены лошадей, которые ждали нас в палатках прямо на льду Ботнического залива. Пусть животных хорошо кормили, они были укутаны в шерстяные накидки, их было много, только наша карета шла восьмеркой, но главные герои — они эти лучшие представители своего вида. Звание лучшее Копыто года учреждено! Или есть еще одно существо, человек, так мной прозванный, может ему вручить медаль, если в Стокгольме хорошо себя проявит?

Мы обходили стороной многочисленные острова Ботнического залива, накинув при этом белую ткань на кареты, спрятав под белыми накидками и коней. Мы пролили кровь, убив и спрятав наших преследователей перед тем, как резко восточнее Упсаллы, взойти на лед. Мы меняли цепи на колесах, а после быстро ставили полозья, питались в сухомятку. Но добрались.

Те стрелки, которые приводили сменных лошадей, ушли от Гельсингфорса на Ревель, но я не стал рисковать, тем более, что в этом направлении лед был двенадцать и меньше сантиметров. А еще важно было, чтобы русский посланник, то есть я, прошел через границу, будь как, хоть и с шумом. Не нужно давать врагу лишние поводы для размышления. Пусть думают, где и как мы проходили, чтобы выйти незамеченными.

Мало того, королева не может бежать, она прорвется из страны, или свободно выедет. Ну и я, наверное, подставлял Александру Павловну. Но, если прозвучит хоть один выстрел в сторону дочери русского императора, Павел будет решителен в отношении Швеции.

А это, как я считаю, сейчас очень даже нужно. Как минимум, от Питера нужно отодвигать шведа, ну и шведский флот… Без его ликвидации, не быть нам хозяевами в Балтике. Это сильный, на данный момент, противник. Уж не знаю, как справится Ушаков и справиться ли вообще, тем более, что англичане пока еще не выбиты из Датских проливов и могут прийти на помощь шведам. Но я, как сугубо сухопутный, считаю, что лучшая стратегия и тактика против флота, это свои солдаты во вражеских портах.

— Что случилось? — выйдя из кареты, спросил я у Северина, который оставался командиром боевого прикрытия.

— Так все, ваш бродь, прибыли, стало быть. Две версты и пост шведский. Мимо уже прошли чуть ли не два шведских полка, тут нужно решать. Может все же по льду? — спрашивал Северин.

— Нет, идем на Кумень, к мосту! — с уверенностью сказал я [Кумень (Кюмийоке) — река, в реальной истории, граница России и Швеции до 1809 года].

— Мы готовы к прорыву! — решительно сказал Северин.

— С Богом! — сказал я, нацепил улыбку на лицо и пошел к карете.

— Что случилось? — настороженно спросила Александра.

— Ваше величество, вам нужно успокоиться, мы уже близко к России, но есть вероятность, что выпускать нас не захотят. Выстрелы, если такие будут, вам никак не повредят, — сказал я и стал ожидать эмоциональной реакции.

Она последовала, но не та, к которой я готовился. Женщина закрыла лицо меховой муфтой и стала плакать. Пусть так, но это нужно пережить. Уже как два часа Александра Павловна пьет успокоительный чай и я надеялся, что она уснет. Не уснула.

Через полчаса кареты остановились, я спрятал в рукава револьверы, поправил саблю и кирасу под шубой, приготовился.

— Ваше превосходительство, вас требуют! — закричал Северин.

Голос казака казался обиженным, оскорбленным. Он должен был убеждать шведского офицера, что нас пропустить нужно обязательно. У Северина были мои документы, подтверждающие полномочия. По всем правилам дипломатии нас обязаны были пропустить. На это, прежде всего, я и рассчитывал. Дополнительные инструкции по задержанию меня, не должны были успеть доставить на границу, тем более, что были и ложные пути, и диверсии, когда на шведских почтовых станциях изымались все кони, однажды просто были отправлены. Пропустить одну станцию, не получить на ней коней, задержаться на полдня-день, и все, время ушло.

А в это время мы шли ходко, срезали тысячу верст, ну или чуть меньше этого.

— Ваше превосходительство! — с криком по типу «все пропало», Северин подошел к нашей карете.

Я открыл дверцу кареты, Северин одними губами сказал «Три». Сердце забилось чаще, организм стал вырабатывать сильно больше адреналина. Третий вариант означает, что нет вариантов, кроме прорыва. То есть подкупить не получилось, убедить не вышло, принципиальный служака попался.

— Работаем, если я посмотрю на небо, — прошептал я и вышел из кареты.

Во внутрь, к Александре Павловне, прошмыгнули два бойца, которые должны были умереть, но не позволить даже царапине появиться на теле императорской дочери.

Кареты стояли у шлагбаума, рядом был небольшой срубной домик, где активно топили печь, так как дым из трубы работал чуть ли не дымовой завесой, ветер был в сторону такой близкой, всего в полуверсте, России. Точнее Российская империя начиналась через сто пятьдесят шагов, сразу на другом берегу, но русский пропускной пункт стоял чуть поодаль.

Можно было пробовать обойти и перейти границу по льду севернее, или южнее, но Финский залив по льду преодолевать было бы нормальным еще пешком, а вот ни на санях, ни на колесах, почти невозможно. Тут лед замерзал неровно, везде были выступающие льдины, или вросшиеся в лед деревянные бревна, другие ледяные глыбы. А севернее не пройти, там стоят уже шведские регулярные войска.

Не я должен был подходить к офицеру, он по этикету должен прийти. Ясно же, что русский дипломат будет всяко выше званием и статусом, чем дежурный на пропускном пункте. Так и произошло, ко мне выдвинулся, в сопровождении трех солдат, целый ротмистр. Последний факт еще больше насторожил. Тут должность для сержанта, ну или для поручика какого, но не ротмистра.

— Господин Сперанский, у меня есть инструкция задержать вас. Сдайте свою шпагу и прошу проявлять благоразумие. Думаю, что ваше ожидание будет недолгим. Мы досмотрим кареты, сделаем запрос в дивизию и тогда командование примет решение, — строго, по-военному, говорил офицер.

Инструкции? Почти уверен, что когда я еще был в Стокгольме, уже был продуман очередной акт моего унижения.

Казалось бы, что ничего страшного и не происходит. Стоит поседеть в относительно просторной и, судя количеству дыма, изрядно натопленной избе, может какой напиток предложат даже. Александра Павловна все еще мужчину отыгрывает, в треуголке, со спрятанными локонами волос, она с усами, в широкой шубе. Так что даже тут можно было бы сыграть. Но…

— Ротмистр, вы не представились, вы требуете невозможного, если только наши страны не состоят в войне! Пока я имел счастье говорить с вашим королем, что-то изменилось? Я везу срочную депешу своему государю. И вы, ротмистр, не можете стоять у меня на пути. Такой достойный офицер, коим вы, несомненно являетесь, не может идти против воли своего короля, — говорил я, стараясь лестью, напором на долг, все же решить ситуацию в свою пользу.

