Тьма. Том 1 и 2

Том 1 - Пролог

- Полная жопа!

Мне оставалось лишь отчаянно завидовать старшим ребятам, отслужившим свои три года без приключений.

В их рассказах про службу самым страшным происшествием был прилёт какого-нибудь боярина с проверкой. А тёмные облака возникали только над гнёздами, которые время от времени появлялись поблизости от границы.

А сейчас…

Степь, наверно, никогда не была в этих местах настолько популярной. Точно нет! Даже когда тут кочевали кайсаки и другие тюркские народы, такие толпы в одном месте не собирались. А уж после того как в эти места пришла Тьма – земли и вовсе стали безлюдными.

Но всё в этом мире меняется. И жаль, что менялось оно у меня на глазах.

Ещё час назад я любовался бесконечными просторами, высушенными летним солнцем и покрытыми сухой травой, прибитой ветром к земле. А прямо сейчас – смотрел на бурлящую массу самых разнообразных, но неизменно отвратительных существ.

И все они сплошным потоком текли в сторону нашего опорника.

Опорная застава Русского царства на границе Тьмы всегда выглядит одинаково: шестиконечная звезда с прочными армированными стенами четырёх метров в высоту. Верхний край, будто древние крепостные бастионы, оборудован зубьями с бойницами и пластиковыми мостками для воев и орудий.

Такое укрепление рассчитано на сотню защитников. В нашем отряде есть десять миномётных расчётов, два скорострельных орудия и шесть пулемётов. Грозная сила против отдельных тёмных созданий, между прочим! Жаль, она кажется совершенно бесполезной, когда на тебя прёт нескончаемый поток монстров.

От этой мысли я крепче сжал в руках автомат – моё единственное оружие. Мне не повезло: я не попал в расчёты орудий, миномётов и пулемётов. И в водители тоже не попал. И оператором дронов не стал. Я был обычным стрелком, и моей задачей было прикрывать настоящую убойную силу опорника.

Автомат и длинный штык из хладного железа – вот и всё моё оружие. И нас таких было четыре десятка из сотни. Обычные вои-призывники, попавшие во внезапную мясорубку на границе с Тьмой.

Не так я себе представлял свою службу! Совсем не так!

Справа от меня раздался трёхэтажный мат нашего сотника. Скосив глаза, я увидел, как он жёстко распекает расчёт орудия. А ещё искоса поглядывает на армию Тьмы, которая всё ближе, и нервно кривит рот. Боялся наш командир… Тоже боялся, как и мы… Но виду старался не подавать. Наверно, он тоже не так представлял себе предпоследний год перед заслуженной пенсией.

Никто из наших не рассчитывал на своей шкуре, а не из школьных учебников узнать, что такое нашествие из Тьмы. Все мы хотели оттарабанить свой срок – а затем продолжить сытую мирную жизнь на просторах великой Руси.

Вот только судьба распорядилась иначе. Вторая по размерам на планете и самая опасная из всех, Монгольская Тьма очнулась от долгой, почти столетней спячки и выплюнула в нас сотни тысяч своих мерзких созданий.

Над этой бескрайней ордой, затягивая саваном голубое небо, шли тёмные облака. Ещё немного, и солнечному свету будет не пробиться через эту плотную завесу.

И в мрачном сумраке мы примем на себя первый удар нашествия.

- Не зеваем, м-мать! – ругнулся сотник. – Сейчас до первой метки доползут! Только промахнитесь мне!..

Рявкнули выстрелы миномётов, отправляя смертоносные подарки в далёкую массу врагов. Взрывы всколыхнули, но не остановили этот сплошной ковёр из живых существ. Где-то вдали бахнули ещё разрывы: это отстрелялась соседняя, сто двенадцатая застава.

- Страшно, брат? – услышал я слева от себя и глянул на Егора, пристроившегося у зубца.

Мы с ним были погодки. Вместе ходили в школу, вместе выпустились и вместе пошли отдавать долг Родине. Мы и в школе были хорошими приятелями, а во время службы – тем более, сдружились.

Обычно Егор был парнем весёлым, из тех, кто всегда готов позубоскалить. Но тут я по голосу понял, что ему тоже страшно. Да всем было страшно! Сколько там в начале двадцатого века, при последнем нашествии из Монгольской Тьмы, выжило стрелков на опорных заставах? Пять процентов?

А сколько выживет сейчас?

- Спросил так, будто сам не боишься… – буркнул я в ответ.

- Я?! – возмущённо переспросил Егор. – Я, брат, не боюсь!

- Ну да! – согласился я, добавив скепсиса в голос.

- Я, брат, очень боюсь… – признался Егор. – Очень-очень боюсь!

- Не смей! – потребовал я.

- Что? – удивился мой друг.

- Не смей очень-очень бояться! – пояснил я и улыбнулся, показывая, что это шутка. – Очень бояться можно. А очень-очень – нельзя!

- Так, разговорчики! – донёсся до меня голос десятника, и мы с Егором дружно заткнулись.

Снова ухнули миномёты, следом грохнул выстрел из орудия. Но и мины, и осколочно-фугасный снаряд лишь колыхнули море монстров. А спустя секунду страшная чёрная масса снова покатилась дальше, к нашей заставе.

- Не ссать, вои! – из наушника шлема донёсся бас сотника. – Прорвёмся! К нам отправили полусотню ратников в подкрепление! И «Чайки» пятые уже в воздухе.

Он, наверно, хотел нас подбодрить этой новостью. Так и у меня для него новость есть: не сработало, блин! Страх никуда не делся. Даже если ратники и успеют, то разве чтоб закопать то, что от нас останется и что ещё не съедят уродцы Тьмы.

Вот «Чайки» – а точнее, реактивные истребители «Чайковский-12» – эти везде успеют. Отработают по противнику и уйдут в тыл, на безопасные аэродромы. Может, ещё разок прилетят потом. Если нам очень повезёт.

- Жил-был мальчик Егор, – мой друг сделал паузу, а затем продолжил: – Вот сам и виноват…

- Все сами виноваты, – оценив шутку, улыбнулся я.

- Да невиноватые мы! – буркнул Миша, ещё один парень из нашего десятка. – Они, суки страшные, сами пришли.

- Вот-вот! Они пришли, а хоронить их всех нам! – согласился Егор. – А где?

- Скажу хоронить, и будете хоронить! – донёсся до меня голос десятника. – Степь большая, на всех места хватит!

- А нас как-то маловато для похоронной команды, Стёп! – откликнулся его зам.

- Это вас мало, если считать один час работы на каждого! – не согласился десятник. – А вот если вас умножить на семьдесят два – тогда очень даже много.

- А чего это нас на семьдесят два умножать, гын десятник? – осторожно уточнил Егор.

- Ну если сможете четверо суток без сна и отдыха копать, тогда умножай на девяносто шесть! – посоветовал десятник. – Так… Зубоскалить заканчиваем, всем готовность!

Степан Порфирьевич, наш десятник – милейший человек, если вдуматься! А если вдуматься чуть глубже, то деспот и тиран. Но мы его любили всем десятком. Сколько он наших косяков прикрыл во время службы – не сосчитать. Так что, если скажет копать от стены и до заката, будем копать.

Хотя, конечно, чтобы копать – надо выжить.

А выжить у нас шансов маловато.

Наши орудия били, не переставая. У ребят, наверное, уже стволы дымились. Да и соседние опорники не отставали. Я был уверен: на всей границе, куда пришёлся удар из Тьмы, не было сегодня ни одного идиота, который бы решил экономить боезапас.

Русское царство велико и обильно! И порядок в нём имеется. С тех пор как Рюриковичи перестали грызться промеж собой, и вовсе такой порядок навели, что всё работает как часы. Так что за нашей спиной – почти полмиллиарда населения. И где-то там, в тылу, уже сейчас в три смены готовят новые снаряды, мины и пули.

Нам подвезут всё: боеприпасы, медикаменты, одежду и еду. Нам только запасные жизни никто не подвезёт. И мои сослуживцы могут сколько угодно храбриться. Вот только я знаю, что шансов у нас очень мало. Практически нет.

Потому что в моей голове есть ещё одна жизнь, прожитая совсем в другом мире. И была она гораздо более насыщенной. Да и продлилась больше пяти десятков лет.

Впрочем, этого я никому не рассказывал. И, наверно, не расскажу. Потому что знать об этом необязательно ни друзьям, ни сослуживцам, ни даже моей местной семье.

Пусть я останусь для них обычным мальчиком Федей, который пошёл служить и сгинул на границе с Монгольской Тьмой.

«Впрочем, это в худшем случае!» – сразу же внёс я мысленную поправку.

Шансы выжить были. И я собирался использовать их на полную катушку. Поэтому в моей голове сформировался чёткий план:

1. Выполнить свой долг и убить как можно больше врагов.2. Выжить.3. Поесть.

Завтрак был давно, а обеда в ближайшее время не предвиделось. А значит, третий пункт вовсе не был лишним! Но главное было выполнить первый пункт, чтобы не напрасно исполнять второй и третий. А то, знаете ли, обвинение в дезертирстве и трусости – это такое позорище, которое даже простому вою не простят. Причём всю его оставшуюся жизнь.

Позади, на центральной вышке командного пункта, защёлкали дальнобойные егерские винтовки. Стас, Павел, Пётр и Ерёма сейчас старались выбить из рядов противника тех, кто мог командовать всей этой оравой, катившей на нас из степи.

- Внимание всем! Замечены тёмные! – пробасил сотник в наушнике. – При обнаружении уничтожить любым способом!

У меня как-то сразу вспотели руки. Стало ещё страшней. Тёмные – это бывшие люди. Те, кому особенно не повезло, и их монстры не просто растерзали, а в плен взяли. Бог весть, что там с ними делают во Тьме, но когда они возвращаются – то всецело этой самой Тьме преданы. А уж как заклятиями жарят! Нашим «меченым» и не снилось! Во всяком случае, из тех, кого я видел. Может, в столице, во Владимире, и есть такие же сильные «двусердые»… Но я-то во Владимире не был. А вот про тёмных – и читал, и от других воев слышал. Страшный противник…

Впрочем, удивляться нечему. Логика подсказывала, что они во время нашествия обязательно придут. Куда уж без них. Так что вдох-выдох, успокоиться… И крепче сжать в руках автомат. Новости от сотника – совсем даже не новости.

И только я в это поверил и чуть успокоился, как один из тёмных нанёс удар по нашей заставе.

- Атака кудесника! – успел предупредить сотник. – В укрытия!

Над массой врага сформировался светящийся шар, который, шипя и плюясь, понёсся по воздуху в сторону стен. В последний момент он раскрылся, как смертоносный бутон – и обрушил на наши позиции дождь из острых ледяных снарядов. Для броников и шлемов нестрашно. Но если такой вонзится в плоть, рана будет очень неприятная…

- Вот сука тёмная! – ругнулся Егор, которому прилетело по шлему.

- Не высовывайся! – посоветовал я ему.

- А стрелять как? Жопой? – ехидно уточнил он.

- Если сможешь, жопой и стреляй! – одобрил план действий я.

Мог ли я не оказаться в этот жуткий день здесь, в бывших кайсакских степях?

Мог.

Чисто теоретически, конечно.

Мог бы пойти учиться в пандидактион, получив там высшее образование. И тогда меня от военной службы освободили бы.

Мог бы уплатить рабочий налог, если бы нашёл хорошую работу. И тогда меня тоже от службы освободили бы.

Мог просто быть умнее: получил бы баллы повыше на экзаменах в госгимназии – и попал бы хоть и на службу, но не на границу.

Чего уж там, я мог бы и сам выбрать другое место! В конце концов, вовсе не обязательно именно на границе служить.

Хотя давайте начистоту… На самом деле, с шести лет выбора у меня не было. Просто именно в шесть лет я впервые столкнулся с Андреем Петровичем Рыбаковым. Воспоминания из его жизни ворвались в мой мозг, как цунами… И с тех пор регулярно плескались в моей голове, как бы я ни пытался задраить люки.

Скажем честно: чужие воспоминания в твоей голове – это не слишком приятно. Особенно когда тебе всего шесть лет.

И да, обычно они приходили по ночам, когда я спал. Но беда в том, что Рыбаков, в отличие от мальчика Феди, прожил пятьдесят два года. И прожил их в похожем, но совсем другом мире. Мире, где нет Тьмы. В мире, где Русь прошла долгий путь в окружении человечества куда более многочисленного, чем здесь.

Там у Руси была другая история, другие обычаи и даже другое название. Там всего добивались с помощью науки и технологий, а не с помощью кудесничества. И тот мир, как и воспоминания о нём, казались куда реальней того, что окружало шестилетнего Федю.

Долгих десять лет я жил в двух мирах. В одном я был ребёнком и только пошёл в гимназию, а в другом – молодым военным. В одном я постигал основы физики и химии, а в другом – сначала работал в госорганах, спасая разваливающуюся страну, а потом занимался бизнесом в уже развалившейся стране.

Это, знаете ли, сильно мешает в жизни… Почему? Ну сами представьте… Вы задаёте взрослым странные вопросы. Вы иначе воспринимаете мир. А ещё, против всякой логики – и детской, и попаданческой – мало интересуетесь тем, что происходит вокруг.

Потому что в голове у вас – и без того одна сплошная каша. А вам надо найти в этом сумбуре воспоминаний себя самого. Очень-очень надо!

На вопрос, как называется столица Руси, я на автомате мог ответить: «Москва» – и только потом понять, какую чушь сморозил. Да, конечно, частенько это принимали за шутку… Уж слишком бредовой была даже мысль, что маленький Москов может быть столицей Руси. Но иногда на меня всё же смотрели, как на идиота.

И репутация у меня в школьные годы была тоже… Не самого, в общем, большого умника!

Сначала я и вовсе решил, что я – это не я, а тот самый Рыбаков. Особенно когда его воспоминаний в моей голове стало куда больше, чем своих, Фединых. А потом научился как-то разделять, где я, а где он. Ну и очень пытался понять, что за фигня вообще со мной происходит. Был даже момент, когда я пришёл к выводу, что я обычный псих, и меня надо лечить…

Но, слава Всевышнему, лечиться не пошёл. И только к шестнадцати годам я понял, что я – это я. Я мальчик Федя из небогатой многодетной семьи. Тот мальчик, у которого умер отец, когда ему было двенадцать. Тот мальчик, который пытался помочь матери тянуть семью, хотя и самому тяжеловато было.

И я – это Рыбаков. Тот, который прожил бурную жизнь. Воевал, служил в органах, занимался бизнесом, зарабатывал хорошие деньги, не имел детей и семьи – и умер оттого, что некому было его по спине треснуть, когда он подавился.

Я был ими двумя. Рыбаковым в прошлом, Федей – сейчас. И у меня была новая жизнь. А значит, надо было прожить её лучше, чем удалось Рыбакову. К тому же, с высоты его возраста я точно знал: один час в юности, потраченный с пользой, а не на беготню по девчонкам, стоит целой недели усилий во взрослом возрасте.

И я принялся навёрстывать то, что пропустил за предыдущие десять лет… Вот только было поздновато. Возраст призыва в армию Руси – семнадцать лет. И за год я не успел что-то заметно изменить… Да ладно, я ровным счётом ничего не успел изменить! Поэтому, едва покинув гимназию, поступил на службу в Военный Приказ своего города. Других вариантов не было: подготовиться к экзаменам в пандидактион я уже не успевал. А на рабочий налог не хватало денег.

И какой у меня был выбор? Служба в отдалённых гарнизонах, где-нибудь на границе с саксами и ромеями? После которой я вернусь домой таким же неудачником без гроша в кармане? Или служба в где-нибудь в тылу, с теми же перспективами?

Но у меня за спиной была очень уставшая мама. А ещё младший брат и целых три сестры.

В пограничье с Тьмой платили неплохо. Сто четыре рубля и сорок одну копейку в месяц. За три года службы я как раз накопил бы на новый дом для семьи. К тому же, здесь я получал целую кучу льгот для дальнейшего обучения и трудоустройства.

А ещё теперь моя жизнь была застрахована на пять тысяч рублей. Так что даже умри я при исполнении долга – всё равно бы помог семье.

Выбор был очевиден! Выбора у меня не было!

Вот так, шагая по этой дороге-без-выбора, я закономерно пришёл на эту заставу на границе с Тьмой.

Закономерно дождался третьего года службы.

И так же закономерно оказался лицом к лицу с ордой нашествия…

Это был закономерный итог, предопределённый множеством обстоятельств. А вот дальше я мог подёргаться и постараться что-то изменить…

«Если выживу!» – напомнил себе я, прячась за зубцом от очередного ледяного снаряда.

- Да сколько ж можно! – возмущённо просопел Славка, ещё один мой сослуживец.

- Отставить унывать! – рявкнул десятник.

- Да я и не уныва… – начал было Славка, но осёкся.

- А-а-а-а! Сука! – возмутился Егор, когда тело парня завалилось в его сторону, а ботинки залило кровью. – Гын десятник, Славка того!..

- Вижу, что он того! – рявкнул десятник, хватаясь за таблетку наушника. – А ну пригнулись все!.. Третий десяток – один мёртвый.

Вовремя он приказал пригнуться, к слову… В следующую секунду на наше укрепление налетел целый смерч! И всё бы ничего, вот только он был с начинкой: целой кучей большущих булыжников, которые неизвестно откуда сюда принесло.

Сам-то смерч нам вреда причинить не мог. Стоило ему добраться до стены, как наконец-то включили щит заставы. Он был похож на мыльный пузырь. Этот щит легко пропускал снаряды: и врага, и наши, а вот любое вражеское колдовство рассеивал. Так что от смерча и следа не осталось. А на наши позиции просто обрушился град из камней.

Вот только Славку это уже не могло вернуть. Как и ещё троих ребят, которым с разгона поотрубало головы острыми краями булыжников.

За стеной слышались крики и рёв приближающейся орды. А грохот взрывов теперь и вовсе оглушал.

До контакта с противником оставалось совсем чуть-чуть.

И я сжимал свой автомат, как утопающий хватается за спасательный круг.

Том 1 - Глава 1

Из дневника мальчика Феди, написанного на неизвестном языке

Феномен Тьмы Андрею неизвестен… (ля, какой же у меня тут почерк [замарано] – пусть будет ужасный!.. но так даже лучше! из-за почерка точно никто не прочтёт… все и так думают, что я типа делаю вид, что пишу, потому что рукописный русский Андрея тут никому непонятен… надо перестать материться, даже под нос… местные не все слова знают).

Феде уже двенадцать лет. Их учат истории, но про Тьму мало что объясняют. Вот, мол, пришла в двенадцатом веке – и всё. Теперь она есть, и с ней надо сражаться.

Однако кое-что я всё-таки раскопал в общедоступных источниках.

Тьма пришла сразу и по всему миру. Ещё в конце десятого века её ростки появились в разных частях света, но преимущественно в северном полушарии. И только два ростка возникли в южном – в Африке и Австралии (здесь этот материк называют Омавронотос или Нам… ВАЖНО! нет никакой Австралии!.. и Австрии тоже нет!).

Какое-то время Тьма развивалась как очаговые локальные образования. А потом вдруг начала расти. Причём везде одновременно. Опять же, так говорят (х.з., правда это или нет, но правду хрен раскопаешь).

…

В первые десятилетия войны против обитателей Тьмы у людей было только хладное железо и сталь (хладное железо лучше, но говорят, оно хрупкое и быстро ржавеет). Правда, и сами отродья Тьмы, как я понимаю, были так себе бойцы. Сейчас таких уже и не осталось – все стали сильнее. Небось, витамины жрали пачками. Но для людей тех времён отродья, даже слабые, были, типа, страшными чудовищами. И чем сильнее какой-то народ противостоял Тьме, тем сильнее давила Тьма, и тем быстрее появлялись «меченые». Но тем народам, кто оказался рядом с Сердцем Тьмы – вот им реально не повезло.

Чукчи, монголы, индейские племена – исчезли практически полностью. Восток и север Китая (тут он – Чжунго) пуст. Средняя Азия – под Тьмой. Все народы Скандинавии остались только в истории и Винланде. Северная Америка (здесь – Винланд) почти поглощена. Сибирь – пуста и полна преобразившегося зверья. А те страны и народы, которые сумели выжить, вынуждены поддерживать у себя сильно централизованные диктатуры.

…

Тьма растёт, выплёвывает из себя монстров. Местные люди бьют монстров всем, чем могут. Некоторые становятся «мечеными», хотя официальное их название – одарённые, двусерды. У них вроде как второе сердце формируется, которое позволяет использовать какую-то «теньку» или «тень», колдовскую энергию. Сам я таких пока не встречал. Но местные технологии работают на «теньке» наравне с привычными мне видами энергии.

Некоторых людей, попавших во Тьму, она обращает в тёмных. Это тоже люди, но уже не люди. Они выполняют роль полководцев и меченых для Тьмы. Вот, пожалуй, и всё, что можно про этот феномен разузнать. И это удивительно! Потому что тут из-за этой Тьмы всё пошло через задницу, а ей в школе уделяется меньше времени, чем распрям Рюриковичей!

Впрочем, с Тьмой я ещё могу познакомиться. Говорят, что служба тут почти для всех обязательна.

- Всё! Последняя! – пулемёт ещё всаживает очередь за очередью в наступающую орду, а расчёт уже сообщил, что патроны скоро закончатся.

Это была плохая новость. Потому что новые снаряды взять неоткуда. А значит, пулемёт вот-вот превратится в обычный кусок железа, который больше незачем защищать. Как до этого случилось с артиллерийским орудием, когда закончились снаряды. Пока ещё бьют миномёты, пока ещё стреляют пулемёты, но скоро шквал из стали и свинца станет слабее.

Мин хватит ещё на пару дней. Так сказал интендант в столовой, где у нас теперь и место для сна, и место для еды, и последнее прибежище. Форт, имеющий форму звёзды с шестью лучами, три луча уже потерял. И тот луч, который защищает мой десяток, тоже скоро потеряет.

Совсем рядом хлопнула молния, заставив двух человек схватиться за уши и застонать, упав на настил. Меня тоже слегка контузило и сбило с ног. Но я был дальше – мне повезло.

Тёмные били, не переставая. Купол над заставой постоянно дрожал, как готовый лопнуть пузырь. Но мы держались. Всё ещё держались. Хоть часть тёмного колдовства и прорывалась через щит.

Шёл третий день нескончаемого боя. Рядом со мной в край стены вонзились серые когти очередной твари. Я подтянул к себе автомат и замер, дожидаясь шанса на удачный выстрел. Рядом сейчас нет никого, кто мог бы мне помочь.

Вот что-то заскребло за стеной, послышалось пыхтение – и над краем стены показалась огромная мохнатая башка, с круглыми как у филина глазами. В голове тут же всплыло справочное описание этого уродца. Таких называли паскудью. Очень неприятные существа. Передвигаются тихо, почти бесшумно, ловкие, с крепчайшими когтями, которыми могут бетон крошить. А вот броня у них слабая. Выстрел в голову, промеж глаз – почти гарантированная смерть.

Я надавил на спусковой крючок, и автомат плюнул короткую очередь. Пули легли кучно – все между круглых глаз. Уродец дёрнулся, и голова над стеной пропала. А следом, через пару секунд, со скрежетом сорвались вниз когти.

- Дерьмо… – прошипел я, заставляя себя кое-как подняться с настила для стрелков. – Миша, ты как?

- А-а-а… – тот лишь стонал.

Я протянул руку и потряс сослуживца. Миша вскинулся и, посмотрев на меня шальным взглядом, замотал головой.

- Ты как, Миша? – снова спросил я.

- Не… Не слышу, Федь! – отозвался тот. – Ваще не слышу…

- А-а-а! Мать! – прямо за Мишей появилась очередная лапа. – Пригнись!

Миша не слышал, но пригнулся, когда я вскинул автомат, наводясь ему за спину. Вслед за лапой из-за стены вылезла и отвратительная харя. Длинные челюсти, острые зубы и синий язык, как у жирафа. Вульф. Очередной солдат орды Тьмы. Один из самых слабых и многочисленных. Можно бить в голову, можно в сердце.

Та-та-та! Автомат плюнул очередь, и голова скрылась за парапетом.

Отчаянно застрочил пулемёт на своей позиции, посылая длинную очередь в пролом на стене, куда пёрли враги. Жахнула мина, и в воздух взлетели ошмётки тварей вперемешку с землёй.

- Эй! Ты меня слышишь!? – я добрался до второго контуженного.

И, каюсь, немного позавидовал его броне и оружию.

Ратник Ишимского княжества в штурмовом костюме. Он еле ворочался: молния ударила в стену уж очень близко к нему. Но помирать вроде не собирался. Я потряс его за плечо, и ратник пару раз прикрыл и открыл глаза, а затем успокаивающе кивнул: мол, всё хорошо.

- Федя-а-а! – отчаянный крик Миши заставил развернуться на сто восемьдесят градусов.

Прямо на меня летела хищная морда на длинной шее. Про таких тварей я, кстати, вообще ничего не знал. Если они раньше и встречались в пограничье, то в классификатор ещё не попали.

Морда раскрыла полную зубов пасть, а я надавил на спусковой крючок.

Та! Та! Тк!..

Автомат выпустил две пули, заставив морду чуть замедлиться, а вот с третьей пулей вышел конфуз: патроны кончились. И самое неприятное – не убил. Морда по-прежнему надвигалась, и всё, что мне оставалось – пустить в ход штык.

Я ударил из неудобной позы, по неудобной траектории – но прямо в пасть, в верхнее нёбо. Правое плечо полыхнуло болью, а железо штыка жалобно тренькнуло, обламываясь. Я отпрянул, выставив автомат вперёд. Правое плечо снова вспыхнуло болью. Но напавшее на меня существо уже потеряло ко мне интерес.

Пуская пастью дым, оно мотало головой и выло. Хладное железо штыка сделало своё дело. И теперь буквально испарялось внутри этой башки, отравляя кровь чудовища смертельным для него ядом.

Резко затрещал автомат ратника. Пули били в башку, в длинную шею. Правда, не убивали. Похоже, этому выродку Тьмы было плевать на такие раны. А вот мой штык – другое дело. Он убивал монстра медленно, но верно.

- Отходим!!! – ратник заорал мне прямо в ухо, схватив за правое плечо.

Плечо откликнулось болью, и я зашипел, скосив глаза. На форме расплывалось кровавое пятно. Да и круглая дырка в ткани намекала, что один из зубов уродца меня-таки зацепил. А значит, нужно колоть антидот, обезболивающее и обеззараживающее.

Вот только времени не было. В ухе трещал наушник, передавая команду «отход». То же самое орал ратник. Вои покидали позиции, оставляя на площадке бесполезный теперь пулемёт без патронов.

- Давай!!! Вставай! – ратник буквально заставил Мишу подняться.

А я, кривясь от боли, встал сам. Встал – и тут же пришлось снова падать, наплевав и на боль, и на новые ушибы... Просто я успел краем глаза заметить, как преодолел защитный купол какой-то огненный болид, летевший прямо к нам. Я даже успел прокричать Мише и ратнику, чьего имени не знал:

- Атака кудесника!.. Атака!..

Они не услышали.

Они сами орали, чтобы докричаться друг до друга.

Да и вокруг стоял постоянный грохот. А мой голос неудачно выдал петуха…

И, лёжа на настиле стены, укрытый парапетом, я выжил. Снаряд ударил совсем близко, расплёскивая смертельный огонь во все стороны. Я – выжил. А вот Миша и ратник – нет.

И мне оставалось надеяться, что в те недолгие шесть секунд, пока они прогорали до костей, им было не слишком больно. А на седьмой секунде рядом упал автомат Миши, четыре ноги и груда пепла с костями.

Я перевернулся на спину, сбивая вспыхнувшие на ней язычки пламени. А потом вцепился в Мишин автомат и пополз прочь.

- От-щ-щ-щ-им! Сед-щ-щ-щй щ-щ-щ-щток! – шипел поломанный наушник.

С настила для стрелков я буквально скатился. Сил идти почти не осталось. Кровь текла по руке тёплым ручейком и капала с пальцев, сжимавших оставшийся без штыка автомат. Второй автомат я держал левой, стараясь уберечь такой полезный штык из хладного железа. Ломкие они, заразы!..

Пока пересекал открытое пространство внутреннего двора, огибая туши убитых монстров и людей – сверху строчил пулемёт, выпуская остатки ленты. Я боялся, что не дойду. Но меня подхватили чьи-то руки и потащили к воротам в центральную часть крепости.

За спиной с грохотом взрывались мины, мешая трупы и землю в отвратительную кашу. Так надо! Солдаты тьмы едят и лечатся. Но есть вперемешку с землёй они не станут.

- Седов, едрить тебя! Живой? – Степан Порфирьевич выскочил из ворот, помогая затащить меня внутрь.

- Миша мёртв, гын дес! – экономя дыхание, отозвался я.

И даже попытался выпрямиться.

Седов – моя фамилия в этом мире. А странное обращение к десятнику – дань боевой обстановке. В моей прошлой жизни шутили, что чем короче речь в боевых условиях, тем эффективнее работает армия. В принципе, оно и здесь так же. Поэтому и не пытались в бою выговаривать «господин десятник», а сокращали до «гын дес».

- Да как?! – взвыл Степан Порфирьевич. – Вы же рядом были!

- Кудесник… Огнём… – пояснил я. – Мишу и ратника…

- Что с плечом? – десятник увидел рану, и трупы его резко перестали волновать.

- Зубом проткнула какая-то дрянь… Неизвестная… Нужно…

- Тащите его в лекарню! – коротко приказал он кому-то.

И меня потащили. Сил шевелить ногами-то уже не осталось. Я, конечно, пытался – хотя бы из чистого упрямства и гордости. Но это так, если честно, больше для виду.

- Федя! Федя, ты как? – подбежал Егор и занял место по правую руку, заменив бойца из другого десятка. – В лекарню?

Это он у второго моего «носильщика» спрашивал. Тот, видимо, ответил кивком, потому что слов я не услышал.

- Пошли, брат! Пошли! – подбодрил меня Егор. – Дыра в плече – это фигня. Главное, что голова цела! Будет, куда есть!

- Ага! – я невольно улыбнулся дурацкой шутке.

- Вот! Я всегда знал, что ты любишь поесть! – тут же нашёлся Егор, раскрывая дверь лекарни и помогая втащить туда мою тушку.

Внутри меня усадили на стул. Подскочил санитар, осмотрел и ощупал плечо, пока я морщился и пытался сдержать слёзы боли.

- Давайте его на кушетку! И форму режьте! – приказал санитар. – Надо плечо обработать.

Форму Егор срезал армейским ножом. И зло выругался, когда моё плечо, наконец, оголилось. Я скосил глаза и понял: есть веские причины. На коже вокруг дырки проступала тёмная сеточка вен. Очень нехорошего вида.

- Это ничего, брат… – ободрил меня Егор. – Ща вколют тебе что-нибудь убойное, и пойдёшь на поправку!

- Что тут? – подошёл лекарь, глянул на плечо. – Вены проступили – плохо. Ванька, антидот тащи! И обеззараживающее! И… Противовоспалительное! Витамин! Обезбол! Сшиватель! И стимулятор!

- А стимулятор-то зачем? – удивился Егор.

- Господин сотник сказал всех раненых обратно на ноги ставить, – пожал плечами лекарь. – А больше ничего не знаю.

- Федь, ты держись! Сейчас тебе хорошо сделают! – бросил мне Егор, прижимая руку к уху с динамиком.

В моей поломанной таблетке тоже что-то шипело голосом сотника. Вот только ни единого слова разобрать не удалось.

- Чего там? – спросил я, когда шипение утихло.

- Сказал, что будем отходить, – Егор нахмурился. – Вроде как лучи подорвут сейчас. Останемся в центре и попробуем прорваться на сто двенадцатую заставу.

- А толку-то? – нашёл я в себе силы удивиться.

- Говорят, там ещё боеприпаса полно. Им буквально за день до этого склады под завязку набили, – пояснил Егор.

- Мишку сожгло… – нашёл я момент, чтобы сообщить другу. – Только ноги остались и автомат, вот… А мне бы патронов.

- Я сейчас на склад сбегаю, возьму тебе и себе. И сдам автомат без штыка, – согласился Егор.

- Лучше штык переставь, я к своему привык, а мне… – попросил я, чувствуя, что ворочать языком всё тяжелее.

Но в этот момент появились лекарь с санитаром и взяли меня в оборот, не дав договорить. Уложили на кушетку, вкололи антидот, анестезию, обезбол и ещё что-то. Плечо занемело быстро. И когда, стягивая края раны, заработали сшивателем – я хоть и чувствовал боль, но хотя бы не так остро.

А потом мне в задницу вкололи стимулятор, и в голове резко прояснилось. Я, наконец, начал осознавать себя не безвольным телом, а вполне даже человеком. Просто немного побитым. И слегка покусанным.

- Всё, Седов, свободен! – лекарь указал на дверь, куда как раз втаскивали ратника, истекающего кровью. – Так, что тут у нас?..

Про меня сразу же забыли. Лекарь метался от больного к больному, как наскипидаренный. Да я и сам понимал, что не стоит лишние секунды койку занимать. Встал, подхватив остатки одежды, и переместился на один из стульчиков у стены.

Через несколько минут вошёл Егор: с новой формой, броником, таблеткой наушника и сумкой с патронами.

- Давай, Федь! У нас десять минут! – сообщил он. – Только что назначили сбор на восточной стене. Будем стрелять, пока наши побегут на сто двенадцатую. Ну а мы уже потом, за ними…

- Дофига бежать-то… – устало заметил я.

- Километр где-то, – согласился Егор. – Но сейчас миномёты отработают, чтобы расчистить путь. И из сто двенадцатой поддержат.

Когда мы с другом забрались на стену центральной секции, у ворот уже тарахтели вездеходы, забитые под завязку. А на складе загружали грузовики. Видимо, командование решило забрать всё, что может оказаться хоть немного полезным.

Когда начинался этот бесконечный бой, никто не рассчитывал, что Тьма приготовит так много сюрпризов. За пару дней до начала боёв и вовсе приезжал регулярный конвой с припасами, но тогда-то на складах хватало всего.

С началом боёв орда текла мимо, изредка огрызаясь на наши попытки её остановить. У неё были иные цели, помимо уничтожения опорных застав. Мы просто пытались задержать, а они – пройти дальше.

В первые сутки несколько раз прилетали «Чайки»: сбрасывали бомбы, выпускали ракеты, били из пулемётов. А потом появились какие-то новые летающие отродья Тьмы, и «Чайки» больше не возвращались.

Один раз к нам прорвалась «вертушка»: скинула последние запасы снарядов и пулемётных патронов. А потом связь пропала. И орда взялась за нас всерьёз. Мы думали, что и часа не проживём, но враг накатывал на стены волна за волной, а мы держались.

Сколько на моём счету было тёмных уродцев? Я уже и не помнил: сбился со счёта ещё на первом часе активного боя. Стрелял, стрелял, стрелял – и как-то само получалось, что и попадал часто, и убивал много. Даже заслужил похвалу от Степана Порфирьевича.

Только всё это было ненужным, неважным… Важным было только стрелять и убивать врага. Где-то там, в пригородах Ишима, были мама, брат и сестрёнки. И в ту сторону рвалась орда, чтобы устроить кровавую баню.

Рыбаков Андрей служил. Но служил он в такие времена, когда о подобном думали чисто умозрительно. Вроде как отстаивали интересы страны, но не все понимали, что это за интересы, и почему их надо отстаивать так далеко от дома. И только тут, став Фёдором, я вдруг понял, почему у моего народа – и в той жизни, и в этой – не принято отступать.

Да некуда просто! Здесь шаг назад, там прыжок в сторону – и вот враг уже рвёт твоих родных, разоряет города и веси, жжёт поля и огороды. И кому ты нужен тогда? Живой, но никого не защитивший?

В общем, втянулся я… Перестал обращать внимание и на разрывы мин, и на треск выстрелов. Весь мой мир сжался до размеров прицела, который выхватывал цели из серой бурлящей массы. Я убивал их и искал очередную цель. И так снова и снова…

- Ёлки-моталки… Как тут прорываться-то? – оценил Егор панораму, когда мы оказались на стене.

Восточный луч ещё не был взорван: его пока что организованно покидали бойцы. Там стояли два миномёта, и прикрывали их теперь только ратники. Десяток стрелков на этом луче орда выбила. Если бы Ишимское княжество не прислало подкрепление, нас бы смели ещё в первый день, и никакие орудия бы не помогли.

Впрочем, и от нашего десятка мало что осталось. Степан Порфирьевич, его заместитель с позывным Сокол, я, Егор и Тихомир. Последний был тем ещё козлом, если честно. Его не любили за трусость и подхалимство. И он старательно оправдывал свою репутацию. У меня дыра в плече и порез на ноге. У Егора левая рука с десятью швами. А на этом – ни одной царапинки: ни разу не видел его в первых рядах.

- Сапёры пошли! – кивнул Егор вниз, на луч.

- Ну, значит, уже скоро… – вздохнул я и посмотрел вдаль, на сто двенадцатый опорник.

Там как раз били по протекающей мимо реке тварей Тьмы. Стреляли бодро, из всех стволов. А ещё в сторону орды летели огненные шарики.

- Это «меченый» так? – поинтересовался я.

Егор не ответил, зато Сокол снизошёл:

- Он… Пробился к ним вчера с отрядом сто шестой заставы. Купол укрепил, паскуд отогнал. Поэтому мы и решили к ним перебираться.

- Ясно, – кивнул я.

- Выше носы, молодые! Не ссым! – ободрил Степан Порфирьевич. – Выстоим, не впервой!..

- Так точно, гын десятник! – браво подлизнул Тихомир.

Смерив его неприязненным взглядом, Сокол молча покачал головой.

Внизу сапёры закладывали взрывчатку под опорные столбы. В них, кстати, для этого даже были предусмотрены штатные ниши. Опорники нередко избавлялись от своих лучей именно так: и конструкции стен быстро складывались, и враги массово гибли.

Правда тут, на границе Монгольской Тьмы, такого ещё не делали. Когда придумали механизм и обновляли конструкцию застав, Тьма спала. И никто не знал, что происходит в глубине её территорий, укрытых тёмным облачным пологом.

А она просто готовилась к новому нашествию. И не просто нашествию, а с применением новых существ, выведенных ей где-то там, за бескрайними полями густой травы. Оказалось, в этот раз Тьма приберегла для нас летающих монстров и новые виды отродий. Она всегда поступала так: сталкиваясь с новыми видами вооружений, приводила новых, ещё более невиданных уродцев.

- Всё! В укрытие! – приказал десятник, присаживаясь за зубцом парапета. – Сейчас будут отходить и рванут.

Я, Егор, Тихомир и Сокол послушно заняли места за зубцами. Застучали ботинки по мосткам – это последние защитники луча бежали на центральное укрепление. Миномёты дали дружный залп под стену, где уже скапливались, почуяв слабину, отродья Тьмы.

Затрещали ворота, на которые навалилось что-то большое.

- Прикрываем отход! – раздался в наушнике голос десятника.

Степан Порфирьевич первым высунулся из-за зубца и начал стрелять короткими очередями. Я проверил автомат, привстал на одно колено и высунулся. На дальней стороне луча кишели отродья Тьмы. Десятки вульфов успели взобраться на парапет и теперь гнались за отступающими ратниками.