Единственное, что хорошо в нынешних обстоятельствах, что офицер хорошо говорит по-французски, а то объясняться пришлось лишь прибегая к услугам переводчику, чем сбил бы конфигурацию своих бойцов и усложнил боевой вариант решения вопроса.

— Я буду действовать согласно инструкциям, — ротмистр посмотрел на меня, чуть замялся. — Мое имя Свен Сторниссон, инструкции у меня давно и никто их не менял. Если то, что вы говорите, правда, то тем более следует обождать решения от командования. Думаю вы должны смириться, что сегодня в Россию вы не попадете, возможно, и завтра тоже. Мы еще сделаем запрос на русскую сторону.

— Да как вы смеете? Вы обвиняете меня во лжи? Я вызываю вас! — играл я роль разъяренного дворянина.

— При следующей встрече, я к вашим услугам. Но на службе только вы, русские… — ротмистр Сторниссон, видимо, рассказать мне, какой я варвар, но не решился.

— Хорошая нынче погода. И вороны кружат в небе, словно сопровождают самого Одина, — сказал я, раздвинул руки и запрокинул голову, глядя на небо.

Ротмистр автоматически посмотрел на то самое небо, где кроме темных облаков не было ничего, тем более ворон.

Резко опустив руки, я перехватил револьверы, до того закрепленные в рукавах шубы. Но не я был тем, кто открыл огонь, раньше нечало работать мое сопровождение. Двенадцать лучших бойцов в миг уложили и ротмистра и трех солдат с ним. Следом прозвучали четыре выстрела из винтовок. Трое шведских солдат, которые стояли у шлагбаума завалились и не сделали больше ни одного движения. Наповал, с первого выстрела!

— Изба! — выкрикнул я и быстро направился к карете.

Пятеро бойцов устремились к дому, дверца которого стала приоткрываться. Еще три выстрела в дверной проем, а в это время уже горели фитили гранат. Кареты сдвинулись с места, начали движение, стрелки закинули гранаты в дом и почти сразу раздались три взрыва. Сруб устоял, но то, что те люди, что были внутри, выжили, я сомневался.

Шлагбаум сорвали и быстро подняли. Первая карета, оставляя своих пассажиров у шведского поста, рванула вперед. Следом поспешили на родную землю и мы.

— Вы чудовище, Сперанский! Вы пролили кровь! — тихо сказала Александра Павловна.

Тихо, но я услышал. Да, я чудовище, но для врагов Отечества, и милый, пушистый для друзей Родины.

Я больше не видел, как заканчивали работу стрелки. Те двое бойцов, что были в карете и прикрывали королеву, как только карета проехала шлагбаум, на ходу спрыгнули. Чуть дальше шведского поста, в шагах трехстах вглубь Швеции, стояли еще три избы, там могли быть люди, по крайней мере, у одного из дома стояли кони. Но в четвертой карете, замыкающей, сейчас должны были оставаться четверо моих бойцов, они не дадут шведам, даже если они и пожелают вступить в бой, навредить мне и королеве.

Уже родная земля, уже прошли две минуты, как прозвучали три выстрела из винтовок, а больше и не слышно ни одного звука, свидетельствовавшего о бое. Мы прорвались, мы дошли.

— Тыщ-ты-тыщ! — в том направлении, куда мы двигались разряжали свои фузеи русские солдаты.

Мы остановились. Минута, две, три.

— Эй, кто там есть? Выходи с руками до верха! — скомандовал явно пожилой голос.

Солдат. Унтер, наверное, заменяет офицера, который может быть и в крепости, иди в деревушке рядом с Кюмень-городом, в отстроенной буквально четыре года назад русской фортеции. Вот так и службу ведут, спихивая ее на ответственных унтеров, а сами в карты играют, да вино пьют.

— Матвей, бери солдат и в кольцо их тут, а еще выстави плутонг к мосту, швед попереть может. Егор, мухой в крепость за подмогой! — командовал уверенный, пусть и молодой, голос.

Я мысленно попросил прощения у русского офицера. Я подумал о нем плохо. Он-то тут, на месте и грамотно командует.

— Не стрелять! Я генерал-лейтенант Сперанский, посланник его величества Павла Петровича к шведскому королю! — сказал я, приоткрывая дверцу кареты и начиная выходить с поднятыми руками.

— Имею честь представиться, прапорщик Новгородского полка Артемий Иванович Шумилин. К вашим услугам. Но я имею долг спросить вас, ваше превосходительство, о доказательствах вашего имени, прошу этим не оскорбляться, — сказал прапорщик.

— Я сниму шубу! — предупредил я и скинул своих соболей. — И мои слуги принесут бумаги от государя.

На шее, свисая до кирасы, красовался Мальтийский Крест. Такая награда могла быть только у русского вельможи.

— Проследуйте с моими солдатами, ваше превосходительство, в крепость. Там нынче сам Его Сиятельство фельдмаршал Александр Васильевич Суворов, вы должны быть с ним знакомы, — вот так, культурно мне предлагали идти под конвоем.

— Вам мало бумаг, одной из моих наград, а еще и честного слова? — сделал я удивленный вид.

— Ваше превосходительство. Вы прорывались через границу боем, я не могу быть ни в чем уверенным, как и в том, как будет расценен столь опасный инцидент командующим. Если вы оскорбились, то прошу прощения. Если не удовлетворитесь им, то я к вашим услугам сразу после дежурства, — сказал русский офицер, идеально выпрямляя спину и приподнимая подбородок.

Ну что же вы все так рьяно стремитесь умереть вне поле боя? Какая дуэль, если скоро, как бы и не сегодня, война? Ладно, придется брать с собой королеву, как бьющий любую карту, козырь.

— Я не один, — сказал я и отправился к карете.

Открыв, под пристальным присмотром русских солдат, дверцу кареты, я опешил. Не было этого парня с усами, была прекрасная женщина, чьи светлые волосы спадали на соболиный воротник шубы. Не глупа Александра Павловна, оценила обстановку и поняла, что на родной земле, как бы она не относилась к России, но именно тут ее земля, дочь императора решила показаться во всей своей красе.

— Господин прапорщик, будьте любезны пользовать протокол общения с монаршими особами, — говорила Александра Павловна, выходя из кареты, при этом опираясь на подставленную мной руку. — Перед вами королева Швеции и дочь русского императора!

— Ваше велич… высоч… — парень явно растерялся.

И не понять от чего больше, или от красоты женщины, или от того, кем эта женщина является. А, может от всего сразу.

Что ж, это даже очень хорошо, что Суворов в крепости, которую сам же и строил не так давно. Значит все решения приняты и командующий уже на командном пункте. Однако, поспешить нужно. Если фельдмаршал здесь, то в Петербурге у заговорщиков появляются возможности совершить самую большую свою глупостью.

Через час я был уже в кабинете фельдмаршала. Суворов так же растерялся, смотрел то на меня, то на Александру Павловну.

— Кто вы такой, господин Сперанский? — раздраженным голосом спросил Александр Васильевич после продолжительной паузы.

— Князь, смею напомнить о своем присутствии, — обиженно произнесла королева Швеции.

Я рассказывал ей про то, что Суворов нынче князь Италийский. В Швеции об этом газеты не писали, они вообще такую чушь печатали, что даже реинкарнация Гебельса где-то там, где рогатые существа выбирают степень прожарки грешников, аплодировала. Я везу газеты в Россию. Не уверен, что до императора доходят такие тексты, граница перекрыта, а через другие страны до России пресса идет долго.

— Ваше величество, всемилостивейше прошу прощения, но в этом же и суть, я не понимаю вашего присутствия, роли в этом господина Сперанского. Когда я не понимаю этого, я не могу рассчитать свои действия, — говорил бойкий старичок, эмоционально размахивая руками.

— Ваше величество, вы позволите нам отойти поговорить? — спросил я.

— Идите, — Александра пренебрежительно махнула рукой. — Только распорядитесь, чтобы мне принесли горячий обед.

— Бах-ба-бах! — звучали пушечные выстрелы.

— Это наша артиллерия? — спросил я, когда мы с Суворовым вышли из кабинета и направились в другую комнату.

— Наша! — с укоризной сказал Суворов. — Ты в чем, Миша, участвуешь? Я знаю, что ты послом стал. Так посольство было для того, чтобы вытянуть Александру? Как это возможно?

Мы уже зашли в небольшую комнатку, где находились три генерала, которые что-то там рассматривали на разлаженной карте с фигурками пехотинцев, егерей, разных кавалерийских частей. В моем присутствии карту не свернули, не закрыли хотя бы тряпицей.

— Что? Непорядок? — заметил мое недоумение Суворов.

— Непорядок, ваше сиятельство, в нашем Отечестве, — сказал я провокационные слова и сделал паузу.

— Господин Сперанский, я не буду задерживать вас, вы можете проследовать в Петербург, — резко, с металлом в голосе, сказал Суворов.

— Я не об этом, ваше высокопревосходительство, вы, видимо, подумали, что я говорю об участии в заговоре? — сказал я и по реакции старика, понял, что попал в точку.

К нему приходили, ему предлагали, не могли этого не сделать. Но… Суворов дистанцировался. Стоит ли винить фельдмаршала в таком поведении? И да и нет. В нынешних условиях, командующему нужно сконцентрироваться на подготовке к военной компании, которая не будет легкой прогулкой.

Чтобы не говорили, но шведы — серьезный противник, да и англичане, ведь, не из тех, кто побежит только завидев русские полки. Для пропаганды такие утверждения хороши, для реальной оценки ситуации, преступны. Война будет суровой, а преимущество, по прошествии трех, максимум, четырех, недель и уже потеряно, начнется распутица, лед станет тонким и после сойдет. Наступление толком не начавшись, рискует утонуть в грязи. Тут асфальтированных дорог нет, тут вообще, можно сказать, дорог нет, только направления.

— Ты понимаешь, Миша, о чем ты сейчас говоришь? Мне тебя арестовать? — в этот раз голос Суворова был осторожный, изучающий.

— Те, кто от лица заговорщиков к вам приходил, на свободе, — сделал я предположение, основанное на многих косвенных признаках и на логике. — Думаю, что и меня нет никакого смысла арестовывать.

— Значит ты, Миша, не от них? — спросил фельдмаршал. — Я за монарха, я никогда в такой грязи участвовать не буду. Но мое место тут, на войне, а не в интригах и ссорах со всем двором.

— Я против них, ваше высокопревосходительство, — сказал я, не разрывая контакта с Суворовым. — Смею заметить, что в заговоре весь двор не участвует.

Он смотрел прямо в мои глаза, словно душу прощупывал.

— Что ты хочешь от меня? — спросил командующий.

— Полк егерей, — решительно ответил я.

Больше вопросов не последовало. Суворов встал и начал ходить кругами, порой, даже забывая опираться на свою трость. Он был крайне озадачен. Для него понятно, зачем я прошу полк егерей, чтобы при помощи солдат навести порядок в Петербурге, будь такое случится.

Но Александр Васильевич был не прав, не для этого. Вернее, не столько для этого. Я этим полком спасаю самого Суворова. Если будут егеря, которых, кроме как от фельдмаршала, я ни от кого получить не мог, то это спасение чести и достоинства командующего. Он, мол, не мог оставить командование, но целый полк послал за… А вот тут не важно. За Александра ли, или за Михаила, может и за действующего императора. Тут я должен буду решать, но имя Суворова должно быть сохранено.

А что касается ударной силы, способной перевернуть все с ног на голову, да хоть бы и сразиться с самими гвардейцами, то что, разве в пустую я столько работал, создавал тренировочные базы? У меня стрелков сейчас до тысячи, я просил Платова прибыть с целым полком казаков, якобы для участия в войне и он потом туда отправится, но вначале поможет мне в другом деле. Так что силы будет немало.

— Я должен вам довериться, Михаил Михайлович? — спрашивал старик.

Он был растерян. Интриги, выбор пути для России… Он полководец и будет биться за Отечество, кто бы не был императором.

— Хорошо. Когда? — согласился Суворов.

— Важно еще и куда. Нельзя в Петербурге показываться. Мои люди встретят и заведут полк в Ахтынской слободе, желательно, чтобы это были егеря, которые меня знают. Там тренировочная база и будут подготовлены бараки, — сказал я.

— Во что вы ввязываетесь? Потянете? — Суворов крутил головой в отрицании.

— Александр Васильевич, я справлюсь. Но могу ли я узнать, когда начнется наступление наших войск? Уверен, что именно к этому моменту будет приурочено убийство императора, — сказал я.

— Убийство? — взревел фельдмаршал.

— Не верьте тому, кто говорит иначе. Я знаю, что готовят убийство, — жестко говорил я.