Короткая очередь – труп. Короткая очередь – ещё труп. Я сжал зубы и стрелял. Каждый убитый вульф отдавался болью в правом плече. Анестезия отошла, и теперь рана давала о себе знать. Но я терпел и стрелял.

Если доберёмся до сто двенадцатой заставы – ещё успею отлежаться. А нет – так и болеть нечему будет. Трупы они вообще не сильно болезные. И, оптимистично подбадривая себя такими мыслями, я снова и снова жал на спусковой крючок.

- Подрыв на счёт раз! – послышался в наушнике голос радиста. – Пять!..

Короткая очередь – труп. Короткая очередь – труп.

- Четыре!.. – оповестил бойцов радист.

А я тем временем дошёл до какой-то фантастической эффективности в стрельбе. Каждые три пули забирали одну никчёмную тёмную жизнь. Короткая очередь – труп. Перезарядка. Короткая очередь.

- Три!.. – прозвучал в ухе отсчёт.

Я не мог остановиться. Переключил на одиночные, чтобы не расходовать боезапас. И всё равно каждый выстрел – труп. И плевать, что ноет плечо и грудь. Мне надо убить как можно больше отродий! Они убивали нас – я их.

- Два!.. – голос радиста чуть отрезвил мою ярость.

Я поспешно отстрелял остаток патронов в магазине, вышибая тварей на стене. Пусть дохнут! А потом, не дожидаясь, когда прозвучит «раз», укрылся за зубцом, чтобы перезарядиться.

- Раз!..

Взрывы слились в одну сплошную канонаду. Стену ощутимо тряхнуло. Дружно хрустнули крепежи внешних панелей, а сами они полетели в стороны. Застонал каркас стен, безжалостно сминаясь под собственным весом.

- Не зеваем! – рявкнул десятник. – Продолжать огонь!

Когда я высунулся из-за парапета, луча уже не было. Он разложился в стороны, оставив по центру проезд для транспорта. На месте стен вповалку лежали трупы отродьев. Но новые чудища уже бежали к стене центральной секции заставы

И снова я чувствовал ярость, давя на спусковой крючок. И снова четыре пули из пяти находили свою цель. Кажется, на меня даже косились, заметив странное поведение. А я просто стрелял, сжимая зубы и уничтожая одну тварь за другой.

Грохнули разом миномёты во дворе, со свистом перед стеной опустились мины, раскидывая врагов. Далёкие хлопки зазвучали и откуда-то со стороны сто двенадцатого. За считанные минуты силы артиллерии превратили пространство между двумя опорными пунктами в выжженную полосу пустыни, заваленную уродливыми обгорелыми трупами.

Орда отхлынула, не желая так бесполезно и бездарно умирать. А мины взрывались снова и снова, отгоняя врага. Дрожал под ударами заклятий щит нашего опорника. Я, конечно, не меченый, но даже я вижу, что ему недолго осталось.

А во дворе шли последние приготовления к прорыву. Два броневичка, древних, как дерьмо мамонта, тарахтели моторами и крутили стрелковыми башенками. Боезапас этих машинок был небольшой, но на прорыве они себя ещё покажут.

Рычали грузовики, выезжая со склада и становясь в колонну. Остатки сотни бежали занять свои места на броне и в кузове.

И только десяток человек на стене ещё продолжал вести огонь. Всё, что осталось от четырёх десятков прикрытия… Даже ратники грузились во внедорожники, оставляя нас работать по врагу.

И мне было горько и обидно. Я понимал, что прикрывать нас никто не станет. Мы будем уходить сами, и надеяться остаётся лишь на свою меткость, везучесть… Ну и силу хладного железа.

Том 1 - Глава 2

«Ишимский Вестник», 24 июля 2033 года.

«ТЬМА ИДЁТ НА СЕВЕР»

Наш специальный осведомитель в зоне Тьмы, Андрей Виленский, сообщил о массовом нашествии на рубежи Руси. Пограничные заставы первого ряда оказались в полной блокаде. Связь со многими из них нарушена. Второй ряд застав ещё держится, но испытывает серьёзный дефицит боеприпасов и подкреплений.

Брошенные на передовую ратники Ишимского княжества не сумели переломить ситуацию, и сейчас силы Тьмы продолжают рваться на север, достигнув застав третьего ряда. Вот что пишет о текущем положении Андрей:

«Ситуация тяжёлая. Нашествия никто не ожидал. Монгольская Тьма на протяжении десятилетий находилась в состоянии дрёмы, не выказывая признаков готовящегося нашествия. Однако днём 21 июля орда неожиданно нахлынула с юга и обрушилась на заставы первого ряда.

Наши вои и ополченцы отважно встретили врага и попытались его остановить. Однако их усилия оказались тщетны, а сопротивление было сломлено в считанные часы. Я нахожусь на 29-й заставе второго ряда, ожидая переброски в тыл. Здесь идут тяжёлые бои с наступающей Тьмой. Многие стаи прорываются на север и мешают спасению и вывозу мирного населения».

Напомним, что правитель Ишимского княжества, сиятельный князь Дмитрий Дашков, объявил сегодня о начале эвакуационных действий на юге княжества. Навстречу Тьме, с целью сдержать натиск орды, отправлены отряды княжеских ратников.

Коснулся темы нашествия во вчерашней речи перед Большой Думой и Его Величество Царь и Великий князь всея Руси, отметив, что нашествию подверглись все южные регионы страны от Хвалынского моря до Амура. Его Величество призвал народы Руси сплотиться и приложить все силы для победы над Тьмой.

О начале нашествия также сообщили представители Эрана, Чжунго и Чосона. Власти Ниппона пока никак не прокомментировали происходящее. Однако нет сомнений, что островное государство тоже подверглось удару нашествия.

На нашей странице в сети можно посмотреть подборку видео с южных рубежей, снятых жителями приграничных территорий Руси и Эрана.

Читайте также:

Правда ли, что идёт новая эпоха нашествий? Мудрец Андрей Железный призывает готовиться к большим потрясениям.

Куда бежать, если увидели орду? Адреса укрытий и эвакуационных пунктов были опубликованы градоначальством Ишима.

Когда проходит эвакуация – ворота никто не пытается сохранить. Зачем? Вместо того, чтобы возиться с пневмозапорами и створками, их просто взорвали, заложив в нужные места взрывчатку.

Створки разлетелись в стороны, освобождая проезд, и первым из опорной заставы вырвался броневичок. Рыхля гусеницами землю, он промчался до конца уже подорванного луча, съехал в сторону и повернул свою башенку на юг, принявшись плеваться снарядами.

- Стая на два часа! – сообщил Степан Порфирьевич.

Я перевёл прицел на юго-восток и сразу заметил группу вольфов, трусящую по направлению к конвою. Выстрел, выстрел, выстрел, выстрел, выстрел – проверка. Четыре вольфа сучат ногами на земле. Снова то же соотношение – четыре попадания из пяти. Только расстояние до зверей на сей раз было приличным.

Тем временем застрекотали автоматы сослуживцев. Стая прыснула в стороны, пытаясь укрыться от пуль за трупами других отродий Тьмы.

- Умные, сволочи! – сказал, как выплюнул, Егор. – Знают, откуда стреляем. И залегли. Нам о таком в гимназии не рассказывали.

- Нам вообще про Тьму не особо распространялись… – мрачно отозвался я, приникнув к прикладу.

Выстрел, выстрел, выстрел, выстрел, выстрел – снова четыре трупа. Сокол на меня уже смотрит как-то странно. Прямо как на чудовище из Тьмы.

- Федь, молодца! – голос десятника в ухе заставил вздрогнуть. – Давай и дальше в том же духе!

Выстрел, выстрел, выстрел, выстрел, выстрел – четыре трупа. Я пытался понять, что со мной не так. Я ведь таких результатов на стрельбище в спокойной обстановке не выдавал. Впрочем, я сразу же прогнал от себя эти мысли: не вовремя, да и незачем. У меня было ещё полмагазина патронов и десяток целей. И мне надо было убить их всех.

Тем временем колонна, наконец, вытянулась из ворот и бодро покатила в сторону сто двенадцатого. Броневики заняли позиции по флангам, нещадно тратя боеприпас. Да и миномёты соседей, не переставая, били по сторонам от пути следования колонны.

А я методично всадил остаток пуль во всё, до чего мог добить, и сменил магазин. Со стороны орды прилетело несколько заклятий, разбившихся о почти истощившийся купол заставы.

- Всё, уходим! – буркнул десятник.

Первым с места сорвался, конечно же, Тихомир, кинувшись по лестнице к последним двум внедорожникам, ждущим нас во дворе. Повторять такое никто больше не стал. Мы встали и, продолжая поглядывать по сторонам, быстро спустились.

- Ну ты и трус… – буркнул Сокол, сгоняя уже севшего за руль Тихомира в кузов.

- Я просто прогреть, гын полудесятник! – обиженно ответил тот.

- Угу, – явно не поверив, буркнул Сокол, сам садясь за управление автомобилем.

Рядом с ним на переднем сиденье примостился Степан Порфирьевич. А мы с Егором залезли в кузов, сели рядом, напротив Тихомира, и уставились на него презрительными взглядами. Была у нашего десятка такая развлекуха во время службы. Как Тихомир что учудит – сидеть и смотреть на него.

Он сначала пугался, потом злился… А затем просто стал нас игнорировать. Неуставные выяснения отношений каралась на заставе очень строго, и нужды нас бояться ему не было. Вот только теперь от всего десятка одни мы с Егором и остались.

- Всё, едем! – десятник хлопнул Сокола по плечу. – Молодые, контролируем окрестности! Никого к машине не подпускать. Федя – юг. Егор – север. Тихомир – тыл. Я буду спереди отслеживать.

Наш внедорожник рыкнул мотором и лихо стартанул в ворота опорника. А я в последний раз глянул на место службы, где провёл почти три года. Конечно, теперь оно уже мало напоминало ту «звёздочку», куда я когда-то прибыл… И всё равно стало грустно.

Вспомнились пацаны-сослуживцы, с которыми не раз и не два оббегали в полной выкладке окрестности. Вспомнились редкие увольнительные, которые проходили тут же, в зоне отдыха. Вот чего и кого мне было жалко. А не построек из стали и бетона.

Переведя взгляд на юг, я поудобнее устроился для стрельбы на ходу. Ещё и пристегнул себя зацепом к сиденью, чтобы не вывалиться на первой же кочке. Покосился на Тихомира, который ничего такого не делал: просто пялился на второй внедорожник, выехавший за нами.

Пожалуй, я единственный, кто на самом деле не осуждал парня. Он был младше нас всех, он был из интеллигентной семьи… И да, он часто трусил и не мог побороть свой страх. Я мог. Егор мог. А этот – не мог. Но даже то, что он до последнего сидел на стене и стрелял – вызывало уважение.

Вспомнилась история из прошлой жизни про афонского монаха, который постоянно ходил навеселе. Когда кто-то предъявил настоятелю монастыря претензию, что, мол, у вас тут монах пьяный прямо с утра – тот очень спокойно ответил, что этому монаху в голодном детстве родители давали вино, чтобы не мешал, пока они в поле трудятся. С тех пор он употребляет постоянно. Вот только став монахом, всё же стал меньше пить.

Тихомир родился трусом. И то, что казалось парням из моего десятка само собой разумеющимся – для него было сродни подвигу. Чего уж там… Он до службы даже кулак правильно сложить не мог! Зато умел очень быстро и долго бегать.

От мыслей меня отвлекло движение в моём секторе ответственности. Резко присмотревшись, я обнаружил крокуса. Рептилию на длинных сильных ногах, напоминавшую телом и мордой нильского крокодила. Зверюга отвратительно бодро чесала в нашу сторону, набрав скорость километров шестьдесят в час.

В то время как наши внедорожники ползли не быстрее сорока, постоянно виляя и объезжая тушки тварей и воронки от мин.

Догонит. Как пить дать, догонит. Выдохнув, я прицелился и начал стрелять. Убить крокуса не так-то просто, как хотелось бы. Его морда, грудь и живот прикрыты хорошей такой броней – если верить справочнику, из хитина. И с первого раза пуля его не пробивает.

А значит, лучше будет попасть в пасть, в глаз – или дважды в одно и то же место. Что, конечно, совершенно нереально, когда трясёшься в кузове вихляющей машины. Тут вообще бы хоть как-то попасть… В общем, я, конечно, хотел бы убить крокуса, но моя задача была другой – не подпустить его к машине. Поэтому решил бить по длинным ногам: они почти не защищены.

Выстрел, выстрел, выстрел…

Крокус рявкнул, заваливаясь на землю. Три выстрела – два попадания. Я бессознательно тряхнул башкой, будто у меня там что-то перемкнуло, а тряской можно было всё поправить. Но уже через долю секунды возникла вполне резонная мысль: а может, не надо поправлять-то? Эта внезапная меткость прямо в тему. Уж особенно, здесь и сейчас.

За моей спиной дал короткую очередь Егор. Я мельком посмотрел на север – там скапливалась стая вольфов. И мой друг пытался её разогнать, прежде чем это порченое зверьё соберётся с силами, чтобы напасть.

Впереди били пушки броневичков, распугивая тварей орды. Вот только основной конвой мы пока догнать не успели. И по сторонам от нас отродья Тьмы уже готовились к атаке. С юга кинулись два вольфа. Я отстрелялся по ним – два попадания из четырёх.

И всё равно было странно… Не может быть у меня такой меткости. Сверху закапал мелкий холодный дождик. Тьма не любит воду и жару, но из двух зол выбирает меньшее. И эти мелкие дождики уже успели охладить перегретую степь.

Если до нашествия каждый день стояла жара за сорок по Моховому или, как говорили в прошлой жизни, по Цельсию, то сейчас было двадцать. И это в лучшем случае. Тьма любит прохладу. И прохладу себе создаёт.

Из-за погрызенной туши какой-то твари выбрался теневик. Это огромный паук, стреляющий липкой, как клей, паутиной. Отвратительные существа! Особенно для арахнофобов. Хотя учёные и мудрецы в один голос твердят, что теневики не имеют ничего общего с привычными пауками – но похожи же!..

Голова боится, а руки делают. Три выстрела – два прямо в отверстие рта. Теневик резко подпрыгнул и, упав на спину, засучил в агонии лапами. Прямо как настоящий паук, что бы там ни говорили. Недаром я привык доверять ощущениям...

Жутко зачесалась шея. Видимо, нервное. Я начал крутить головой, пытаясь почесаться об плотный воротник броника. Позади раздался визг тормозов и ругань бойцов второго десятка: они ехали за нами. Застрекотал длинной очередью автомат Тихомира. Парень в считанные секунды спустил весь магазин. Со страху, видимо.

- Короткими бей, дебил! – рявкнул со своего места Сокол.

- Федя, помоги! – приказал десятник.

Я повернулся, зацепив взглядом остатки нашей опорной заставы. На внедорожник сослуживцев, едущий за нами, накинулись ещё два теневика. Выстрел, выстрел – один из пауков падает, суча лапками. Выстрел – второй отскакивает, когда пуля попадает ему в глаз. Но этим, к сожалению, теневика не убить. И даже не ослепить: глаз-то у него пятнадцать штук.

Тихомир трясущимися руками заменил магазин и, переключив режим стрельбы, начал бить в последнего паука короткими. Бойцы второго десятка тоже опомнились: принялись поливать тварюгу сталью и свинцом.

Наш автомобиль проскочил мимо россыпи камней и, набирая скорость, понёсся в объезд крупной воронки. Второй внедорожник поравнялся с камнями… Огромная тварь, похожая на жабу, выскочила из-за них и обрушилась на машину. Откуда взялась? Как спряталась? Почему не напала на нас? Вопросы без ответов – отродья Тьмы имеют свою логику действий.

Из каждой бородавки отвратительного существа лились тонкие струйки кислоты. Щёлкнув переключателем стрельбы, я всадил две короткие очереди в пузо жабы, и та даже задёргалась – но было поздно. Внедорожник сослуживцев опрокинулся под весом громадной твари. Люди полетели на землю, а к ним тут же кинулись вольфы, которых буквально только что отогнал от нас Егор.

- Срань! – выругался Сокол.

Я успел выдать ещё две очереди, пытаясь остановить вольфов – но куда там… Крики людей стихли почти мгновенно. На каждого пришлось по два-три отродья Тьмы. А вольф, к слову, одним ударом челюстей перебивает шею: не спасает даже воротник броника. Вот и моя шея, кстати, снова зачесалась…

- Упокой Господь их души, – прошептал десятник. – Молодые, внимательно! Не дай Бог…

Дал. Ну или попустил. Я не сильно разбирался во всей этой религиозной тематике.

Зверюга была тут давно. Она пропустила конвой, видимо, побоявшись лезть на два ствола пусть и мелкого, но весомого калибра. Она не напала на нас со стороны десятника – или с моей, или со стороны Егора…

Она будто знала слабое место нашего маленького коллектива.

Пользуясь своим умением, скрылась с глаз долой, чтобы появиться будто из воздуха прямо позади внедорожника. И сразу броситься в атаку. Ну и да, между прочим, вот эта зверюга в справочнике имелась…. Жаль, мало кто из срочников-воев дочитывает до последних страниц.

Её прозвали жнецом: две передних лапы кончались огромными костяными косами. И они не уступали стальным по остроте и прочности. А продолговатое тело переходило в две сильных ноги и длинный хвост с ядовитым шипом на конце.

Жнец, тварь такая, мог бежать с крейсерской скоростью километров в шестьдесят в час. Может, и не быстрее крокуса – но нам бы сейчас с головой хватило. А в рывке он и вовсе был рекордсменом: официально зарегистрированный максимум – двести два километра в час.

Увидев его всего в пяти метрах от себя, Тихомир застыл соляным столбом. Руки у нашего трусишки мелко дрожали, а ствол «гулял» так, что… В общем, ни о какой прицельной стрельбе и речи не шло. И попытайся он стрелять короткими очередями – мы бы так и не узнали, что нас убило.

Но, перетрусив, Тихомир переключил на длинную очередь и нашёл в себе силы нажать на спусковой крючок. Его автомат загрохотал, отправляя в белый свет, как в копеечку, остаток магазина.

И тем самым он заставил нас обратить внимание назад.

- Жнец! Приг… – десятник попытался предупредить, спасти, но не смог.

Тёмное отродье двигалось с такой скоростью, что даже договорить Степан Порфирьевич не успел, как одна коса жнеца пробила Тихомира от макушки до паха…

А вторая полоснула по боку Егора, продырявила дно кузова и впилась в землю, резко тормозя внедорожник…

Беспощадная инерция рванула меня вперёд, и только короткий поводок страховки не позволил улететь в кабину, а то и ещё дальше. Сокол, вон, пренебрёг ремнём безопасности – в итоге, с руганью выбил лобовое стекло и вылетел на капот. Да и десятник громко стукнулся локтями о торпедо. А Егор повалился в кузов, зажимая порез, оставленный жнецом.

Моё правое плечо вспыхнуло болью, отдававшей в шею и грудь. Мелькнула мысль, уж не повредил ли я себе часом ещё что-нибудь. А вместе с этой мыслью я навёл автомат на жнеца и выстрелил. Раз, другой, третий…

Мир снова сжался до точки прицела. В глаз, в пасть, в нос – чтобы прогнать пулю через носоглотку чудища и попасть в мозг. Жнец взвыл, вздымая над головой косы передних конечностей. С одной из них соскользнуло тело Тихомира, упав обратно в кузов и забрызгав всё кровью.

Выстрел – в грудь, второй – в грудь. Я пытался попасть в щель под нагрудной пластиной. И, похоже, даже получалось. Жнец дёргался от каждого выстрела.

Надо мной застучал автомат десятника.

- Умри! Умри! – орал Степан Порфирьевич.

Коса смерти, уже летевшая ко мне, резко изменила направление. И рассекла кабину, переднее сиденье…

А заодно и ноги десятника.

- А-а-а-а! – Степан Порфирьевич продолжал стрелять, уже падая за сиденья.

А вторая сабля досталась Соколу, который стрелял, оперевшись на капот. Пробило и каску, и череп. Пару мгновений спустя полудесятник свалился замертво, так и продолжая с ненавистью смотреть на жнеца двумя половинками лица.

А я решил отстегнуть карабин страховки, чтобы, когда отродье Тьмы опять вспомнит обо мне, хотя бы попытаться отскочить. Но пальцы скользили по металлу непослушными колбасками.

Нога жнеца вступила в кузов автомобиля, заставив покорёженную машину жалобно заскрипеть и просесть к земле. Жахнуло где-то вдалеке: это броневик конвоя успел послать снаряд, который ударил исчадие Тьмы в грудь. Назад отбросил, но плотную броню пробить не смог.

Выстрел. Выстрел. Выстрел. Холостой…

Патроны кончились, когда я почти сумел нащупать траекторию попадания. Один глаз жнеца вспучился чёрным фонтанчиком крови и слизи. Отродье Тьмы заревело и опять нацелилось на меня.

А я пытался всё ещё непослушными пальцами сменить магазин. Пустой, гад такой, никак не хотел отцепляться и падать… Казалось, всё вокруг погрузилось в густой кисель. Когда я пристёгивал новый, последний магазин – старый ещё только падал вниз. Мои руки горели огнём, а в плече, груди и шее словно пульсировал раскалённый гвоздь.

Я не успевал. Жнец летел на меня с занесёнными для удара косами, а я всё не мог прорвать кисель и навести на него оружие. Жахнул вдали броневичок, но его снаряд прошёл мимо. А потом застучал автомат.

Мой друг Егор с бледным, как мел, лицом, зажимал одной рукой глубокий порез на боку, откуда хлестала кровь. А второй давил на спусковой крючок, стреляя в жнеца из автомата. И пули били чудовищу в морду, заставляя его дёргаться и тормозить.

Мой прицел, наконец, совместился с глазницей жнеца… Я нажал на спуск. Очередь, очередь, очередь… Пули ложились кучно, разрывая глазницу, но угол был не тот.

Я орал…

Орал Егор…

Стонал десятник…

Резким ударом обеих кос жнец пришпилил меня и Егора к машине. Мне сабля пробила ногу, зацепив кожу и мясо по самому краю. А Егору – руку с оружием, практически её оторвав.

- Сволочь! – прохрипел я, рванувшись к такой близкой, но такой недостижимой голове урода.

Я видел его чёрный злобный глазик – последний глазик. Я хотел убить эту тварь. И кожа на ноге, пришпиленная к машине, с треском порвалась, выпуская меня на волю. Предательски защёлкал холостыми автомат, пока я приближался к голове врага. Жнец даже начал двигаться, чтобы отмахнуться от меня…

Но то ли я был слишком быстр, то ли жнец – замедлился. Штык-нож из хладного железа вошёл ему в глазницу раньше, чем отродье Тьмы успело отпрянуть…

В следующую секунду я уже летел вон из кузова, а рядом с внедорожником бился в конвульсиях страшный, но почти мёртвый жнец...

Из его головы валил дымок окисляющегося металла. А внутри его мерзкое тело жёг смертельный яд.

Ну а в моих руках снова был автомат с обломанным штыком и пустым магазином. Уже традиция, можно сказать…

Рыча, я поднялся на ноги и поковылял к машине, огибая умирающего уродца.

- Егор! Егорка! Егор! – я тряс своего друга за плечи, но уже понимал, что только зря издеваюсь над телом.

Лужа крови в кузове была такой, что в ней купаться, наверно, можно было. Натекло из Егора и Тихомира. Оба были мертвы. А я всё пытался привести в чувство мёртвого друга.

- Тварь!!! – я повернулся к умирающему жнецу и заорал.

Вдалеке от моего вопля шарахнулись два вульфа, чего раньше за ними не наблюдалось. А потом я услышал стон. Степан Порфирьевич! Я кинулся к десятнику и понял, что тот ещё жив. Даже успел перетянуть себе ноги жгутами из аптечки. И даже вколол обезбол. Всё-таки он крутой мужик!..

- Федя, беги… Беги к сто две…

Но я не побежал. Нельзя бежать вот так, оставляя командира умирать за спиной. Я заорал для храбрости, распугав ещё нескольких вульфов. А потом взвалил обрубок десятника на спину и потащил, припадая на раненую ногу.

До сто двенадцатого было метров двести. И у меня не было ни шанса. Вульфов здесь оказалось много: они засуетились вокруг, потянулись ко мне… Но сначала одного, а потом и второго поджарило огненными шариками, прилетевшими от заставы.

И с каждым выстрелом шарики прилетали всё быстрее.

А потом рядом зарычал мотор. Кто-то снял с меня десятника, после чего в машину втащили и меня.

- Смотри, не бросил…

- Гони, давай! Гони!..

- Ходу! Ходу!..

Перед глазами плыло. Дёргало всю правую сторону тела. Боль рвала сознание на куски. И будто вдалеке звучали голоса:

- Не жилец… Пристрелить, может?..

- Неправильно это, парни…

- Так мучается ведь… Смотри…

Я почувствовал, как с меня стягивают броник и рвут одежду, оголяя правое плечо.

- Мать моя женщина…

- Чем это его так?..

- А давайте лучше пристрелим…

- Я тебе сейчас пристрелю, дебила кусок!

- Так это, господин…

- Ты моей премии решил пулю в лоб пустить?! А ну посторонись…

Я почувствовал, что на пульсирующее от боли плечо легла рука.

Затем почувствовал расходящееся от руки тепло…

А потом мне стало легче, и я сумел открыть глаза.

Я лежал во дворе сто двенадцатой заставы. Прямо на земле. Одежду опять, видимо, срезали, обнажив плечо – и выглядело оно страшно. Чёрные вены, чёрные прожилки под кожей и какой-то чёрный комок в правой груди. И это при том, что края раны от зуба почти затянулись.

- Ну вот… Теперь ещё постреляешь… – обнадёжил меня седой мужчина, сидевший рядом.

Я посмотрел на него и не особо удивился, когда увидел остриё изменённой кожи, тянувшееся на щёку по правой стороне шеи.

Меченый. Это он говорил про премию. И это он сделал что-то, чтобы я очнулся.

А вокруг толпились бойцы: и знакомые лица мелькали из нашего конвоя, и чужие – видимо, местные, со сто двенадцатой заставы. И все они смотрели на меня с жалостью. А ещё как будто даже с лёгким привкусом отвращения и брезгливости. Ну понятное дело, в общем-то… Я был отравлен. Я умирал. И только чудо могло поставить меня на ноги.

- Смотрите, вои! Смотрите внимательно! – приказал им меченый.

- Да чего смотреть-то, боярин? – удивился наш сотник. – Видно же, траванули…

- Да не траванули его! – отрезал меченый. – Запоминайте! Ещё не раз такое увидите. Ты как, парень? Как зовут-то?

- А-а… Фёдор, – ответил я, пытаясь привести в порядок мысли, но они, заразы, продолжали мельтешить в голове и путаться.

- Ну поздравляю, Фёдор… Или сочувствую, – ухмыльнулся меченый. – В любом случае, Русь приветствует нового отрока!

- Русь приветствует! – хором отозвались бойцы, стоявшие вокруг.

И только потом до них дошло, почему вдруг прозвучала ритуальная фраза. И до меня тоже, наконец, дошло. Я смотрел на странные прожилки, на вздувшиеся вены…

А затем ошарашенно спросил:

- А я теперь, что ли, меченый?

И тут я понял, что надо бы использовать другое слово. Поэтому, вжав голову в плечи, испуганно добавил:

- Ой…

Бойцы вокруг заржали, а боярин хлопнул меня по плечу.

- Ну можешь, конечно, себя и так называть... Но двусердым быть лучше, чем меченым, правда? А ты теперь, парень, двусердый. Становишься им, во всяком случае. Если выживешь, то с гарантией станешь.

- А я могу… Значит, я ещё и умереть могу? – к такому меня ни первая, ни вторая жизнь не готовили.

- Либо умрёшь, либо выкарабкаешься. Будь у нас тут двусердый лекарь, тогда он выровнял бы процесс выращивания сердца. А пока могу дать тебе совет: возьми в руки оружие и потрать последние три часа, пока ты ещё в сознании, на убийство отродьев Тьмы. Это, знаешь ли, очень способствует развитию чёрного сердца…

Боярин внимательно посмотрел в мои глаза… А затем помахал у меня перед носом рукой и, щёлкнув пару раз пальцами, спросил:

- Федя, блин! Ты понял, что я сказал?

- Идти убивать отродьев! – кивнул я, пытаясь уложить в голове происходящее.

- Ну раз суть уловил – молодец. Дайте отроку оружие, вои! У него мало времени.

Мне не дали автомат. Мне дали егерскую винтовку. А потом даже помогли забраться на башню и не мешали, пока я привыкал к новому оружию. Огнестрел – он и в другом мире огнестрел. Хоть в каждый патрон и понапихано больше магии, чем технологии. Но я справился, разобрался и сделал первый выстрел.

… – За Егора, – прошептал я, глядя, как валится отродье, получившее пулю в башку…

… – За ребят, – прошептал я, глядя, как разлетается голова ещё одного уродца Тьмы…

…А потом я стрелял так много и так часто, что мне только и успевали подносить боезапас. В который уже раз за этот страшный день, весь мир сжался для меня в точку прицела. И, посылая во врага пулю за пулей, я повторял имена сослуживцев.

Раз за разом, по кругу – всех, кого знал. Снова и снова, будто это могло вылечить душу от боли. Не помогло. И снова перед глазами появлялись мертвый Егор, ноги Миши, пробитый насквозь Тихомир, сползающий с сабли…

Андрей Рыбаков из прошлой жизни сейчас бы меня не понял. Он так часто и так много терял знакомых и приятелей, что перестал по-настоящему сближаться с людьми. И, в итоге, к концу жизни душа у него огрубела настолько, что даже коты – коты!.. – не вызывали умиления.

Он прошёл сквозь закат одной страны и кровавое рождение другой. Он видел столько трупов, что сбился со счёта. У него не осталось друзей, которых жалко было бы потерять. Все вокруг для него стали ресурсом, который либо может принести пользу, либо нет. Первым он оказывал услуги ради ответных услуг, а вторых – игнорировал, изредка помогая по остаткам душевной доброты.

Он бы стрелял сейчас, чтобы выжить…

Да меня и мальчик Федя бы сейчас не понял. Ему в этом возрасте полагалось бы рыдать от ужаса. И это было бы вполне понятной реакцией. Особенно для того, кто чуть не умер и снова может умереть.

Он бы сейчас стрелял, потому что заставили…

А я стрелял, чтобы отомстить.

За сослуживцев, с которыми прожил три года.

За ратников, кинувшихся нам на помощь, хотя было понятно, что застава обречена.

За сломанную жизнь Степана Порфирьевича. Потому что ноги отрастить – это как дом покрыть позолотой. Очень дорого. И очень больно. И даже я, молодой обалдуй, понимал: нет у простого десятника таких денег.

И я мстил отродьям Тьмы за свою боль, за чужую боль, за смерть друзей и сослуживцев. За свой страх и за свою обиду. Я с иезуитским наслаждением, хоть этот мир и не знал иезуитов, находил среди врагов тёмных – и вбивал в них тяжёлые егерские пули.

И они умирали. Не с первого выстрела, так со второго.

С третьего.

С четвёртого.

Я находил их и убивал, попутно уничтожая остальных тварей.

И мир, сжавшийся до точки прицела, медленно уплывал от меня прочь, пока и вовсе не скрылся в спасительной тьме забвения…

Том 1 - Глава 3

Из дневника мальчика Феди, написанного на неизвестном языке

Так или иначе, появление Тьмы очень изменило этот мир. Вот какие последствия сумел выцепить я:

1. От того многообразия народов, что знал мир Андрея, здесь осталось не так уж и много.

Европа поделена между Иберией, Франкией, Саксонским Союзом, Ирландией и Италией. Это те страны, которые нашли в себе силы сопротивляться сразу двум ударам Тьмы – Скандинавской и Монгольской. Другие либо влились в ряды этих стран, либо перестали существовать.

Зато здесь выжили Ромеи (то, что у Андрея называлось Византией) – они же восточные римляне. Греция, Малая Азия, Ближний Восток, Междуречье Тигра и Евфрата, почти все земли вокруг Нила – всё это Ромейская империя. Отбиться от этих завоевателей сумели только персы и арабы. Так что Иран (который тут Эран) и Аравийский Союз здесь тоже имеются.

Выжила Индия и ряд крупных стран Юго-Восточной Азии. Правда, Океания была потеряна полностью – там теперь Намская Тьма. В Америках осталась на плаву империя Инков, Мешико и Винланд.

Выжил Китай. В смысле, Чжунго.

При поддержке Кореи (здесь Чосон) держится Япония (тут Ниппон)

Африка – одна большая боль всего мира. Потому что там одна большая Африканская Тьма. Только Мадагаскар существует, да северная часть контролируется Ромейской империей, Русью и европейцами.

2. Здесь никогда не было колонизации, если не считать колонии викингов в Северной Америке (тут Винланд). Они, к слову, оказались единственной силой, способной сопротивляться Тьме на том континенте. И несмотря на то, что вначале у них была какая-то тёмная история с одной дурой (кажется, её звали Фрейдис), рост Тьмы в Скандинавии породил поток переселенцев, которые и сумели освоить часть восточного побережья Северной Америки.

В остальном всему миру на весь мир насрать. Ага.

На материке Мешико две страны – Мешико и Тауантинсуйу. Они и сами дикие (еле-еле пар освоили), так и вокруг них полная первобытность. И всем плевать. Не до них.

Африка вся под Тьмой, как и Нам, как и Океания. Там бойня не прекращается. Чего колонизировать?

Азия? Если там что-то тронуть, то Монгольская Тьма поглотит Евразию, поэтому тоже мимо.

Европа более или менее заселена. Но как в клещах между Скандинавской и Африканской Тьмой. Самим населения не хватает.

Русь? Вот Русское царство вымахало, да. Но тоже не до тех размеров, какие помнит Андрей из другого мира. Юг Сибири заселили, север – побоку. Небольшие фактории, куда вахтовым методом мотаются. И всё.

Дальний Восток тоже заселили. Но в приказном порядке – Тьму сдерживать. А ещё предприняли отчаянную попытку закрыть Чукотскую Тьму. В итоге, сумели закрепиться на Камчатке и Курильских островах (здесь Огонь-острова). И то не весь архипелаг взяли, а только южную часть, чтобы судоходство наладить.

3. Здесь всем рулят меченые! Стать меченым можно только на войне с Тьмой. Убиваешь монстров из Тьмы – есть шанс стать меченым. И даже дети твои ещё могут стать мечеными. Не убиваешь – через пару поколений в твоей семье меченые исчезают. Меченый = аристократ. Где-то в школе упоминалось, что не всегда так было. Но в школе слишком мало про это рассказывают. Такие дела.

4. Здесь жопа с торговлей. Натурально, каждый выживает как может. Только когда судоходство развилось, стало возможным приторговывать с другими странами. Тьма не любит воду и не захватывает океан. Хотя монстры и умеют его пересекать. А у тёмных есть даже какие-то лодки. Но в остальном… Увидеть тут китайский товар – такая же редкость, как встретить на улице мегаполиса медведя.

NB : на этом можно сыграть!

5. Необязательно быть меченым, чтобы быть кем-то! Это важно! Я не хочу рисковать своим здоровьем лишний раз, чтобы становиться меченым. Можно быть простым человеком, вести свой бизнес и даже в органы пойти работать. Если не лезть во всякие местные высоконаучные сферы, то обычный человек может прожить долго и счастливо. И даже добиться немалых высот и высокого положения в обществе.

Так что… То, что не получилось у Андрея, может получиться у Феди.

Или у меня?

Ля! Как только пытаюсь обдумать, кто я из них двоих – башка трещит!

Сознание вернулось резко, будто меня включили. Щёлк!

Я открыл глаза и уставился на нежно-зелёный потолок с круглыми встроенными лампами. Это точно не была лекарня на заставе. Так электричество на круглые споты никто расходовать не будет. Всё нормировано, всё по талонам. А тут эти споты чуть ли не на каждый метр воткнуты.

И запах. Все больницы пахнут по-особенному: ни с чем не перепутаешь. Но если разбираться в нюансах, то легко можно отличить по запаху районный знахарский пункт, как они тут забавно называют поликлиники, от городской лекарни.

Так вот, здесь пахло иначе. В атмосфере заведения, где я лежал, витали запахи денег и престижа, смешиваясь с привычными ароматами лекарств и препаратов.

Мальчику Феде в такое заведение попасть не светило от слова «совсем». Во всяком случае, в ближайшие лет десять-пятнадцать.

Теперь же…

Я осторожно пошевелился, проверяя, не подключено ли ко мне всяких капельниц и прочих медицинских приблуд. Нет, ничего такого не было. Я лежал на спине, на удивительно удобном матрасе, прикрытый зелёной простынёй.

Высвободив из-под неё правое плечо, я уставился на полоску изменённой кожи. Полоска проходила через едва заметный круглый шрам – след от зуба, который разбил мои мечты и планы на жизнь в этом мире. Я – меченый…

Нет, тот седой боярин был прав.

Я – двусердый...

Как ни назови, а звучит всё равно, как приговор без права на обжалование. Потому что хоть двусердые и являются аристократами, да только нормальной жизни у них нет. Я считал дни до окончания службы? Всё, могу больше не считать. Она теперь никогда не закончится.

Права должны порождать обязанности. В Федином мире это хорошо усвоили. И я теперь буду обязан по первому зову проследовать на службу. А, столкнувшись с проявлением Тьмы, не смогу убежать прочь. Нет, я и раньше вроде бы не бегал, но… Теперь я должен буду развернуться к Тьме лицом и принять любой, даже неравный бой, прикрывая собой обычных людей.

И откосить от этого не получится. Стоит мне выписаться из больницы, и меня возьмут в оборот местные чиновники. Я получу специальное удостоверение, а ещё личного куратора в каком-нибудь Военном Приказе и планы на дальнейшую жизнь. Строить свои планы мне теперь никто не позволит. И вот это, сказать по правде, обидно!

Планы-то я в предыдущие годы строил. И намечал возможности для заработка. В конце концов, у меня за спиной мама, братишка, сестрёнки… Мелким надо помочь выучиться и встать на ноги, а как я это буду делать, если сам своей судьбой больше не распоряжаюсь? А? Истерику что ли закатить подростковую?..

Нет, это был, конечно, не мой метод… Уж если я что в прошлой жизни и умел на «отлично», так это стойко принимать удары судьбы. И идти дальше. А уж если упал, то встать – ну и да, снова идти дальше. Я даже сам себе из прошлой жизни немного завидую... В этой-то у меня характер чуть помягче будет.

Но я принял решение: надо вставать! И даже попытался приступить к его реализации: сел на кровати, свесил ноги и начал высматривать хоть какую-то одежду. Нельзя же встречать удары судьбы в голом виде – неудобно как-то…

Увы, ничего подходящего под определение «одежда» в пределах видимости не было. В лекарской палате имелась только моя койка, пара стульев и тумбочка. Ну и сдвоенное стрельчатое окно. И всё.

Была, конечно, надежда, что в тумбочке что-нибудь найдётся… И я уже собрался было к ней наклониться.

Не успел.

Хорошо, мозгов хватило срам прикрыть. Потому что именно в этот момент, по закону подлости, дверь открылась. А внутрь палаты уверенным шагом от бедра вплыла молоденькая медсестра.

О-о-о-очень хорошенькая медсестра.

- Ой! – на миг девушка сбилась с шага.