— Как русскому генерал-лейтенанту скажу, что мы ждем только приказа императора. Думаю, что он ждал выполнения вашей миссии, так что спешите в Петербург, — сказал Суворов, после большой порции негодования.

Мы еще немного обсудили детали, мою помощь в войне, например, я еще раньше обещал три тысячи ракет, которые должны были прибыть в Петербург. Ну и стали прощаться.

— Этого разговора не было. Я никогда и никому не признаюсь в тех словах, что сейчас прозвучали, — сказал я.

— И это правильно, — задумчиво сказал Суворов.

Через два часа, в сопровождении трех сотен казаков, с запряженными свежими конями, мы уже мчались в столицу. Уверен, что до начала осуществления заговора счет идет на дни, а сделать еще нужно очень много.

Но для этого же я оказался тут?

Глава 22

Глава 22

Зимний дворец

20 февраля 1799 года.

— Готово, господин обер-гофмаршал, — с интонациями полководца, только что выигравшего самое главное сражение в своей жизни, произнес Емельян Карпов.

— Карп, ты молодец! — усмехнулся я, наблюдая искренние чувства открытого, а еще талантливого, если не гениального, повара.

— Ваше превосходительство, это все вы, я же по гроб жизни, я же… — начал распыляться мужчина.

— А ты и так служишь мне, хорошо это делаешь, когда многие, ко всеобщей пользе, — усмехнулся я. — Но имя нужно менять. Становись… Иммануилом Карпьеном, или что-то в этом духе. Вот ей Богу, прознает кто-нибудь, что императору готовит еду Емелька… Пусть не Пугачев, но тоже из тех, казацких кровей… Беды не отберусь.

— Простите, ваше превосходительство, но я горжусь и своим казацким прошлым и своим именем, — несколько обидчиво сказал казак.

Чудны дела твои, Господи! Кто мог подумать, что в суровом казаке уже как почти тридцати лет отроду, будет столько творчества и такой полет кулинарной фантазии? Как на варке кулеша можно пристраститься к готовке? Но вот он, лучший выпускник кулинарной школы!

Признаться, Емельяна я взял на кухню по банальной причине — мне нужно как можно больше грамотных боевиков во дворце. Лакеи, истопники, кучера, повара и даже садовники с конюхами, везде мои люди. Хуже работать система под названием «русский императорский двор» не стала, тем более, что тех профессионалов, на которых все держалось, я не только не уволил, но и повышал. А вот то, что сейчас при Павле боевого прикрытия из моих людей больше, чем гвардейцев, это факт.

Емельян один из них, но, оказавшись три месяца назад лишь простым поваром, он во всю раскрыл иную свою грань, стал су-шефом, ну или «по-нашенски», помощником старшего повара на второй смене. Если так пойдет дальше, то быть ему великим кулинаром.

— Все, я тут больше не нужен, работайте, как обычно, а за пирожными я пришлю, — сказал я и направился ближе к столовой, где должен быть император.

Мы примчались с Александрой Павловной вчера поздно ночью. Уже столь привыкшие к постоянному движению, мы опять мчались подальше от русско-шведской границы с небывалой скоростью, меняя коней, как на гонках меняют шины у болидов, молниеносно. У каждого была своя мотивация спешить. Я должен был провести еще ряд встреч, связанных с подготовкой к заговору, вернее к своим действиям во время его. А еще, находясь рядом с действительно красивой женщиной, я… ну не железный. Александра красивая, она, несмотря на незначительные капризы стойко перенесла все тяготы. Там мужикам было до слез тяжело, а она еще и беременная.

Дурак, преступно глупый, это Густав Адольф. У него жена — сущий бриллиант. Красива, весьма не глупа, с характером, милосердна до безумия. Все упрашивает меня не бомбить Стокгольм. Я проговорился, что это возможно и что у меня есть средства отомстить и за себя и за нее. Почти уверен был, что Александра, как принцесса, как королева, уязвлена и готова покарать за свое унижение. А она лишь только миловать.

Вообще, девки у Павла удались на славу. Мария — не лишена шарма, умна и находчива, Елена, так та и вовсе икона красоты, почти как моя Катенька. Была еще и Екатерина Павловна. Пусть полненькая, но с таким живым умом, что когда вырастет, хоть ставь министром экономики и развития, если такое министерство будет создано.

А вот про сыновей я такого сказать не могу.

Узнав о том, что государь в столовой и повелел обождать с чаепитием, я уже почти бежал на выход из Зимнего дворца, к набережной, куда должна приехать Катя, она уже предупредила меня, что приедет, как бы я не уговаривал этого не делать. А я особо и не уговаривал. Охрана у нее отличная, скоро жене уезжать из города, так что не мог отказать себе в удовольствии хотя бы посмотреть на любимую женщину. Мало ли как оно сложится.

— А вы это куда, обер-гофмаршал? — одернули меня, причем перехватили за руку и силой ее сжали.

Я никогда еще не слышал такую интонацию, чтобы должность обер-гофмаршала, входящая уж точно в десятку, если не в пятерку, наиболее знатных в России, столь уничижительно была произнесена. Обер-гофмаршал звучало, как «навозник».

Хорошо, что я по голосу узнал говорящего, иначе мог бы и ударить.

— Ваше высочество! — обозначив поклон, я выдернул свою руку из захвата.

Я такой же дворянин, не поротый, как и все остальные. Со мной так можно, но только императору и то, лишь до того момента, пока я не уйду с государевой службы.

— Как посмели вы так бесчестно поступить? Был у моего отца один исполнитель грязных дел — Аракчеев, еще тот… Теперь вот и вы. Выкрасть королеву Швеции? Густав Адольф в своем праве, он может поступать с женой, она суть его ребро, как сказано в писании, а вот она не смеет… — Михаил Павлович, детина двадцати лет отроду, думал, что отчитывает меня, но и не подозревал, что сейчас перечеркивает свою судьбу, ну или изменяет ее, возможно не самым лучшим образом.

Действия шведского короля были понятны Константину Павловичу, великий князь поступал схожим образом: он сам запер свою жену в доме и не выпускает, если только не на обязательные выходы. А еще, я то об этом знаю, мне, как обер-гофмаршалу положено знать, Константин посадил один раз жену свою Анну Федоровну в вазу и давай стрелять и по вазе и рядом с ней. Нормально? [современники отмечали и буйный нрав Константина и некоторые его неадекватные поступки в отношении жены, которая пыталась от него сбежать]

— Вы меня поняли? — злобно спросил Константин.

— Нет, — спокойно ответил я.

— Что? Да как ты! — разъярился Константин Павлович и даже замахнулся на меня рукой, но внутри его щелкнул какой-то триггер и его высочество осунулось. — Прошу простить меня! Вел неподобающе, вы дворянин, но не слуга.