А я постарался выпрямиться и не смотреть на её стройные ножки, которые выглядывали из-под слишком коротенького халатика. Уверен: решись она надеть такой в какой-нибудь городской лекарне – и её немедленно бы оттаскали за волосы почтенные матроны-лекарки, блюдущие за тем, чтобы вокруг не было блудящих.

За красивые, между прочим, волосы, соломенного цвета…

Мне ведь девятнадцать лет, блинский блин! Ну кто посылает к девятнадцатилетним мальчикам, на которых даже трусов нет, красивых молоденьких девочек?! Если не удержать свои мысли в рамках приличий – а при такой длине халата это, знаете ли, весьма сложно! – можно шокировать девушку тем, что на мне шевелится одеяло, хотя руки-то – вот они! Фокус!..

Но я был кремень! Почти… В некоторых местах кремнём, к счастью, не успел стать. Я натянул на лицо вежливую улыбку, а одеяло – повыше, и кивнул. А девушка справилась с растерянностью при виде практически голого мускулистого свежеиспечённого дворянина. И тоже нацепила на лицо профессионально-вежливое выражение.

- Здравствуйте, Фёдор Андреевич, – поздоровалась она.

- Можно просто Фёдор! – великодушно выдавил из себя я.

- Мы ожидали, что вы очнётесь несколько позже, Фёдор Андреевич… – моё предложение, видимо, было напрочь проигнорировано. – Но раз уж очнулись, то вы лучше лежите, ваше благородие! А я сейчас позову его сиятельство Климента Софроновича. Он ваш лекарь.

- С-спасибо! – я вымученно улыбнулся.

Ложиться я не собирался. Во всяком случае, пока прекрасная дама не покинет палату. А дама, как назло, подошла ближе. И, будто этого было мало, наклонилась. Видимо, решила уверенным движением уложить пациента обратно в койку. Однако, оценив степень покрытия тела одеялом, всё-таки передумала.

Ну и правильно сделала. Я ж не железный. Три года на заставе просидел, между прочим! А там если кого и имели, то не я, а меня. В переносном смысле, конечно.

Но я на всякий случай постарался ещё чуть свободнее расправить одеяло. А девушка решила не накалять и без того неловкую ситуацию. Одарила меня вежливой улыбкой, изобразила лёгкий поклон – да что же ты делаешь-то, хулиганка?! – и, довольная собой, покинула палату.

Всё той же походкой от бедра.

Тьфу! Ведьма!

Я поспешно вернул ноги на кровать и накрылся одеялом, сложив его пополам и натянув до самой груди. Благо, что было оно почти безразмерным. А всё оставшееся время до прихода лекаря я старался не думать о заходившей ко мне медсестре. Потому что ещё более неловко, чем смутить девушку, будет встретить его сиятельство молодецким стояком.

- …И принесите форму! – дверь в палату открылась, и на пороге возник строгий мужчина лет сорока на вид, хотя ему легко могло быть и все шестьдесят. – Ну-с! Фёдор Андреевич!

Я задёргался, спешно вспоминая, как там надлежит приветствовать князей при встрече. Фёдор проходил этикет в школе, но благополучно забыл до лучших времён. Всё равно увидеть живое «сиятельство», да ещё и лично поздороваться, ему в ближайшие годы не светило.

- Не надо! Лежите! – строго проговорил мужчина. – На работе я лекарь, а не князь. Так что все церемонии можете оставить на потом. Так…

Врач остановился рядом с моей кроватью. Внимательно осмотрел плечо, а потом оттянул одеяло, разглядывая изменённую кожу на груди. Надавил пальцем, заставив меня поморщиться: оказалось, ещё немного болит.

На мгновение лекарь застыл, прикрыв глаза. После чего удовлетворённо кивнул и сел на стул, начав заполнять какие-то бумаги.

- Что могу сказать, Фёдор Андреевич… Формирование второго сердца завершено. Система циркуляции энергии встроена в ваш энергетический каркас.

- У меня был энергетический каркас? – удивился я.

Нет, ну я знал, что у всех людей есть что-то такое. И там ещё где-то душа должна быть. Но ни в одной лекарне, ни на одном обследовании мне про каркас ничего не говорили.

- Само собой… Врождённый, так сказать! – совершенно спокойно объяснил лекарь.

Я попытался вспомнить, как зовут его сиятельство… Но понял, что успел позорно забыть. На всякий случай мельком осмотрел халат, но таблички с именем там не было. Пришлось прибегнуть к проверенному средству:

- Спасибо! От всей души! Я ведь мог в процессе умереть, а вы меня спасли…

- С моей стороны, Фёдор Андреевич, много работать не пришлось… – покачал головой его сиятельство Моя Дырявая Память. – Когда вас доставили на эвакуационном транспорте, процесс уже завершался. Я лишь чуть подправил структуру энергетических каналов и стабилизировал её. Формально, большая часть работы была проделана до вашего поступления в лекарню. Отчасти её сделали вы сами – продолжая убивать отродьев. Я бы, конечно, подержал вас ещё пару дней, чтобы понаблюдать, так сказать, своими глазами. Боевое Рождение в последние десятилетия было редкостью – всё больше управляемое проращивание. Но… Но Павлик – жмот! И оплатил ваше пребывание у нас только до сегодняшнего вечера.

- Павлик? – переспросил я.

- Боярин Павел Павлович. Тот человек, который сначала помог вам с проращиванием сердца, а затем организовал эвакуацию в тыл, – пояснил лекарь.

- А… Доставили только меня? – под ложечкой как-то нехорошо засосало.

- Нет, что вы! Вывезли всех тяжёлых. Как я понимаю, вас интересует судьба вашего бывшего десятника? Он лежит на втором этаже в отделении протезирования. Денег на выращивание ног у него, к сожалению, нет. Но мы можем приживить ему очень качественные протезы. Это Военный Приказ готов частично оплатить. А частично деньги выделил Павлик из своей будущей премии за ваше обнаружение.

- Премии?

- Да, программа поиска и помощи новым двусердам. Деньги выделяются по линии Тёмного Приказа, – кивнул лекарь. – Что-то там порядка пяти тысяч рублей. Понимаю, вам сейчас многое непонятно, но это нормально. Всё-таки образ жизни обычных людей несколько отличается от образа жизни двусердов... Да и доступ к информации иной. Привыкнете. Так… Может, вы всё-таки хотите пару дней отдохнуть у нас? За свой счёт, конечно. Сутки пребывания обойдутся всего в десять рублей. Я бы вообще провёл ваше лечение через сбережения лекарни… Но, к сожалению, не нашёл оснований.

Десять рублей в сутки?! Десять рублей в сутки!!! Видит Бог, я сделал всё, чтобы моё лицо не вытянулось, как африканская маска. И вообще сумел сохранить покер-фейс, как говорили в моей прежней жизни.

Но вся моя зарплата на границе с Тьмой составляла сто четыре рубля сорок одну копейку в месяц. А тут, значит, возьми двадцатку – и положь её в кассу лекарни, чтобы его сиятельство за мной понаблюдал!

Кучеряво живёт аристократия… При этом я прекрасно понимал, что его сиятельство Как-Его-Там даже не понимает, какая пропасть лежит между моим и его кошельками. Он же, етить его, потомственный! Это же по роже холёной заметно! Он с детства ел не цыплят, а рябчиков!

Вот таким макаром в той Руси, которая из прошлой жизни, и пала монархия. Когда такие вот сиятельства кушали в ресторанах, оставляя там стоимость билета от Москвы до Санкт-Петербурга. То есть тратили по итогам рублей семь. Это, к слову, десятая часть стоимости ломовой лошади. Ну или треть от стоимости «старой клячи на колбасу». И в это же самое время рабочие и младшие служащие получали целых двадцать пять рублей в месяц.

Впрочем, скидывание монархии не помогло. На смену зажравшимся аристократам очень быстро пришли другие элиты. И они тоже перераспределяли народные богатства в свою пользу. А потом всё повторилось. И моё альтер-эго из прошлой жизни сам стал частью новой аристократии.

Но такой разрыв в доходах местных людей был удивителен. Я раньше думал, здесь всё не так плохо. Не сталкивался просто с аристократами…

- Боюсь, пока мне просто нечем заплатить. И я даже не представляю, когда получу выплату за службу… – признался я.

- В самом деле! Вас же без всего привезли! – понимающе, как ему казалось, кивнул лекарь. – Ну что ж, тогда будем вас выписывать. Хотя очень жаль… Но, думаю, с этим нашествием мне ещё выпадет шанс провести такие наблюдения.

Ух, как мне его в этот момент стукнуть-то захотелось… Несёт ведь, скотина, такую дичь! Ну такую дичь, что аж слов не хватает, и кулаки чешутся! И хоть я и понимал, что у него просто профессиональная деформация, но сдерживать эмоции было непросто. Пора было сворачивать общение с этим человеком и приводить нервы в порядок.

- Я распорядился принести вам новую форму. Формально вы ещё являетесь действующим военным и приписаны к сто тринадцатой заставе. Вашу карточку и копию выписки передам в приёмную. Вы сможете получить всё там, на стойке. Также вам выпишут временное удостоверение и… – лекарь на миг замолчал, всё заметнее теряя интерес к разговору, и, наконец, небрежно взмахнул рукой: – Впрочем, лучше спросите на приёмной стойке, как вам дальше действовать!.. Ну а в остальном… Поздравляю вас с успешным Боевым Рождением. И всего вам хорошего, Фёдор Андреевич. Может, ещё когда-нибудь и свидимся...

Встав со стула, он пружинистой походкой направился к выходу. Но в последний момент что-то вспомнил и, остановившись, обернулся ко мне:

- Если хотите навестить вашего командира, то советую сделать это сейчас, пока вы ещё являетесь пациентом. К сожалению, город у нас на военном положении, и просто так попасть даже в частные клиники очень сложно.

- Спасибо! – искренне поблагодарил я этого противного типа. – И ещё раз спасибо за вашу помощь.

Его сиятельство кивнул и молча вышел из палаты. А я остался лежать на кровати, дожидаясь новой формы. В голове был полнейший сумбур. Что и неудивительно.

Для начала я действительно не знал, что мне делать. У меня не было денег. Вообще. То есть я вот-вот выйду из клиники в незнакомый город. И я ведь даже его название забыл спросить, так торопился распрощаться с лекарем!..

И, мало того, мне надо будет куда-то идти, чем-то питаться, где-то ночевать…

Конечно, можно было бы напрячь маму. Но чтобы с ней связаться, тоже потребовались бы какие-то деньги. Оставалось надеяться, что этот вопрос был продуман в программах помощи для свежевылупившихся двусердов.

Открылась дверь, и в палату зашла всё та же медсестра-ведьмочка. В руках у неё был бумажный пакет, в котором, видимо, лежала моя новая форма. А если судить по объёмам пакета, то озаботились даже обувью. Значит, хотя бы об этой проблеме можно было не беспокоиться.

На этот раз девушка издеваться надо мной не стала. Поставила пакет на стул и, с формально-вежливым видом пожелав счастливого пути, прогарцевала на выход.

- Скажите… – смущённо остановил я её.

- Да, Фёдор Андреевич? – очень официально отозвалась она.

- Я как-то забыл спросить… А как называется этот город? – я покосился на двойное стрельчатое окно.

Не удержавшись, девушка вполне искренне прыснула со смеху. Но тут же сделала серьёзное лицо и ответила:

- Покровск-на-Карамысе. Мы почти на самой границе с Тьмой. Отсюда до Ишима где-то вёрст двести.

- Спасибо вам, – поблагодарил я её.

- Одевайтесь, Фёдор Андреевич. Документы будут ждать вас на стойке в приёмной! – девушка снова официально улыбнулась и вышла.

Будь я Федей, я бы сильно удивился, с чего это так резко изменилось её отношение. Но память Рыбакова подсказывала, что медсестра, скорее всего, подслушала разговор под дверью и теперь в курсе, что денег у меня нет. Ни вообще, ни в ближайшей перспективе.

А сколько бы ни ворковали девушки о том, что с любимым рай и в шалаше, но мы, мужчины – существа неглупые. И понимаем, что финансовый вопрос всегда незримо маячит рядом с искренними чувствами. И свой честно заработанный, ну или доставшийся в наследство шалаш, под мой рай медсестричка явно не готова предоставить. Даже на одну ночь.

Хорошо, когда в твои девятнадцать в голове есть пятидесятилетний циник, да? Даже если выданное памятью Рыбакова объяснение не было идеальным, оно хотя бы всё объясняло. А ещё мягко ставило меня на место, намекая, что я пока голь перекатная, а не перспективный самец.

Форму мне выдали в комплектации ЛП-1. Первые буквы говорили о том, что она, эта самая форма, является летней и повседневной. А номер – о том, что ходить в ней стоит по городу, а не по лесу. Симпатичные полуботинки с круглыми носами на пересечённой местности долго не протянут.

А в клинике у меня оставалось ещё одно дело. И я не стал его откладывать.

Я знал, что визит к Степану Порфирьевичу дастся мне тяжело. И дело даже не в том, что наш десятник потерял ноги. Дело, конечно, неприятное, но поправимое. Если нужную сумму можешь заработать.

Дело было в том, что со службы Степана Порфирьевича, скорее всего, попрут. В лучшем случае, предложат синекуру где-нибудь в штабе. Но это если есть высокопоставленные друзья и бывшие сослуживцы. А таких, скорее всего, у Степана Порфирьевича не имелось.

Он сам как-то говорил, что почти всю жизнь служил на границе с Чукотской Тьмой. Платили там, на северах, хорошо… Даже лучше, чем у нас, на границе с Монголией. Жаль, полезных знакомств на такой службе не заведёшь. Чукотская Тьма активничала вот уже лет сорок, и небольшие нашествия нет-нет, да и случались. И люди там периодически гибли.

Скорее всего, многие из сослуживцев нашего десятника уже отправились на тот свет. А сам Степан Порфирьевич использовал все имевшиеся возможности, чтобы получить перевод с севера к нам, на юг, где было спокойно и можно было дослужить до военной пенсии.

Пенсия-то у него будет. И надбавки будут. И за выслугу, и за опасную службу, и, конечно же, за потерю ног. Тут можно не сомневаться: всё будет по-честному. Русское царство своих солдат не обижает. Рублей шестьсот на круг будет получать, а это огромные деньги. Деньжищи, можно сказать.

Вот только выращивание ног стоит, как минимум, тысяч сто… Это частная процедура, которую проводят исключительно такие вот, как его сиятельство, который меня лечил.

А эти потомственные двусерды, учившиеся на лекаря в престижных училищах для богатых мальчиков и девочек, страшно далеки от простого народа. И цены они снижать не будут. Даже ради старого воя, который всю жизнь положил на то, чтобы им, этим богатым деткам, хорошо жилось и комфортно охотилось на отродьев Тьмы.

А Степану Порфирьевичу уже почти пятьдесят. Возраст выхода на полную военную пенсию на Руси – как раз в пятьдесят. Сколько ему жить осталось? В лучшем случае, лет сорок. В лучшем! А скорее всего, с учётом ранения – лет двадцать-двадцать пять. Значит, если мне не изменяет мысленная математика, то если он будет жить на двести рублей в месяц, откладывая четыреста – как раз через двадцать лет накопит на восстановление ног.

И будет ли он вообще откладывать при таких вводных? Я вот не уверен. Лучше уж прожить двадцать очень сытых лет с протезами, чем двадцать впроголодь и ещё двадцать с ногами, но уже старым и больным.

Но было кое-что ещё. И это я понял, только войдя в палату. Понял по тому, как десятник впился взглядом в мою правую щёку, на которой виднелся острый язычок изменённой кожи.

И да, Степан Порфирьевич рад был меня видеть. Рад был, что я жив и со мной всё хорошо. И благодарен был за то, что я вытащил его из боя на своей спине.

И всё было хорошо в нашем общении. Мальчик Федя даже и не понял бы, что что-то не так. А вот Андрей Рыбаков всё почувствовал и осознал.

В глазах десятника стоял только один вопрос: почему он, а не я? Почему он, старый вой, пачками убивавший отродьев Тьмы, так и не получил второе сердце, которое продлило бы его жизнь лет до ста пятидесяти?

А этот молодой пацан, который пороху-то не нюхал, и у которого впереди и без того целая жизнь – получил!

Почему он, всю жизнь сражаясь с Тьмой, закончил свою службу безногим инвалидом, а пацан – дворянином? Где справедливость? За что его так?

Ничего из этого не было сказано вслух. Всё-таки Степан Порфирьевич – реально хороший мужик. Мы вспоминали наших сослуживцев, и я подбадривал десятника наглой ложью, что всё у него будет прекрасно. А он лицемерно соглашался и храбрился, убеждая себя, что это ещё не конец… Но ложь оставалась ложью.

И я позорно сбежал, пообещав, что постараюсь его снова как-нибудь навестить. Что вот сейчас с делами разберусь – и тогда обязательно. И что постараюсь как-нибудь помочь.

Да что я мог-то? Девятнадцатилетний пацан с зыбким статусом и туманными перспективами. Но я просто не мог дольше оставаться в его палате. Слишком это больно было: и мне, и ему.

На стойке в приёмном покое я получил временное удостоверение и инструкцию, как действовать и куда идти. Первым делом нужно было посетить отделение Военного Приказа и получить там документы о переводе в другое ведомство.

С этими бумагами мне следовало перебраться в отделение Тёмного Приказа, чтобы встать на учёт уже там. Отныне я был двусердым, а значит, курировать меня будет именно он. А ещё Тёмный приказ займётся моим обеспечением, размещением в городе – и вообще решит, что со мной, красивым таким, теперь делать.

Самое печальное было в том, что время подходило к обеду, и я мог банально не успеть решить все вопросы. Ведь надо было найти не только жильё и пропитание, но и нужных чиновников. А последнее – как известно, одна из самых сложных задач в развитой бюрократии. С годами чиновники приобретают удивительные способности по мимикрии и маскировке. Сольются с обивкой казённого кресла и будут наблюдать, как ты их ждёшь, ага!..

Вопрос с пропитанием, к счастью, удалось решить прямо в лекарне. Бойкая и сердобольная дама лет тридцати пяти, работавшая в приёмном покое, посмотрела на меня жалостливо, ещё разок заглянула в бумаги… А потом решительно сказала, что я ещё считаюсь пациентом, и направила в столовую. Где меня и покормили супом, котлетой, гарниром из печёных овощей – и даже компот из сухофруктов налили.

Так что в Покровск-на-Карамысе я выходил почти сытым, почти здоровым – и совершенно растерянным. Но я точно знал: если планы накрываются медным тазом, надо просто придумать новые планы. В конце концов, передо мной открывались перспективы моего нового сословия. И пусть жизнь мне предстояла рискованная, но если сильно постараться – можно и выжить, и преуспеть.

Мне было девятнадцать. Я был полон сил. И у меня в загашнике хранились воспоминания пяти десятков прожитых лет. Разве с такими стартовыми условиями что-то могло пойти не так?

- День добрый, ваш бродь! Документики готовим к проверке! – остановившийся рядом полудесяток ратников рассматривал меня сурово и подозрительно.

И я понял, что так просто от них не отделаюсь...

Том 1 - Глава 4

«Ишимский Вестник», 27 июля 2033 года.

«ВОЕННОЕ ОБОЗРЕНИЕ»

«Орда остановлена на третьем ряду пограничных застав», – сообщили сегодня в ставке Ишимского Воинского Командования.

Объединённые силы Ишимского княжества, Булгарского княжества и Царской Армии сумели сбить атакующий порыв орды. Благодаря самоотверженной борьбе застав первого и второго ряда, отрезанных в настоящее время от тыла, прореженные силы орды остановились на границе Тьмы.

К ленте соприкосновения подтягивается тяжёлая техника и дальнобойные системы. Установлены защищённые ретрансляторы сигнала. Особая беспилотная техника выполняет задачи по уничтожению живой силы в глубоком тылу противника. Авиация возобновила вылеты к ленте соприкосновения, однако сохраняется опасность появления летающих отродий, которые сумели в начале нашествия захватить небо.

Продолжается вывоз населения из пограничных посёлков. По данным Приказа Чрезвычайных Происшествий, более восьмидесяти процентов жителей первого ряда опасности и более сорока процентов жителей второго ряда опасности были вывезены в безопасные области на северной границе княжества.

«НОВЫЕ ДВУСЕРДЫ ПОПОЛНЯЮТ РЯДЫ ТЁМНОГО ПРИКАЗА»

По данным Тёмного Приказа, с начала нашествия Монгольской Тьмы было отмечено уже одиннадцать случаев Боевого Рождения. Что является самым большим числом за всю историю подсчётов и сохранения статистики.

И хотя в летописях упоминались такие случаи касаемо крупных нашествий, но ещё ни разу за полтора столетия на Руси не было такого численного пополнения двусердых. Как утверждают мудрецы и учёные, это косвенно подтверждает, что нынешнее нашествие Монгольской Тьмы не имеет сходных по своему размаху примеров в прошлом и ещё далеко от своего завершения.

К сожалению, осведомителям нашего вестника пока не удалось пообщаться ни с одним из новорождённых отроков. Тёмный Приказ свято хранит тайну личных данных этих людей. Всё, что пока удалось выяснить – это что сразу трое новорождённых отроков сейчас находятся в Покровске-на-Карамысе.

Наши поиски продолжаются.

На нашей странице в сети можно посмотреть подборку видео о надвигающейся со стороны Тьмы туче. А также – первые ролики о бурях, начинающихся на границе.

Читайте также:

Куда пропала Евдокия Мраморная? Следователь по особым делам Парамон Ёлкин рассказывает о ходе следствия по громкому делу.

Как стать двусердым? Куча-мала: слухи, домыслы и редкие твёрдые знания по вопросу.

Есть ли Тьма на Луне? И нужно ли отродьям Тьмы пить, есть и испражняться, расскажет мудрец Андрей Железный исключительно для нашего вестника!

Дочитав лицевой разворот «Ишимского вестника», я как-то совершенно расхотел читать дальше. Ей Богу, я даже передать не могу, насколько мне наплевать, куда, зачем и почему свалила модная нынче певица ртом и игрица на электрических гуслях Дуня Каменкова, она же Евдокия Мраморная.

Конечно, если её вдруг захватил злобный маньяк и теперь, весело хохоча, издевается над ней, девушку будет жалко. Но мы же тоже из каждого утюга слышали её завывания. Слышали и терпели. И никто наши уши не пожалел.

А о том, как стать двусердым, я, видимо, скоро буду знать больше, чем расскажут простым обывателям. Но никому ничего не скажу.

Наоборот, предприму все усилия, чтобы не попасться осведомителям вестника на улицах города. Ещё не хватало, чтобы мама узнала про моё новое сословие не от меня, а от акул пера, как их называли в прошлом мире.

Она же мне сожрёт мозг чайной ложечкой, намекая, какой я неблагодарный отпрыск. И что, мол, я весь уродился в дядю, который лет за пять до моего рождения свалил в багровый восход, преследуемый по пятам Тайным Приказом, и больше не появлялся в нашей жизни. И плевать ей, что единственный человек, через которого я в дядю мог бы пойти – это она сама.

Нет уж! Горькие вести о том, что её сын – теперь меченый, я принесу ей лично. Тогда, возможно, меня не проклянут и не отлучат от наследства, которое мне, правда, и даром не нужно. Потому что всё наше наследство – это домик-развалюха на окраине Ишима.

И – самое главное! – мне было глубоко фиолетово на то, есть ли Тьма на Луне, какают ли отродья, и надо ли им дышать.

А уж мнение одиозного, как сказали бы в моём прошлом мире, мудреца Железного по этому вопросу вообще лучше не знать. Причём никому и никогда: психика здоровее будет.

К слову, «Ишимский Вестник» – это вполне серьёзное ежедневное издание. Публикует официальную информацию по всему княжеству. А уж что тут несут в пустомельных вестях… Это здесь так жёлтую прессу зовут, если что.

Впрочем, даже эта газета, подаренная мне одним из ратников, которые отняли двадцать минут моего драгоценного времени – уже полезное приобретение. Равно как и начерченный на газетных полях маршрут до отделения Военного Приказа.

А это ведь был не последний дозор на улицах города…

Как оказалось, военное положение – это не шутка.

Насколько я понял, ППТ, или проверочно-пропускные точки, раскиданы по всему городу. Улицы патрулируются полудесятками, и все тут слегка на взводе. И не только потому, что Тьма подступает. Это ладно. А вот наплыв осведомителей со всей страны и пропажа нескольких десятков гражданских за неделю… Вот это уже серьёзный повод вводить «запретное время». То, что в моей прошлой жизни называлось комендантским часом.

Стоило серьёзно продумать свой путь до Военного Приказа. Иначе недолгий, в общем-то, маршрут мог занять весь оставшийся день.

Легче всего было доехать на общественном или частном извозе. Вот только что автобрички, что автобусы стоили денег, а у меня их не было. И если, выходя из лекарни, я ещё с усмешкой подумывал, что на билет могу просто и без затей наклянчить у остановки: «Люди добрые! Войдите в положение! Купите билет на свои сбережения!» – то теперь вполне отчётливо понял, что подобный финт ушами закончится для меня в военном околотке.

А самая главная беда в том, что моё сословие у меня буквально на лице отображается. Точнее, на правой щеке. А значит, если я нарвусь на тех самых осведомителей «Ишимского Вестника», они ко мне пристанут как банный лист – и не отобьёшься.

Поэтому идти мне предстояло не по центральным улицам, а закоулками и переулками, где повсюду рыскают дозоры. Эх, Фёдор-Фёдор! Не сумел ты себя поберечь, Фёдор! Впрочем, рефлексии я отбросил быстро. Вульфов боятся – на границе с Тьмой не служить.

Я уверенно двинулся по полупустой улице, при первой же возможности свернув во дворы многоэтажек. Конечно, там выше риск нарваться на местную шпану. Зато хоть будет польза от отметины на щеке: хулиганы ещё десять раз подумают, стоит ли со мной связываться. В конце концов, они-то не знают, что я им жопу подпалить не могу.

Покровск-на-Карамысе – это такой типический-типический город Русского Царства. В своей прошлой жизни я не особо увлекался чтением, но помню, что там были популярны книжки про всякие Российские Империи.

И вот что я вам скажу... Никуда ни Империя, ни Царство, ни Союз, ни любое другое Государство Российское не уйдёт от хрущёвок!

И пусть здесь у длинных домиков разной высотности, составленных из готовых бетонных блоков и плит, другое название – но без них не обойтись. Возникла эта застройка посреди двадцатого века на волне бурного роста населения, в целом – и городского населения, в частности. И называли её «петрушками».

Несложно догадаться, как звали царя, при котором велось строительство, да? Впрочем, при том-то царе-батюшке старались это название не вспоминать: уж больно гневался. А вот когда он преставился в конце семидесятых годов, и его сын, нынешний царь-батюшка, занял трон – так уже заговорили в полный голос.

«Петрушкой» застроили все города царства Русского. От Балканских земель до самого Камчатска и порта Тихого. Всё в рамках «упрощизма» – это такое направление в культуре. Однотипные коробки, поставленные одна за другой, заполонили российские города. Хорошо ещё, их тут строили покрепче, чем в моей прошлой жизни. Да и ремонт капитальный проводили регулярно. Вот и стоят они без проблем уже где-то лет семьдесят, если не больше.

К своей цели я пробирался тенистыми двориками, обходя пустые детские площадки и полупустые автомобильные парковки. И сначала всё шло отлично. По пути мне не попадалось ни дозоров, ни осведомителей.

А вот потом, как водится, начались проблемы.

Скажу честно: я сразу заподозревал, что городовым на меня кто-то стукнул. Ну незачем им так лихо появляться в тихом жилом квартале аж в составе десятка! Один автомобиль вырулил, блокируя мне выход со двора, между двумя домами, а второй перекрыл арку, из которой я как раз вышел.

Будь я простым мальчиком Федей – наверно, чесанул бы от страха. И это была бы моя очень большая ошибка. Но память Рыбакова живо подсказала, как себя вести. И для начала мне нужно было посторониться, сделав шаг к стене и изобразив из себя законопослушного дворянина царства Русского. Будто я просто стараюсь не мешать городовым исполнять свой долг. И в душе не подозреваю, что за мной-то, таким красивым, они и приехали.

Я даже сумел сохранить на лице спокойную заинтересованность, наблюдая, как из каждой машины выгружается по полдесятка городовых. И да, моё поведение их смутило, но, к сожалению, не настолько, чтобы не подкатить ко мне с серьёзными намерениями.

Шесть городовых низшего разряда, два городовых среднего разряда, один городовой высшего разряда… Ну и тот, видимо, кто на меня стукнул – дворник. Тоже полицейский чин, между прочим!

- Здравия желаю, ваш бродь! – поприветствовал меня городовой высшего разряда, остановившись в паре шагов, в то время как его подчинённые завершали манёвр по окружению преступника.

Меня, то есть.

Надо было что-то ему отвечать. А ещё у меня в голове крутилась какая-то важная мысль… Но я никак не мог поймать её за хвост.

- И вам здоровья! – благожелательно отозвался я после секундной паузы. – А что это, вы по мою душу таким числом приехали?

- Поступил вызов, ваш бродь, не могли не проверить! – отозвался городовой высшего разряда, пока я доставал временное удостоверение. – Человек, мужчина, в военной форме, идёт дворами. Крадётся, можно сказать, как тать! Что же так?

- Да вот, крадусь… – ответил я и, допустив улыбку на лицо, указал пальцем на газету у себя под мышкой. – Не читали?

- Читал, ваш бродь. В сети! – с достоинством человека, знающего все местные новости, отозвался городовой.

- Ну вот и я почитал, как из лекарни вышел… – ответил я, протягивая ему временное удостоверение. – Видели там про осведомителей, которые жаждут найти новых отроков, да?

- Видел, – кивнул городовой, сделав шаг вперёд и приняв у меня документ, который принялся со всей важностью изучать.

- Ну вот. А я совсем не хочу с ними встречаться, – признался я.

- Так и ехали бы на бричке! – удивился полицейский.

И вот тут-то я ускользающую мысль, наконец, поймал! Отчего настроение моментально поползло вверх. Что делать, если не можешь заплатить за транспорт?

Правильно!

Воспользуйся бесплатной государственной доставкой!

- Да если бы у меня хоть копейка была! – я усмехнулся и применил запретный приём: одновременное давление на жалость и патриотизм. – А то как доставили меня с опорной заставы первого ряда в драной форме и без денег, так и выпустили из лекарни. Сам не рад…

- Воно что… – кивнул городовой, вернув мне документы и искоса поглядев на дворника.

- А я-то откуда знаю, что и как? – начал оправдываться тот. – У меня приказ: проверять всё подозрительное!

- Извините, ваш бродь! – обернулся ко мне городовой, но было поздно.

Я уже попёр вперёд, как броневик:

- Да я и сам всё понимаю! Знаю, что подозрительно себя веду, но чего уж тут поделать!

На этих словах я, из чистой солидарности, сделал лицо виноватое и расстроенное… А потом озарил его радостной, словно луч света в тёмном царстве, улыбкой:

- Господа полицейские, но раз так получилось, что я уже отвлёк вас от службы, и вы уже тут… А не поможете ли вы бедному отроку добраться до отделения Военного Приказа? А то ведь так и буду все дозоры и полицейские отделения по пути собирать… А мне ещё идти одиннадцать кварталов, если не ошибаюсь.

- Так это… – городовой вопросительно глянул на дворника, а тот лишь махнул рукой:

- Ну мне-то один квартал вернуться, не развалюсь! Добросьте его благородие, в самом деле… Там на следующем участке Антипов, а он и без всякого военного положения даже коляски у мамаш доглядывает!..

- Садитесь, ваш бродь! – радушно предложил городовой, указав на машину у меня за спиной. – Быстро доедем… А вы, мужики, давайте-ка назад в отделение! Мы-то быстро, туда и обратно…

Поскольку сословием я городовых перерос, то место мне уступили на переднем сиденье. Рядом с водителем, которым и был старший городовой. А три дюжих молодца чином пониже как-то умудрились все вместе втиснуться на заднее сиденье.

Смотреть на них было больно. Но память Рыбакова настаивала на том, что даже в таких мелочах надо соответствовать. Поэтому я постарался принять ситуацию как данность. В конце концов, стесняться тут было нечего. За меня государство пять тысяч рублей платило тому, кто найдёт. А за найм нового городового кадровый работник получал обычную зарплату.

- Что там на первом ряду-то, ваш бродь? – пользуясь случаем, решил узнать из первых рук старший.

- Плохо там… – нахмурившись, честно признался я. – Моей сто тринадцатой больше нет, сто одиннадцатой – нет. И сто четырнадцатой нет. Только сто двенадцатая ещё держалась, и то, потому что там двусердый окопался. Патроны не подвозят, «Чайки» не прилетают. А орда прёт и прёт сплошным потоком.

- Вас-то вывезли как-то, ваш бродь! – заметил один из городовых с заднего сиденья.

- И тяжёлых заодно забрали. Десятника моего без ног вывезли. Только я даже рассказать не могу, как: уже без памяти был, – пояснил я. – Но с этим всем боярин помог. Скорее всего, вертушку он же прикрывал.

- Эх, беда-то какая… – выдохнул старший, выруливая на улицу и поддавая газу. – Думаете, первый ряд не устоит?

- Я всю картину не видел, – ответил я. – Но если судить по нашему участку, дело дрянь. Как снаряды и ленты для пулемётов кончаются, так и всё. А следом и защитный купол падает. Если двусердого на заставе нет, то удержать её почти без шансов.

- И что, много убитых-то? – поинтересовались с заднего сиденья.

- У меня стрелковый десяток был. За стенами-то ещё держались. Из четырёх стрелковых десять человек живы были. А вот когда на прорыв в сто двенадцатый шли, там только двое осталось. Пятеро из одного десятка на какое-то неизвестное отродье нарвались: они последними уезжали. А нам не повезло жнеца привлечь. Ушли только я и десятник…

- Так он же без ног? – удивились сзади.

- Если так-то, то шёл только я. Он на мне ехал, – пояснил я.

- Блин, а я ведь на сто тринадцатой два месяца служил! – заметили с заднего сиденья.

- Хорошо, у меня сын вернулся три недели назад… – вздохнул старший, шмыгнув носом. – Тоже на первом ряду служил в стрелковом. Он у меня с убеждениями парень. Не знаю, что бы я сейчас делал…

- Хорошо, что вернулся, – очень серьёзно ответил я. – Сейчас бы не знали, жив он или нет.

- Да уж…

К отделению Военного Приказа подъезжали молча, каждый думая о своём. Меня, честно говоря, накрыло флешбэком. Мелькал перед глазами кровавыми картинами последний бой на первом ряду.

- Приехали, ваш бродь! Удачи вам! – сообщил старший, останавливая машину рядом со шлагбаумом.

- И вам, господа! И спасибо, что подвезли! Не знаю, как добирался бы.

Говорят, что доброе слово и кошке приятно. С городовыми мы расстались если не друзьями, то уж точно не врагами. Они с чувством хорошо выполненной работы поехали в отделение, а я, довольный тем, что быстро доехал – отправился в жернова бюрократической машины Руси.

Ещё не добравшись до входа в здание, документы я показывал четыре раза. На входе на территорию, на подступах к лестнице, у сканирующих рамок на первом пролёте и перед дверью.

Зато, пока шёл – обратил внимание, что на автомобильной стоянке застыли тяжёлые огнемётные системы. Военная машина Руси, как паровоз, набирала обороты, сгоняя солдат и технику к границам с проснувшейся Тьмой. Радовало то, что мне в ближайшее время в бой не идти. Вроде бы отроков сначала положено обучать, а уже потом кидать в самое пекло.

Правда, не стоило забывать, что этот город, где я сейчас, находится почти на границе. С высокого крыльца Военного Приказа виднелась тёмная полоса туч на юге. Там сейчас Тьма пыталась продавить оборону людей, чтобы откусить ещё кусочек территорий. Или хотя бы просто навести шороху, нажравшись под шумок.

Само собой, когда я наконец-то попал внутрь здания, мне снова пришлось предъявлять временное удостоверение. На сей раз – охране в приёмной. А потом и ещё раз на стойке. Пожилой военный в чине сотника внимательно проверил бумагу, прогнал её через какое-то устройство, неторопливо подвинул к себе клавиатуру терминала…

И так же неторопливо принялся щёлкать по клавишам, вбивая данные.

- Глазик к считывателю поднесите, ваш бродь! – попросил он, выставляя на стойку сканер сетчатки, как эту штуку в мире Андрея называли.

Я послушно поднёс свои органы на опознание. Считыватель поморгал красным, а потом приветливо подмигнул зелёным. Совпала, значит, сетчатка с базой.

- Седов Фёдор Андреевич… – оценивающе проговорил мужчина, будто только сейчас узнал моё имя.

Хотя, наверно, для него так оно и было. Верить временным документам он не собирался, и до подтверждения личности я был для него никем. Военная бюрократия в этом плане, по сути, почти ничем от гражданской не отличается. Без бумажки ты – букашка. А с бумажкой – уважаемый налогоплательщик.

- …Рядовой… – продолжив исследовать мою скромную личность, осуждающе добавил сотник.

- Бывший! – в тон ему ответил я.

Очень хотелось показать язык и сказать: «Не завидуй!», но за краткий миг морального удовлетворения пришлось бы платить долгим ожиданием в приёмной. Не надо злить человека, от которого зависит то, как быстро тебя примут, верно? Он тут власть, а не молодые лоботрясы, неспособные уследить даже за собственными носками.

- Почти бывший! – въедливо поправил сотник. – Пока ещё не перевели.

- И верно! – согласился я. – Тогда пока ещё рядовой.

Глядя, как неторопливо мужчина клацает по клавишам, очень хотелось самому зайти за стойку и поклацать за него. Но я, конечно, сдержал эти порывы мятущейся юношеской души.

- Перевод в Тёмный Приказ. Присвоение титула «отрок», – проговорил сотник Очевидность.

- Так точно, господин сотник! – отозвался я, чем, наконец, невероятно порадовал военного.

Пальцы по клавишам застучали бодрее, а густые усы величественно встопорщились над губой. Ну просто хоть сейчас на доску почёта с подписью «Гордость царской армии»! Федя и сам был сообразительным мальчиком: понимал, что к любому можно нащупать подход. А уж с багажом знаний от Андрея Рыбакова я и вовсе легко находил нужные слова.

Так-то подход и вправду можно найти к любому. Ну почти. Главное – не перепутать и не дарить сотнику шоколадку, которую приготовил для милейшей секретарши. Тут нужен либо армянский арбун (в моей прошлой жизни его называли армянским коньяком или армянским бренди), либо что-то такое, что подогреет самолюбие высокого чина: правильные слова, уважительное отношение…

Человек – существо сложное и социальное. Порой эфемерное признание заслуг для него важнее, чем материальные блага. Раз уж возникла такая коллизия, что дворянин оказался на короткий миг обычным рядовым, то не надо выпячивать больную гордость и стучать себя в грудь, требуя от сотника царской армии в ножки кланяться. Он в любом случае для страны сделал в свои годы больше, чем я.

Погладь его самолюбие, потешь его высокомерие – и он быстро-быстро сплавит тебя с глаз долой, пожелав напоследок удачи и назвав «вашбродием»: мол, признаю и твой титул, и твоё новое положение в обществе. Но ни в коем случае не лишай его краткого мгновения счастья!

И я не стал. Ну не дурак же я, верно?

- Дело я отправил, – сообщил сотник. – Ваше удостоверение, ваш бродь. Проходите к сто шестому кабинету и ждите вызова.

- Покорнейше благодарю! – не упустил я случая ещё разок потешить душеньку сотника, за что заслужил благодарный кивок.

Сто шестой кабинет отличала дубовая массивная дверь и бронзовые ручки в виде «вздыбленного барса» с «солнышком» на декоративной накладке и «пикирующим соколом» на торце стержня. Все три государственных символа на одной несчастной дверной ручке… Это была прямо-таки заявка на успех!..

Табличка на двери гласила: «Старший голова Военного Приказа Соболев Максимиан Менеевич».

И вот тут мне память Рыбакова ничем помочь не могла. Она только «агрилась» на пикирующего сокола. Уж больно он напоминал тамги, которые Рюриковичи использовали до прихода Тьмы. А эти тамги Андрей из-за некоторых ассоциаций своего мира очень не любил.

Зато здесь мог помочь мальчик Федя, который быстро и по полочкам разложил то, что видел. Вздыбленный барс был почти официальным гербом Руси. Дело в том, что до нормальной геральдики в этом мире так и не дошли: перед лицом Тьмы и её отродьев как-то не повыпендриваешься. Поэтому, чтобы долго не думать, в герб Руси перекочевали стоящие на дыбах барсы со щитов дружинников.

И появление барса на двери означало, что за ней сидит лицо государственное, облечённое властью и серьёзными полномочиями. Абы кому барса на кабинет не повесят – это ж понимать надо!

Ну а солнышко было неофициальным символом дворянского сословия. Оно появлялось на круглых выпуклых щитах знатных ратников, со временем перекочевав на «гражданку». И появление этого символа на дверной ручке означало, что сидит тут человек непростой, родовитый – но не двусердый.

Даже у дворян не все члены рода обретали чёрные сердца. И тогда им была прямая дорога в царскую армию. Там их быстренько брали под крыло члены династии Рюриковичей – на что и намекал, видимо, пикирующий с дверной ручки сокол. По стилистике он, правда, сильно напоминал двуглавого орла, который здесь остался за Ромеями и династией Палеологов, уже в третий раз вернувшейся на цареградский престол.

Ну так братья по вере… Неудивительно, что Рюриковичи по здравому размышлению косили под более древний род Палеологов. Это в мире Андрея один из Рюриковичей себе Софью в жены заполучил. А тут о ней и не помнил никто: может и вообще не родилась.

В общем, по всему выходило, что за дверью сто шестого кабинета меня поджидает высокопоставленный чиновник, родовитый аристократ и верный союзник взявшей его под крыло династии русских царей.

Вот и пришлось мне думать, как к этому ужасу подступиться… Причём тут надо было самому мозгами ворочать, а не в Андреевой голове копаться.

Будучи рядовым солдатом-срочником, я бы и на пушечный выстрел к этому кабинету не был допущен. Не было во мне, пока я двусердым не стал, ничего такого, чтобы удостоиться приглашения.

А всё, чем могла помочь память Андрея – так это подсказать, что мне предстоят серьёзные «смотрины». Сейчас меня морально препарируют, проверят на верность и сообразительность…

А затем отправят подробную характеристику в Тёмный Приказ, где по результатам повторной проверки уже будет вынесен вердикт: стоит ли тратить на мальчика Федю ресурсы и время уважаемых людей.

Что я мог сказать себе в тот момент?

- Добро пожаловать в мир большой власти или ещё большего облома, Фёдор! Вот сейчас и узнаем, из какого теста слепилась твоя двойная личность, и каким ты будешь пирожком!

Чтобы не маячить посреди просторного коридора, я осторожно присел на стул для посетителей и стал ждать. Через минуту к кабинету промаршировала красивая девушка в военной форме и с моими, видимо, документами в руках. Постучавшись в дверь, она вошла и всего через двадцать секунд вышла. При этом в мою сторону она даже не глянула, будто меня здесь не существовало. Так и исчезла, равнодушно стуча каблучками в направлении приёмной.

Ещё через пять минут дверь открылась, и на пороге застыла серьёзная дама в годах, которые никак не удавалось прочитать. На неё легко ложился любой возраст от тридцати до пятидесяти. Просто женщина, просто функция, просто скала! Такой не нужны шоколадки и подарки. Такой лучше нести сразу чью-то голову… Можно даже свою… На блюде… На золотом блюде, само собой. Бижутерия тут не катит.

- Седов Фёдор Андреевич? – с профессиональным равнодушием уточнила она у меня.

А я встал и, самым вежливым образом кивнув, одновременно поклонился. И, понятное дело, продублировал всё это голосом:

- Точно так! Добрый день!

- Добрый день, ваше благородие! – одобрительно приподняв самый уголок брови, отозвалась женщина. – Проходите. Его сиятельство ждёт вас.

Сиятельство – значит, князь. Скорее всего, безземельный, но от этого не лучше. Если окажется молодым – оттопчется он по мне, как стадо слонов, мстя за собственную обычность и моё раннее двусердие. А если в годах – здесь уже возможны варианты.

С замиранием сердца я вошёл внутрь, в небольшую приёмную, где трудилась доверенная дама, как тут называли секретарей. И остановился, ожидая приглашения в следующую дверь. А дама прошествовала мимо, обдав меня лоском холодной идеальности, и, постучав в следующую дверь, дождалась возможности заговорить.

- Седов Фёдор Андреевич, отрок, – сообщила она обладателю кабинета, а я замер, как кролик, боясь пропустить ответ.

- Жду… Ознакомился… – прозвучал глубокий голос, какой появляется у мужчин глубоко за сорок. – Пусть войдёт.

- Проходите, – доверенная дама указала на дверь.

Когда я вошёл, внутри меня в тесных объятиях сплелись два чувства. Облегчение оттого, что армейскому голове оказалось за шестьдесят, а значит, он уже давно смирился с отсутствием чёрного сердца.

И мандраж перед серьёзным разговором, который определит мою дальнейшую судьбу.

Как и положено вежливым девятнадцатилетним мальчикам, проходящим службу в царской армии, я застыл на пороге. Ровно так же, как до этого делала доверенная дама. И, выждав для приличия секунду, постучал, что заставило массивного мужчину, сидевшего за ещё более массивным столом, оторвать голову от бумаг.

После чего я, наконец, получил возможность доложить:

- Рядовой Седов для перевода прибыл, ваше сиятельство господин голова! Разрешите войти?

- Проходите, Седов. Присядьте, расслабьтесь, я скоро закончу, – пригласил он меня, разглядывая из-под густых бровей.

Ну уж нет, хитрый ты старый жук! На это я не поведусь ни в коем случае. Никакого расслабления! Только ровная походка и кол в заднице до самого затылка, не дающий ссутулиться!..

И в таком виде я просижу столько, сколько надо!

Всё же я не только девятнадцатилетний мальчик Федя. Ещё я старый силовик, который сам такое с молодыми практиковал.

Не дождёшься, Максимиан Менеевич.

Том 1 - Глава 5

Из дневника мальчика Феди, написанного на неизвестном языке

Энергия! Вот основное отличие этого мира от прошлого. В прошлом мире всё зиждилось на электричестве. А, следовательно, ценилось то, из чего это самое электричество можно было добыть: уголь, нефть, газ, уран, солнце, ветер – всё в дело шло. Мне кажется, если бы в том мире можно было легко добыть энергию из реголита, Луну уже копали бы всем миром.

Здесь всё иначе, хотя и электричество есть, и двигатель внутреннего сгорания известен. Но самая дорогая энергия тут иная. Та, которая есть у меченых. Именно вопросами её хранения, преобразования и накопления местные учёные и озабочены. Потому что именно она дарит здешней энергетике такую фантастическую эффективность, о какой в моей прошлой жизни и мечтать не могли.

Есть, конечно, прототипы и «бестеневой» техники, которую я знал по прошлой жизни. Но это так, баловство. «Тенька» используется везде: от простейшей электроники до обычной батарейки. Она как правильная приправа: щепотка той же соли делает всю еду вкуснее. Вот и «тенька» способна превратить обычную батарейку в блок питания космического корабля.

Утрирую, конечно… Но Феде тут подарили пару лет назад радиоуправляемый автомобиль, который в первые несколько месяцев всем двором гоняли – так до сих пор батарейку менять ни разу не пришлось.

- Кхм… Угу… – старший голова Военного Приказа Соболев Максимиан Менеевич уже десять минут пытался заставить меня нервничать.

Сначала просто читал личное дело, хмуро поглядывая из-под густых бровей. Если бы я расслабленно уселся в мягкое кресло, как было предложено ранее – уже давно бы чувствовал себя не в своей тарелке, пытаясь принять вид строгой гимназистки на приёме в борделе. Вот только в мягком кресле, в котором можно утонуть, такое не получится…

Но я-то тёртый калач! Точнее, мой Андрей – тёртый калач. Он вообще-то в курсе всех этих приёмов. Плавали, знаем!

«Проходите, чувствуйте себя как дома, можно даже закурить», – сказал следователь НКВД врагу народа, направляя лампу в лицо.

Так что я сразу занял позицию не в кресле, которых перед рабочим местом его сиятельства Соболева было аж две штуки, а на одном из стульчиков, которые стояли за небольшим вытянутым столом. То есть сразу обозначил, что я тут не титулованный гость, а обычный подчинённый. Титулами Соболева не удивить – он их в детстве вместо молочной смеси жрал.

Кабинет у его сиятельства был, конечно, шикарный. Здоровенная комната метров, наверно, на двадцать квадратных. Стол хозяина стоял напротив двери, в углу. Тут фен-шуями не увлекаются, вот и не испытывают моральных терзаний от подобной планировки.

Зато кабинет, благодаря такому расположению стола, чётко делился на две части. Вдоль одной стены шла гостевая зона с теми самыми креслами и удобным журнальным столиком, на котором стоял графин с янтарной жидкостью. А вторая часть – рабочая, для совещаний: с вытянутым столом и шестью стульями.

Выбирая себе место, я предпочёл усреднённый вариант. Уселся на один из стульев в рабочей зоне, развернув его так, чтобы смотреть на хозяина кабинета.

Спина прямая, лицо спокойно-отрешённое. И по сторонам поглядываю, чтобы, значит, интерес изобразить. Мне же девятнадцать лет! И я в таком высоком кабинете впервые. Поэтому никакой внутренней расслабленности я изначально не чувствовал, а многозначительные взгляды Соболева мог слегка игнорировать – и так до предела напряжён.

Вот и пришлось его сиятельству переходить к усиленным методам нагнетания саспенса, как сказали бы в моей прошлой жизни.

Он стал покашливать, а потом ещё и «угукать». Читает-читает, а затем вдруг горло прочистит, скажет это своё: «Угу!», зыркнет на меня – и снова читать. Каюсь, вот тут я пару раз не удержался и поёрзал задницей по дорогой обивке стула. Неуютно-то как, а?!

Дело Соболев читал ну уж очень вдумчиво. И это при том, что оно у меня было тоньше гимназического доклада по природоведению. Полевая мышь или кармыш и то куда интереснее, чем обычная человеческая особь из пригорода Ишима, поступившая на обычную военную службу. Нечего там настолько долго читать, не-че-го!..

- Ну что же… Поздравляю, ваше благородие, с получением второго сердца… – проговорил, наконец, голова, закрывая тонкую папочку и внимательно глядя на меня.

А я, по заветам из прошлой жизни, состроил вид лихой и придурковатый, дабы разумением своим начальство не смущать:

- Благодарю, ваше сиятельство!

- Служил хорошо, без серьёзных нареканий, – продолжил Соболев, разглядывая меня, как какую-то букашку на стекле под микроскопом. – Хотя история с обстриженными и покрашенными в белый кустами шиповника… Хм… Молодость.

Ну вот какой подлец донёс, а? Замяли ведь этот наш прикол… Ну подшутили самую малость над ребятами в дозоре, было дело… Но зачем в личное дело-то это заносить? Или, может, там ещё и листик со свидетельскими показаниями имеется?

- Мы вот в своё время тоже дурака валяли… – доверительно признался Соболев. – Тоже потом скандалы заминать приходилось. А потом они всё равно всплывают…

Ешь глазами начальство, Федя! Ешь глазами начальство!

Ах да! Спроси, что делали-то! Прояви, так сказать, живой интерес.

- А какие шутки использовали, ваше сиятельство? – он всё равно не ответит, но если я не поинтересуюсь, а понимающе улыбнусь, то вся история с моим возрастом посыплется, как карточный домик.

- Не скажу! – ухмыльнулся Соболев. – Сами придумывайте.

Помолчали. Я продолжал преданно смотреть на голову, а тот явно раздумывал, как бы ещё меня помучить. Само собой, я его этими своими трюками не провёл: мужику на вид лет шестьдесят-семьдесят. Хотя с возможностями, которые есть у аристократов – может, и вообще целая сотня. И видел он за всю жизнь таких, как я, десятки тысяч.

Но есть определённые правила поведения. И их неукоснительное соблюдение – это что-то вроде ритуала. Если тебе девятнадцать лет, ты рядовой воин армии Руси и пандидактионов не заканчивал – делать умное лицо, что называется, западло. Не надо в таком возрасте слишком умным быть. Чревато это. И слишком подозрительно.

А вот лихим – надо. И придурковатым – желательно.

Я ведь и в том приколе с кустами участвовал для поддержания реноме. Дурацких приколов мне и в жизни Андрея хватило с головой. Но если я, молодой солдат, ни разу на какую-нибудь дурь не подпишусь – это повод для сотрудников Тайного Приказа повнимательнее ко мне присмотреться.

- Тяжело там пришлось? Да, вой? – зашёл Соболев с другой стороны.

Подленько зашёл… Не положено так заходить. Что там на передке было – на передке и должно остаться. Мои переживания, моя боль, моё тревожно-депрессивное расстройство и флэшбеки… Это всё моё! Это личное, только для меня! И ещё немного – для лекаря, чтобы таблетку дал для нормализации сна...

А для начальства – это долг воина и мужчины. Который ты либо выполнил, либо не выполнил. А большего начальству знать необязательно. Мы убивали – нас убивали. Я выжил. Точка. Но отвечать что-то надо, и эмоций подпустить желательно...

- Неожиданно было, ваше сиятельство… – я постарался сделать вид, будто сдерживаюсь, что, собственно, было не так уж далеко от правды. – Но мы выполняли долг.

- И выполнили, – одобрительно кивнул Соболев.

Перед тем как я вошёл в этот кабинет, его хозяин с гарантией успел узнать, что случилось с моим десятком и моей сотней. Просто не мог этим не поинтересоваться. Он ищет мои болевые точки. Пытается нащупать и надавить, чтобы я начал тут верещать, пуская слёзы, сопли и раскрывая душу.

И это будет худшим, что я могу сделать.

Такие никому не нужны. Такие эмоциональные тряпки завтра сядут в кабаке, накидаются по самые брови – и выложат военные тайны первому встречному-поперечному. И плевать, что в девяти случаях из десяти этот самый встречный-поперечный будет из Тайного Приказа. В одном-то, самом последнем случае, это действительно будет тот, кому ничего нельзя рассказывать.

- Матери своей сам новости сообщишь? – снова рубанул по больной мозоли Соболев. – Или нам подсуетиться?

Знают они о моей семье всё... Даже больше, чем я сам знаю... Знают и характер матери, и её отношение к двусердым. И про дядю моего знают. И про отца. Всё они знают. И будут использовать.

- Сам сообщу, ваше сиятельство! – бодро ответил я.

- Не прибьёт? – хмыкнул Соболев. – Она у тебя дама с характером…

- Так я по телефону сообщу, ваше сиятельство! За двести вёрст не дотянется! – всё так же бодро и лихо ответил я.

- Я бы на твоём месте не был так уверен, – отозвался голова.

А я и не уверен. Но отвечать тут ничего не надо. Разве что улыбнуться и руками развести: мол, бой план покажет. Сначала долбанём – а там посмотрим.

- К родителям друга своего пока не суйся… – Соболев снова поднимал те темы, которые были наиболее болезненными.

И делал это расчётливо, изображая заботу о молодом вое. Но при этом прощупывал, зараза, со всех сторон. Егор был мне дорог. Хороший парень, честный, весёлый и верный. Таких друзей, если появились, терять нельзя. А я – потерял.

- Похоронку мы сами донесём, – выдержав паузу, добавил Соболев. – Сейчас им тебя видеть не надо.

Я кивнул, соглашаясь:

- Так точно, ваше сиятельство!

Братьев и сестёр у Егора не было. Редкое явление для этой Руси, к слову. Стараются заводить трёх-четырёх детей. Смертность тут, местами, высокая. Вроде и медицина на высоте, и лекари двусердые есть… А всё равно вечная война собирает свою жатву.

Но бывает так, что после первых родов уже других детей не заведёшь. А Егор и сам был поздним ребёнком. Его любили, над ним тряслись… Но не уберегли. Он мёртв – я жив. И это горькое «почему?» всегда будет читаться между строк.

- Как сам считаешь, могли бы лучше отбиться? – задал вопросик с подвохом Соболев.

Могли мы лучше отбиться? Могли! Больше припасов на складах, больше патронов, больше энтузиазма у лётчиков – и орда бы даже до второго ряда застав не добралась.

Мозгами-то я понимаю, что имел место банальный просчёт планирования и снабжения. Вот только говорить этого вслух не надо. И даже думать не надо: в глазах мысли отражаются не хуже, а даже и лучше, чем перед менталистом, который мозги выворачивает.

В общем, не надо начальству на само же начальство жаловаться. И не моё это дело. Вот так сейчас и надо отвечать. Сделал всё, что мог и чего не мог. А дальше сами думайте, ну а моё дело маленькое. Вот когда моё дело большое будет – тогда и буду отвечать.

- Не могу знать, ваше сиятельство. Сделали, что могли, – отозвался я. – Действовали по уставу и инструкциям. На своих местах выложились полностью. И даже больше.

- К вам-то вопросов особых нет… – с сожалением заметил голова.

Хотят они жалоб, ещё как хотят. Им тоже нужно понимать, что да как. Вот только моя жалоба – это плюс для них и минус для меня. Не поведусь: сами разбирайтесь, кто там у вас рукожоп в ставке. Главное, что это не я.

- Что дальше делать собираешься, вой? – ухмыльнулся Соболев.

А вот уже и добрались до новых граней анализа… Что я собираюсь делать? А я почём знаю, что мне делать? В карманах жаба удавилась, а мыши даже повеситься негде: потому что холодильника нет.

Был бы Федей – пожаловался бы. И меня бы поняли.

Но я-то не Федя. Понимаю, что сейчас не надо из себя бедного родственника строить. Вот только опыта Андрея уже не хватало, чтобы сейчас легко и просто подобрать правильный ответ.

Но есть и универсальный рецепт. В каждой непонятной ситуации коси под дурака!

- Не могу знать, ваше сиятельство! Приказов не поступало! – я добавил на лицо кривую улыбку. – Готов служить!

Я бревно! Я бревно! Куда несёт меня река – туда плыву сам. Так что неси меня, река! Неси! А я – бревно! И вообще, у меня ещё срочная служба не кончилась... Могу и дураком побыть...

- К слову, службу мы твою прекращаем… – постучав пальцами по столешнице, задумчиво проговорил Соболев. – Приказ я подпишу. Получишь в отделе кадров. Поступил запрос на твой перевод в Теневой Приказ. Оснований отказывать у меня нет. Ты теперь – ваше благородие и двусердый. А значит, тебе учиться надо. Больше пользы принесёшь.

- Так точно, ваше сиятельство господин голова! – очень серьёзно кивнул я.

Можно, конечно, было поиграть в игру «найди, где тут камеры, которые за тобой следят»… Но я не стал. В моём юном возрасте ещё не положено быть завзятым параноиком. Хотя так-то я отлично понимал: сейчас на меня смотрит не один только Соболев.

Все мои ответы анализируются, все мои реакции разбираются на кирпичики, а дыхание с сердцебиением дотошно измеряются – несмотря на то, что никаких аппаратов ко мне не подключено.

Что и неудивительно.

На Руси двусердов не так уж и много. В лучшем случае, два процента от населения. А, скорее всего, и того меньше.

Появление нового двусерда – это событие. Это повод присмотреться к нему, выявить болевые точки, а дальше – опутать по рукам и ногам, не давая глупой и эгоистичной мысли «а не пуститься ли мне в свободное плавание?» даже появиться в его голове.

Простые, казалось бы, вопросы Соболева – это прощупывание новичка. И ответы, которые я даю – это так, цветочки, всего лишь поверхностный уровень анализа. А вот как я себя веду, как реагирую на вопросы, сколько думаю над ответами… Это уже серьёзнее. Они всё учтут. И всё проанализируют. А потом в личном деле возникнет короткая приписка:

Строил из себя дурака на встрече со старшим головой. Скрытничал и пытался сойти за умного. Требуется дополнительная проверка.

И меня будут снова проверять. Пока не докопаются до сути. Пока душу не вывернут наизнанку, пока не найдут те слабости, на которых можно играть ту мелодию, которую им захочется.

И да, потом я всё это узнаю…

Спустя годы, когда уже прочно застряну в системе. Когда и сам стану её частью. Прямо как у Андрея и случилось. Чего уж там, даже его бизнес был придатком системы, из которой он вышел…

Он мечтал стать независимым, а в результате продолжил класть жизнь на благо системы. Сколько раз ему приходилось поступаться интересами бизнеса, чтобы помочь бывшим, которые не бывают бывшими?

Потом он, конечно, понял, в чём тут фишка. Но изменить уже ничего не мог. К пятому десятку не было никакого самостоятельного Андрея – была часть системы. И сам Андрей уже процентов на пятьдесят был системой, и только на оставшиеся пятьдесят процентов – Андреем. Может ли человек выжить только с половиной тела? А если рвать связи, то исключительно так – по живому. И он смирился, оставшись целым Андреем, но частью чего-то большего.

Не на кого тут обижаться, не на что злиться. Система всегда берёт своё. Её для этого создавали, её для этого настраивали. А всё, что может сделать каждый конкретный человек, попав в систему – не потерять себя в ней. Не стать всего лишь придатком бездушной государственной машины. Сохранить в себе слабого, но настоящего человечка, который сможет вести самостоятельную жизнь.

Вот Андрей не смог. Жизнь катилась по инерции. Ни жены, ни детей, ни друзей, ни живых врагов. Один лишь суррогат жизни. Хороший дом, интересные хобби, длинные отпуска. И всё это было ему не нужно...

Мир Андрея был похож на армянский лаваш. По консистенции – резина резиновая. По вкусу – только запах дыма из тандыра.

Начинки к лавашу не прилагалось. Потерялась где-то по пути.

В этот раз хотелось бы остаться шаурмой. Радоваться маленьким радостям, чувствовать вкус жизни, оставить свой след в вечности… И не только в виде пятна от майонеза, которое засохло на сером асфальте.

Кстати, шаурма тут, в этом мире, есть. Весьма неплохая.

- В Тёмный Приказ ты уже не успеешь, – подвёл разговор к завершению Соболев. – Так что, твоё благородие, советую заглянуть после кадров в бухгалтерию. Там тебя ждёт окончательный расчёт по нашему ведомству и именная карта.

- Благодарю за совет, ваше сиятельство. Так и поступлю! – отозвался я.

- В приёмной спроси, где лучше поселиться, – посоветовал голова. – Там подскажут места по карману.

А ещё подскажут подведомственные заведения, где за мной приглядят, ага... Куда бы я оттуда ни направился – везде за мной проследят. И выбор места отдыха сразу будет занесён в личное дело. Правда, отказываться всё равно нельзя. Это ещё подозрительнее. Вот если бы родственники были в Покровске… Тогда другое дело.

Но чего нет, того нет.

А я, между прочим, человек молодой. Мне медсестричка коленки строила в лекарне, и глаза у неё были – во! Ведьма!

- Так точно! – только и сказал я, покрепче сжав челюсть.

- Ну, на этом всё… – кивнул Соболев.

- Р-разрешите идти, ваше сиятельство? – поинтересовался я для проформы.

- Подожди. Тебя моя доверенная проводит, – Соболев потянулся к трубке телефонного аппарата, стоявшего на столе, но в дверь уже осторожно постучали.

- Ваше сиятельство? – раздался голос доверенной.

- Нина Степановна, проводи Седова в отдел кадров к Вадиму Фёдоровичу! – попросил ни разу не удивлённый Соболев.

А чему тут удивляться? Эта самая Нина Степановна с ним рука об руку идёт с младых лет. Без всякого личного подтекста. Просто доверенное лицо, которое за годы совместной работы научилось читать мысли начальства. Хороший навык, между прочим!

В сопровождении женщины-функции (она же скала в юбке) я покинул кабинет головы и доплыл по бурным ведомственным волнам до отдела кадров. Там меня заставили подписать кучу бумажек.

Зато мне было выдано постоянное удостоверение личности. В виде браслета на левую руку, с моими регистрационными данными, выбитыми на внутренней стороне. Материал браслета напоминал то ли пластик, то ли бумагу, но при этом не боялся воды, жара и вандализма. В разумных пределах, конечно. А ещё теперь все мои данные можно было считать с встроенного чипа устройством связи.

Дальше мой путь лежал в святая святых любой организации – в бухгалтерию. Куда меня любезно проводил младший служащий отдела кадров. А там меня пристально рассмотрели суровые дамы бальзаковского возраста, хоть в этом мире и не был известен Оноре де Бальзак, и послали…

В кабинет главного бухгалтера.

И началась жестокая война за окончательный расчёт!

Ты! Да-да, именно ты! Ты можешь быть каким угодно суперкрутым и непобедимым воином, но это сражение тебе, парень, не выиграть. Никому не выиграть. Это поле боя всегда остаётся за тылом. И там, где ты требуешь поднести патронов, они тебе суют под нос уведомление об исчерпании бюджета. И плевать, что враг уже в окопы лезет! Нет бюджета – нет патронов. Не повезло.

И даже при окончательном расчёте они постараются сэкономить по мелочи. Ведь, как известно, копейка рубль бережёт.

Но тут я тоже что-то мог. Немного, но – мог!

Два комплекта порванной формы за последние сутки боёв? Увольте, господин бухгалтер! Не я их рвал, а отродья Тьмы. Вот с них и спрашивайте!

Потерянный штык-нож из хладного железа? Не потерянный, а использованный строго по назначению! Не надо грязи!

Новый комплект формы с доставкой в лекарню? А вот тут да, списывайте. Конечно, иначе мне бы пришлось ходить по улицам этого милого городка абсолютно голым… Однако это, понятное дело, вас, уважаемая бухгалтерия, не волнует.

Нет-нет! Я себе срочную карточку не просил! Это ваше пожелание, а я тут ни при чём. Верните двадцать пять копеек в ведомость, будьте добры!..

Итого вышло три тысячи пятьсот сорок девять рублей девяносто четыре копейки. Это жалование за время службы. Минус пять рублей двенадцать копеек – за комплект формы. Плюс тридцать четыре рубля восемьдесят копеек – боевых. Минус сорок четыре рубля четырнадцать копеек – штрафы.

И плюс пятьсот рублей за хорошую службу – от Соболева, который, видимо, неплохо знает свою бухгалтерию.

В результате – четыре тысячи тридцать пять рублей сорок четыре копейки. Для нищего я сказочно богат!

Из бухгалтерии я вышел выжатый, как лимон. На левой руке уютно уместилось удостоверение личности и карточка. Да, тут с карточками гораздо удобнее, чем в моём прошлом мире. Никто с собой пластиковые не таскает – только чип. Как только удалось отказаться от магнитных лент, от них немедленно избавились.

Карточка постоянно на связи с удостоверением. Без этого с неё ни оплатить, ни снять ничего нельзя. Полная цифровизация жизни и никаких церковных протестов. Наоборот, благословение на сие благое дело. Ибо меньше воровать будут.

Тем не менее, наличности это не изжило. Так что в нагрудном кармане формы уютно пристроились тридцать пять рублей, а в боковом кармане брюк позвякивали тридцать четыре копейки – взял наличностью всё, что выше четырёх тысяч. Их я пока трогать не хотел.

В руке листок с адресами пяти подведомственных гостиниц, куда мне посоветовали заселиться на ближайшие пару суток. А у тротуара, за забором – автобричка, которая меня совершенно бесплатно отвезёт туда, куда прикажу. Учитесь раздеребанивать бюджеты на представительские расходы, господа!

Среди выданных мне в приёмной адресов был один, аккуратно подчёркнутый карандашиком. Там, рядом с гостиницей, в пешей доступности, располагались городские торговые ряды. Место весьма полезное в плане закупок.

Мне нужна была красивая упаковка для удостоверения и карточки. Ходить с голым чипом и такими же голым документом в приличном обществе не принято. А по браслету можно даже определить уровень благосостояния хозяина. Прямо как в мире Андрея оценивали по наручным часам.

А ещё мне нужен был телефон. Самый настоящий, мобильный. С выходом в сеть и функцией «звонок маме». Про функцию, конечно, шучу. Мамин номер я и так помню наизусть. И, естественно, понимаю, что разговор будет прослушиваться.

Водитель брички, больше похожий на десятника царской армии, чем на обычного работягу, без лишних вопросов довёз меня до адреса. С разговорами в пути не лез, в зеркало заднего вида внимательно приглядывал – и вообще, если уж иронизировать, не вызывал никаких подозрений.

Гостиница располагалась в старом доходном доме, сложенном из мелкого кирпича. Стрельчатые окна, высокая и тяжёлая входная дубовая дверь. И зелёная крыша под черепицу – хотя там наверняка давно уже профнастил. Самая окраина исторического центра Покровска-на-Карамысе, как никак. Не положено здесь быть «петрушке».

В просторной приёмной, за деревянной стойкой, скучали две молоденьких девушки и такой же молоденький мальчик.

За два рубля в сутки я снял хороший одноместный номер с видом на помойные баки во внутреннем дворе. На вид мне, честно говоря, было глубоко наплевать. А вот наличие климатической системы, тройных пластиковых окон и не только душевой кабинки, но и ванны – это был несомненный плюс.

Тем более, самочувствие у меня было далеко от идеала. Во-первых, тело уже чесалось от въевшейся в него степной пыли. И особенно зудела изменённая кожа. Во-вторых, всё болело. Вроде бы и несильная боль, но ощущалась она в каждой мышце.

Ну а, в-третьих, голова была тяжёлая, как чугунный котелок.

Ванна в таком состоянии – это первейшее дело. Если, конечно, бани под рукой нет. Баня лучше, но дольше. Да и банщик нужен, который веником отходит. Но бани в гостинице не было, увы. Пришлось довольствоваться тем, что есть.

Ужин, время которого уже подходило, я заказал в номер к нужному часу. Никакого желания спускаться в трактир на первом этаже не было.

А потом я отправился в торговые ряды, чтобы прикупить всё необходимое: телефон, кошелёк, браслет под карту и документы, бритвенный станок, зубную щётку. Может, в гостинице эти мелочи и есть, но вечно-то я там жить не буду. Всё купленное летело в новую кожаную сумку, приобретённую здесь же, в торговых рядах.

Я не торопился, давая время заинтересованным лицам поработать у меня в номере. Ну всё равно же залезут, верно? Так чего мешать людям? Сменные комплекты белья, носков, гражданской одежды… А то хожу, блин, по городу, как царская армия. А я же, фактически, и не на службе сейчас. Так, между двумя Приказами подвис...

В салоне связи я восстановил старый номер, подключил более актуальный тариф и закачал резервную копию данных со старого чипа. Эх, где там мой милый мобильничек, подаренный на семнадцатилетие? Небось, лежит в руинах сто тринадцатой заставы, а какой-нибудь вольф пытается по нему моей маме позвонить и потребовать выкуп.

А теперь, раз новый телефон есть, мне самому надо маме позвонить… А страшно – аж жуть. Моя мама – она ведь и в самом деле человек деятельный. И всю эту историю с мечеными не любит. Говорит, у человека с чёрным сердцем и душа рано или поздно почернеет. В чём-то она, может, и права. Но я-то, прямо скажем, этот путь не выбирал. Так что придётся ей, немного подувшись, смириться с фактом преображения старшего сына.

А ведь можно было воспользоваться предложением Соболева! Но нет, нельзя малодушничать. Я мужчина хоть и молодой... О! На меня девчонка красивая косится, не могу не подмигнуть! Улыбнулась в ответ так, что все мысли – и умные, и глупые – из головы выбило… Ну да, три года службы явно добавили мне наглости в отношениях с девчонками.

Через два часа я, уставший, но снаряженный для новой жизни, вернулся в гостиницу и поднялся в номер. До ужина оставался ещё час, и я решил потратить его с пользой, наполнив ванну горячей водой и погрузившись по самую шею.

Тело медленно расслаблялось. Боль отступала, пусть и не до конца. Да и голове стало полегче. Я даже начал задрёмывать, но тут запиликал таймер на мобильнике. Пришлось срочно принимать душ, смывая оставшуюся пыль и грязь.

Из ванной комнаты я вышел за пять минут до прихода посыльного с ужином. Закутался в махровый халат, развалился на широкой кровати и просто ждал. За время службы я научился вот так незатейливо коротать время. В конце концов, у меня всегда была пара интересных собеседников в голове. Один неунывающий ровесник и один опытный, но скучный человек.

И эти двоим всегда есть, что мне сказать. А мне почти всегда есть, что обдумать. И сейчас вопросов в очереди на обдумывание стало в разы больше. Жаль, пребывая в слегка подвешенном состоянии, планы не слишком-то построишь... Но я просто проматывал в голове разговор с Соболевым и пытался понять, чего ждать в Тёмном Приказе.

За ужином я, наконец, добрался до «Ишимского вестника» и открыл заметку про исчезновение гражданских в Покровске-на-Карамысе.

История была тёмная. Возможно, потому что происходила, по большей части, в ночное время.

Люди начали исчезать незадолго до нашествия. Сначала никто внимания не обратил: пропаж было мало. Такое иногда случается, поэтому полиция подключилась далеко не сразу. А когда орда хлынула на север, вот тут-то и начались массовые исчезновения.

По несколько человек за ночь.

Впрочем, как указывалось в заметке, такое происходило не только в Покровске-на-Карамысе. Подобные случаи были замечены и в других городах по границе с Монгольской Тьмой. Что это было? Пока что следователи не могли дать однозначный ответ.

Возможно, в города проникли тёмные или отродья Тьмы. А возможно, хулиганили агенты соседей. В том же Эране вполне ценились невольники с севера. Официальные власти, конечно, пытались бороться с этой практикой, но уж больно привлекательным был приз. Набрать сотню рабов, которых только кормить надо. Или рабынь… Смотря, чем хозяин промышляет.

А может, и внутри Руси кто опустился до похищений, решив, что война всё спишет. Жажда наживы порой способна сделать из неплохого, в общем-то, человека настоящее чудовище. Вот и рыли землю носом городовые, выискивая малейшие зацепки по каждому случаю. Может, и найдут ещё…

Пропадала-то в основном молодёжь, будущее страны. Родители выли от горя и ярости. Власти пытались успокоить население. А тревожность всё росла...

Том 1 - Глава 6

Из дневника мальчика Феди, написанного на неизвестном языке

Женщина, которая является в этом мире моей матерью, не любит меченых! Ненавидит! Само явление не переносит как факт. И мужчина, который в этом мире является моим отцом – тоже их недолюбливает. Поэтому в нашей семье царит культ обыкновенизма. Тема меченых – под запретом.

Интересно…Почему при этом моя семья продолжает пользоваться приборами, которые без этих меченых толком и работать бы не стали, а?! Ну ничего в кастрюле не щёлкает же!

Впрочем, мне удалось в свои шесть выяснить, что причины для такой ненависти у мамы есть. Её большая семья, бывшая некогда в дворянском сословии, практически полностью вырезана. Остались только она и её брат, который приходится мне дядей.

Брат пытался восстановить семейное дворянство, но сам попал в какую-то мутную историю и поспешно отбыл в сторону то ли Ниппона, то ли Чосона. История умалчивает. В общем, детская психологическая травма моей матери укрепилась ещё сильнее. Надеюсь, с годами её отпустит. Меченые – часть местной жизни и весьма важная.

- Привет, мам! – голос бодрее и жизнерадостнее.

- Ты почему не звонил?! – завопила на меня трубка мобильного телефона. – Ты совсем мать не любишь? Ты хоть представляешь, как мы тут за тебя переживали?

Не зря, между прочим, переживали… Так-то я вообще-то почти труп, только не труп. Но я понимаю: сначала обвинения, а обнимашки потом. Иначе я, тварь такая неблагодарная, совсем от рук отобьюсь.

- Ты где? С тобой всё в порядке? – сменив гнев на милость, заканючила трубка. – Мы слышали новости! Мы тут все с ума сходим! Ты здоров?!

«Ты здоров», серьёзно? В моём понимании вопрос, здоров ли человек, задают, когда худшее, что ему грозит – это какое-нибудь ОРВИ.

А когда он только вернулся с «передка», где людей жрут, иногда убивают, а потом – жрут, а иногда убивают и жрут одновременно – надо задавать вопросы о целостности его дефолтной комплектации.

Ну, в смысле, руки-ноги при нём? Или уже часть потерялась?

- И почему ты не звонил? У тебя что-то с телефоном? – снова плавно переходим на обвинения. – Ты почему молчишь?

Ну вот! Круг замкнулся!

- Мам, не части, я ни слова вставить не успеваю…

Да, мамочка, я умею переводить стрелки, хотя это и опасно: можно получить…

- Хочешь сказать, что я много болтаю?! – ну вот, получил. – Так это потому что ты молчишь! Ты совсем не уважаешь наших чувств?!

- Очень уважаю… – устало ответил я и буркнул в сторону: – Свои уши – тоже!..

- Что ты сказал? – мама тут же заинтересовалась тем, что не сумела расслышать.

- Мам, я позвонил, как только представилась возможность… – а я гнусно проигнорировал её любопытство: пусть мучается.

- Что значит «как смог»? А почему до того не мог? – возмутилась мама. – Вас отвели с первого ряда? Где ты?

Позволь поинтересоваться, милая моя мама: на какой из этих вопросов я должен отвечать первым?

- Раньше не мог, мам. Сначала связи не было, потом телефон потерял, – ответил я.

- Как можно было потерять телефон?! Он же четыре рубля стоил, Федя! Где теперь новый брать?!

Мама в своём репертуаре: никак не может смириться с тем, что сын уже подрос и сам себе всё купит, и с тем, что деньги можно потерять, если это больше десяти копеек:

- И вы же на заставе были! Ну как можно на заставе потерять телефон? И ты мне так и не сказал: вас отвели с первого ряда? А где Егор? Его мама недавно звонила, волновалась!..

Как же далеки наши мамы от того дерьма, в котором нам довелось побывать…

И хорошо, что далеки. Значит, мы выполнили свою работу.

А вопрос про Егора надо проигнорировать. Любой ценой.

- Мам, заставу мы покинули, пришлось отступить. Меня вывезли в Покровск-на-Карамысе. В лекарне лежал. Сейчас перевожусь из Военного Приказа в Тёмный…

- Тебя вывезли?! Ты ранен?! – возопила мама, считав только первый слой информации.

Конечно, ранен, ага. Раз пять, и в двух случаях дырки вышли серьёзные. Но!..