Я ничего не ответил. Парень искренне болеет войной, а на войну-то его и не отпускают. Тут еще и ревность к жене, причем беспричинная. Особенно его должно гневить то, что Константин ревнует Анну к своему же собственному брату, к наследнику престола.

Я не пошел на набережную, приедет Катя, мне сообщат, а порыв лететь к любимой на крыльях любви прошел. Отойдя в сторону, пройдя анфиладу комнат, я остановился, чтобы успокоиться. Мне нужен отдых, все сложнее контролировать себя. Вот и сейчас чуть в морду не дал его высочеству.

Пройдя еще немного, я остановился только перед императорской столовой. Было слышно веселье, радость, которых в этой семье я уже давно не наблюдал. А наблюдал ли вообще подобное? Не припомню, значит, не случалось.

По голосам было понятно, кто внутри. Там девчонки, вместе с Александрой Павловной, наследник, так как Александр Павлович громче всех смеется, ну и сам Павел. А, нет, вот еще заливается смехом младшенький, Николай Павлович. Улыбка сама собой появилась на моем лице. Если есть рядом радость, счастье, то оно волнами растекается повсюду. Кто хмурый, заметив счастливую чужую улыбку, сам, пусть и краешком губ, но улыбнется. Не все в этом мире серо, есть и красочные тона.

— Ваше превосходительство, позвольте отрекомендоваться, поручик Конного лейб-гвардии полка Яков Алексеевич Потемкин, — ко мне подошел черноволосый молодой, и на вид, лихой офицер.

— Обер-гофмаршал Его Величества, генерал-лейтенант Сперанский Михаил Михайлович, — отрекомендовался и я. — Прошу вас, и вас господа, обождать.

Я обращался еще и к двум другим поручикам. Они стояли у дверей столовой, словно на параде, демонстрируя идеальную выправку. Как же! Пришли к самому императору на чаепитие! Вот только государь несколько занят своей семьей, императорская фамилия даже не начинала чай пить, хотя к этому все готово.

Это было нормально, что во дворце, у входа в императорскую столовую, расположились молодые офицеры. Не знаю, чего Павел хотел добиться часто приглашая на чаепитие разных людей, прежде всего, офицеров, но, как я знал, такая практика была в иной реальности и у потомков нынешнего монарха. Молодые люди приходили, проводили за столом двадцать-двадцать пять минут, отвечали на вопросы императора, если он был только в духе, а после гости получали «сладкие гостинца» и уходили, помня об этих минутах всю свою жизнь.

— Прошу простить меня, ваше превосходительство, но могу ли я задать вам вопрос? — не унимался Потемкин.

Вообще офицера с такой фамилией очень странно было видеть в Зимнем дворце. Не любил император одного из главных фаворитов своей матери, Григория Потемкина. Но, как я посмотрю, в последнее время немало чего странного твориться на вершине Российской империи. И многие изменения мне нравятся. Как будто, сложный больной начинает выздоравливать. Болезнь отпускает, но еще требуется постельный режим и присмотр врачей.

Вдруг, двери в столовую распахнулись, оттуда вышел весь веселый и озорной, чуть не припрыгивая, наследник русского престола. Александр Павлович. Он увидел меня, скривился, будто раскусил кислый лимон. Я поклонился, но был проигнорирован. Лицемер! Только что он играл роль счастливого брата, который встретился со своей сестрой, но явно осуждает меня, скорее всего за то, что я привез его родственницу, вырвав из унижения. Недалеко в своем взгляде на мир Александр ушел от братца Кости. Только тот более честный, он эмоции демонстрирует, не умеет их скрывать, а этот лис, держит свою ненависть внутри.

Может там, внутри себя, Александр и любит кого-нибудь, кроме себя, но я уже в это не верю. Он знает, что я не очарован им, таким из себя умным, утонченным, величественным. Александр, как мне кажется, такие вещи даже не знает, он их чувствует. Эх, Саша, Саша!.. А ведь я думал на тебя ставку делать!

— Господа, его императорское величество, сейчас выйдет к вам, — провозгласил ливрейный лакей, а молодые офицеры подобрались, казалось, что это уже невозможно, но они еще больше выпрямились.

Через пару минут, веселый со смеющимися глазами, вышел император. Павел общался с офицерами непринужденно, даже извинился за то, что не примет их по причине радости в императорской фамилии, нужно уделить внимание прибывшей из Швеции дочери.

Такое открытое общение шокировало офицеров. Они же думали о государе, как о сумасброде, чудовище, которое может нос откусить за не начищенную пуговицу. Но все не так, император веселый и откровенный человек, уважающий честь и достоинство дворян. Правда, он такой именно сейчас.

— Господин Сперанский, распорядитесь, чтобы господам дали такие сладкие подарки от императора, что нигде более они не попробуют, — Павел лукаво улыбнулся. — И пусть они угостят своих прелестных дам. Так ведь, господа, дамам угощение самое то!

— Дозволите, ваше величество, господам даровать Царской настойки? — спросил я, так же улыбаясь, вторя настроению государя.

— Но только так… — деловито-шутливо император погрозил пальцем. — Чтобы не во вред службе. И еще… Бейте шведа, как умеют только русские воины!

Сказав это, император удалился в столовую, только повелев и мне последовать за собой. Я распорядился об угощении офицеров, и спешно направился в столовую, оставляя шокированных офицеров наедине со своими мыслями. У кого-то прямо сейчас ломается мировоззрение.

К сожалению, а где и к счастью, Павел, действительно сделал столько много, чтобы его считали главным злом для русского дворянства, что на фоне дворянского беспредела в Екатерининскую эпоху, подобное ломало сложившиеся устои.

Все эти разрешения крестьянам жаловаться на своих господ, действенное наказание, штрафы, с помещиков за загубленные крестьянские души, как и много иного, формировали отношение к монарху. Настолько помещики и некоторая часть военных возненавидели государя, что ожидали видеть зверя, а увидели счастливого человека.

— Ваше величество! — я церемониально поклонился сидящей за столом Александре Павловне.

— Хм… Вы умеете быть обходительным? — отвечала королева Швеции, а после обратилась к Павлу. — Папа, где вы нашли столь многогранного в своих талантах подданного? Если мне будет позволено Господом вновь занять свое место в старом дворце в Стокгольме, я хотела бы видеть Сперанского подле себя.

— Дочь моя, не отдам! — император и королева рассмеялись.

— Пользуясь случаем, ваше королевское величество, позвольте испросить вас прощения за вольные и невольные прегрешения. В знак моей искренности, не сочтете ли за оскорбление, что чудное пирожное, созданное моим знакомым поваром, будет названо вашим именем? — сказал я.