Держим паузу. Держим… Сейчас… Вот…

- Почему тебя переводят в Тёмный Приказ? – мне кажется, если бы морозилки умели говорить, то именно такой у них голос и был бы.

- У меня прошло Боевое Рождение. Я стал двусердым, мам… – я замолчал, ожидая ответа, но так и не дождался.

Трубка тихонько запищала сброшенным вызовом. Ой, как нехорошо! Вот если бы мама сказала что-нибудь в духе: «Дома поговорим» – тогда было бы лучше. А сброс звонка – значит, серьёзно расстроилась.

Но теперь можно какое-то время ей не звонить. Сама проявится. Эта история, к сожалению, затянется. Прямо вот чувствую. Мама у меня не из тех, кто резко меняет жизненную позицию под давлением обстоятельств.

Скорее, она попытается прогнуть под себя обстоятельства. Причём самым радикальным способом. Что угодно, лишь бы остаться при своих убеждениях.

Жаль только, в ближайшее время сестёр и братишку навестить не смогу. Сейчас меня на порог родного дома не пустят. Хотя я знаю, мама меня любит. Рано или поздно она смирится с тем фактом, что я теперь меченый. И, скорее, это случится рано, чем поздно.

Но…

Я подвинул к себе вазочку с фруктовым десертом, который специально оставил на «после разговора с мамой». Всё-таки за подвиги принято героев вознаграждать.

Сейчас родителям Егора сообщат о его смерти, и мама тоже узнает… Надеюсь, додумается не говорить про меня, когда тётя Таня позвонит в истерике. А она позвонит. Мама Егора всегда так делает, даже когда причина у истерики не слишком серьёзная.

В этот раз будет самая что ни на есть серьёзная. Надеюсь, специалисты Военного Приказа сумеют помочь. Там работают опытные психологи и психолекари. Тетя Таня и дядя Вася – люди хорошие. Правда, сын у них был один, и на него они возлагали большие надежды.

А моя мама сумеет сопоставить факты. И поймёт, что, возможно, без Боевого Рождения её сына уже не было бы в живых. Да, скорее всего, так оно и было. Открывшаяся в момент Рождения потрясающая меткость – вот что позволило мне выжить в истории с жнецом. Ну и ещё разогнанная регенерация организма.

Если бы не это – лежал бы я сейчас рядом с Егором, такой же мёртвый и холодный. Теперь я отчётливо это понимал. Даже опытный десятник ног лишился в этом бою. Всё-таки жнец – это страшная тварь...

Разговор с мамой настроение испортил. И десерт не помог. Нужно было скоротать время до сна, и я решил разобраться, что же во мне изменилось. А то я вроде бы двусердый, а особых метаморфоз не ощущаю.

Ну кроме изменённой кожи. И отношения окружающих.

В итоге время, оставшееся до отбоя, я провёл за попытками ощутить второе сердце. Но то ли оно было ещё слишком слабеньким, то ли я делал что-то неправильно… В общем, почувствовать ничего такого не удалось.

В девять вечера я быстро умылся, залез в кровать и, выключив свет, попытался уснуть. И уже на самой грани яви и сна подумал, что вообще-то уже не на службе. А значит, могу и перенести время отбоя.

Но обдумать эту мысль я не успел, соскользнув куда-то в тяжёлый сон.

Сам сон я не запомнил. Осталось лишь ощущение омерзения и страха. Наверняка это был кошмар с расчленёнкой и повторной смертью боевых товарищей. В общем, и хорошо, что не запомнил. Зато проснулся рано. Залез на сайт гостиницы и заказал завтрак в номер.

Деньги таяли. Вчера я спустил в торговых рядах почти двадцать рублей. Но покупки были реально нужные, так что жалеть о вчерашних тратах не стоило.

А вот поберечь бюджет надо было, поэтому автобричку я заказывать не стал. Автобусы по городу регулярно ходят, а они дешевле.

И только войдя в автобус нужного маршрута и приложив браслет, я понял, что, как сказали бы в моей прошлой жизни, протупил по полной.

Водитель и пара ближайших пассажиров так смотрели на мою правую щёку, что захотелось её срочно прикрыть.

И тут я попытался вспомнить: а доводилось ли мне когда-нибудь видеть меченого в общественном транспорте? И понял, что нет. Ни разу не видел.

Они просто никогда в общественном транспорте не ездили. Либо на своей машине, либо на автобричках.

Получается, я только что показал, что являюсь двусердым, который ещё ничего не умеет. К тому же, и людей шокировал. Хорошо хоть, из-за эвакуации их в городе немного было. И я смог устроиться в дальнем конце салона, не особо светя своим титулом.

Либо я слишком рано решил, что самый умный. Либо я всё ещё в шоке, поэтому и не могу просчитать последствия своих действий на пару шагов вперёд. И то, и то плохо. Мне сейчас надо быть предельно собранным.

Мальчик Федя пока ещё слишком уязвим во всех смыслах. Я не являюсь полноценным двусердым, потому что ничего не умею. И не являюсь полноценным дворянином, потому что ничего не имею.

А вот меня обидеть, между прочим, может каждый!

И кусок изменённой кожи не скрыть. Запрещено на законодательном уровне. Мол, если ты двусердый, то будь добр – предупреждай об этом факте своим таблом.

Впрочем, в обратную сторону закон тоже действует. Если попытаешься выдать себя за двусердого с помощью грима или макияжа – мало не покажется.

А вообще, пока я ехал, задумался над тем, что в начале местного двадцать первого века двусердые оказались в жёстких рамках. К примеру, я не мог просто взять и дать по морде нахалу, который меня оскорбил.

Я должен официально затребовать с него компенсацию. Или виру, как тут это дело называют. Через Судебный Приказ.

Вот пока я обычный человек – могу бить других обычных людей. Меня обозвали какой, и я отвесил хаму под сраку. В худшем случае, «хулиганку» пришьют, а это, как сказали бы в мире Андрея – административное нарушение.

А как стал меченым, так теперь всё – не могу, пока на меня первого не напали. Если первый начну – будет уголовное преступление. Могут, конечно, заменить наказание штрафом, но станут ли?

Другое дело, если меня другой двусердый оскорбил. Тогда, по всем правилам, можно вызвать его на дуэль. Правда, я на дуэли с настоящим меченым профукаю десять раз. И это только за первую секунду боя.

Вот и выходит, что я как меченый должен за языком следить. Чтобы, не дай Бог, не обидеть того, кто сильнее меня. А обычный человек может мне хамить, сколько его душе влезет.

Обидно, да. Вот только отчасти в такой ситуации были виноваты сами двусердые, которые на протяжении пары веков упорно отказывались от отмены дуэлей. После пары громких скандалов, случившихся уже в середине двадцатого века, отец нынешнего царя разозлился и ввёл такие драконовские законы, что двусердым стало не продохнуть.

А вот не надо Рюриковичей злить! Официально, Рюриковичи – совершенно бешеный род.

Ни в десятом веке, когда они в Новгороде утвердились, ни позднее характер у них не исправился. Наоборот, этот ген бешенства от Рюриковичей передавался и прямым потомкам, и многочисленным бастардам, и тем внебрачным детишкам, о которых никто не знал.

Вообще врачи и лекари царства уже давно научились выявлять царскую кровушку. Так что если у кого-то часто рвало башню – его быстренько тащили на анализ. И если кровь Рюриковичей в тебе обнаружена – лови сокола на левую щеку. Теперь так и будешь ходить, пугая всех птицей на физиомордии.

Так что не надо было двусердым злить царя.

Потому что он Рюрикович. Самый главный.

И, возможно, самый бешеный.

Ну а у меня теперь ещё одна проблема. Я, честно говоря, не знаю всех тонкостей и нюансов законодательства по поводу двусердых. А значит, могу походя нарушить какой-нибудь указ или правило.

Короче, чем быстрее я вникну – тем лучше будет.

Тёмный Приказ обосновался в мрачном доме на набережной той самой речки Карамыс. Мощное здание с гранитными колоннами было выполнено в греческом стиле. Но с явным русским колоритом. Ромеи как-то больше любят прямоугольные окна, а не стрельчатые в виде амбразуры.

Тёмно-рыжий кирпич, из которого были сложены стены, с годами запылился, натурально став тёмно-серым. И чистить его, похоже, никто не собирался. Вокруг здания был разбит маленький парк, такой же мрачный и тенистый. А всю территорию окружала чугунная ограда.

В общем, берлога самого таинственного Приказа – после Тайного, конечно – выглядела под стать названию. И, судя по пустой набережной, люди предпочитали мимо лишний раз не ходить. Уж очень мрачной была репутация у меченых.

На проходной меня остановили два ратника в тяжёлой броне и с жутковатого вида автоматами. Называлась эта машинка «автоматическое нарезное ружьё фабрики Топорова». Или просто «топор». У этих ещё и порядковый номер был: двадцать второй.

Оружие было заточено под патроны, усиленные «тенькой» и опасные даже для высокоранговых двусердых. Ну и для отродий Тьмы, само собой. Но задача этих конкретных ратников явно состояла в том, чтобы, в случае чего, разобраться с мечеными.

И они такие были не одни в здании. Их хватало, кажется, почти на каждом этаже, где мне удалось побывать.

А побывать мне пришлось много где!..

Первым делом я, само собой, отметился в приёмной, где мне подсказали, куда идти дальше. Затем отправился в отдел кадров, где со мной пообщались сразу два специалиста – кадровик и психолог.

Следом пришлось поочерёдно посетить лекарский этаж, а затем – врачебный. В чём разница? А я сейчас объясню.

Получить звание врача в этом мире было сложно. Потому что врач здесь был в первую очередь не врачом, а учёным, который работает с целым парком специализированного оборудования. И не столько для лечения, сколько для изучения «теньки» и двусердых.

При этом сами они не пользовались «тенькой». И даже приборы применяли исключительно те, что работают без её участия.

В то время как лекари и знахари активно использовали «теньку» для лечения.

Едва вырвавшись из цепких рук местных эскулапов, я снова отправился в отдел кадров. Где и был удостоен общения с важным человеком. И не просто важным: это был царский поверенный в вопросах образования двусердых. Он, конечно, состоял в Тёмном Приказе, но мог докладывать в обход приказного головы, то есть своего начальника, напрямую царю.

Когда я пришёл, на столе этого старого боярина уже лежало моё личное дело.

И с того момента, как его читал Соболев, оно заметно подраспухло.

- Седов, значит… – задумчиво проговорил царский поверенный, перелистывая страницы. – Странный ты Седов, так-то…

- Нормальный, ваше благородие, – попытался оправдаться я.

- Не-не… Странный! – не поверил мне боярин. – Все так говорят!

И потыкал пальцем в моё личное дело, будто я его читал и знаю, кто эти таинственные «все».

- Отправим тебя, Седов, в училище! – наконец, сообщил вердикт боярин. – Будешь учиться.

Как будто в училище за чем-то другим идут… Нет, вообще-то идут! Заводить полезные знакомства, например. Но на первом-то месте, в любом случае, учёба!

- В загородном училище мест нет… – всё так же, будто мне это что-то говорило, продолжил боярин. – Направлю-ка я тебя в Покровское имени Василенко! Там тебе, дружочек, самое место!

Страшно звучит… Так-то… Будто в тюрьму распределил.

- Иди-ка в бухгалтерию, Седов! Получи там подъёмные. А потом вернёшься и заберёшь у моего доверенного документы для поступления.

- Разрешите идти?

- Да вали уже, так-то…

- Понял. Принял. Свалил, – не удержался я от того, чтобы поприкалываться.

Но боярин обо мне уже, похоже, забыл. Впрочем, стоило мне выйти от него, как настроение сразу поползло вверх.

Вы только вдумайтесь в эти слова: получить подъёмные в бухгалтерии. Они же как музыка звучат, ей-Богу!

Особенно «подъёмные» слух ласкают. Ура, деньги просто так дают!

Давали, похоже, многим. Перед бухгалтерией даже очередь небольшая скопилась. Пока ждал, когда позовут, и прикидывал, сколько мне денег не пожалеют дать, рядом со мной остановился мужчина.

- Ба! Какие люди! – произнёс он. – Федя, ты уже убил медведя?

С медведем-то меня давно уже достали, но я от резкого ответа удержался. И не зря.

Мужчиной, стоявшим передо мной, оказался тот самый боярин, что вытащил меня с заставы и помог «родиться». Паша, как его называл мой лекарь.

- Добрый день, ваше благородие… Простите, не знаю отчества! – поздоровался я, начиная подниматься.

Однако Павел хлопнул меня по плечу и сам приземлился на соседний стул.

- Да Павлом зови, на хрена мне все эти отчества и титулы? – хохотнул тот. – Не ожидал тебя встретить, малец…

- А я вас, – признался я. – Вы же вроде на заставе остались.

- Ага, раненых вертушкой отправил, а сам ещё повоевал, – кивнул он.

- Как они там? Держатся? – спросил я, потому что у меня засосало под ложечкой.

Ну ведь боярин-то тут. Значит, застава там без двусердого! Неужели бросил?

- Всё там нормально. Окопались. И щит держится. Только припасы нужны. Вот я снова вертушку и вызвал. Без меня уже просто не прорваться. Полечу завтра обратно уже с пятью транспортами, забитыми под завязку.

- Уф… Я уж испугался, – честно признался я этому странному боярину. – Подумал, раз вы тут, то, значит, там уже всё…

- Не ссы, Федь! Денёк они без меня продержатся. А я хоть премию за тебя получу… Война войной, а пять тысяч – это пять тысяч. Если про них не напомнить, ещё и зажать могут.

- Спасибо, что помогли тогда. И мне, и десятнику нашему, – искренне поблагодарил я.

- Ну а что было делать, Федь? Берёшься делать доброе дело – делай его до конца. Мог бы я и одного тебя вывезти... Но обрёк бы тяжёлых на смерть: там, в поле, без ног они бы долго не протянули. А раз вывез, то надо побеспокоиться, чтобы живы были, да?

- Да, наверно, так правильно, – согласился я.

Зануда Рыбаков, правда, нашёл бы в этом принципе сто миллионов исключений. Но мой внутренний Андрей вообще был циничной сволочью, чего уж скрывать?

- С боярином Малюковым удалось пообщаться? – неожиданно посерьёзнел Павел.

- Это который поверенный царя по новорождённым двусердам? – на всякий случай уточнил я, хотя вроде бы только от него вышел.

Просто фамилию забыл. Ну плохо у Феди с именами, что делать? Зато когда запомнит – уже навсегда.

- С ним, ага… – кивнул Павел, с интересом глянув на меня.

- Вот только от него! – не стал я скрывать.

- Значит ты умный парень, Федь. Я ведь не лукавил, когда сказал, что тебе то ли повезло, то ли наоборот. Ты вроде как теперь дворянин, но… – Павел задумался и покрутил рукой, подбирая слова.

Так что я продолжил за него:

- Но никто… Ни денег, ни связей, ни умений.

- Во-во! Только ты ошибаешься, что вопрос в деньгах и связях. Поверь, у Тёмного Приказа финансов много. В деньгах ты точно нуждаться не будешь. А связи… Эфемерная это штука, Федя!.. Хочешь, дам тебе бесплатный совет? – с очень серьёзным видом кивнул Павел. – Очень-очень важный совет! Хотя ты ему, конечно, и не последуешь.

- Глупо отказываться от бесплатных советов. Особенно, если не собираешься им следовать, – улыбнулся я.

- Верно… А вообще, может, ещё и послушаешь меня! – уже куда оптимистичнее заметил боярин. – На приём к Малюкову ты ведь попал. Значит, голова на плечах имеется. Туда, поверь, не каждого отрока отправляют! Заинтересовал ты этих чинов… Куда, кстати, определили-то тебя? В загородное училище? В центральное?

- В имени Василенко, – ответил я.

- Ага… Значит, точно заинтересовал… Васильки всегда очень маленькие. Зато отделения почти в любом крупном городе есть! И учат там на совесть! – одобрил Павел. – Так вот, держи совет… Я, видишь ли, считаю, что раз уж встретил второй раз отрока, которого сам и нашёл – значит, судьба. И заслужил он этот полезный совет. И вообще, я всегда этот совет даю!.. Только не слушает никто. Молодые думаю, что чушь несу… А ведь я со всей серьёзностью.

Павел замолчал, а потом обвёл тяжёлым взглядом двери кабинетов:

- Знаешь, что они все ценят?

- Они? Чиновники? Дворяне? – уточнил я.

- Двусердые, кем бы они ни были! – пояснил Павел. – Всё двусердые, включая царскую семью! Деньги? С этим сложностей нет. Умный человек найдёт, как заработать. А уж у старых родов и подавно денег много. Связи? Они и есть те связи, которые все стараются завести. Они ценят только силу, Федь! Личную силу! Как в десятом веке: можешь всех отоварить – будут уважать. Не можешь – иди лесом.

- Ну вот чего нет, того нет… – вздохнул я.

- Есть у тебя всё. Боевое Рождение прошло почти идеально. Я у Клима спросил, он говорит, что у тебя всё прямо по учебнику сформировалось! Избыток энергии сказался. А ещё тебе нет и двадцати. Понимаешь? Обычно в таком возрасте двусердыми не становятся. Если, конечно, не аристократы. Те-то стараются у своих отпрысков сердце к двадцати прорастить. А ты его, считай, в подарок получил. И не проращиванием, а в бою.

- Я его, кстати, не чувствую, – признался я в расчёте на ещё один бесплатный совет.

- А это потому, что прижилось как родное, – успокоил меня боярин. – Те, у кого криво пошло, чувствуют сразу. Ты, Федь, можешь стать очень сильным! Вас в училище обучать будут некоторым приёмам для тренировки… Так вот… Если филонить не будешь и станешь тренироваться каждую свободную минутку – быстро станешь настолько сильным, что ещё на приём к царю попадешь, и он тебе руку будет жать.

С этими словами Павел очень внимательно глянул мне в глаза. Как будто хотел удостовериться, что я его слышу и понимаю.

А затем продолжил, склонившись ближе к моему уху:

- Но сейчас, на ближайшие месяцы или даже пару-тройку лет, забудь, что ты молодой парень! Забудь, что тебе хочется веселиться и отдыхать! Слышишь? Тренируйся так, будто от этого зависит твоя жизнь! Как будто весь мир без твоих тренировок рухнет! Бабы? Забудь про баб. Тусовки? Танцы? Пьянки? Забудь. Будут и у тебя бабы, танцы, тусовки и пьянки. Когда эти все… – Павел снова обвёл мрачным взглядом двери кабинетов. – …начнут тебя уважать. День сейчас – год потом. Запомни это, Федь! Хоть ты наверняка и не согласен...

Я кивнул. Федя был не согласен. Федя хотел медсестру из лекарни. А вот Андрей готов был подписаться под каждой фразой. Сам так же думал.

И если бы я был обычным девятнадцатилетним молодым человеком, то забыл бы о совете боярина уже к вечеру. Но я знал, что не забуду. И ещё не раз буду Павлу благодарен.

- Спасибо за совет.

- Спасибо скажешь, если последуешь ему! – вдруг неожиданно весело, как будто у него тумблер переключили, подмигнул мне боярин, едва в бухгалтерии открылась дверь. – Ну всё, бывай… Пошёл я.

- Куда без очереди? – возмутилась дама, уже собиравшаяся войти, когда Павел сунулся вперёд неё.

Но боярин быстро показал ей какой-то документ. И, пока она щурилась на бланк, хлопая густо накрашенными ресницами, захлопнул дверь перед её носом.

Когда я вышел из здания Тёмного приказа, на улице ещё светило летнее солнце, но стало заметно темнее. Тучи Тьмы наползали на город, погружая его в полумрак и грозя пролиться на землю ливнем. А судя по грозовому валу – и вовсе серьёзной бурей.

Надо было спешить в гостиницу: заказывать ужин, договариваться о раннем завтраке... Завтра с утра меня ждали в училище, прозванном среди меченых «Васильком». Как сказали в Тёмном приказе, там меня поселят в общежитии. Училище было закрытым учреждением, и покидать его территорию в учебные дни было запрещено.

И я подумал, что так даже лучше. Не будут моё молодое тело одолевать соблазны красивой жизни. Буду сидеть, как бирюк, в общаге и учиться. Вот как Павел сказал, каждую минуту. И стану сильным-сильным! Чтобы уважали.

В кармане завибрировал мобильник. Я достал трубку, грустно прочитал: «Мама» – и понял, что сейчас будет тяжело.

- Здравствуй! – первой холодно поздоровалась мама, едва я поднёс трубку к уху. – Я посоветовалась по твоей проблеме с Персефоной Владимировной… Она рекомендовала обратиться к одному знахарю. Говорит, он может откатить рождение и убрать чёрное сердце. Стоит дорого: почти десять тысяч за курс лечения. И не всегда помогает сразу. Но за три-четыре курса всё получится.

- Ма-а-ам! – взмолился я.

- Нет, ты послушай! У меня есть сбережения! Если справимся за пару курсов, мне денег хватит! Феденька, ты что, маму совсем не любишь? Ну давай хотя бы попробуем! Бери билеты в Ишим, Персефона Владимировна сведёт нас с знахарем. Только никому не говори! Могут вмешаться, ты же знаешь…

- Мама! – прервал я словоизлияния родительницы, устав от них больше, чем от бюрократии в двух Приказах. – Никто не может откатить Боевое Рождение. Никто, никогда, за всю историю, не смог избавиться от чёрного сердца! А тебя просто хотят на деньги развести, как лохушку…

- Что это за слово такое «лохушка»? Федя, откуда ты этого всего набираешься?! – возмутилась мама. – А Персефона Владимировна врать не будет! Она никогда не врёт!

- Да она-то, может, и не врёт! Это ей постоянно врут, а она верит! Забыла уже, как у неё машину отжали? Забыла, как она омолодилась так, что потом все деньги на лечение кожного заболевания отдала?

- Федя!..

- Что «Федя»?! Ты мне предлагаешь в самоволку отправиться? Это, кстати, дело посудное само по себе! А потом ещё и довериться какому-то прохиндею, которому ты отдашь сбережения семьи. А он что потом? Когда ничего не получится? Что? Разведёт руками и скажет: «Ну не шмогла я, не шмогла»? Серьёзно?

В трубке раздался тяжёлый вздох. И связь тут же прервалась. Я закатил глаза к грозовому небу и взмолился всемогущему Боженьке, чтобы уберёг мою маму от эпохальных глупостей, которые она готова совершить во имя своих идеалов.

Семья – это, конечно, хорошо, но как же утомительно! Особенно, когда мама удила закусит. Такая вот упрямая у меня мама.

Ко входу подкатила автобричка. Я сверил регистрационный номер с приложением в мобильном и, убедившись, что это за мной, поспешил на заднее сиденье. Дел было много, а времени мало, так что не стоило тормозить.

Надеюсь, маме в ближайшие дни ни одна из её странных знакомых с заковыристым именем – типа Наяда, Пенелопа и т.п. – больше ничего по моему случаю не предложит. А она рано или поздно смирится с тем, что её сын стал меченым, и закончит сходить с ума.

Когда бричка доехала до гостиницы, хляби небесные, наконец, разверзлись. И на землю сплошной стеной хлынул ливень. Пока я бежал от машины до двери в гостиницу – успел намокнуть, несмотря на поднятый над головой китель.

Сверкали молнии, гремел гром, а далеко на юге множество людей пытались сдержать наступающую орду Тьмы. Так что я решил не жаловаться на дождь. Даже себе и даже потихоньку. Не такая уж великая беда.

Том 1 - Глава 7

«Байкальский еженедельник»

Из интервью следователя по особо важным делам Тьмы в отставке Булатова Димитрия Алексеевича (Д.А.) от 7 июня 2011 года.

Димитрий Алексеевич, большое спасибо, что согласились ответить на наши вопросы. Не каждый день удаётся пообщаться с человеком, который стоит на страже покоя подданных Его величества даже там, где, казалось бы, нет и намёка на Тьму.

Пожалуйста! Но вы сильно ошибаетесь, если думаете, что где-то в нашем мире может не быть Тьмы.

А вы сможете нам об этом рассказать? Это не к слову пришлось. Просто, насколько я знаю, многое из того, чем вы занимались, до сих пор находится под меткой «совершенно секретно». Но, уверен, наши читатели хотели бы знать больше о влиянии Тьмы на тылы, даже, казалось бы, такие безопасные, как Владимирский городской округ.

Кое-что рассказать могу. И даже, возможно, хотел бы рассказать.

А давайте тогда и начнём с этого вопроса. С вопроса о том, насколько наш мир подвержен влиянию Тьмы. Вы считаете, что Тьма проникает повсюду?

Я бы сказал, что она и есть повсюду (Д.А. улыбается – примечание осведомителя). Посмотрите вокруг: она уже в этой комнате.

Прямо тут? Здесь?

Да… Не видите? А она здесь (Д.А. касается правой стороны груди – примечание осведомителя). Прямо здесь. Во мне.

Это несколько обескураживающее утверждение, Димитрий Алексеевич.

Я вас испугал?

Если честно, да.

Но мы же все знаем, что у двусердых есть второе сердце. И мы все знаем, что это сердце называется чёрным, верно? И даже энергию называют «теневой» или «тенькой». И, в самом деле, сколько слов, связанных с чернотой и тенью, в одном месте собралось! Логика подсказывает, что это неспроста, верно?

Пожалуй, что да.

Чёрное сердце можно получить в наследство от предков. Но даже так – его надо развивать, чтобы оно и дальше передавалось по наследству. А если кому-то из потомков не досталось чёрного сердца, или же простолюдин хочет получить титул, то следует пройти ритуал «проращивания» чёрного сердца. Это все знают.

Верно.

А ещё есть Боевое Рождение.

И это известно.

А хотите чуть больше подробностей?

Если это не секретная информация.

Тогда вот они: Боевое Рождение случается в результате многократного убийства отродьев Тьмы.

А, прошу прощения, сколько конкретно их надо убить, чтобы случилось Боевое Рождение?

А вот этого, дорогой мой, никто не знает. Есть зафиксированные случаи появления чёрного сердца после первого же убийства отродьев. А некоторые на службе убивают их годами и десятилетиями – и никакого эффекта.

Но есть же предположения?

Есть. Все под меткой «совершенно секретно» (Д.А. смеётся – примечание осведомителя).

Вот оно что… Но сам факт связи Боевого Рождения с убийствами отродьев Тьмы неоспорим. Верно? И это не секретная информация?

Поздновато уже прятать под метку летописи времён Первого Расширения, да? Возьмите эти летописи, почитайте! Все старые рода, дожившие до наших дней, получили чёрное сердце во время боя. Только Боевое Рождение! Только так!

Удивительно!

На стороне Тьмы есть тёмные, верно? А помните, чем они отличаются от людей?

Признаюсь, нет.

Ничем. Если вы посмотрите на тёмного невооружённым взглядом, то не заметите никаких отличий от обычного человека. С одной оговоркой: у всех тёмных имеется чёрное сердце.

Но у тёмных нет внешних признаков!.. Нет шрама от появления сердца. И нет изменённого участка кожи, если я правильно помню.

Вы помните почти правильно. Тёмные могут сформировать шрам в любой момент. И в любой момент убрать. А обычный двусердый – нет.

Димитрий Алексеевич, вот мы с вами разговариваем. У вас есть чёрное сердце. А может так быть – это исключительно гипотетический вопрос, конечно же – что вы тёмный?

Пока надо мной не проведён ритуал распознавания, я и без всякой теории, на практике, могу оказаться тёмным. И вы никогда этого не узнаете, если я не проявлю себя…

Покровское отделение училища им. Потапа Ратмировича Василенко, оказывается, занимало немаленькую территорию. При этом построек на ней было совсем немного: одно-единственное общежитие, один-единственный учебный корпус и один-единственный административный корпус. Ну и несколько сараевидных домиков в глубине зелёного парка.

А вот все три основных здания были построены в виде классических русских теремов. Хотя, конечно, сразу видно, что новострой. И окна пошире и повыше, чем в классике. И ширина стен небольшая, благо централизованное отопление есть. И материалы получше, чем четыре столетия назад использовали.

Заведение это было не слишком известное, а его название не гремело в СМИ и рекламе. Зато имелась претензия на элитарность. И не только потому, что дворяне первым делом именно сюда старались запихнуть своих детей. Но ещё и в силу того, что тут был чуть ли не индивидуальный подход к учащимся.

Короче, даже если бы вдруг мама родила меня двусердым, попасть сюда мне не светило. Потому что бесплатных мест здесь не водилось, в принципе. Хотя нет, я мог бы проучиться тут целых полгода – если бы, конечно, заранее озаботился поиском денег. Очень больших денег. Потому что полгода обучения здесь обходились двусердым в 4355 рублей, а поступить можно было только после 18 лет. Всё это поведала мне официальная страничка «Василька» в сети.

Обучение длилось три года. И почти не пересекалось с обучением в пандидактионах. То есть, приходилось выбирать: либо получай с семнадцати лет классическое греческое образование, либо жди восемнадцати – и становись натренированным двусердым. Само собой, простой люд предпочитал пандидактион. А вот дворяне могли себе позволить и более интересные схемы.

Итак, в 7:50 утра, как воплощение самой пунктуальности, я вошёл в двери административного корпуса «Василька». И, уточнив направление, отправился наносить визит проректору сего почтённого заведения, Малой М.М.

Её кабинет располагался на первом этаже, в правом крыле административного здания. В шаге от нужной двери я замер, не решаясь сделать последний шаг в тёмное будущее.

И это спасло мне, далее на выбор: лоб, нос, пальцы на руках и чувство собственного достоинства. Потому что дверь распахнулась, со всей дури долбанув по стене ручкой – судя по дырочке в полу, когда-то тут стоял ограничитель, но, кажется, не выдержал издевательств – и выпустила наружу милейшее существо.

Росту в этом существе было в лучшем случае метр семьдесят. Но тут стоило бы учесть каблук элегантных чёрных туфель!.. И каблук, надо сказать, немаленький.

Выше шли стройные ноги, спрятанные в шоколадную юбку типа «карандаш» чуть ниже колен. Ещё дальше – начинались вполне себе отличные крепкие бёдра, тонкая талия и грудь третьего размера.

Завершало композицию насупленное лицо с раскосыми глазами. И узнаваемыми чертами аборигенного населения Восточносибирской части Русского царства.

Виноват! Где-то под грудью ещё болтался нагрудный знак. И он оповещал всех, кто не застрял взглядом выше или ниже, что перед ними стоит не абы кто, а целый проректор училища.

То есть Малая Мария Михайловна.

И если Федя во мне говорил, что дама для меня явно старовата – всё-таки лет уже под сорок – то Андрей тихо пускал слюну.

Ну а пока мой взгляд скользил по проректору – уши успели уловить конец какого-то разговора. И, видимо, не очень приятного. Потому как женщина завершила его, решительно выпалив:

- Вот заезжай и забирай! Или справляйтесь сами! Всё!..

Ткнув пальчиком в отбой вызова, Малая М.М. наконец-то заметила новое действующее лицо.

И уставилась на него, то есть на меня, с нехорошим прищуром:

- А позвольте-ка узнать, молодой человек, кто вы такой, и что тут забыли?

Поскольку Андрей был в отключке и ничего подсказать не мог, я вспомнил то единственное, что не вылетело из моей головы при виде Марии Михайловны.

Намертво вбитый устав, то есть:

- Разрешите представиться! Седов Фёдор Андреевич. Для зачисления в училище прибыл! – отрапортовал я, выставив перед собой папку с документами, как щит.

- Кто будет зачислен в училище, а кто нет, здесь решаю я! – отрезала Мария Михайловна, глядя на меня с ещё большим подозрением. – А вы, молодой человек, просто прибыли на собеседование.

- Так точно! На собеседование! – отчеканил я.

И понял, что выбранная тактика топит меня не хуже вступительных экзаменов. Прищур раскосых глаз проректора стал совсем нехорошим, а губы сжались в тонкую полоску.

- Послушайте, Седов! А ну-ка прекращайте эти воинские замашки! – потребовала Малая М.М.

А для убедительности ткнула ухоженным пальчиком с маникюром цвета «кофе с молоком» мне в папку на уровне груди:

- Что это вы тут развели царскую армию? Нормально общаться не умеете? Вчера ещё с саксами воевали, в окопах кашу ели?

- Так… Вчера не воевал. Три дня назад воевал. Не с саксами… – опешил я, глядя в её безжалостный азиатский прищур и осознавая, что пощады не будет.

- Прекращайте!

- Так точно… – растерялся я, уже видя, что Малая вот-вот выставит меня вон, и что я сам приблизил этот миг ещё на шаг. – Виноват…

Прищур проректора опасно дёрнулся, а бровь поползла вверх.

- Исправлюсь… Ой… Дерьмо!..

В этот момент бровь Марии Михайловны вернулась на место, глаза перестали напоминать чёрные чёрточки, а губы искривились в приветливой улыбке:

- С последним утверждением вы, молодой человек, определённо стали ближе к академическим кругам нашего царства! – довольным голосом заметила она.

- Прошу прощения, Мария Михайловна! Само вырвалось! – краснея, извинился я.

- Ну раз уж из вас ещё способна вырваться нормальная, хоть и вульгарная человеческая речь… Давайте вашу папку, Седов! – Мария Михайловна требовательно выставила руку вперёд, ладонью вверх.

Я осторожно отвёл от рубашки свою единственную защиту против этой гарпии… И так же осторожно водрузил её на маленькую, но цепкую ладошку. А проректор, ловко перехватив папку пальчиками, указала ею на распахнутую дверь и тоном, неуловимо напоминающим нашего сотника, гаркнула:

- В кабинет!

И я двинулся в логово этой смертельно опасной твари.

- На стул! – за моей спиной грохнула дверь. – И сидеть!

Стул в кабинете был единственный. Он стоял прямо перед столом проректора. Обычный стул, но очень неудобный: как будто специально созданный для тихих малозаметных пыток. С металлической спинкой и маленьким круглым сиденьем. Я прямо как наяву представил, что поперечные прутья на спинке вот-вот вопьются мне в позвоночник… И осторожно примостился на самый краешек сиденья.

А проректор, обойдя стол, по пути скинула сумочку и висящей на сгибе локтя пиджак. И с довольным видом утонула в необъятном и несомненно удобном кресле, закинув ногу на ногу и листая папочку с моими данными.

Я туда заглядывал. В папочку, то есть. В самом начале шли мои оценки из гимназии. А также графа «личные победы в конкурсах и олимпиадах», напротив которой было всего одно слово: «ОТСУТСТВУЮТ». А далее – короткая справка о том, что «служил, не привлекался, не отличился» и немножко медицинских данных.

По мере чтения взгляд проректора становился всё грустнее, а лицо принимало скучающее выражение.

Но вот потом, когда она открыла последнюю страничку… Тут наконец-то на личике Марии Михайловны засияла однозначная заинтересованность:

- Боевое Рождение? – она посмотрела на меня так, будто разглядывает что-то, хоть и малоприятное, но, как оказалось, полезное. – Выжил при нападении Жнеца? Вот ты?

В этот момент я снова ощутил себя маленьким Федей, который впервые сморозил чушь у доски. А над ним возвышается его первая учительница, и её прямо-таки переполняет праведное возмущение.

- Ну это был маленький жнец… – зачем-то попытался оправдаться я, бережно храня остатки достоинства. – Уставший уже…

- Ага, приунывший! – кивнула Мария Михайловна.

А затем отложила мою папочку на стол и на миг застыла, внимательно меня разглядывая.

После чего тяжело вздохнула, элегантно взмахнула ножкой, меняя позу, и выудила из сумочки… Неплохой такой противоударный мобильный терминал «Урал-СЦ-2029-7А», который обычно использовали подразделения спецназначения для защищённого канала связи.

И что я мог сказать по этому поводу? Чтобы купить такую машинку, надо было служить на границе с Тьмой не три года, а все двенадцать!.. Стоимость этой маленькой коробочки приближалась к стоимости моего родного дома в пригороде Ишима. И так его бахать на стол может только человек, который не понимает ценности этого замечательного устройства.

Оно ведь противоударное не для того, чтобы его бить!

- Седов Фёдор Андреевич… Федя… – пока терминал загружал основную систему управления, Малая М.М. задумчиво рассматривала меня, а я, в свою очередь, рассматривал обшарпанный паркет под ногами.

И судя по тому, как сильно он был обшарпан в районе моего стула для наказаний – студенты сюда попадали часто.

- Как же занесло тебя к нам, Федя? – пробормотала себе под нос Мария Михайловна, со скоростью пулемёта щёлкая пальчиками по клавиатуре.

А затем её смертоносно-красивое лицо застыло непроницаемой маской… И только указательный пальчик правой руки периодически бил по клавише прокрутки, дальше перелистывая страницы документа. Эмоции Марии Михайловны выдавали лишь брови, которые с каждой секундой едва заметно поднимались – всё выше и выше...

- Любопытно! – проговорила она спустя почти минуту гробового молчания.

После чего придвинула папочку и, открыв её на моих оценках, начала водить взглядом с бумаги на монитор, и обратно.

- Нет, Федя, на нашем первом курсе тебе делать нечего! – наконец, решительно заявила она, а моё сердце ухнуло куда-то в пятки.

Нет, не то чтобы я боялся. И даже почти не расстроился, но…

Как представил, что мне придётся опять топать в Приказ, получать новое направление, ещё раз тратить деньги на гостиницу… Ну и, в целом, болтаться, как известная субстанция в проруби… В общем, градус настроения резко пополз вниз.

Но обиднее всего было, конечно, когда тебя вот так посылают… Тем не менее, спустя двадцать секунд, за которые Малая М.М. с кровожадным – не сомневаюсь в этом – удовлетворением отследила все эмоции на моём лице, последовало продолжение:

- Когда эти чиновники из Тёмного приказа присылают сюда людей, они как-то не задумываются о том, что у нашего училища есть принципы… Есть правила… Мы никогда не принимаем на курс больше пятнадцати человек! Никогда! А у нас на первом курсе уже шестнадцать учащихся… Куда ещё-то?

Догадываясь, что от меня ждут какой-то реакции, я покивал головой. Мол, понимаю, разделяю негодование, соболезную…

- Нет, Федя!.. Так, у нас что сейчас? Тридцатое? Ага… Так, а на втором курсе два дебила вылетели… И теперь там тринадцать человек: плохое число… Решено!..

На этих словах кулачок Марии Михайловны стукнул по столу:

- Будешь четырнадцатым!

«Ах ты ж Гендальф в юбке! – мысленно возмутился я. – Взломщиком не буду! Не надейся, пигалица!».

И на секунду оттого что здесь, в этом мире, не было книги про хоббита, стало грустно. Всё-таки в мире Андрея умели писать интересные вещи, и я не отказался бы сам их прочитать, а не ловить крохотные отрывки в воспоминаниях.

- Первый курс сдашь экстерном! – тем временем заявила Малая, снова взглянув в мои оценки и уже не так уверенно добавив: – Возможно… Так, курс юриспруденции для двусердых – нужен зачёт. Физическая и стрелковая подготовка – это ты точно сдашь. Курс истории… Будем считать, что я в тебя почти верю! И курс работы с «тенькой» – это ты точно сдашь.

- Да я вообще с «тенькой» не работал! – не удержав эмоции в узде, возмутился я. – А до начала занятий месяц остался.