— Ха! Ха! Это же надо, папа, я буду есть Сашеньку! — рассмеялась великая княжна Мария.

Вновь смех. И даже не заботит эту часть императорской семьи, что нет с ними старших братьев, что матушка где-то бродит, вернее, оказалась больной и не выходит, хотя я точно знаю, что она здорова.

У меня сложилось четкое убеждение, что о заговоре знает не только Александр Павлович, но и его брат Константин, а так же императрица. Я точно знаю, что Мария Федоровна крайне оскорбилась связью императора с Мадам Шевалье. Императрица терпела Анну Лопухину, но французскую актрису не переносила, считая себя уязвленной. Так что? Мстит мужу? Ей напели, что Павла только объявят сумасшедшим, так она решила, что лучше быть матерью императора, чем отлученной от мужа императрицей? Или сама захотела править, вдохновляясь судьбой Екатерины Великой?

— Михаил Михайлович, я сочту за честь, в случае, конечно, что пирожное будет сносным, если мои имя и тут будет увековечено, а не только, как сбежавшей королевы. Но я благодарна и за побег, и поверьте, будет возможность, я поспособствую вам, — сказала Александра и тихо добавила. — Еще бы та девочка выжила.

В такую королеву можно влюбляться. Подував об этом, я было дело, чуть не сказал, что оружием красоты и любви эта королева может править державой. Но вовремя спохватился, когда понял, как именно можно растолковать подобные слова. Екатерина так же правила красотой и любовью, вот только это как-то пошло выглядело, в последние годы царствования, особенно.

В это время принесли десерт. Это было пирожное, названное в иной реальности «Павлова» в советском простонародии «бизе с кремом».

— Прекрасное, воздушное и светлое, как облик и душа вашего величества, — презентовал я блюдо.

Павел Петрович поменялся в лице и уставился на меня немигающим взглядом. Да, увлекся я, слишком откровенные комплименты говорю мало того, что замужней женщине, так и королеве, вдобавок дочери российского императора.

— Я хочу познакомится с вашей женой, Михаил Михайлович, — после некоторой паузы сказала Александра Павловна. — Она Оболенская? Дочь князя Вяземского? И как князь усмотрел такого зятя?

— Это возможно, если будет на то воля моего императора, — сказал я, вновь примеряя образ благопристойного верноподданного.

— Покидать дворец я запрещаю! — сказал Павел и от этих слов опять повеяло павловским самодурством.

Правда, учитывая обстоятельства, что королева была украдена, а со Швецией вот-вот начнется война, на границе уже имели место перестрелки, запрет вполне логичный. Так что либо с серьезной охраной выходить, либо Александре стоит посидеть во дворце.

— Господин обер-гофмаршал, проследуйте со мной! — строго сказал Павел Петрович и пошел в направлении своего первого кабинета.

Все, кончилось веселье. Лимит на улыбки император Павел выполнил на пару месяцев вперед. Наверное, и я несколько забылся, не хочу думать о том, что прямо сейчас наступает переломный момент в истории России. Просто усталость накапливается, она умножается на переживания, стресс, повышенное чувство ответственности.

Я же понимаю, что от меня сейчас очень многое зависит. Просто плыть по течению и ждать, когда заговорщики сделают Россию слабой, а это неминуемо, так как последует крутой поворот в политике, я не буду. Наследники так себе, император временами то же ни то ни се. Нет абсолютного фаворита в этой гонке за престол, в моей голове не сложилось четкое видение, такое, чтобы не сомневаться. Но выбор же сделан.

— Читайте! — сказал Павел Петрович, когда мы вошли в его кабинет.

На столе лежала кипа бумаг, не менее десяти документов. Они были раскиданы, что не свойственно Павлу по всему столу. Он педант, а в документах, порой даже слишком. Никогда бумаги не оставит на столе, все будет лежать строго на месте. В этом мире, кстати, таких людей хватает, я, например…

Я взял один лист, просмотрел его по диагонали, второй, третий. Читать я умел очень быстро, а соображал еще быстрее.

— Доносы на меня? — спросил я, хотя ответ очевидный.

— Шестнадцать за последний месяц, — сказал Павел Петрович отворачиваясь к окну.

— Участие в заговоре? — вычленил я самое опасное обвинение.

— Подозрение. Генерал-губернатор Пален не уверен в этом, но довел до меня прелюбопытнейшие сведения, — говорил император, не поворачиваясь ко мне лицом.

Вот же прохвост! Сейчас если я начну говорить про то, что Пален и есть главный заговорщик, а еще Никита Петрович Панин, как и многие вельможи, все будет выглядеть, как оправдание и мстительные обвения. У меня же нет прямых сведений, аргументов полно, но улик и фактов немного. Если начну сейчас огульно обвинять других, только глупо стану выглядеть.

— У вас, ваше величество, есть сомнения во мне? — спросил я после паузы в разговоре.

Точно нельзя оправдываться.

— Сомнения у меня есть ко всем. В последнее время… Есть заговор, я знаю об этом точно. Я знаю… Ты, Михаил… Не понимаю зачем тебе это, если ты заговорщик. Александр тебя недолюбливает, считает цепным псом. Михаил, так и вовсе огорчился, что ты Сашу привез, впервые попробовал нагрубить мне. Не понимает он, что не муж унижал жену, а шведский король оскорблял меня, русского императора, — говорил Павел, избавляя меня от сложного поиска правильных слов.

— Если только прикажете, я найду как и с кем всех взять под стражу и привести заговорщиков в кандалах к ногам вашего величества, — выпалил я с видом лихим и придурковатым.

Почувствовал, что именно таких слов от меня и ждет император. Вот слова и прозвучали. На самом деле, я не хочу вот так арестовывать, или как-то препятствовать заговорщиками. Они должны проявить себя, они обязаны прийти во дворец за тем, чтобы убить императора. Мне нужно манипулировать императором, но еще не все готово к этому.

— То, что я скажу, должно сохраниться в тайне. Если бы ты не привез Сашу… Но ты привез ее, я хочу доверять… — император замялся, после резко повернулся ко мне лицом.

Глаза Павла, только недавно бывшие счастливыми, налились тоской и какой-то обреченностью. Он посмотрел на меня, вдохнул-выдохнул и выложил свои опасения и обиды.