- Сдашь! – с нажимом повторила Малая, уперевшись в меня тяжёлым взглядом раскосых очей. – Я тебя сама натаскаю, лично… И только попробуй мне провалиться!

В этот момент телефон проректора начал выводить затейливые рулады. Мельком глянув на номер, Мария Михайловна что-то тихо прорычала, но на звонок всё-таки ответила.

- Да?.. Приехал?.. Сам?.. Ну и езжай дальше, а я занята! – положив трубку на стол, Малая снова посмотрела в мои документы и тяжело вздохнула. – Тебе жить-то есть где, Федя?

- Нет, – признался я.

- А деньги есть? – уточнила проректор.

- Есть, на первое время хватит… Подъёмные выдали…

- В Приказе тебе сказали, сколько во время обучения платить будут?.. Нет?

Мария Михайловна закатила глаза и, подвинув к себе терминал, начала строчить очередную буквенно-пулемётную ленту.

Что и куда она писала, я так и не узнал. Потому что дверь за моей спиной гулко хлопнула, и мужской голос, полный искренней обиды, проговорил:

- Что значит «езжай дальше»? Что значит «занята»? Мария, мы же договорились! Будь человеком, нам след нужен!

- А я уже не могу, Костенька… – рассеянно ответила Малая, не отвлекаясь от терминала. – Видишь, у меня тут новый учащийся образовался...

- Ну так пусть сентября подождёт! – возмутился голос.

Но возмутился уже чуть ближе.

Кто бы там ни был, он подкрадывался к столу. И очень скоро рядом со мной возник мужчина лет тридцати пяти: поджарый, черноволосый, с орлиным носом и густыми бровями. Серьёзный человек, сразу видно по кобуре на поясе.

- Парень, ты ведь подождёшь до сентября? Ну или до завтра? – спросил он, глядя на меня.

И с такой настойчивой доброжелательностью глядел, что я почти согласился. Но меня опередила проректор:

- А он не может! Ему на второй курс! – отрезала Мария.

- Ну так пусть идёт практику проходит! – обрадовался мужчина, хлопнув меня по плечу.

- А он не может: ему надо первый курс за месяц пройти! – Мария скрестила руки на своём третьем размере. – А мне его надо заселить и обучить!

- Может, вечером? – оставив в покое моё плечо, мужчина умоляюще сложил руки перед грудью.

- Кость, ну я, правда, не могу… – устало откинулась на спинку кресла Малая. – Ну сам видишь: вот, прислали сегодня с утра. И всё… Либо я его зачисляю, и тогда куда я его одного сейчас оставлю… Либо…

То, каким взглядом она меня смерила, мне очень не понравилось. Я даже успел отрицательно помотать головой. Но, видимо, возражения были бесполезны.

- …Да! – сказала она и, встав из кресла, процокала к шкафу.

Внутри шкафа обнаружился сейф. Мария Михайловна принялась старательно вводить код, искоса поглядывая на меня:

- Воевал, значит… Стрелковку сдашь….

Дверца сейфа открылась. А через секунду мне в лицо уже буквально летела кобура с пистолетом внутри.

- Всё, Федя! Ты на практике! – заявила Мария, убедившись, что «посылку» я поймал не щами, а руками.

И уже внимательно осматриваю.

- Маша, да ты совсем рехнулась?! – возмутился её гость. – Ребёнку – пистолет?

- Этот ребёнок жнеца завалил! – отрезала Мария Фёдоровна. – И ещё пару дней назад на первом ряду воевал.

Константин удивлённо посмотрел на меня, а я повторил уже привычное, но железобетонное оправдание:

- Жнец был махонький! Притомился…

- А разрешение у Феди есть? – всё ещё недоверчиво уточнил Константин.

- Есть! – гордо кивнула Мария Михайловна и ткнула в себя пальцем: – Я его разрешение!

- Маша, ты нас под монастырь подведёшь! – сокрушённо покачал головой Константин.

- Костя, тебе след нужен или формальности? – сердито сузила глаза Мария Михайловна. – Федя, ты пистолет опознал?

- Да, это «цыцка», – кивнул я и, спохватившись, исправился: – Пистолет Цыцеронова, калибр 7.5. Магазин – пятнадцать патронов.

- Отлично! Слушай сюда! Это Костя, он старший следователь из Тёмного Приказа по нашему городу. Костя – знакомься, это Федя, мой учащийся и помощник. Федя, во время учёбы я – госпожа проректор Мария Михайловна. А на практике я – Мария, очень хороший специалист по «теньке» и очень плохой стрелок. Поэтому сейчас ты подпишешь соглашение о неразглашении, прицепишь кобуру себе на пояс и станешь моей тенью. Я буду работать, а ты… А ты будешь смотреть, восторгаться и защищать! Понятно?

В голосе Малой снова послышались нотки нашего сотника. Я даже бессознательно встал по стойке смирно, но был остановлен проректором:

- Федя, солнышко, давай без царской армии!

- Тогда понятно, – ответил я, тут же без команды выполнив «вольно».

- Господь Всемогущий и Милосердный… Куда я попал? – пробурчал старший следователь Костя.

В этот момент мимо нас вихрем пролетела Мария, уже вооружённая сумочкой и пиджаком. И почему Костя, взывая к высшим силам, смотрел именно на меня, я ответить не мог.

Зато мог развести руками, выказывая полную с ним солидарность.

- Пойдём, Федя… Я там машину заблокировал. Надо успеть открыть, пока Маша дверь не вырвала… – вздохнул следователь.

Не успели мы выйти из кабинета, а Мария уже успела заскочить по пути ещё куда-то. И теперь в её руках виднелась стопка листов. Видимо, то самое соглашение о неразглашении, которое мне предстояло подписать.

Правда, останавливаться она не стала: всё так же летела вперёд, цокая каблучками. Пришлось прибавить шагу. Догнали мы её только возле машины. Меня впихнули на заднее сиденье, всучив заодно ту самую стопку листов и ручку. И я даже начал сей документ читать, но был прерван очередным проректорским повелением:

- Живо подписывай! Нам ещё в курс дела входить!

- А как же… – попытался возмутиться я.

Хлопнула передняя дверь, впуская в салон Константина.

- Кость, ну как так? Впервые за шесть лет попался ученик, который читает важные документы, прежде чем их подписывать, и именно сейчас это не вовремя?! Ну вот как?!

- Федь, не думай, подписывай! – со вздохом бросил мне спереди Костя. – Оно стандартное, потом почитаешь. Всё равно без подписи нам тебя даже с собой брать нельзя...

- Ну ладно… Но смотрите: если что, это на вашей совести! – не стал я артачиться и приступил к расстановке автографов.

Пока я корпел над этим делом, Мария, как минимум, трижды оглядывалась на меня, каждый раз нетерпеливо восклицая:

- Всё уже?.. Ну?.. Да давай!..

- Маш, не суетись. Всё равно ехать за город, неблизко… – Костя улыбнулся.

А я чуть не пропорол бумагу – так быстро ставил автографы на последних страницах – и, наконец, отдал соглашение Марии. Что примечательно, проверять, всё ли подписано, она не стала. Сразу повернулась к водителю и приказала, махнув ладошкой:

- Всё, давай, Кость, вещай!

- В общем, нашли мы одного потеряшку… – проговорил Константин.

- Жив? – уточнила Мария.

- Ага, в семи частях, рассованных по пакетам, – кивнул Костя, подпустив сарказма в голос.

- Точно семь? Не восемь? – деловито переспросила Мария.

- Точно семь… Буквально отбили мешки у того, кто вёз их закапывать, – хмуро подтвердил Костя. – Повезло.

- Ой-ой… – прокомментировала Мария.

- Городовые все живы, но гадёныш их приложил от души, – пояснил Костя. – Федя, ты про пропавших гражданских слышал?

- Читал в газете, – кивнул я.

- В общем, тут дело такое, мы одного нашли! – объяснил Константин, видимо, для непонятливых. – Правда, уже не совсем живого… Да и не очень целого. Да и нашли случайно... Но это первая зацепка во всём деле!

- А что он разделён на семь частей, а не восемь… Это почему-то важно? – уточнил я.

- Ага, это ритуалистика Тьмы, – ответила Мария. – У нас тут где-то бродит тёмный. Прямо-таки полноценный тёмный. И делает куколки. Знаешь, что это такое?

- Нет, – признался я.

- Если коротко, тёмные умеют подчинять себе обычных людей, – поведал Константин. – Подчинение мягкое. Почти незаметное. Такой человек живёт обычной жизнью, ходит на работу, детей в парк водит… А потом – раз! – и у него уже развивается чёрное сердце. Только не такое, как у нас или как у тёмных. А такая, знаешь, ознакомительная версия. И вот он уже побежал служить своему хозяину.

- Значит, надо найти хозяина, так? – догадался я.

- Верно. Но сам хозяин, когда начал преобразование куколок, уже не покидает надёжного убежища, – пояснил Костя. – А охотиться за куколками – это бесполезная трата сил и средств. Их, к сожалению, надо просто убивать: после перерождения они больше не полноценные личности. И вот тут в дело вступает специалист по «теньке». То есть Мария.

- А я, как человек с тонкой энергетической организацией, хорошо чувствую слепки чужой энергии. И даже могу, если очень постараюсь, отследить, скажем так, отпечаток. Вот представь: ты сейчас держал эту ручку, так?

- Да, – кивнул я. – И оставил, видимо, на ней слепок. Да?

- Оставил. Предположим, Костя, возьмёт эту ручку и перенесёт на десять вёрст. И тут приезжаю я. Смотрю на ручку, отделяю твой энергетический слепок от Костиного, нахожу след твоей энергии, дохожу по нему до места, где ты передал ручку Косте, и уже там встаю на твой след. Ну и дальше разматываю весь этот клубок, пока тебя не найду. Понял?

- Понял.

- Когда Маша всем этим занимается, она почти не обращает внимания на то, что происходит вокруг, – со вздохом добавил Костя. – Мы ей выдали оружие, конечно… Но всё равно рядом должна быть охрана. Потому что даже если Маша своё оружие вытащит, всё равно не попадёт…

- Не успеет прицелиться? – уточнил я.

- Да я вообще косая! – сокрушённо призналась Маша. – Я же буду не целиться, а стрелять…

- А значит, тебе надо быть рядом с ней. Прямо вот совсем рядом: близко-близко! – продолжил Костя. – А ещё запомнить всех наших в лицо. И если вдруг видишь кого-то чужого, незнакомого, то сразу считай противником. И если заметил странное поведение или странные реакции – тоже стреляй, не задумываясь. У нас в Покровске одна только Маша может отследить энергетический след даже спустя несколько дней. Других таких, как она, здесь нет. Если тёмные убьют её, то будут тут резвиться, как лисы в курятнике. Практически безнаказанно.

- Понял. Принял. А тёмные знают о таком редком человеке, как Мария? – уточнил я.

- Они не просто знают! Они ведут на неё охоту! – от избытка чувств хлопнул ладонью по рулю Константин. – Возможно, найденный нами труп – это вообще ловушка.

- Но выхода у нас нет, и мы суём голову в петлю… – догадался я.

- И вот этот человек пошёл служить, а не учиться в пандидактион! – ехидно хмыкнув, Мария обернулась и ткнула в меня пальчиком. – Федя, ты себе, наверно, выпускные оценки подделал… В меньшую сторону исправил, да? Признавайся!

- Мои это! Честно наленивленные! – не расстроился я. – А у меня ещё вопрос, можно?

- Валяй! – кивнул Костя, не отрывая взгляд от дороги.

- У куколок есть тёмное сердце, так? – уточнил я.

- Есть, – подтвердил старший следователь.

- А если есть чёрное сердце, хоть и неполноценное, значит, они и колдовать могут, так?

- Именно! – согласился Костя.

- Значит, по нам могут начать швыряться всяким гадским волшебством? А ещё защищаться от наших справедливых пуль гадскими щитами? – я выдержал паузу, чтобы меня точно поняли, и, наконец, закончил мысль. – А я щиты ставить не умею…

- Я тоже! – кивнула Мария. – Что-нибудь похожее соображу, но продержится эта защита…

- Слетает её защита с первого попадания! – сердито отрезал Костя. – И атаковать она не может толком. Она, Федя, великий человек в о-о-о-очень узком вопросе! Ну просто узеньком-преузеньком! А во всех остальных она, как и ты, тоже честно проленивила.

- Да просто таланта нет! – засопела Мария, бросаясь на защиту своего авторитета.

- Или таланта нет… – не стал спорить Костя, ухмыльнувшись.

Пока они дальше пикировались, я достал выданный мне пистолет и, отщёлкнув магазин, проверил боезапас.

- А в чём вопрос-то, Федь? – наконец, уточнил Костя, закончив препираться с Малой.

- У меня шесть патронов с сердечником из хладного железа. А остальные с обычным свинцом. Как мне это колдовское отродье убивать-то? – уточнил я, перераспределяя патроны в магазине так, чтобы первыми шли с хладным железом.

- Шесть из пятнадцати? – Костя покосился на Марию. – Ты серьёзно? Зачем тебе обычные?

- Ну а вдруг на меня бандиты нападут в тёмной подворотне? – совершенно серьёзно уточнила проректор.

- Так ты на работе свой пистолет держишь! Какая подворотня? – возмутился следователь.

- Не всегда… Ну всё уже! Хватит! – увильнула от разбора полётов Малая, недовольно глянув на меня.

- В общем, Федя, твоя задача – спасти Марию! – решил Костя. – Стрелять стреляй. Хоть свинцом, хоть чем. Хоть ботинками в отродьев кидайся. Можешь даже собой прикрыть, но спасти!

- Ну если Марию прикрыть, то ладно. Её даже собой согласен, – кивнул я.

- Нахал и подхалим! – сразу же раскусила проректор мой глубоко зарытый комплимент.

- Так… На чём остановились? – Костя посмотрел на Марию.

- Семь частей! – напомнила она. – Точно семь. Отбили… Я что-то ещё хотела спросить! Хотя нет… На месте разберёмся. Федя!

- Да?

- Ты своё сердце можешь почувствовать? – спросила Малая.

- Чёрное? – уточнил я.

- Нет! Обычное, родное!

- Наверно… Нет, не могу. Знаю, что оно там есть, но не чувствую, – признался я.

- Приложи руку к уху! – потребовала проректор. – Сильнее прижимай, давай!

Я сделал, как она просила, и ощутил толчки крови под ладонью.

- Пульс чувствуешь? – поинтересовалась Мария.

- Чувствую! – кивнул я.

- Вот теперь через него попытайся почувствовать сердце! – объяснила проректор. – Это твоя задача на весь наш оставшийся путь! Сиди и пытайся ощутить сердце.

- Понял. А зачем? – уточнил я.

- А затем! – отрезала Мария. – Что твоё сердце – это орган. И чёрное сердце – тоже орган. Ты чувствуешь толчки крови, а через них чувствуешь родное сердце. Ну а через родное сердце сможешь услышать чёрное. А через него – ощутишь «теньку». Считай это первым упражнением.

- Машина мешает… – поморщился я. – Своим гулом...

- Федь, в этой жизни нам всё, сука, мешает! – тоном старого философа заметил Костя. – Лучше сразу в машине учись: потом будет легче. И ещё: сердца у тебя бьются в противоходе!

- Ну!.. Ну зачем?! – возмутилась Мария. – Не всегда так! Иногда в унисон стучат! Не сбивай его!

- Ладно-ладно! – Костя незаметно подмигнул мне в зеркало заднего вида.

А я приложил руки к ушам и начал искать своё сердце. Мне надо было почувствовать одну из самых больших мышц своего организма. И, на удивление, это было ни разу не легко…

Том 1 - Глава 8

«Байкальский еженедельник»

Из интервью следователя по особо важным делам Тьмы в отставке Булатова Димитрия Алексеевича (Д.А.) от 7 июня 2011 года.

Димитрий Алексеевич, но как же так? Над вами же неоднократно проводили ритуал распознавания...

Верно. И всё же я в любой момент могу оказаться тёмным.

Но как?

Очень просто, дорогой мой. Очень просто. В любой момент своей жизни двусердый может обратиться к Тьме. В любой! Совершенно!

Это разве не секретная информация?

Пока нет. Скажем так, вы первый, кто об этом узнаёт. Во всяком случае, от меня. Когда-то давно я подписал соглашение о неразглашении. И я не могу рассказывать ничего из того, что рассказали мне другие двусердые. Но вот в чём подвох – этого мне никто не рассказывал. И понял я это тогда, когда уже вышел в отставку! Так что это не секретная информация. Но, уверен, скоро станет таковой.

Что ж, хорошо… Но как же так? Или вы хотите сказать, что чёрное сердце – это как бы своеобразный подарок от Тьмы?

Я этого сказать не хочу (Д.А. улыбается – примечание осведомителя). Это вы сами догадались. Видите, как просто? Достаточно использовать логику! Вооружитесь ей, рассматривая интересующий вопрос – и почти сразу узнаете то, что от вас скрывают. А от вас, будьте уверены, скрывают очень многое. О чём я, конечно же, не могу рассказать.

У меня есть двусердый брат. Так что, получается, он в любой момент может стать на сторону Тьмы?

Стоит ему только этого пожелать – и Тьма сама предложит перейти на свою сторону. И вот что я могу вам гарантировать: отказаться будет очень сложно. Скажу честно: когда я решил провести этот эксперимент, то прожил самые страшные три дня в моей жизни.

Вы смогли отказаться?

Я отказался. Но это не значит, что я смог бы снова. В момент, когда Тьма делает предложение, она… Она знает, куда давить. Она знает, что обещать. Она вытащит на свет ваши самые сокровенные желания и поможет их реализовать, какими бы фантастичными они ни были. А у меня, скажу прямо, с каждым годом жизни остаётся всё меньше и меньше нереализованных желаний. И те, что остаются – реализовать сам я уже не смогу.

Тьма пообещает с ними помочь, и что?

Возможно, я не удержусь. Я привык быть честным с собой. Я отказался один раз: проявил волю, силу характера, преданность человечеству. Но… Я не вру себе. Я осознаю, как тяжело мне было это сделать. И до сих пор испытываю горечь от своего же отказа. А что будет, если Тьма попробует снова?..

Но ведь до вас никто этого не делал! Может быть, если не рассказывать, как обратиться к Тьме, можно ещё долго…

Дорогой мой, если вам никто не сказал – это вовсе не означает, что ничего подобного не случалось. Возможно, Приказы и наше правительство постарались скрыть подобную информацию, упрятав её в самые дальние архивы. А возможно, до меня просто никто не сумел отбиться от Тьмы? Что если я оказался первым? Что если предательства двусердых уже неоднократно случались?

Но они случались! Этот факт отражён в летописях! Я сам читал… Господь Всемогущий! Вот почему… Но… Но как же так?

А вот так… Вот так, дорогой мой! В этом мире всё уже когда-то было. Так стоит ли безоговорочно доверять двусердым? Стоит ли верить тем, кто получил, как вы выразились, «подарок от Тьмы»? Суть Тьмы – пожрать весь мир. Это её природа. Её цель. Она идёт к ней уже тысячу лет. И всю эту тысячу лет она щедро раздавала людям «подарки», так, что ли? Не думаю (Д.А. смеётся – примечание осведомителя). Думаю, это вовсе не подарки…

А что же?

Это брак! Двусердые – это выбраковка. Мы все – неудавшиеся воины Тьмы. Мы должны были прийти к ней, но не пришли… Наоборот, сражаемся против неё. Но кто сказал, что подобный брак нельзя исправить?

И как же быть?

За свою долгую жизнь я пришёл лишь к одному выводу: Тьму надо бить обычным оружием. Нельзя использовать «теньку». Ни в быту, ни на войне! Только так можно победить! Только чистое человечество способно одолеть такого страшного врага. А «тенька», двусердые и прочее… Это от лукавого. Это от Тьмы.

Вы говорили с Тьмой, Димитрий Алексеевич?

Да.

Какой вы её увидели? Как она выглядит?

Мне показалось… Мне показалось, что это прекрасная женщина. Но, к счастью, я очень плохо видел в тот момент…

Машина прошелестела шинами по асфальту, притормаживая, и свернула с шоссе на грунтовую дорогу, тянувшуюся между двух полей. С одной стороны весело шевелили жёлтыми головами подсолнухи. А с другой, за лесополосой – виднелась вспаханная земля.

На обочине, в сотне метров от шоссе, стоял с десяток автомобилей – скорая, кареты городовых, чёрные автомобили с эмблемой Тёмного Приказа. Эмблема мне нравилась своей современностью и лаконичностью: на чёрном фоне был обведён белым силуэт кошки, приоткрывшей один зелёный глаз.

Машину Константина тут явно знали. И даже ждали. Городовые, стоявшие в охранении, сразу оживились: один побежал куда-то в лесопосадку, а второй стал махать рукой, указывая, где припарковаться.

- Здравия желаю, ваши благородия! – стоило только Косте открыть дверцу, как к автомобилю подскочил радостный урядник. – Константин Петрович! Мария Михайловна!

У урядника, к слову, имелась отметина двусердого. Так что человеком он был непростым.

- Приветствую, Виктор Леонидыч! – поздоровался Константин. – Знакомьтесь, это Фёдор, временный помощник и охранник Марии Михайловны.

Урядник повернулся ко мне, и я решил не выпендриваться:

- Просто Фёдор. Очень приятно!

В ответ он пожал мне руку и приглашающе указал на посадку.

- Ну… Прошу проходить на место. Мария Михайловна, без вас просто не знаем, что и делать!

- Сейчас посмотрим, что там такое… – пообещала Малая.

- Виктор Леонидыч, а покажите, пожалуйста Феде всех наших, чтобы лица запомнил… – попросил Константин.

- Всенепременно! Фёдор, давай за мной! Сейчас со всеми тебя познакомлю.

- Ого! Мясная лавка открыта! – донёсся из лесопосадки голос Марии. – А внутренности отдельно были?

Я хмыкнул на это замечание, а Виктор Леонидыч усмехнулся и пояснил:

- Мы Марию Михайловну постоянно дёргаем. К трупам её благородие привыкли, а вот юмор – как видишь, испортился. Ты сам-то как? Трупов не испугаешься?

- Да вроде бы не должен, – я поморщился. – Насмотрелся за последние дни.

- Ну, значит, молодец! Так, давай с нашими знакомиться…

В группе прикрытия было два десятка городовых и ещё два старших городовых. И все они были двусердыми, как и урядник. Так что правильней было сказать, что это особые городовые, но Виктор Леонидыч, видимо, не считал нужным их инаковость подчёркивать.

Меня представили всем до единого, а я в процессе внимательно наблюдал за каждым, запоминая и лицо, и нюансы поведения. Раз мне сказали, что стрелять надо в любого, если замечу что-то странное – значит, и этих буду подозревать. На всякий случай.

- Ну вот такой у нас отряд! – тем временем подытожил Виктор Леонидыч. – Все ребята, как сам видишь, силой не обделены. Но сильно на неё не рассчитывай…

- Почему? – удивился я. – Раз есть чёрное сердце, значит, что-то да умеют.

- А ты не в курсе, да? – прищурился Виктор Леонидыч.

- Да я недавно стал… – не стал скрывать я и сразу добавил: – Если что, соглашение о неразглашении я уже подписал!..

- Ага, понятно… У них у всех Боевое Рождение, но неполноценное. Да и у меня тоже. Некоторые такое Боевое Рождение даже за Рождение-то не считают… – пояснил урядник. – В общем, можем чуть-чуть… Но разве что самую малость… Я вот, к примеру, могу щит поставить. Правда, только на себя. Как бы эдакой плёнкой прикрываюсь. И она в лучшем случае снизит урон. Уж до чего у Марии Михайловны что щиты, что удары слабенькие… Но у нас-то ещё слабее, Федь!

- Не знал… – я покачал головой. – Не знал, что так может быть.

- Ну, как видишь, может. Боевое Рождение – штука такая… Непредсказуемая! – урядник вздохнул. – А ещё во время обучения всякое может случиться… Ты сам-то, если не секрет?..

- Тоже Боевое Рождение, – признался я, начиная понимать, что мне могло грозить, если бы не боярин Павел.

- Повезло. Ну или не очень… Тут как пойдёт. А вообще, знаешь, на всё воля Господа! – урядник хлопнул меня по плечу. – Ты, главное, учись. Слушайся Марию Михайловну. Может, и дальше всё хорошо будет. Не застрянешь, как мы, в отроках.

- Буду учиться. И слушаться, – очень серьёзно пообещал я.

Правда, кое-что было непонятно: а чего они все мне угрожают-то, а?! То ли намёки делают, то ли заранее оплакивают… Что за мода-то такая? Или причины есть? Решив, что надо в ближайшее время ещё раз разузнать о своих перспективах у старших товарищей, я не стал зацикливаться на вопросе.

Воинская служба приучила меня к тому, что при наличии важной задачи остальное надо временно игнорировать. Пошёл в дозор – зри. Пошёл в бой – бей. А лишние переживания должны остаться в стороне. Всё потом! А сейчас мне надо дежурить рядом с Марией и всех подозревать.

Так что вместо того, чтобы стоять и сопли жевать, я поспешил в посадку, где уже скрылись Малая и Константин.

Среди стволов деревьев мне предстала неаппетитная картина. На земле лежала белая плёнка. А на белой плёнке лежал молодой парень. К несчастью для парня – по частям. И выражение боли и ужаса, застывшее на той части, которая лицо, наводило на мысли, что резать его начали при жизни.

Даже мне что-то слегка поплохело…

Тут, видимо, ещё сыграл роль висевший в лесопосадке запах. Яркое летнее солнышко припекало после ночной грозы, воздух парил – и тело, по всей видимости, начало разлагаться. А без респиратора здесь был один лишь я, да пара санитаров, которые пристроились на сухом деревце и пили чай из картонных стаканчиков. Но с этими-то всё ясно – небось, из морга и прикатили.

- Держи, надень, – спас меня Константин, протянув респиратор.

- Спасибо…

Мария сидела на корточках и, прищурившись, осматривала одну из частей трупа. Рядом с ней стояло несколько человек. Протолкавшись, я пристроился в паре шагов от проректора, внимательно поглядывая по сторонам. Это вызвало определённое недовольство у присутствующих, но Костя одобрительно кивнул. А значит, я всё делал правильно.

Спустя минуту Мария перешла к следующей части трупа и, снова прищурившись, застыла рядом. В этот раз она простояла минут десять, почти не шевелясь и как будто что-то разглядывая. А потом достала из сумочки блокнот и начала в нём черкать.

Так повторялось ещё два раза. Видимо, предыдущие части Мария успела осмотреть, пока я знакомился с группой прикрытия. После чего проректор удовлетворённо кивнула и, обернувшись, махнула рукой одному из тех, кто толкался рядом.

- Матвей, вы карту потоков сделали?

- Конечно, Мария Михайловна! – отозвался молодой парень, к слову, единственный тут без изменённой кожи.

Даже санитары были двусердыми. И я, откровенно говоря, постоянно цеплялся взглядом за это «украшение» на щеках. Не так уж часто мне приходилось вживую встречаться с его обладетелями. Куда чаще я видел их в записи: на экране телевизора или в сети.

Не сказать, чтобы их было критически мало – нет, вполне достаточно. Но, как я заметил, пути обычных людей и двусердых редко пересекались. Правда, в Ишиме у них и интересов было не так чтобы много – хоть город и большой.

Княжеский род, правивший Ишимским княжеством, два-три десятка родов удельных князей со своими закрытыми хозяйствами, да пара военных баз – вот и все основные группы двусердых в округе. Там, на военной базе или в поместьях дворян, их ещё можно было встретить в большом количестве. А остальные были рассредоточены по многочисленным Приказам и местным ведомствам.

Ну а такого, чтобы я оказался в окружении сразу пары десятков меченых, в моей жизни ещё не было. И это вызывало определённый дискомфорт. Впрочем, у меня тоже раньше не было полоски изменённой тёмной кожи от груди до щеки…

- Вот смотрите, Мария Михайловна, – молодой парень открыл мобильный терминал и, развернув монитором к Малой, вывел из спящего режима.

Краем глаза я увидел знакомые части трупа и хаотичную мешанину цветных полос. А вот для Марии это явно что-то да значило. Сверившись с блокнотом, она начала решительно чистить рисунок от полос, пока на мониторе не осталось всего три клубка.

- Вот эти… – сказала она. – Один – убийца, ещё двое – упаковывали и таскали тело. Их следы идут в одном направлении. А у вас нет трупа того, кто тело вёз?

- Ушёл, Маш, – ответил Костя. – Разве что машина его осталась. Вон там, за кустами глянь!

- Сейчас посмотрю, – кивнула Мария, двинувшись в указанном направлении.

Сразу за санитарами, по-прежнему пившими чай, из зарослей крапивы выглядывал багажник автомобиля. Правда, был он мало того, что помят, так ещё и пулями изрешечен, будто сито. Сразу видно: задержание прошло без лишнего гуманизма.

Зайдя со стороны водительского сиденья, Мария заглянула в салон, на секунду замерла, недовольно повела носом… А потом отправилась обратно, на своих каблуках, сквозь кусты и крапиву. По пути она разве что вслух не попискивала, пытаясь держать лицо. А в последний момент всё-таки не утерпела и оперлась на меня, чтобы выбраться.

С экрана мобильного терминала исчез ещё один клубок. После чего госпожа проректор махнула нам с Костей рукой и заторопилась к машине. И только когда мы развернулись и поехали к шоссе, Мария, наконец, озвучила выводы:

- Это, определённо, ритуал на силу… На шоссе – направо…

- Уверена в ритуале? – уточнил Костя.

- Шанс ошибиться – процентов пять, – задумчиво хмуря брови, призналась проректор. – Но есть, конечно же…

- Хорошо, учту, – кивнул Костя.

Я оглянулся и посмотрел, как следом за нами выруливают машины городовых в количестве трёх штук. Практически почётный эскорт.

- Не надо ничего учитывать! – отмахнулась проректор. – Это обманка же, очевидно.

- Согласен. Нас тянут в ловушку, – кивнул Костя. – Может, отменить?

- Нет уж… Просто предупреди всех! – попросила Мария.

- Федя! Предупреждаю! На нас нападут! – посмеиваясь, сообщил мне Костя.

Я в ответ мрачно кивнул и расстегнул кобуру, повторно проверяя пистолет.

- Всё, Маш, не переживай! Федя всех положит! – отрапортовал Костя.

- Мальчики, а вы в каком возрасте перестаёте идиотами быть? – выгнув бровь, задалась вопросом Мария, а потом махнула рукой. – Тут тоже направо!

- Это в сторону товарного вокзала, что ли? – удивился Костя.

- Понятия не имею! Но возможно, – кивнула Мария.

Дальше ехали молча. Сначала машина и в самом деле катила в сторону вокзала, но затем, по наводке Марии, свернула и поехала вдоль железнодорожных путей. Спустя где-то минут пятнадцать впереди показалась небольшая станция: одна из множества пригородных остановок на этой ветке.

Рядом со станцией был посёлок, но госпожа проректор указала на железнодорожный переезд, за которым высилось несколько крупных обшарпанных складов.

- Не думаю, что это и есть логово! – поднял бровь Костя. – Вряд ли наш тёмный – такой уж аскет, чтобы на складе жить.

- Там могут быть следы! – отрезала Мария. – Здесь тормози.

Когда вся честная компания выбралась из машин, в нашу сторону из глубины складских построек вышел мужчина с белой повязкой на рукаве, на которой было то ли написано, то ли вышито слово «сторож». Костя начал о чём-то говорить с ним, а Мария поспешила к дверям склада.

Я, само собой, неотступно следовал за ней. И по сторонам не забывал поглядывать. Но пока что в зоне видимости мелькали только наши сопровождающие.

- Вот на этом складе! – сообщила Мария.

- Открывай! – потребовал Константин от сторожа.

- Да зачем вам туда, ваше благородие? – удивился сторож. – Там смотреть нечего: одно только железо ржавое.

- Ты давай, открывай! – Костя мягко подтолкнул сторожа к дверям. – Ключ-то есть?

- А как же! Как ему не быть-то? – отозвался тот и выудил из-под обвисшего свитера связку с ключами. – Вот они! Ваше благородие… Вот…

Мы с Марией посторонились, пропуская мужика. Единственное странное, что я в нём заметил – так это что он по такой жаре свитер носит. Даже если на голое тело – всё равно перегрев можно влёгкую поймать.

Но мужику, похоже, было нормально. И оттого он был ещё более подозрительным. Как бы то ни было, погремев ключами, сторож выбрал нужный и, открыв дверь, приглашающе махнул рукой:

- Проходите, ваши благородия! Но вы помните: я, Павел Широков, человек благовоспитанный! Всё по закону… Только вы мне уж бумагу составьте, ваши благородия! Что обыск был! И что вы тут были!

- Всенепременно, господин хороший, всенепременно!.. – пообещал ему урядник, первым окунувшись в темноту склада. – Ох ты ж… Осторожней, не споткнитесь!

Следом за урядником скользнули пятеро городовых, а дальше уже Константин разрешил войти и Маше. Я успел её обогнать и проскользнуть внутрь раньше. И даже заранее протянул руку. Госпожа проректор элегантно, с цоканьем каблучков, заплыла внутрь… И немедленно споткнулась о лежащую на земле трубу.

В общем, моя рука пришлась как нельзя кстати. Вцепившись в неё, Мария удержала равновесие и благодарно кивнула.

- Так… – она сделала ещё несколько шагов, а затем прищурилась и внимательно огляделась. – Тут следов… Очень много… Всяких…

- Это не наших ребят следы? – уточнил Константин, стоявший рядом.

- Нет, у наших я все слепки запомнила… – покусывая себя за губу, нахмурила брови Маша. – Кость, надо пройтись по складу и проверить, где в последнее время люди были.

- Вон туда точно кто-то ходил, Мария Михайловна! – урядник указал сначала на пол, где в пыли отчётливо просматривались отпечатки ботинок, а потом в дальнюю часть склада.

- Заходим и проверяем везде! – приказал Константин. – Сами стараемся не следить! Ещё не хватало след окончательно потерять…

Склад был длинный. От двери вёл центральный проход, конец которого терялся где-то в темноте, а в обе стороны от него шли бесконечные стеллажи, уходящие под потолок и уставленные картонными ящиками. На всякий случай я сунул нос в один из них. Оказалось, сторож не врал про ржавые железяки.

- Что там? – Мария тоже заинтересовалась.

- Ржавые болты на полсантиметра! – отозвался я.

- Не, это неинтересно… – задумчиво покусывая себя за губу, проректор начала поглядывать по сторонам. – А наверху что?

- Мостки там, Мария Михайловна! – отозвался урядник. – Сейчас лестницу найдём и проверим, что и как.

Мостки тянулись вдоль всего склада на уровне где-то четырёх метров. Лестницу нашли только в самом конце склада. Возможно, ещё одна имелась у входа, но мы её могли и пропустить всей большой компанией. Марию же привлекло что-то в одном из последних проходов между стеллажами.

Они подалась в сторону, присела на корточки и стала всматриваться в нижнюю полку. Именно в этот момент ближе ко входу, наверху, что-то громыхнуло и забарабанило по металлическим мосткам…

- Так, один наряд за мной! Остальные тут! – приказал Виктор Леонидыч, вытащив из кобуры пистолет. – Только тихо, парни!

- Есть тихо! – отозвался старший городовой во главе пятерых коллег. – Не шумим…

И вправду, вверх по лестнице городовые устремились почти бесшумно. Я даже позавидовал. Не уверен, что смог бы настолько быстро и тихо бежать по металлическим ступеням. В моём представлении они должны были громыхать так, что на весь склад было бы слышно.

Костя прошёл чуть дальше, скрывшись за стеллажами. Последний оставшийся с нами старший городовой и пятеро его подчинённых рассредоточились вокруг, от скуки рассматривая стеллажи.

А Мария так и зависла рядом с нижней полкой. От нечего делать я прошёл дальше к стене, где обнаружил открытую дверь, ведущую в соседнее помещение, и пару металлических шкафов. Один из них был не заперт, а внутри лежали спецовки складских работников.

Вернувшись, знаками показал старшему городовому на находку. Тот кивнул, взял троих подчинённых и пошёл осматривать. А я продолжил нести стражу рядом с Марией.

Что-то было не так…

Двое городовых вели себя, как прежде, и подозрений не вызывали. Но чуйка, уже проявившая себя во время службы, буквально взвыла сиреной боевой тревоги. Нахмурившись, я стал внимательно оглядываться вокруг, стараясь не пропустить ни одной мелочи.

Почувствовав какое-то движение за полками, сделал шаг в сторону и выглянул в проход. К нам направлялся сторож. И вот тут, наверно, мне бы стоило успокоиться. Но сторож определённо вёл себя странно… Даже, можно сказать, подозрительно…

Я вот – человек нормальный. Стою ногами на земле. А сторож вёл себя ненормально. Он передвигался при помощи рук, хватаясь за полки, как какая-то обезьяна. Я лишь на мгновение растерялся, укладывая увиденное в голове… А затем вытянул пистолет из кобуры, прицелился и – выстрелил.

И я должен был попасть! Должен был! Я буквально чувствовал, куда ударит пуля.

И туда она и ударила.

Но этот гад в последний момент резко сместился в сторону. И тут же, замерев буквально на секунду, атаковал.

Спасли меня стеллаж и ящики, принявшие на себя основной удар. А мне лишь прилетело волной воздуха в плечо и по заднице. Зато несчастное складское имущество, лишившись равновесия, собиралось передать эстафетную палочку дальше. Ящики с нашей стороны стеллажа угрожающе выдвинулись со своих мест. А стеллаж уже опасно качался.

И только услышав отчаянную ругань со второго этажа, я понял, что удар предназначался не мне. И даже не Марии. Сторож бил по лестнице! И он своего добился. Лестнице пришёл конец: её всю перекосило, сплющило, как комок жвачки, и бросило на пол.

- Стой, гнида, стой! – орал Виктор Леонидыч сверху.

- Лестница!

- Стреляй!

Хлопки пистолетных выстрелов зазвучали сверху со стороны входа. Но сторож даже и не думал останавливаться: он просто резко сместился в мёртвую для стрелков зону, извернулся и метнул две молнии в оставшихся со мной и Марией городовых. Один успел выставить какой-то щит, а вот второму не повезло: упал на землю, сотрясаясь в конвульсиях.

Я выстрелил повторно. И снова я должен был попасть в сторожа, но в последний момент тот резко выскочил из прицела, выставил руку в мою сторону, замер…

Откровенно говоря, дожидаться удара я не стал. В два прыжка подскочил к Марии, сгрёб её в охапку, благо проректор была небольшого росточка, и рванул прочь.

- Федя! Ты что?!.. – спросила она откуда-то у меня из-под мышки.

Похоже, Костя был прав: в процессе поиска следов Мария никого и ничего не слышит. Тяжёлый случай.

Позади нас что-то невероятно могучее и смертоносное скрутило стеллаж, и он со стоном и грохотом обрушился на то место, где Мария была всего секунду назад. А следом обрушился и тот стеллаж, который она так внимательно осматривала.

- Что?! – воскликнула проректор, но у меня не было времени отвечать.

Поспешно утвердив её на ногах, я развернулся. Повезло: успел в тот самый момент, когда тёмный показался в зоне видимости. Я даже смог взять его на мушку и выстрелить… И эта сволочь снова сместилась прямо из-под пули, после чего на секунду замерла, готовясь к атаке.