Нет, не на меня был обижен русский монарх, скорее на свое окружение, французов, шведов, на весь мир. Наполеон пошел на выручку Дании к Копенгагену, выбил всех англичан, заодно направив Мюрата в Ганновер. Дания была вроде бы как освобождена, но… Не спешит будущий император Франции выводить свои войска из этой страны, Талейран ведет переговоры о том, чтобы в Дании на постоянной основе были французы. Мало того, чтобы был кто-то из Франции, кто будет корректировать датскую политику.

Что касается окружения государя, то все и на всех пишут доносы, хотя я в тут фаворит. Пален, как и в иной реальности, рассказывает сказки про свое внедрение в число заговорщиков для разоблачения заговора. Мол, не известны еще все действующие лица. Ну да!

— Ваше величество, вы отправили в опалу Аракчеева, одного из самых верных, преданных вам лично людей, — решил я встать на защиту Алексея Андреевича.

— Пусть пока подумает в своем имении Грузино, как служить честно, — решительно сказал Павел Петрович и по тону я понял, что не стоит тему развивать.

Наступила пауза в разговоре. Я не мог ее нарушить, а Павел, будто замер. Эта неловкость продлилась довольно долго. Я уже, словно случайно, и ногой пошевелил чуть громче и якобы заинтересовался видом из окна, но император молчал.

— Завтра будет объявлена война Швеции, — неожиданно сказал Павел Петрович. — Ты… Меня убеждают, что тебя, Михаил, нужно отправить на войну. До этого было — вот это.

Император указал на бумаги. Понятно, что пробовали слить меня, чтобы выперли из Петербурга. Когда поняли, что это невозможно, ну если только не была бы провалена миссия с королевой, хотя об этом мало кто знал, решили отправить на фронт. И все же у моих недругов стали руки покороче, ну или у меня подлиннее.

— Идите, господин Сперанский, но вы не слышали ничего. Не знаю почему, но именно вам я исповедовался. Может быть, это ваше происхождение повлияло? От отца-священника передалось? — Павел сперва мучительно ухмыльнулся, а после преобразился и стал вновь казаться веселым. — Нет повода грустить! Я подумаю, как вас наградить за такой подвиг. Прав Безбородко… Навестите его!

— Ваше величество, а могу ли я просить вас, объявить меня опальным? — спросил я.

— Что? Это еще зачем? — удивился император.

— Хотелось бы отвести от вас первую реакцию европейской прессы, связанную с бегством ее величества Александры Павловны. Завтра выйдут в Петербургских ведомостях статьи, где намеком станет то, что приезд Александры Павловны — это мое самоуправство, — сказал я.

Император поморщился.

— Я не бесчестный человек. Имею волю и силы признавать ошибочные приказы, — растерянно говорил император.

— И все же, подарите мне счастье чуточку пострадать за своего императора, — настаивал я.

— Пусть так, — бросил Павел и отвернулся к окну. — Хотите опалы, получите ее!

Поняв, что разговоры закончились, и быть рядом с императором нельзя без ущерба для себя, я поспешил прочь. Еще часа два назад мне было передано сообщение по уже отлаженным каналам, что во дворец прибыла Катя и ожидает в заднего входа.

— Ваше превосходительство, вас ждут. Это обязательно, — на выходе из дворца меня остановил ротмистр-гвардеец.

— Ротмистр, вы ничего не перепутали? Требовать меня к себе может только его императорское величество, — вызверился я.

Не тот я нынче человек, не те пагоны ношу… пусть не погоны, но это сути дела не меняет. Не тот я, чтобы меня требовали.

— Прошу меня простить, ваше превосходительство, для меня крайне затруднительная ситуация, но не могли бы вы пройти со мной. Еще раз прошу прощения, — гвардеец-семеновец, а сегодня их дежурство, был сама любезность.

Как собирают аналитики информацию? Да вот по таким интересным моментам, в том числе. Ведь, получается, что только что я узнал, что дежурный офицер охраны всего дворца подчиняется кому-то, человеку, которому не может отказать. И я догадывался кто именно меня ожидает. Вот только, не мог понять, почему гвардия ему подчинена.

— Ну, же, господин обер-гофмаршал, не нужно ввергать в растерянность моего подчиненного, — как-будто из-за колоны, где подглядывал, вышел Аргамаков Александр Васильевич.

Мне приходилось по служебным делам встречаться и общаться с этим человеком, являвшимся, по сути, начальником дворцовой охраны.

— Я не понимаю причину вашей фамильярности, господин плац-майор. Перед вами генерал-лейтенант армии Российской империи, извольте, сударь, обращаться по форме! — я с некоторой брезгливостью посмотрел на плац-майора.

Пусть он сейчас даже станет рассказывать мне про то, что еще является и полковым адъютантом Преображенского полка. Стоп! Сегодня же смена семеновцев…

— Господин Сперанский, я…

— Господин Сперанский здесь я! А вы — плац-майор! Вот и занимайтесь своими обязанностями! — я включил начальника и сдавать назад никак не собирался.

На самом деле, пока я не узнал, что Аргамаков является одним из заговорщиков, этот малый мне даже нравился. Теперь же кроме брезгливости, Сашок, никаких эмоций не вызывает. Но я сдерживался при виде этой рожи, но и «рожа» меня не цепляла ранее.

— Браво, Михаил Михайлович, правильно, все так! — на крик пришел и главный персонаж всей этой комедийной пьесы.

— Петр Алексеевич, так это вы просили меня подойти? — сказал я, смущая Палена, так как он не мог «просить», он мог «требовать». — Я к вашим услугам.

— Пройдемте! — сохраняя невозмутимость, сказал Петербургский генерал-губернатор.

— Я к вашим услугам, сударь! — выкрикнул мне в след Аргамаков.

Я остановился, повернулся лишь туловищем назад.

— Это вызов? — уточнил я.

— Имею честь, выз… — начал было официально вызывать меня на дуэль Аргамаков, но я его перебил.

— Через месяц, или два, сударь, я к вашим услугам, прошу прощения, но я отправляюсь в имение, ненадолго, смею предположить, — сказал я и, более не выслушивая плац-майора, ввергая его в еще большее унижение, пошел.

Пален по-хозяйски вел меня во второй кабинет императора. Я узнал только сегодня, что генерал-губернатор, с позволения государя, стал осваивать это помещение по свои нужды. Пока меня не было и в то время, когда я спешно готовил операцию по освобождению шведской королевы, Петербургский генерал-губернатор переплюнул всех и стал-таки фаворитом среди фаворитов.

— Присаживайтесь, Михаил Михайлович, — с любезной улыбкой предложил Пален, указывая на такое знакомое мне кресло.

Раньше только император мне говорил похожие слова в этом кабинете.

— Слушаю, Петр Алексеевич, — сказал я, также используя панибратское обращение.