Малая уже пришла в себя. Во всяком случае, соображала теперь быстро, а не как сонная муха. Выставив вперёд руку, она создала щит, который и принял на себя удар заклятия, похожего на клубок чёрных нитей. Столкнувшись со щитом, этот клубок раскрылся, а тонкие нити с противным свистом выстрелили во все стороны.

И одна, к несчастью, пробила грудь последнего оставшегося при нас городового. Бедолага как раз поднимал руку с пистолетом…

До нас нити не долетели, разбившись о защиту: только чёрные сгустки, бившие больно, но не смертельно. А я выстрелил ещё дважды, пользуясь тем, что щита больше нет. Первый раз целился в паскудного сторожа, но тот снова переместился. А во второй раз – попробовал поймать его в конце смещения. Вот только оказалось, что этот подлец умеет изменять траекторию движения…

Хорошо ещё, Мария, которая честно пряталась за моей широкой спиной, успела заново поставить щит. Правда, для этого ей пришлось просовывать руку у меня под мышкой, но ведь смогла!..

Однако и сторож, гад такой, оказался непрост. Вместо того, чтобы ударить напрямую, он врезал по секции стеллажа, стоявшего рядом, и тот с противным скрежетом начал крениться в нашу сторону.

Такого бы щит Марии не выдержал. Да и направлен он был в сторону буйного сторожа, а не на стеллаж. Оставалось одно: я опять схватил госпожу проректора в охапку и со всех ног рванул к двери в служебное помещение. Малая, кстати, показала себя надёжным боевым товарищем: стоически терпела мою руку под рёбрами, продолжая держать щит.

И не зря: пару секунд спустя в щит прилетело! А потом ударило меня в спину.

От боли на миг потемнело в глазах… Но я успел втащить проректора в дверь. И сразу же ушёл на пару шагов в сторону, опуская Марию на пол.

- Федя! Ты как? – с ужасом выдохнула она. – У тебя вся спина…

- Не сейчас! – рыкнул я, осторожно выглядывая из двери.

Тёмный задержался, дождавшись полного падения стеллажей. А затем повторил свой трюк, но уже в той стороне, где был Константин.

- С дороги! – мимо меня в дверь проскочили городовые, открыв огонь и заставив сторожа метаться чуть ли не по стенам.

Вот только попасть не могли. А тот, прыгая со стеллажа на стеллаж, добился того, что ещё одна секция стала заваливаться на городовых. Не успев выскочить из-под удара, они оказались погребены под грудой ящиков. Я слышал ругань и крики, но сейчас помочь не мог.

Не до того было: сторож, скалясь, метнулся к двери. Пришлось, выставив пистолет вперёд, снова прикрывать Марию окровавленной спиной.

- Только не ставь щит! – тихо попросил я.

- С ума сошёл?! – шёпотом возмутилась проректор.

- Не ставь! – повторил я, сжав зубы и отступая от двери. – Лучше смотри, чтобы сзади ни обо что не споткнуться… Отходим.

Тёмный сразу к нам в дверь забегать не стал: для начала ударил по стене, за которой мы совсем недавно прятались. Та брызнула кирпичами, а прямо передо мной на пол упали два шкафа со спецодеждой, которые я заметил ранее. Хорошо, что мы с Марией, по-прежнему пятясь задом, успели отступить на несколько шагов.

А вот тёмный вынужден был заскочить следом. Найдя нас взглядом, он вытянул руку и застыл. За моей спиной приглушённо вскрикнула Мария.

Атаки не последовало… Сторож так и продолжал смотреть на меня и Марию, вытянув руку. А главное, что за эту передышку надо было похвалить наблюдательного меня! Я заметил, что этот бешеный алкаш, вступивший в союз со своей белочкой, каждый раз дожидался моего выстрела. И только после этого атаковал.

Я не мог в него попасть! Гадёныш видел движение моего пальца и смещался за долю секунды до. Он замирал только в тот момент, когда атаковал сам! Только тогда! И сейчас мы застыли друг напротив друга, но не начинали атаку.

- Слушай, Павел, – не выдержал я этой нездоровой ситуации. – Ну чего ты так взъелся-то? Обещали же бумажку выправить…

- Отойди! – хрипло потребовал сторож. – Ты мне не нужен!

- Ну чего ты, в самом деле? – спросил я, продолжая отступать и подталкивать спиной Марию. – Нормально же общались!

- Отойди!!! – рявкнул сторож. – Просто отойди!

Из главного помещения доносился всё приближающийся топот. Время работало на моей стороне. И сторож это понимал. Пару раз он дёргался к стенам узкого служебного помещения, но каждый раз я смещался так, чтобы Мария оставалась прикрыта.

И сторож занервничал, бегая глазами в поисках хоть какого-то способа до неё добраться… Но та сама предоставила ему шанс. Точнее, она предоставила шанс нам обоим: и мне, и сторожу. Отступая, я знал, что рано или поздно она споткнётся. Ну просто нельзя ходить спиной вперёд в тёмном помещении, полном хлама, и не запнуться. Тем более, на каблуках.

Этого ждал сторож, чтобы ударить по Марии Михайловне. Этого ждал я, чтобы выстрелить в сторожа, когда он застынет, выпуская наружу своё чёрное колдовство. Этого ждала ножка Марии Михайловны, которая, наконец, нашла какую-то железяку, об которую можно споткнуться.

Наверно, этого ждала даже железяка. Ведь недаром она тут лежала: не могло же её пребывание в данной конкретной точке пространственно-временного промежутка быть абсолютно бессмысленным?

И услышав испуганный писк за спиной, я уже давил на спусковой крючок. А сторож вытянул руку влево от меня и… Каким-то чудом я всё-таки поймал то короткое мгновение, когда он на секунду застывал перед ударом.

Выстрел из пистолета и треск заклятия, принявшего форму чёрного копья, прозвучали одновременно.

И хоть сторож попытался в последний момент сместиться, но пуля с сердечником из хладного железа оказалась быстрее, зацепив его. А я оказался быстрее чёрного копья и успел поймать левой рукой Марию, дернув её вправо, прочь от странного чёрного копья, в итоге ударившего в молоко. То есть в пол.

- Мама! То есть Федя-а-а! – от избытка чувств пискнула проректор. – А-а-а-а!

И у неё были на то все основания. Ведь оно обычно как происходит? Спасая жизнь женщины, мужчина уносит её прочь от всех опасностей. А у нас как?

А у нас было наоборот. Двигаясь вдоль стены, левой рукой я тащил за собой Марию по направлению к противнику. Тащил и стрелял. А сторож, сволочь такая, тоже никак не хотел сдаваться.

Как заводная кукла, бил и бил по нам какими-то мелкими заклятиями – хотя и видно было, что вот-вот концы отдаст. И даже так он умудрялся уходить из-под пуль. В итоге, попал я всего три раза, расстреляв остаток магазина. Но, главное, что он в нас ни разу не попал.

И чем меньше было расстояние между нами, тем хуже становилось сторожу. Последняя пуля наконец-то ударила ему в голову, но он и без того уже хрипел, с трудом шевелился и вообще демонстрировал все признаки острой интоксикации хладным железом.

Тяжело дыша, я остановился рядом с телом. В шаге от меня плюхнулась на пол Мария.

- Камушек забился… – проговорила она, поморщившись.

Стянув с ноги туфлю, женщина принялась её вытряхивать. А я так и стоял, как настоящий самец-победитель: ловя редкий миг тишины и гордо глядя на убитого врага. Вот только ликование долго не продлилось…

Когда Мария надевала туфлю обратно, она бросила взгляд в глубину помещения, широко раскрыла глаза… А потом тихо-тихо прошептала почти в полной тишине:

- Ф-ф-ф-федя-а-а-а-а!

Проследив за её взглядом, я увидел, как какая-то тёмная и очень неспокойная субстанция на том месте, где мы начали наш со сторожем последний поединок, пожирает стены и подпорки здания.

А потом склад горестно застонал… Печально-печально так… И я мог его понять! Я готов был даже стонать с ним в унисон!

Потому что стены начали складываться внутрь помещения. Они трещали, кряхтели, дрожали, а крыша у нас с Марией над головой опасно похрустывала.

- Вашу мать!.. – пробормотал я, когда всё начало рушиться.

Бежать к выходу? А успеем мы уйти из-под удара? Или прикрыть женщину в надежде, что моё тело станет щитом от обломков? Но оно у меня не настолько крепкое, да и жить, если честно, очень хотелось…

За оставшуюся секунду выход был найден! Подхватив госпожу проректора, со страхом глядевшую на прогибающийся потолок, я почти закинул её в металлический шкаф со спецодеждой.

А затем прыгнул следом и захлопнул дверь.

И сразу же получил удар по затылку и спине, когда на шкаф обрушилось что-то тяжёлое, сминая стенки и прогибая внутрь дверцы. Наверно, я даже отключился…

Том 1 - Глава 9

Из дневника мальчика Феди, написанного на неизвестном языке

Мама! Моя местная мама – милейший человек, который умудряется выживать в этом жестоком мире, не используя мозги. После того, как не стало папы – с ней, если честно, совсем тяжело. Папка хоть и редко уделял нам внимание, зато всегда сдерживал маму. Так-то он был очень рассудительным. Скучаю по нему, откровенно говоря…

А мама – его полная противоположность. Она живёт порывами и эмоциями. И вообще натура увлекающаяся. Она ещё до смерти папы чуть не вляпалась в булатовцев. Есть тут такое движение, которое выступает против всех меченых – что маме всегда было близко. Папа её еле отговорил от этой мерзости.

И всё-таки часть их идей она переняла. Теперь активно компостирует мозг мне и Софии. София – это моя старшая сестра-погодка. Язва, оторва и жуть какое обаятельное существо. Мы с ней слегка отдалились друг от друга после моих шести лет. Но после смерти папы снова сблизились.

Нам тогда вообще пришлось туго. Всей семье. Но мне и Софии – особенно тяжко. Может, моя семья и не могла похвастаться богатством, но и бедными мы до того момента не были. Пришлось побыть. Два года, пока мама не сменила работу, пришлось жить на каше и слабеньком супе. Я тогда впервые пошёл искать подработку.

Ничего, справились. Но, как подсказывает мне Андрей, закидоны моей любимой мамы – это лютый п****ц! Впрочем, она нас любит, а мы её. И это, наверно, самое главное.

Я – кит! Я поднимаюсь из глубин, слушая пение моих сородичей! Вода колышет мне жабры!..

Кажется, именно с этими мыслями я выбирался из беспамятства. И не сразу понял, что пение сородичей-китов – это чей-то голос, пробивающийся сквозь шум в ушах.

А жабры… Ну, похоже, у меня отчего-то дёргались щёки.

Я не понимал, почему мои щёки дёргаются. И ещё не понимал, где я нахожусь. Снизу было мягко, а в спину что-то давило… Местами… Пахло камнем, металлом и чем-то приятным… Чем-то цветочным… Если бы у меня не раскалывалась голова, я бы точно вспомнил, что за запах!

- Федя!.. Федя!.. Федя!.. Приём, Федя!.. – голос доносился до меня в такт подёргиванию щёк.

Я попытался пошевелиться… И застонал, проклиная себя за эту попытку.

- Федя!.. – голос замолчал, и щёки перестали дёргаться.

Сознание, едва выскользнувшее из беспамятства, тут же попыталось скользнуть обратно… Но ему не дали. У меня снова начали дёргаться щёки, а приглушённый и какой-то сиплый голос опять пробился в сознание:

- Нет! Чёрт! Федя!.. Федя!..

Я решил, что даже если я и кит, то сильный и отважный, а не какая-то там снулая селёдка. А значит, нельзя пускать всё на самотёк. Надо разобраться с тем, что происходит. С этой мыслью я и рискнул открыть глаза, сделав ещё один шаг обратно в явь…

И картина теперь складывалась совершенно иная...

Щёки у меня не дёргались. Точнее, они дёргались, но сразу после того, как по ним прилетала чья-то рука. А значит, я с полным моральным правом мог утверждать, что мне лупили по щам. И при каждом ударе взывали к моему имени – ну и, видимо, совести.

Что-то мягкое подо мной тоже обрело некоторую конкретность. С учётом того, что это мягкое шевелилось, несложно было догадаться, что это человек. А судя по тому, что почувствовала моя левая рука, поднимаясь к голове – подо мной лежала женщина. Худенькая…

К слову, женщина проверку тоже почувствовала. Призывы меня любимого и дёрганье щёк на несколько секунд прекратились. Отчего я сделал вывод, что лежащая подо мной женщина и есть тот, кто хлещет по щекам и зовёт меня.

А зачем зовёт?..

Я попытался двигать и правой рукой, но её нещадно чем-то зажало. И она не отзывалась на мои приказы двигаться. Только постреливала какой-то противной болью.

- Федя!.. Федя!.. Приём!.. Федя!..

К слову, каждая пощёчина отдавалась болью в голове, и я решил, что пора раскрыть карты. Ну то бишь, сообщить, что я проснулся, и тем самым избавить щёки от ударов.

- Всё… Всё… Я встаю!.. – сообщил я неизвестной худенькой женщине с тонкой талией и неплохим изгибом бедра.

- Федя!.. – голос звучал как-то приглушённо. – Ты помнишь, кто я?

- Неа… Но ты женщина! – честно признался я. – С бёдрами, талией… Красивая, наверно…

- Спасибо! – сдавленно прошептала моя собеседница. – Но я проректор… Помнишь?.. Василёк… Ты поступаешь…

В этот самый момент в мою голову всё-таки вернулась память. Полностью. Сразу из двух мозгов, так сказать. И я вдруг осознал страшную вещь! Все девяносто два килограмма Фёдора Седова сейчас разлеглись поверх хрупкой Марии Михайловны. И пусть на некоторых её частях я лежал бы и лежал, но другие, жизненно важные, наверно, сдавливать не стоило…

- Седов! Да слезь ты уже с меня! – в унисон с этой мыслью захрипела Мария.

- А… Мария Михайловна, сейчас я…

Я попытался.

Честно попытался. Левой рукой упёрся во что-то металлическое за спиной женщины. А затем осторожно поискал место для упора ног. И нашёл.

И даже ничего не отдавил бедной госпоже проректору.

В общем, на сантиметр-полтора я поднялся. За что заплатил жутким взрывом боли в голове и адской тошнотой.

- Дальше не могу… – просипел я. – И долго так не смогу…

- Сколько у меня в запасе времени, чтобы продышаться?! – уже нормальным голосом спросила Мария.

И да, дышала она теперь почти полной грудью, отвечаю. Я эту полную грудь на вдохе ощущал.

- Минуту… Две… Три… – пребывая в крайне неустойчивом положении, с трудом признался я. – Не знаю… Вам надо… В сторону сместиться… Там место есть… Точно…

- Так, терпи! Дыши! Живи! Я смогу! – Мария начала извиваться подо мной, а я, стараясь всё делать медленно и аккуратно, пытался ей помочь.

Ну как мог... После минуты мучений, сопений и пыхтений, в которых не было никакого эротического подтекста – хотя со стороны всякое могло показаться – я оказался левым боком на полу... Точнее, на задней стенке шкафа. А Мария Михайловна сумела отвоевать место между мной и погнутой стенкой.

Правда, наша совместная поза стала, скажем честно, ещё более компрометирующей.

- Так, теперь разберёмся с тобой! – сообщила Мария, и её руки заскользили по моим плечам, по шее, по голове…

А затем последовал вердикт:

- Где затылок разбил в кровь?

- Дверью приложило, когда шкаф корёжило, – признался я.

- Тошнит? – озабоченно уточнила она.

- Есть чуть-чуть…

- Понятно… Мне бы до спины твоей дотянуться, там кровищи было… Ладно, главное, что живой! – решила Мария, ободряюще потрепав меня по щеке. – Впервые чуть не потеряла ученика ещё до его зачисления… Позор на мою голову, позор!

- Главное, что вас не потеряли… До моего зачисления… – выдавил из себя я.

- А… Что это?.. Что?..

Собственно, растерянность Марии была понятна. Где-то в районе моего правого кармана весело играла модная попсовая песенка, которую я поставил на вызов с одного-единственного контакта. А потом песенку продублировал виброзвонок.

- Телефон мой… – ответил я.

- Телефон?! – обрадовалась Мария. – Так надо ответить же! И позвонить потом! И… Нас спасут!

- Ага… Только я до него не дотянусь! – признался я. – Он в правом кармане.

- Я дотянусь! – Мария принялась судорожно лезть мне вот прямо… почти… практически… не туда!

- Это не карман?.. А это?.. Да, это не карман, он должен быть левее! – судя по интонации, Мария нахмурила бровки. – Ага, нащупала!

- Только не торопитесь! – внезапно осипшим голосом попросил я. – Просто достаньте его и включите… Ой, нет! Сбросьте! Просто сбросьте!

- Как это сбросьте?! – возмутилась Мария. – Вдруг важное что-то?

- Ничего! Сбросьте!..

- Ставлю на громкую! – предупредила она меня.

Несчастная! Знала бы она, какой невыразимый ужас собирается впустить в наш шкаф! Но Мария не знала. Вот и судила, видимо, обо всём со своей колокольни.

- Федя! – мамин голос ворвался в темноту шкафа, которую лишь слегка рассеивала подсветка телефона. – Ты что, решил со мной не разговаривать? Почему до тебя никак не дозвониться?!

- Мама… Понимаешь… Связь есть не везде…

- Рассказывай мне! Эта связь даже в подземке ловит! Она у тебя даже на границе была! А сейчас ты, значит, залез туда, где не ловит? Где ты такое место нашёл? Мне кажется, ты просто меня игнорируешь!..

- Ну да, залез, мам… Такое себе место… – признался я, глядя, как в полутьме давится смехом Мария.

- Федя! Я узнала, что можно подписать отказ становиться меченым! Всё, что нужно – это пойти и…

- Мама! Отказ пишется при проращивании чёрного сердца! – прервал её я. – А у меня Боевое Рождение. Оно у меня уже есть!

- Ты что, кричал сейчас? – удивилась мама. – Ты как с матерью разговариваешь?

- Напряжённо! – рявкнул я, глазами показывая Марии, чтобы та сбросила, но эта вредная женщина и не подумала меня спасти.

- Я слышу, что напряжённо! А почему ты так напряжённо разговариваешь? Я просто забочусь о тебе! Вдруг ты станешь тёмным?! У кого сердце чёрное, у того и душа чернеет, понял?! И не отказывайся от моей помощи! – гневно резюмировала родительница.

- Мам, а давай потом поговорим… – устало попросил я.

- А почему потом? И чем тебя, кстати, заявление об отказе не устроило? – возмутилась мама.

- Тем, что это не мой вариант! Ты плохо читала! Невнимательно! Никто от меня уже никаких заявлений не примет, хоть обпишись! Ты прежде чем советовать, сначала в вопросе разберись! – не выдержал я.

- У меня Василиса Анатольевна разбирается! У неё муж был меченый! – обиделась мама.

- Тётя Вася в себе разобраться не могла! Три любовника при живом муже одновременно! А ты хочешь, чтобы она в законах разбиралась?! – повысил я в сердцах голос.

- Ясно… – хмыкнула мама и, наконец, повесила трубку.

- Что, сложно было отключить?! – простонал я.

- Прости… Я не могла… Это очень смешно… Прости…

Марии понадобилось с полминуты, чтобы перестать бессовестно ржать.

- Весёлая у тебя мама. Хоть не из булатовцев?

- Нет, – буркнул я.

- А то смотри. В Ишиме случай был, когда родители-булатовцы зарезали учащегося, когда он домой погостить приехал! – рассказала Мария. – А твоя прям…

- Да не из булатовцев она, а из барановцев! – отрезал я, закрывая тему.

- А это такое движение? – не поняла Мария ни закрытия темы, ни моего ответа.

- Это не движение, а бараны! Как новые ворота увидят, так и долбятся в них, пока рога не обломают! – ответил я. – Упёртая она, в общем. Но хорошая.

- Поня-а-атно… Так… Я твоим телефоном воспользуюсь, ага?

Я молча кивнул. А Мария, открыв набор номера, быстро вбила цифры на виртуальной клавиатуре. Благо мой телефон был сейчас у неё прямо перед лицом.

- Училище имени Потапа Ратмировича Василенко в Покровске-на-Карамысе, слушаем вас! – как-то нервно сообщила трубка после небольшой паузы.

- Лиза, это Мария Михайловна! – отозвалась проректор.

- Мария Михайловна?! Мария Михайловна! Нам тут звонили… – голос начал отчётливо всхлипывать.

- Так, Лиза, соберись… Когда звонили, передали что-то важное? – уточнила Мария.

- Сказали, что вас найти не могут! – воскликнула Лиза и, судя по всему, залилась слезами.

- Ну вот я и нашлась! – преувеличенно бодро напомнила Мария. – А теперь быстренько запиши этот номер и передай его Константину Петровичу Староземскому! Скажи, чтобы срочно перезвонил мне! Ясно?

Последние слова госпожа проректор рявкнула так, что даже я вздрогнул:

- Да не дёргайся ты!..

- Мария Михайловна, я сейчас!.. Я не дёргалась!.. – испуганно залепетала трубка.

- Да не ты… Ай, ладно! Просто сделай всё быстро, Лизонька! – подытожила Мария и отбила звонок. – Ну всё… Остаётся только ждать.

- Ага, – слабо проговорил я.

Попытка пошевелить пальцами правой руки прошла успешно. Ну то есть пальцы шевелились. Правда, в свете от мобильника было видно, что руку чуть ниже локтя зажало погнутой дверцей. И выглядела эта рука не очень хорошо: явно передавило сосуды.

- Надо быстрее тебя вытаскивать, – заметила Мария, которая извернулась и тоже рассмотрела руку. – А то так можно и без руки остаться…

- Не пугайте, и так страшно! – попросил я.

Телефон снова запиликал, и проректор поспешно ответила на вызов.

- Маша, ты жива, с тобой всё в порядке? – прозвучал встревоженный голос Константина.

И вот тут случилось волшебное преображение... Уверенная в себе, самостоятельная и независимая Мария Михайловна включила милую блондинку:

- Костя! Я живая! Как я рада тебя слышать!

- А Федя жив? – уже немного спокойнее уточнил Константин.

- Жив! Только его поранило! Поторопитесь, хорошо?

- Ну слава Богу! – вздохнул следователь. – Мы вас вытащим. Только скажи, где вы!

- Мы в шкафу! – очень доходчиво объяснила госпожа проректор.

- В каком, итить его, шкафу? – не понял Константин.

- Металлическом! – грустно ответила Мария.

- Ясно… Машенька, а Федя может говорить? Передашь ему трубку? – как и у любого мужчины, терпение Константина оказалось не безграничным.

И я поспешил включиться в разговор, пока уважаемая госпожа проректор не довела господина следователя до белого каления.

- Константин, когда всё рухнуло, мы были практически на том же ряду стеллажей, где ты нас оставил. Но ушли вправо. Там служебное помещение вдоль всей стены. Мы у самого входа, успели спрятаться в металлический шкаф.

- Я понял, где вы! – радостно отозвался Костя. – Ждите. Сейчас подъедет мой зам, мы вместе расчистим завал и вытащим вас. Что со сторожем? Удалось эту заразу подстрелить?

- Пулей с сердечником попал в плечо. И одну обычную пустил ему в голову. По идее, больше встать не должен. А он, кстати, куколка, или тот тёмный, который куколок делает? – вспомнил я самый интересный, ну кроме освобождения из шкафа, вопрос.

- Выясним при вскрытии. Так, что ещё… Воздух у вас там есть? Хватает?

- Да, вроде откуда-то приток идёт, – подтвердил я.

- Ранен кто? – продолжил допрос следователь.

- Мне слегка прилетело в спину, а потом чуть-чуть по затылку. Ну и придавило нас: когда всё рухнуло, то и шкаф помяло. В остальном…

- Да какое «в остальном»? – негодующе пропыхтела Мария. – Костя, у него вся спина в крови. И на затылке тоже кровь!

- Ну так я тебя предупреждал! Не надо было с собой ученика тащить! – впервые на моей памяти рявкнул Константин.

Ещё секунд десять из трубки раздавалось раздражённое сопение человека, который изо всех сил пытается взять себя в руки.

А потом Костя, наконец, снова обрёл дар человеческой речи:

- Ладно, извини… Это я так, нервничаю… Держитесь. Постараемся вытащить вас побыстрее, до приезда городовых. Местные жители из посёлка уже доложили о стрельбе, в системе отметка есть. Федя! Если мы не успеем и первыми прилетят городские службы, запомни: я тебе задним числом разрешение на ствол оформил. Со вчерашнего дня. Так и говори, что у тебя, мол, всё есть.

- Да ствол я, если честно, обронил, когда мы в шкаф прыгали, – признался я. – Он руки занимал, а магазин пустой был.

- Да и хрен с ним! Новый Маше выдадим. Просто если найдут, а там твои отпечатки – придётся объяснять. Но лучше… Всё, вижу, подъезжает твой тёзка, мой зам! Держитесь, мы с ним быстро справимся!

Константин отключился. Потянулись долгие минуты ожидания. Снаружи раздавался грохот, и оставалось лишь надеяться, что нас не завалит повторно. Как оказалось, опасался я зря. Заместитель Кости виртуозно пользовался телекинезом. Спустя десять минут обломки над нашим шкафом зашевелились, а потом, судя по звукам, осторожно поползли вверх.

Чуть раскорячившись, чтобы найти опору левой руке и ногам, я подтолкнул створку шкафа. И она поддалась, открываясь вместе с моей правой рукой. Освободить конечность я не мог, поэтому решил подниматься на ноги вместе с дверью. А ещё игнорировать такие неприятные симптомы, как боль и головокружение.

Завал буквально висел в воздухе по частям. А незнакомый мужчина, стоявший рядом с Константином, весь вспотел, но продолжал дирижировать руками, поднимая всё новые и новые обломки.

Рядом замелькали знакомые лица: урядник, первая пятёрка городовых, ушедшая с ним на второй этаж... Все были в пыли, но вроде целые. Как выяснилось, пострадала только та часть склада, где были мы с Марией, и погребла она, в основном, нас же. Те городовые, которые ещё до этого оказались под стеллажом, выбрались самостоятельно.

Меня быстро отвели к одной из полицейских машин, усадив на заднее сиденье. Спину и голову обработали, а руку размяли, чтобы восстановить кровообращение.

Мария Михайловна чисто по-женски поточила слезу в объятиях следователя. А мне оставалось только удивляться способности женщин в нужный момент переключиться из режима «я сильная, самостоятельная и независимая» в «а помогите достать с верхней полки конфеты, сама не дотягиваюсь».

И, что немаловажно, так женщины делают лишь с теми мужчинами, которые им нравятся. Очень-очень нравятся. Абы кому свою слабость они демонстрировать не будут. И да, будь я просто мальчиком Федей – наверно, ничего и не заметил бы. Ну женщина, ну плачет… А вот память Андрея чуть ли не автоматом выдала объяснение метаморфозам, произошедшим с Марией Михайловной.

Маша и Костя очень друг другу нравились. Так сильно, что оставалось загадкой, как эти двое ещё не вместе. А главное, судя по их действиям и реакциям, они даже не подозревали о взаимной симпатии. И, глядя на это безобразие с печалью умудрённого опытом мужика, я всё не мог понять: как же человечество не вымерло-то ещё, а?

- Как ты, Федь? – ко мне подошёл урядник. – Терпимо, или лучше тебя лекарям сдать?

- Терпимо, – ответил я.

- Добро… Вишь как вышло-то, да? – урядник сплюнул. – Этот подлец-то хитрый оказался…

- Да, не дурак, – согласился я. – Наши-то все живы?

- Да если бы… Убил он Алёху. А Вася до сих пор дёргается… Молнией его накрыло, – урядник со злостью стуканул по колесу ногой. – На пустом месте!..

- Мы были на его земле. Он на этом складе каждый уголочек знал, – я поморщился, меняя позу. – Значит, не на пустом месте.

- И то верно…

Подошёл Константин, быстро осмотрел меня.

- Сейчас докину вас с Машей до училища, – сообщил он.

- А след? – удивился я.

- Да какой след, Федь? – Константин досадливо нахмурил брови. – Даже если бы следы сейчас не перекрыло этим сараем, всё равно бы дальше пришлось без вас двоих. Маше, блин, головой надо думать, прежде чем на подобные мероприятия тащить учащихся. Сейчас бы скандала избежать...

- Я буду молчать! – пообещал я.

- Всё равно в рапорте указать придётся, – устало признался Костя. – Если я напишу, что Маша сама убила преступника, мне никто не поверит. Все знают, что Малая стреляет в белый свет, как в копеечку. Так что…

- Напишите, что просто Венера стала задом к Юпитеру, и потому Марии сопутствовала редкая удача! – предложил я, заставив урядника заржать в голос, а Константина хмыкнуть и тут же принять серьёзный вид.

- Нет уж… Лучше честно напишу, что это ты был, – он покачал головой. – Пусть сама отдувается. В околоток бы её за подобное на пару дней…

- Марию Михайловну?! Как можно? – ахнул урядник. – Ну Константин Петрович…

- Ну а что она творит-то? – тихо возмутился тот. – Привыкла быть незаменимой, и что всё с рук сходит... Вот и чудит ещё больше.

- Да, неправильно это как-то… – согласился урядник.

- Не посадите же! – улыбнулся я, заслужив от Константина хмурый взгляд:

- Нет, конечно… Но так иногда хочется! – признался он. – Ладно, Федь, давай ко мне в машину. Маша там, а у нас тут кавалерия уже объявилась.

Перебираясь из одной машины в другую, я успел оценить кавалькаду спецтранспорта, нагрянувшую по наши души. Машин двадцать прикатило, и только три из них скорые – а остальные из самых разных ведомств и Приказов.

Костя вывозил нас окольными путями, пока его сотрудники беседовали с полицией. Меня подмывало спросить, где служит сам Костя, раз полицию называет «городскими»… Но, если честно, было так плохо от тряски и кровопотери, что я решил с вопросами повременить. Только слушал, как колотится кровь в ушах, и пытался почувствовать сердце.

- Может, в лекарню всё-таки? – спросил Костя, поглядев на меня в зеркало заднего вида.

- Лучше в училище. Наш Алексей Павлович и не такое лечил, – качнула головой Мария.

Дальше ехали молча. Город проносился мимо, пустой и встревоженный. Даже яркое дневное солнце не могло разогнать эту атмосферу страха, поселившуюся в сердцах людей.

Новый разговор состоялся уже при въезде в училище. И снова первым заговорил Костя, подруливая к административному корпусу:

- Маша, завтра будешь мне нужна. Попробуем снова взять след.

- Хорошо, – не став возражать, покивала она.

- Заеду, завезу тебе новый пистолет, – сообщил Константин. – А пока давайте, приходите в себя! И Федю займи чем-нибудь, чтобы с собой не таскать...

Покосившись на меня, следователь сразу же пояснил:

- Я не против тебя, Федь. Ты – молодец, без вопросов. Но лучше провести всё официально, чтобы и тебе практика засчиталась, и Маше по шапке не прилетело. В этот раз отмажем как-нибудь, но в следующий… В общем, давайте, выгружайтесь! А я поеду заминать…

Когда я уже вылезал, Костя повернулся и кинул на прощание:

- И это, Федь… Если будешь ездить, купи себе ствол нормальный! А «цыцку» пусть Маша таскает!

- Договорились! – ответил я и закрыл дверь машины.

Автомобиль Кости с пробуксовкой рванул с места и вскоре скрылся за поворотом. А мы остались вдвоём перед административным корпусом. И вид у Малой был крайне задумчивый. А ещё самую малость виноватый.

- Госпожа проректор Мария Михайловна, а меня сегодня ещё можно зачислить? – спросил я, чтобы отвлечь её от грустных мыслей.

Ну и заодно, чтобы было, где ночевать.

- Что? – не сразу поняла Малая, а потом лицо у неё приобрело осмысленное выражение. – А, да… Конечно… Девочки из отдела кадров уже сделали, не переживай… Пойдём лучше в лекарское крыло. Сдам тебя нашему лекарю.

К Марии Михайловне стремительно возвращались обычный задор и самоуверенность.

- Сумочку жаль, там потеряла… Лежит, небось, где-то под завалами!.. – вздохнула она напоследок, вытравливая из себя с этими словами последние капли растерянности.

А потом уверенным шагом двинулась в корпус, махнув рукой следовать за ней. И когда мы добрались до приёмной, впереди снова шла настоящая госпожа проректор, а не красивая и очень растерянная женщина.

Вот уж – воистину! – королева преображений. Я такими талантами по жизни похвастаться не мог. Как, впрочем, и Андрей. Мужчины – вообще более прямолинейные существа…

Лекарь отпустил меня только через пять часов. До конца мои повреждения он залатать не смог, но довёл до состояния, которое бывает у подживающих ранений. Оставалось лишь грустно вспоминать о фантастической регенерации, которой я мог похвастаться во время роста чёрного сердца.

Зато мне подыскали рубашку взамен утраченной, что было очень кстати. А после ужина в столовой – весьма сносного, надо сказать! – я даже успел взять автобричку и заехать в гостиницу за своими пожитками.

В пустую общагу меня заселил комендант, которому уже поступило распоряжение на мой счёт. Он же выдал лист с персональным учебным графиком на ближайший месяц. Судя по листу, мне предстояло весь месяц мигрировать из библиотеки в павильон для «теневых упражнений» – и обратно.

Можно было, конечно, возмутиться, что в графике не предусмотрено ни выходных, ни времени для сна… Но это было лишнее. В конце концов, ещё успею высказать претензии лично госпоже проректору.

Тем более, остальное меня порадовало. Например, комната в общежитии, которая оказалась, прямо скажем, не совсем комнатой. Здесь это называли зальным проживанием, а в мире Андрея – апартаментами. Недалеко от входа имелся личный санузел и кухонный уголок со столом. А в дальней части комнаты, отгороженной полупрозрачной раздвижной ширмой – двойное стрельчатое окно, кровать и письменный стол.

В общем, можно сказать, у учащихся Василька были шикарные хоромы. С другой стороны, у многих из них наверняка были в распоряжении целые особняки… А вот мне оказалось в самый раз. В семейном гнезде мальчик Федя делил комнату с одним из младших братьев. Так что здесь как раз великолепно себя чувствовал.

К слову, надо будет позвонить старшей сестре, Софии: узнать, как им там живётся, и что там чудит дорогая маменька. Но это я отложил на следующий день. В тот вечер мне хотелось только одного – спать. Быстро приняв душ и переодевшись, я завалился на мягчайший матрас полутораспальной кровати…

И вырубился раньше, чем голова достигла подушки.

Том 1 - Глава 10

«Ишимский Вестник», 30 июля 2033 года.

«НОВЫЕ ОТРОДЬЯ УГРОЖАЮТ БЕЗОПАСНОСТИ ГРАНИЦ»

Наш специальный осведомитель в зоне Тьмы, Андрей Виленский, сообщил, что на южных рубежах появилось множество новых разновидностей отродьев.

«Монгольская Тьма и раньше считалась опасной из-за тяги к нововведениям. Практически все современные виды отродьев впервые появились именно здесь. И, кажется, мы наблюдаем новый виток развития, который ставит под вопрос полезность нынешнего вооружения нашего воинства.

Недавно я побывал на заседании ставки Ишимского княжества. В частности, там рассматривались возможные пути развития отродий и их вредоносность. К сожалению, предсказать это развитие, оказывается, невозможно. Поэтому любая попытка обсуждения больше напоминает гадание.

Тем не менее, и в ставке, и на линии соприкосновения настроения, большей частью, оптимистические. Однако многие просят всё же не забывать о том, что нашествие только началось. Пока сохраняется связь и возможность перелётов, продолжается отвод наличных сил с застав первого и второго ряда. И все надеются, что наших ребят получится вытащить из ловушки».

Напомним: нашествие Тьмы, начавшееся 21 июля сего года, набирает обороты. К линии соприкосновения стянута тяжёлая техника и экспериментальные образцы вооружений, а также начата переброска боевых отрядов двусердых из Русских владений в Северной Африке и с границы со Скандинавской Тьмой, где сейчас наступило временное затишье.

На нашей странице в сети можно посмотреть подборку видео из Чжунго, собранных нашими старательными переводчиками.

Читайте также:

Чем закончились столкновения между родами Грибоедовых и Мясных на Урале? Свидетельства очевидцев и возможные договорённости между сторонами.

Где купить бхаратский шёлк? Торговые ряды в Ишиме и пригородах, получившие первые за весь год поставки из далёкой южной страны.

- Софа, привет! – первым поздоровался я.

- О, это кто это звонит?! Боже мой! Пропащая душонка! Меченый! Лишённый наследства и места в семейном склепе!.. Ой, у нас же нет семейного склепа… Ну тогда места на кладбище! – сестра буквально фонтанировала непойми чем. – А чего позвонил? Чего сейчас, а не через месяц?

- Сестрёнка, надеюсь, твоя язвительность всегда будет уступать твоей красоте! – миролюбиво парировал я. – Иначе как тебе мужа-то искать?!

- Без сопляков найду! – весело отозвалась сестра, и её голос потеплел. – Как ты там, Федь?

- Жить буду, наверно… Ещё какое-то время! – ухмыльнулся я в ответ.

Это ведь хорошо, когда ничего не меняется, да? И хорошо, если твоя старшая сестра по-прежнему остаётся милой язвой?

- Ты давай там, подольше протяни! – очень серьёзным голосом посоветовала София. – И на счету накопи побольше! Чтобы наследство, как помрёшь, было внушительным.

- Ладно, обещаю ещё побарахтаться! – не выдержав, хохотнул я. – Как вы там? Мама не сильно чудит?

- Ну ты её же знаешь. Чудит, и сильно, – сразу погрустнела сестра.

- Ты не дома, надеюсь? А то вроде утро… Вдруг услышит, что я звоню? – спохватился я.

- Да не, не прживай! Я взяла мелких и вывезла погулять в парк, – в голосе сестры проскользнула усталость. – А то маман как прямо с утра начала бузить, так и не может успокоиться. И всё по поводу тебя…

- Неудивительно, у неё мир перевернулся!.. Теперь ещё долго будет в себя приходить.

- Да уж не сомневайся! – София хмыкнула. – Долго – это не то слово. Давненько я её такой не видела…

- Блин… Плохо… Надеялся, что быстрее остынет, – признался я.

- Не надейся! – «успокоила» меня София. – Это точно надолго.

- Ладно, хрен и редька с ней… – решил я. – Вы там как? Деньги нужны?

- Деньги, Федя, никогда не бывают лишними! – со вздохом ответила София. – Если можешь скидывать – скидывай. Попробую мелких от мамы изолировать. Самый смак был бы их на детскую дачу отправить, но… Путёвки в этом году очень недешёвые.

- А что так? – удивился я.

- Так беженцев из приграничных поселений много. Часть дач под заселение отдали. А те, что ещё работают, цены до небес задрали. Теперь, чтобы ребёнка туда сбагрить, надо тридцать рублей выложить. Тридцать, блин! У меня выплаты по учёбе всего семьдесят!..

- Я тебе сейчас пришлю сотку, – решил я. – И отправляй их на дачу. Маму-то уговоришь? Придумаешь, откуда деньги?

- Не ссы, брателла, навру что-нибудь! – София крикнула в сторону. – Мелкие! Может, ещё и сложится с дачей!.. Они рады! Печально тянут: «Ура!» и хватаются за головы. От радости, наверное.