— Вы же умеете хранить тайны? — спросил Пален.

— Петр Алексеевич, я, признаться не так, чтобы сильно хотел иметь с вами общие тайны, — сказал я, показывая, что не хочу играть в игры. — Давайте по делу. Знаете ли, спешу.

Пален встал с кресла, которое занимал раньше император и прошелся по кабинету.

— Против нашего государя созрел заговор, — словно некое таинство поведал мне генерал-губернатор.

— Я знаю, — сказал я.

Какой бы выдержкой не обладал Пален, но сейчас он закашлялся, а глаза генерал-губернатора, как сказали бы в будущем, «вылезли из орбит».

— Вам плохо? — безучастно спросил я, даже не пошевельнувшись в сторону Палена.

— Нет, нет, все хорошо! — откашлявшись сказал Петр Алексеевич. — Но позвольте полюбопытствовать. Откуда вам известно о заговоре?

— Его величество сказал, — безэмоционально ответил я.

— Ах, вот в чем дело! — Пален не скрывал своей радости.

Он подошел к столу и сел не во главе его, а на кресло рядом со мной, словно хотел подчеркнуть наше равенство. Но я и так уже не ощущал себя человеком с более низким статусом, чем у этого курлядца. Пусть моя должность придворная, но я один из богатейших людей Российской империи, герой последней войны. Я тот, кто должен «поиметь» Палена!

— У меня есть предложение к вам. Не хотите ли послужить нашему государю? — вопрос звучал, словно приглашение на вечеринку.

— Я только то и делаю, Петр Алексеевич, что служу. А в чем суть очередного этапа службы? -спросил я.

— Поучаствовать в заговоре! — выпалил генерал-губернатор, беззастенчиво всматриваясь в мое лицо, пытаясь понять реакцию.

— Объяснитесь! — спокойным тоном попросил, даже не потребовал, я.

— Вы станете одним из заговорщиков, но поможете мне разоблачить всех. Придете на их собрание, но один, без вашей вечной охраны, чтобы не спугнуть подлецов. У меня есть сведения, где оно встреча, — сказал Пален.

— Не интересно, — сказал я, встал с кресла и уже на выходе произнес. — Государь меня отправляет в опалу. Я хотел, как лучше, когда привез королеву, но поставил под удар честь его величества. Так что уже завтра меня в Петербурге не будет.

— Вот как? — Пален задумался, но скоро просиял. — Что ж, мне искренне жаль. Я попробую уговорить государя простить вас. Но, да, нужно несколько обождать. Но я уверен, что у вас найдется много дел и вне дворцовой кухни.

— Честь имею! — сказал я и вышел прочь.

Уже вечером две из моих карет оправятся в сторону Надеждово, в одном из экипажей будут опальный обер-гофмаршал Сперанский с супругой. А в доме Сперанского появится всего-то еще один слуга, но он будет одного роста с Михаилом Михайловичем, с одним цветом глаз, может только с усами, черноволосый… Я еще не выбрал себе парик.

Эпилог

Эпилог

Сломать можно любого человека. Для этого нужно лишь время и профессионализм палачей. Одних ломают физически, через боль. Люди настолько не хотят испытывать болезненные ощущения, что готовы делать все, что угодно, руководствуясь лишь животным инстинктом самосохранения. К другим нужен особый подход, через психологию, убеждение, хотя и тут не обходится без физического насилия.

Джон Спенсер мне сразу показался человеком, который долго будет терпеть, сопротивляться, он был психически устойчивым. Поэтому я был рад тому, что именно над этим англичанином оставленные мной в Петербурге люди, когда я еще был в Швеции, решили провести эксперимент.

На самом деле, модератора русского заговора зовут Ричард Бедфорд. Просто эта фамилия достаточно известна в Англии, вот и не захотел агент ее светить.

Десять дней, на грани выживания, Бедфорду вводили героин. Опасное дело, могли устроить и передозировку, а убивать англичанина нельзя. Он важная фигура, его еще общественности предоставлять. Так что новомодный шприц по чуть-чуть вводил в вену англичанина наркотик.

— Ну, что, на стенку еще не лезет? — спросил я у Карпа, когда пришел в подвал проведать главного, правда, пока единственного, заключенного в моей «домашней тюрьме».

— Нет, — отвечал возрастной казак.

— Плохо… А ты распорядился отправить письмо Платову? — уточнил я.

— Так точно, но вы уже спрашивали, ваше превосходительство, — отвечал Карп.

Ну да, волнуюсь. Не каждый месяц приходится решать судьбу России и поворачивать ее историю. Ответственность довлела, но я справлюсь.

— Открывай, зайду! Аппарат электричества готов? — спрашивал я, решаясь на разговор.

— Готов, ваше превосходительство. Но это не слишком? Пробовали мы на животине, очень это больно, тем паче в уды пускать токи, — говорил Карп, отворяя дверь в камеру с англичанином.

— Нет, не слишком! — ответил я, заходя в помещение.

В нос ударили неприятные запахи. Англичанин и обмочился и не только. Тут стояли такие аммиачные пары, что я засомневался использовать электричество. А вдруг еще все взорвется от малой искры.

— Ты кто? — на английском языке спросил опустившийся человек.

Ричард лежал на полу, корчился, явно испытывая боль. Я не видел этого рыжего мужчину раньше, но то, во что он превратился, это уже не человек. Но он нашел в себе силы, вот так, продолжая лежать, но разговаривать.

— Я Сперанский, — ответил я.

— А? Я так и думал, а они говорили, что не стоит тебя столь превозносить, что ты умный, может опасный, но все равно человек без возможностей. Глупцы! — англичанин рассмеялся, переходя на кашель.

— Вы говорить будете? — спросил я.

— Еще вчера не хотел. А сейчас такой туман в голове. Чем вы тыкаете в мою руку? Это что-то похожее на опиум? — говорил Бедфорд.

— Вы не находите, что правильным было бы сперва ответить на мой вопрос? — сказал я, доставая из кармана шприц.

Все-таки посадили на иглу, вон как жадно смотрит на знакомый ему вожделенный предмет!

— Итак, по списку участников заговора пройдемся позже, а сейчас для меня главный вопрос… Когда начнется активная часть плана заговора? — спросил я, крутя в руках шприц.

— Уже началась… — сказал англичанин, подобрался, крехтя и постанывая от боли, а после неожиданно прыгнул на меня.

5 книги

11.12.2024 г.

Спасибо за внимание. Понравилось? Есть возможность отблагодарить автора.

До скорых встреч на страницах цикла «Сперанский».

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Сперанский 5. Заговор

Content

Сперанский 5. Заговор

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Эпилог

Nota bene