- Никто из детей не любит дачи, – ухмыльнулся я. – Но дома в ближайшие дни им точно будет хуже.

- Само собой… А ты, кстати, где сейчас? – поинтересовалась София.

- А мама не сказала?.. Я в Покровске-на-Карамысе, – сообщил я.

- На коромысле? Бывает! – отозвалась сестра. – Ща гляну по карте, подожди…

Пока София смотрела, куда меня закинула жизнь, я взял поднос и направился к раздаче. Кроме меня, в столовой других учащихся не было. Завтракали, в основном, те несчастные, кому летом пришлось по долгу службы просиживать в кабинетах штаны и юбки. Ну то есть работники Василька, не успевшие уйти в отпуск или, что ещё печальнее, из него уже вернувшиеся.

- Нашла! Ваще не так уж и далеко… Двести пятьдесят вёрст бешеной сеструхе не крюк! – оживилась тем временем София.

- Ты сюда, что ли, собралась? – удивился я. – На кой?

- Ну как… Посмотреть на рожу твою меченую! – объяснила София, как само собой разумеющееся. – Ты не рад?

- Рад, но у тебя ничего не получится, – печально вздохнул я, тыкая на раздаче в выбранные блюда.

- Да как так-то?

- Военное положение в городе, – пояснил я. – Выехать можно, а въехать нет. Разве что по очень важной причине. Моя меченая морда в список не входит.

- Не бухти! Придумаю что-нибудь, – беззаботно ответила София. – Так, мелкие куда-то с площадки намылились… Я прощаюсь! На связи!.. Мелкие, стоять!!! Стоять, я сказала, бояться!..

Я усмехнулся и сбросил вызов. В младые годы, когда мозг был незрелым и юным, за языком я следил меньше, чем сейчас. Вот София и понахваталась от меня таких интересных словечек, что у мамы фраза: «Да что за слово-то такое?!» ещё долгие годы не сходила с уст.

В общем, я научил сестру плохому, и теперь она мне жестоко мстит, вымогая деньги. Впрочем, этому её тоже я научил. Молодой был, глупый…

Итак, завтрак! Кухня Руси – это блин, оладий и отдельная песня. Поскольку местная бандитская Европа вынуждена была отбиваться от Тьмы, то Эпохи Великих Географических открытий не случилось. А вместе с ней – и массового вывоза приправ из Азии и Америки. Тут даже чай вошёл в моду всего лет восемьдесят назад, когда началась какая-никакая торговля с местным Чжунго. Тем самым, который у Андрея назывался Китай.

В общем, иностранные приправы стоили дорого, а везлись долго и с большими рисками, потому что Великий Шёлковый Путь пожрала Тьма. А оттого кухня Руси была заточена на…

Соль! Как в мире Андрея на азиатской еде рисовали перчики, так и здесь на русской кухне можно было рисовать солонки. То бишь, выбирая, что бы поесть, надо было понимать: вон то, к примеру, блюдо будет изначально пересолено – и в этом вся соль. А вот это будет более пресным и меньше травмирует твои вкусовые рецепторы.

Но, как говорится, лиха беда начало! Нередко блюда здешней Руси страдали одинаковым названием, но разным содержанием.

Взять тот же борщ! Свекла на Руси появилась только в девятнадцатом веке – в этом мире, само собой – а потому борщ так и оставался продуктом на основе борщевика сибирского. И назывался этот суп борщом! Потом кто-то придумал варить его на свекольном квасе, но всё ещё с борщевиком – и это всё ещё был борщ! Ну а потом борщевик заменили свеклой. И это всё ещё был борщ! И даже при варке на мясном бульоне – ничего не изменилось.

Итого в меню местных трактиров всегда можно было найти один из борщей. А чтобы люди не путались, то один борщ был зелёным, другой – красным, третий – свекольным, а четвёртый –одним из видов борща на мясном бульоне.

А был ещё другой суп. Свекольник! И это был не совсем тот свекольник, который подавали в мире Андрея, а почти тот же свекольный борщ! Но малосолёный, с добавлением лаврового листа и предварительно охлаждённый.

И можно было бы добраться в этом списке до щей… Но одно только перечисление этих самых щей заняло бы часа три. А уж объяснение различий между ними…

Зато любой подданный царства Русского просто обязан был знать разницу между зелёными щами на щавеле и щавелевым супом! Иначе какой он подданный Русского царства? И, честно сказать, лично мне в этом плане воспоминания Андрея сильно мешали. Может быть, его мир и мог похвастаться прекрасной поэзией, литературой, музыкой и даже порно… А в этом мире любили покушать!

Но на завтрак я взял обычные сосиски молочные и кашу пшённую. Желудок сегодня утром, несмотря на молодость, честно отказался принимать что-либо тяжёлое, масляное или солёное. Ковыряясь в тарелке и приложении Денежного Дома, чтобы отправить деньги сестре, я как-то не заметил появления радом со своим столом молодого человека лет двадцати отроду, носившему на лице тонкие усики и печать презрения к окружающему миру.

- Сударь, раньше я вас здесь не видел! – заявил этот тип, разглядывая меня, словно диковинное насекомое.

И что прикажете на это отвечать? И надо ли вообще отвечать? Так его заявление и вопросом-то не было…

А значит, можно было сделать то, что сделал я: проигнорировать!

Денег было не сказать, чтоб много, но и немало. Помимо тех четырёх тысяч, которые мне выплатили за три года службы, на счёт прилетело ещё триста рублей подъёмных. Сверх этого, в конце месяца должна была прийти государственная выплата для учащихся. Девяносто один рубль и восемнадцать копеек.

- Сударь, я вообще-то к вам обращаюсь! – не унимался противный персонаж, всё ещё торчавший рядом с моим столом.

- А? Ну да, конечно… – как можно более рассеянно ответил я, заканчивая процедуру перевода и закрывая приложение.

Дело было сделано, деньги отправлены. И теперь мелкие на три недели уедут прохлаждаться на детскую дачу. Если сестра обещала, что всё устроит – значит, устроит! И точка. В общем, важное дело я закончил, но пора было заканчивать и с приёмом пищи: до первого занятия с Марией Михайловной оставалось десять минут.

Быстро закинув в рот пару ложек пшёнки, я перевёл взгляд на уже краснеющего от злости типа, тщательно прожевал… И только потом спокойно напомнил:

- Уважаемый, вы, кажется, хотели ко мне обратиться. Обращайтесь, милости прошу!

А затем закинул себе в рот остатки каши и снова начал работать челюстями, гадая, сподобится ли противный визитёр перейти от предварительных ласк к делу. Ну то есть задаст ли самый важный вопрос Вселенной и всего-всего-всего: «Ты кто такой, ваще?» – или же так и будет стоять?

Тип предпочёл второе. Хотя я видел, что внутри у него бушует ураган и безумствует буря. Но я спокойно доел последнюю сосиску (запихнул в рот целиком), так же спокойно допил чай (одним глотком)…

А потом всё так же спокойно удалился с подносом к столику с грязной посудой.

И только в спину услышал злое шипение:

- Да что он о себе возомнил?..

Беда в том, что я реально представлял себе свои возможности. Судя по тому, что подошедший ко мне тип был двусердым, и возраст у него был подходящий, то это вполне мог быть какой-нибудь учащийся третьего года обучения. С которым даже мелкий конфликт имеет шансы перерасти в моё фатальное поражение на дуэльной площадке. А после такого фиаско можно забыть об уважении окружающих на ближайшие годы.

А значит, надо всеми способами избегать конфликтов, пока у меня не появится достаточно сил, чтобы выйти из них если не победителем, то хотя бы не разбитым в пух и прах. Общество маленьких двусердых, как я подозревал, было тем ещё серпентарием. И можно было стать гонимым отщепенцем на три последующих года. А это в мои планы не входило.

Из столовой, располагавшейся в административном корпусе, я выбрался на «задний двор» Василька – к огромному парку, внутри которого прятались дополнительные павильоны. Слева был учебный корпус, справа – общежитие.

На дорожках парка хватало указателей, подсказывающих, куда идти, поэтому в павильон «теневых упражнений» я попал вовремя. Под крышей квадратного здания скрывалось более десятка зальчиков, где можно было тренировать сразу человек десять. Если учесть, что Василёк брал по пятнадцать человек на курс, а курсов было – три… В общем, количество залов было однозначно избыточным.

Мария Михайловна пришла буквально через минуту, с порога заявив, что:

- Седов, я тебе кричала-кричала! Кричала-кричала!..

Одета она, кстати, была почти неформально, по сравнению с первой встречей. В бежевый брючный костюм из тонкой ткани и белую блузку с коротким рукавом. И я мог её понять: жара стояла серьёзная, градусов под сорок.

- Простите, госпожа проректор. Задумался, видимо… – развёл я руками.

- Ладно, пошли в первый зал. С него мы всегда и начинаем, – Мария Михайловна толкнула первую дверь направо от центрального прохода.

А я поспешил навстречу знаниям следом за ней. Зал, кстати, оказался довольно просторным. В центре – маленький искусственный водоём, можно сказать, почти лужа, с таким же искусственным весело журчавшим водопадиком. Вокруг него – клумба, выложенная камнями, среди которых росла какая-то травка.

Пол из полированных досок был выстлан тростниковыми ковриками. Вокруг водоёма лежало два десятка подушечек. А по углам зала горело несколько светильников – похоже, масляных. При этом с улицы внутрь нагнетался воздух, создавая в помещении слабенький ветерок.

Что ж, как подсказывали знания Андрея из прошлого мира, здесь я просто обязан был увидеть худосочных дам с суровыми лицами, примостивших свои свадхистханы на подушки, сложивших ноги в позе лотоса и закатывающих одухотворённый взгляд в сторону сахасрары.

Но в поле зрения наблюдалась только Мария Михайловна, которая плюхнулась на единственный стул, элегантно закинув ногу на ногу.

- Располагайся! – щедрым взмахом руки предложила она.

Без особых раздумий я уселся на одну из подушек. Само собой, не в позе лотоса. Возможно, надо было именно в ней – но тогда мне об этом обязательно скажут. А возможно, надо вообще как угодно, и мои странно сложенные ноги вызовут много вопросов. Новая жизнь приучила меня не демонстрировать познания Андрея из прошлого мира, пока в этом не будет нужды.

- Прими удобную позу, – посоветовала Мария Михайловна. – Собственно, задача всё та же. Почувствовать своё сердце, почувствовать чёрное сердце, почувствовать ток «теньки»…

Я продолжал сидеть, глядя на Марию и пока ничего не пробуя. Потому что если я её верно раскусил, то сейчас должно последовать продолжение.

И верно:

- Постарайся для начала расслабиться. Попробуй найти что-то такое, что введёт тебя в спокойное состояние…

«Ага, постарайся открыть Аджну и познать ей суть Дао, – мысленно добавил я. – Или Дао – это не из этой оперы?».

- …Твоя задача состоит в том, чтобы ощутить «теньку», Федя. И сделать это быстро-быстро! – сочувственно глянув на меня, сообщила Мария Михайловна.

И сделав паузу, многозначительно добавила:

- Иначе придётся перейти во второй зал...

От этих слов я как-то сразу напрягся, представив себе точно такое же помещение, но с каменным полом, двумя факелами и парой пыточных станков по центру. Бр-р-р-р!

- Понял! Смогу! – честно соврал я.

- Ну раз понял, то приступай! А я понаблюдаю за твоими бесплодными попытками… – улыбнулась Малая.

Первым делом я всё-таки попытался нормально сесть. Те, кто пытался сидеть на подушечках – знают, что какую позу ни займи, всё равно будет немного неудобно. Сидеть – это про стулья и лавки. В крайнем случае, про землю, где твоему афедрону, если немного им, так сказать, пошарить, может помочь неровный рельеф местности. А вот эти все подушечки – это не про удобство. Это про тренировку терпения и отращивание каменной задницы.

Но позу я в итоге нашёл. Наверное, не совсем ту, которая от меня ожидалась… Зато вполне комфортную. В мире Андрея была картина с Алёнушкой, которая оплакивала братца Иванушку. Вот так я и сел: в этом положении хотя бы ничего не затекало.

Вспомнив прошлые наставления Марии Михайловны, я решил идти своим путём. То есть просто потянулся всеми мыслями и ощущениями к организму, старательно нащупывая где-то там своё сердце. Я ведь точно знал, что его можно почувствовать. Все органы можно почувствовать. Наш мозг просто отключил эту информацию от сознательной обработки, но если очень постараться – всё получится.

Надо просто договориться со своим серым веществом, что сейчас – вот именно сейчас! – тебе очень надо. И тогда, не сразу, постепенно, но ты сможешь ощутить нужный орган. Так что я просто шёл по пути Андрея, который в этом хоть что-то да понимал. В отличие от неопытного Феди.

Удивительное дело, но минут через двадцать стараний я и впрямь стал чувствовать, как что-то мощное и здоровое бьётся у меня в груди, равномерными толчками гоняя кровь по организму. И решил развить этот, несомненно, оглушительный успех.

Ну то есть начал договариваться с мозгом о том, чтобы получить ощущение другого органа. Того, который, в отличие от обычного сердца, появился у меня совсем недавно. Тут уже всё пошло хуже: видимо, мой мозг и сам пока не мог смириться с новой фигнёй в своих владениях. Инструкцию для управления не подвезли, наверно...

В итоге, я просидел ещё два часа, и так, и эдак пытаясь дотянуться до чёрного сердца. Но всё было безуспешно. Мария Михайловна смотрела на меня, украдкой зевала в ладошку, поглядывала на часы… А затем поднялась со стульчика и объявила:

- На сегодня закончим, Федя! Мне надо ехать с Костей, как и обещала. А тебе бы неплохо заглянуть в библиотеку. Лидия Семёновна, наш библиотекарь, уже подготовила всю литературу по списку.

- А читать можно только в библиотеке? – стараясь не выдать голосом душевной тоски, уточнил я.

- Да где хочешь. Главное, что тебе вместе с книгами выдадут список тем, которые ты должен выучить до двадцать второго числа. В эти даты вернутся преподаватели и будут принимать хвосты учащихся. Вот и пристроишься в этот поток, чтобы сдать всё необходимое.

Я, кряхтя, поднялся на ноги и двинулся с Марией на выход.

- А что во втором зале? – уточнил на всякий случай.

- Узнаешь! – усмехнулась проректор. – Думаю, ты скоро туда попадёшь.

- А можно нет? – жалобно спросил я.

- Нельзя! – обернувшись на ходу, Мария строго погрозила мне пальчиком. – Никаких «нет», только «да»!

А потом улыбнулась и уцокала по дорожке в административное здание. Мне же пришлось сворачивать к учебному корпусу, где и располагалась здешняя библиотека.

Там строгая дама, который для классического образа из воспоминаний Андрея не хватало лишь больших очков в роговой оправе – или, наоборот, в тонкой оправе формы кошачьего глаза – выдала мне две стопки книг. И теперь я обязан был их все освоить. Ну если не хочу вылететь из училища раньше, чем начнутся занятия.

Насколько я понял, на этих страницах скрывалось не только то, что мне предстояло сдавать, но и в целом всё, что проходили на первом курсе. А это было ни разу не мало. Даже несмотря на то, что на первом и втором курсах больше внимания уделялось практике.

Пришлось сначала тащить гору учебников в общежитие, а уже потом идти на начинавшийся обед. Ел я быстро. И не потому, что очень спешил вернуться к учёбе, а потому что не хотел встречаться с другими учащимися, которые тут, как выяснилось, иногда появлялись.

Уложился в десять минут. А потом быстренько сбежал ещё до того, как у раздачи возникла полноценная очередь. В комнате я первым делом завалился на кровать – хотелось вздремнуть. Желудок, получивший порцию пищи, настоятельно рекомендовал ему не мешать. Если не час-другой, то хотя бы пять минут.

Но я знал, что эти пять минут легко перерастут в тот самый час. А мне надо было за месяц наверстать весь первый год обучения. В общем, я взял себя в руки, сходил в душ и, ополоснувшись холодной водой, засел за книги.

Первым делом добрался до юриспруденции… Учебник был не таким уж и толстым, что и неудивительно. В первую очередь, курс был рассчитан на то, чтобы объяснить новым двусердым их место в мире. И то, что я читал, мне не очень-то нравилось. Память Андрея подсказывала термин «позитивная дискриминация». И веяло от него каким-то, простите меня, дерьмом.

Итак, став двусердым, я не имел права трогать обычных людей. Не в прямом смысле слова, конечно. А просто нападать на них первым. Случаи, когда двусердый мог применить силу, обговаривались отдельно. И эти формулировки были столь же обтекаемыми, как и возможность применения оружия в прошлом мире Андрея.

То есть обычный человек мог говорить мне гадости, мог в меня плюнуть, мог даже высморкаться в мой пиджак!.. И всё это не являлось поводом дать ему в морду. Вот совсем! И неважно, специально ли он сморкался в меня, чтобы оскорбить, или по привычке пустил пузырь, но пиджаки перепутал…

В любом случае, я должен был вызвать городовых, чтобы те выяснили личность гнусного преступника-сопливца, а потом уже затребовать с него компенсацию через суд.

В этом-то правовом казусе, видимо, и крылся весь секрет… Теперь я не видел ничего странного в том, что двусердые предпочитают с обычными людьми не пересекаться. Да, большинству нормальных граждан и в голову не придёт плеваться в меченых: нас побаиваются, уважают и даже сторонятся. Но ведь на тысячу человек всегда найдётся один дебил, которому и море по колено, и беда не беда, и слюна на мозги давит.

…И лови потом этого дебила, чтобы узнать, кому предъявлять претензии. Неудивительно, что иногда двусердые срывались и начинали просто и без затей бить наглецам морду, не используя свои способности. Такие примеры в учебники приводились. Как, понятное дело, и результаты последующих разбирательств.

Суд нередко вставал на сторону двусердых. И часто, вопреки всякой логике и доказательствам, вытягивал дело на банальный штраф. Наверно, причина крылась в том, что судьи тоже были двусердыми… Эту должность вообще занимали лишь меченые с определёнными талантами. Речь, конечно же, о ментальном колдовстве: судья должен был чувствовать ложь.

Да, судебное производство в царстве Русском, ну и во всём остальном мире, несколько отличалось от привычного Андрею. Споры решались не только на основе законов, но и на основе мнения судьи по каждому конкретному вопросу. При этом судьи заносили все свои выводы и наблюдения в специальный журнал, который потом подшивался к делу. Можно было, конечно, в случае чего требовать пересмотра дела… Но если увлечься пересмотрами, то в дело вступал Верховный Судья.

Нет, не Бог – он, наверно, вступал в дело позже. Речь о его наместнике в этом бренном мире, царе-батюшке. И вот тут приговор обычно был строг, жесток и пересмотру не подлежал. Несложно было догадаться, какие решения принимал царь. Ну или его наследники, которых тоже можно было привлекать для разбирательства. Верховный Суд царства Русского либо карал, и сразу на каторгу… Либо миловал и компенсировал.

В общем, я бы десять раз подумал, прежде чем идти к царю. Правда-правда… Рюриковичи же официально бешеные. У них даже справка имеется!..

И всё-таки, несмотря на то, что суд старался вставать на сторону двусердых, бывали и суровые приговоры. Например, в учебнике приводилась история, случившаяся с тринадцатилетней двусердой из обедневшего рода, которая вынуждена была учиться в обычной школе.

Несмотря на то, что девочка ещё не умела даже «тенькой» пользоваться, её отправили на Сибирскую каторгу в старательский лагерь. И это лишь за то, что она оттаскала за волосы свою одноклассницу, с которой что-то не поделила.

Я, если честно, когда это прочёл, даже не поверил. Ведь просто за волосы оттаскала – и за это на каторгу? Ребёнка тринадцати лет?

Тем более, в материалах дела имелась пометка о том, что эту конкретную одноклассницу не любили многие, и за волосы таскали её часто. За что она регулярно и срывала злость на двусердой. Но суд был неумолим. Почему?

А потому что дело попало на особый контроль к Рюриковичам. И царь-батюшка сказал, что воспитание превыше жалости, а двусердый должен, в первую очередь, уметь держать себя в руках. Потому как кому многое дано, с того… Ну дальше всё понятно, да? Если, мол, двусердый держать себя в руках не умеет, то много бед натворит, а потому отроковица должна достойно пройти свой урок до конца.

В общем, девчонка отбыла своё наказание на каком-то руднике на крайнем севере, три года работая там в столовой. Не представляю, что ей пришлось испытать, и что с ней сталось – тоже не знаю. Но история показательная.

Едва лишь двусердый переходил какую-то черту, его жёстко наказывали. Точка. Но надо признать: сами двусердые приложили немало усилий, чтобы оказаться в таком положении.

Немотивированная агрессия против обычных людей… Жестокое обращение с окружающими… Наглость и привилегии, которых было столько, что уму непостижимо… Короче, достаточно было открыть учебник истории, чтобы согласиться с царём Петром – тем самым, кстати, который по всей Руси «петрушки» понастроил. Говоря простым языком, двусердые вконец охамели, за что и были наказаны. Жестоко, и всех под одну гребёнку? Да! Но ведь было за что…

Правда, был в нашем положении и хороший момент. Строгость строгостью, но государство своих двусердых любило и берегло. Потому, если вдруг жизни двусердого действительно угрожала опасность – он имел право ответить всем, что умел. И, к счастью, термин «угроза жизни» трактовался не так формально, как в мире Андрея. Судя по примерам из учебника, даже пятеро молодчиков, окруживших двусердого в тёмной подворотне, уже считались угрозой. Ещё до того, как начнётся полноценный мордобой.

Кроме того, причиной для оправдания мог быть занесённый кулак или любой другой предмет, включая дамскую сумочку. А также попытка укусить, достать что-либо острое из кармана – и так далее, и тому подобное... В общем, судьи трактовали любой признак агрессии как попытку нападения.

В итоге, жёсткость царя, наказавшего двусердых, компенсировалась лояльностью суда. Честно говоря, память Андрея нашла только одно слово, которое могло бы описать такое поведение судей… Саботаж. Тихий, ласковый, но последовательный.

И вроде бы все понимали, что ситуация сложилась нездоровая… Но обе стороны закусили удила. Цари настаивали на дальнейшем урезании вольницы, а двусердые – пытались сохранить за собой остатки прав и свобод дворянского сословия. И на уступки никто не шёл. Боярскую думу тоже штормило между двумя сообществами, одно из которых настаивало на праве двусердых безнаказанно ввалить любому обычному, а второе требовало и дальше зажимать вольницу.

Я, честно говоря, так зачитался, что чуть не пропустил ужин… К счастью, мне решила позвонить София, и это вытолкнуло меня в реальность из состояния безвременья.

- Привет, о великий и могучий колдун! – радостно выдала сестра в трубку. – Ты уже решил, каким обычным человечишкой сегодня закусить?

- Очень смешно! Вот как раз читал про законы… – хмыкнул я. – И теперь у меня вопрос, кто кем закусывать будет…

- Ой, да лан те! Все знают, что двусердые как были тиранами и деспотами, так и остались. И ты теперь один из них!.. – судя по голосу, ухмыльнулась сестра. – Ладно, я отчитаться… С мамой я договорилась: завтра еду за путёвками на детскую дачу. Так что всё нормально. Отправлю мелких отдыхать, а сама начну продумывать план проникновения в твоё закрытое коромысло!

- Ну вот что ты название-то коверкаешь? – укорил я её. – Тут люди живут. Может, они любят своё…

- Коромысло! – закончила за меня София. – Слушай, ну кто в здравом уме такие названия придумывает, а?

- Это что-то местное! – неопределённо пожал я плечами, забыв, что она меня не видит.

- Ладно, братишка… Я постараюсь меньше называть Коромысло Коромыслом! – София звонко хихикнула. – Всё, мне пора домой: вышла закупиться в лавку, ну и отзвониться по-тихому. Не скучай там. И не надейся от меня отвязаться! Всё равно найду!

- Ага, давай…

- Пока-пока!

Экран телефона погас, а я задумчиво уставился на маленькую кухоньку. В наличии имелись плита, чайник, микроволновка, маленький холодильник… Ну не просто же так их здесь поставили, верно? Не ради красоты же? Так что я решил сходить на ужин, а потом уточнить у коменданта, нет ли тут поблизости лавок, где можно закупить еды.

Столовую, конечно, никто не отменял. Тем более, до неё идти было всего ничего. Но вдруг на меня нападёт страшный зверь, который часто приходит по ночам к молодым организмам? То бишь, Его Величество Ночной Жор. И как мне его с пустым холодильником умилостивить, спрашивается?

В общем, план на вечер был составлен. Оставалось только его осуществить…

Том 1 - Интерлюдия I

Подкатив к набережной, чёрный автомобиль остановился у тротуара. Электрический двигатель замолчал, как внезапно задремавший зверь, а с водительского места вылез мужчина в тёмном костюме-тройке. Он подошёл к пассажирской двери и, открыв её, подал руку красивой темноволосой женщине.

Проходивший мимо дозор дёрнулся было к ним, но спустя несколько шагов остановился и потерял всякий интерес. А главный в дозоре, заметив, что мужчина и женщина обратили на них внимание, даже отдал честь, как бы извиняясь за беспокойство.

Карамыс – река маленькая. Разливается только в половодье. Но под Покровском-на-Карамысе лет сорок назад построили дамбу, чтобы создать небольшое водохранилище. А потом благоустроили набережную, заковав русло в гранит, проложив дорожки, засадив деревьями и кустами. Местные жители любили гулять вдоль реки по вечерам, любуясь на густые заросли, которые так контрастировали со степными просторами вокруг города.

Но сейчас на набережной было пусто. Военное положение, таинственные исчезновения людей… Тревога, висевшая в воздухе, явно не способствовала вечерним прогулкам. Поэтому мужчина и женщина оказались здесь совсем одни.

Если, конечно, не считать дозоров, стоящих каждые метров двести.

Оперевшись на ограждение, женщина задумчиво уставилась в воду. Мужчина какое-то время смотрел на неё со спины, словно любуясь украдкой. А потом обернулся на звук электромоторов, разрушивший тихое волшебство. По улице, направляясь на север, проехал с десяток автобусов. Внутри сидели люди с большими сумками, рюкзаками и тревогой на лицах. Это вывозили население на случай, если не выйдет удержать фронт.

Снова глянув на женщину, мужчина тяжело вздохнул и пошёл к ней.

- Неплохо сегодня прошли, Маш… – начал разговор он. – Спасибо, что помогла. Возьмём след и размотаем этого урода.

- Ты обращайся, помогу, – кивнула женщина.

Любой, кто посмотрел бы на них со стороны, сразу бы догадался: совсем недавно эти двое разругались в пух и прах, а теперь пытаются сгладить неловкость. Отчасти так оно и было. Только они не разругались, а, скорее, поспорили.

И спор был ещё далёк от завершения.

- Маш, ну не надо себя обманывать! Ты его не вытащишь! – наконец, не выдержал мужчина. – Ну ведь ни разу такого не было…

- Вытащу, – мрачно ответила Маша, не отрывая взгляд от воды.

- Ты уже привязалась к нему, понимаешь? Прикипела, блин! – мужчина в сердцах стукнул кулаком по ограждению, а потом зло сплюнул в воду. – И что ты будешь делать, когда он не пройдёт? Что?!

- Он пройдёт, Кость, – убеждённо сказала Маша. – Я сделаю так, чтобы прошёл.

- Ты говоришь это каждый раз! Каждый раз, когда к тебе попадает такой ученик! – начав закипать, он всё же смог взять себя в руки и опёрся на ограждение, вслед за женщиной. – Каждый раз ты уверяешь, что вот теперь уж точно… И каждый раз потом ходишь, как в воду…

- Он пройдёт! – перебила его Маша, упрямо выпятив подбородок.

- Господи… Как же с тобой иногда тяжело!.. – выдохнул Костя и растрепал себе руками волосы.

- Ну так иди домой! – не оборачиваясь к нему, отрезала Маша. – Нечего со мной возиться, как с глупой девчонкой.

- А ты и есть девчонка! – снова начал заводиться Костя. – Иногда взбалмошная, иногда упрямая, а иногда и глу…

И снова смог взять себя в руки. Всё-таки самоконтролю родовитых двусердых учили с детства.

- Ты всегда была такой… К сожалению…– Костя горько улыбнулся.

Маша не ответила, продолжая смотреть на воду. Она понимала, что Костя прав. Понимала, но ничего не могла с собой поделать. И не хотела.

Парня, о котором шла речь, надо было протащить через кризис... А для этого добиться достаточного уровня повреждений его энергетической структуры. Иначе всё, конец.

- Ну хорошо… Хорошо! – Костя решился, наконец, на новый раунд уговоров. – Предположим, всё получится, и он пройдёт первый кризис… Но ведь дальше будет второй, а потом третий! И ты прекрасно знаешь, что с каждым кризисом шансы его перехода на сторону Тьмы только выше. Ну так уж получилось, понимаешь? И ничего нельзя изменить, Маш!

- Если заложить достаточные изъяны сейчас, то это будет почти то же самое, что изъяны во время проращивания. А значит, он спокойно пройдёт и дальше.

- Да не бывает так! Энергетическая структура сама по себе стремится к исправлению! Она всегда исправляет приобретённые изъяны. Представь, каково ему будет на шестом-седьмом ранге, когда придётся удерживать себя от роста!..

- Значит, я расскажу ему, как поддерживать изъяны, – упрямо сощурила глаза Маша. – Кость, ну нельзя так. Понимаешь? Нельзя… Это отвратительно.

- Так во всём мире, Маш! Во всём, куда ни глянь! Сотни лет эту проблему решить пытаются, и всё без толку. А теперь придёт Малая и враз придумает выход? Так, что ли?

- Да кто пытался-то? – чуть не задохнулась возмущением Маша. – Кто?.. Царь? Так ему достаточно того, что двусердых хватает на государственный аппарат и армию! Плодить и дальше аристократию Его Величество и не хочет! Аристократы? А им зачем? Они о себе уже позаботились: разработали методики проращивания и в ус не дуют! Этой проблемой, Кость, не занимается никто! А я буду! И буду пытаться вытащить их…

- Маш, то, что случилось с Юрой… – начал Костя.

- Вот давай без этого! – стукнула кулачком по парапету Мария. – То, что случилось с Юрой, случается ещё с тысячами таких же молодых двусердых. С десятками, а может, и сотнями тысяч. Статистики в открытом доступе нет и не будет… И ты лучше меня это знаешь.

- Ну с людьми вообще всякое случается… И среди детей есть смертность! – заметил Костя.

- Детская смертность, по сравнению с позапрошлым веком, снизилась в десятки раз! – снова прищурила глаза Мария. – А у двусердых как всё было через одно место… Так, едрить его, и осталось!.. А ты мне предлагаешь просто… Просто что, Кость? Закрыть глаза? Так я не могу, я проректор отделения «Васильков». Я обязана смотреть! Что мне делать?

На последних словах её голос чуть не сорвался, но Малая умела гнать истерику взашей. И едва не раздавшийся крик, наоборот, превратился в еле слышный шёпот.

Ещё какое-то время оба – и Костя, и Маша – молчали, глядя на Карамыс, беззаботно кативший свои воды у них под ногами.

- Смириться? – наконец, предложил следователь.

- С чем? С тем, что мы просто теряем хороших и талантливых людей? – сдув с лица прядь волос, нахмурила брови Мария. – Как с этим можно мириться-то? Это не выбраковка цыплят! Это, блин, люди! Они жили, строили планы на будущее. Они мечтали, верили… А теперь что?

- Убитые и куколки тоже строили планы. И тоже верили, – хмуро парировал Костя.

- Поэтому ты и стал следователем! Потому что не мог смириться с похищениями, убийствами и созданием куколок из обычных людей! – Мария, кажется, всхлипнула, но это было неточно. – А я не могу мириться с этим… И до Юры не могла, но терпела! А теперь не хочу терпеть! Ясно? Не хочу и не буду! Жизнь положу на то, чтобы найти способ всё исправить!..

Отвернув лицо от Кости, она снова уставилась вниз. Лёгкий летний ветер пускал по водной глади рябь, в которой плясали огни горящих фонарей. С юга доносились раскаты то ли грома, то ли артиллерии, то ли колдовства.

Война была совсем рядом. Почти стояла на пороге. Но жизнь продолжалась. Несмотря на эвакуацию населения, несмотря на близкие боевые действия… Где-то в тёмном небе, ревя двигателем, пролетел боевой самолёт. Военный наверняка: гражданские перестали летать ещё четыре дня назад, и городской аэропорт опустел.

- У парня идеальная структура, – спустя ещё минуту проговорил Костя. – Вчера в городской морг поступил запрос от частной клиники Прозорова. От главного врача…

- Что, Клим хочет себе тело? – Мария скривила губы. – Так скажите ему… Скажите, чтобы на хер шёл со своими хотелками!..

- Он запрос отправил… – не удержавшись от улыбки, всё-таки покачал головой Костя.

- Пускай помнёт его и в туалете у себя оставит, чтоб жопу подтирать! – брови Марии грозно сошлись у переносицы. – Урод моральный... Парень ещё жив, а он уже запросы на его труп шлёт!

- Это, кстати, можно… Отказать… – мягко хмыкнул Костя. – Но, положим, сейчас мы запрос отклоним. А он их всё равно будет присылать каждый день, пока не появится тело.

- Да не появится… – вскинулась было Маша, но мужчина её прервал:

- Появится или нет – это вопрос будущего! Хочешь лишить Клима тела для вскрытия? Тогда первой пришли свой запрос!

- Пришлю… – мрачно выдала Мария. – Обойдётся без мальчишкиного тела, урод…

- Ну вот, ты уже привязалась! – ещё тяжелее вздохнул Костя. – Я же говорил…

- Он такой же наглый и самоуверенный, а ещё такой же сознательный, как Юра, – в ответ Мария чуть виновато улыбнулась, отводя в сторону потеплевший взгляд. – Я не могла не привязаться, Кость. Видел, как он презабавно из себя царскую армию строит?

Выпрямив спину, она стукнула себя ребром ладони по лбу, будто отдавала честь. А потом выпучила глаза, как глубоководная рыба, и низким голосом выдала:

- Так точно! – Мария снова облокотилась на перила, посмеиваясь, но через секунду уже опять нахмурилась. – Я его вытащу, Кость… Время ещё есть.

- Дай Бог, Маш… – кивнул Костя. – Дай Бог…

И, посмотрев на стоящую рядом женщину, еле удержался, чтобы не обнять её. Он был одним из немногих, кто знал, что у Марии Михайловны не один талант, а два…

Второй талант не был связан со способностями двусердых.

Второй талант был педагогический. Малая Мария Михайловна могла быть той ещё стервой по жизни, но за своих учеников она бы легко порвала хоть Рюриковича.

И плевать ей было на последствия. Если уж Малая бралась учить, то «тащила» всех своих учеников, невзирая на их недостатки или отрицательные качества. И даже Костя в глубине души надеялся, что однажды она придумает, как защитить молодняк двусердых.

Но в этом вслух бы никогда не признался: слишком уж сказочно звучало. Хоть и понимал, что большая часть тех двусердых, кто не смог добраться до богатства или высоких постов, с ним согласится.

Почти у всех них были дети. И все они мечтали, чтобы эти дети прожили долгую счастливую жизнь. Вот только не у каждого были деньги на «проращивание чёрного сердца». А значит, сердце у их детей прорастёт само, когда посчитает нужным….

- Поехали, Маш, отвезу тебя домой! – предложил Костя. – Вечер уже, темно...

- Спасибо… Да, поехали, – Мария оторвалась от перил и украдкой вытерла размазавшуюся тушь белым рукавом рубашки.

А Костя благоразумно сделал вид, что не заметил. Они сели в машину, двигатель снова ожил, и чёрный автомобиль покатил к району, где традиционно жили двусердые.

Том 1 - Глава 11

Из дневника мальчика Феди, написанного на неизвестном языке

В своей жизни Андрей так часто испытывал боль, что относился к ней философски: если болит, значит, жив ещё. И в этом вопросе Федя с Андреем к моим семнадцати годам целиком и полностью сошлись.

Дело в том, что у меня плохо с двумя вещами: деньгами и зубами. Мама говорит, что в этом я весь в отца. Как бы то ни было, зубы маленькому Феде приходилось лечить часто. А затем эту эстафетную палочку подхватил я.

На прошлой неделе я вообще четыре ночи спать не мог: заболел коренной зуб. А потом всё-таки дошёл до местного зубного лекаря. И вот пожалуйста! Два зуба пришлось депульпировать! А обычная дешёвая анестезия тут, надо сказать, в разы хуже, чем в мире Андрея. Есть, конечно, хорошая из «теньки»… Но на неё пока денег нет.

И что мне остаётся? Только терпеть. Потому что если болит – значит, жить буду. И, значит, есть, что лечить.

Смотритель общежития был в хорошем расположении духа. Что удивительно. В предыдущие наши встречи этот куркуль изъяснялся исключительно жестами и короткими фразами. А тут прям запел соловьём… Возможно, этому способствовала пустая бутылка из-под бражки, притулившаяся в его комнате? Или просто вечер выдался хорошим? Неважно! Главное, что я всё разузнал.

На территории училища была не просто лавка, а прямо-таки маленькие торговые ряды. Располагались они в учебном корпусе, в противоположной стороне от библиотеки. И обычно работали до позднего вечера, продавая учащимся «Василька» всё необходимое. За исключением, конечно, алкоголя, но симбиоз торговцев и студиозусов наверняка умудрялся обходить и этот запрет.

Конечно, школярам не возбранялось покидать территорию училища во время учебного года. И всё-таки подобное поведение не одобрялось – если, конечно, снаружи тебя не ждали какие-то очень важные дела. Ну а летом на территории училища почти никого не было. Вот и в этот раз я увидел на ужине лишь пару девушек из учащихся. Все остальные явно были местными сотрудниками.

Между делом, я даже задумался: какие же суммы выделяются на «Васильки», если здесь на сорок пять учеников содержат такую прорву обслуги? Бухгалтера, сотрудники кадров, учителя, в конце концов… А плата за землю? Это сколько же готовы платить богатые родители, чтобы их дети учились в таком месте? А, ну хотя да: примерную стоимость размером «выше крыши» я помнил…

В свою комнату я вернулся сытый и с покупками. В торговых рядах удалось набрать и еды, и чая, и конфет. Конфеты любил Федя – чуть ли не до поросячьего визга. Андрей к сладостям относился индифферентно. Предпочитал солёное печенье. Вот и приходилось чередовать одну белую смерть с другой, чтобы обоих поганцев порадовать...

Я давно привык жить между двумя личностями, угождая по чуть-чуть то одной, то другой. С того момента, когда я ощутил себя собой – чётко понял, что не стану ни Андреем, ни тем исходным Федей, который был до шести лет. Я буду кем-то другим. Но две исходных личности никуда не делись: они были частью меня. И периодически подавали признаки жизни, толкая на несвойственные именно мне поступки.

Впрочем, к этому я тоже давным-давно привык…

Раскидав покупки, хотел заняться учебниками, но оказалось, что я даже смотреть на них не могу. Видимо, переучился за день. А потому улёгся на кровать, уставился в потолок, похлопал глазами… А затем, как хороший мальчик, которому очень надо побыстрее стать ещё и сильным, не стал валяться зазря. И попробовал ощутить чёрное сердце по той же схеме, которую использовал днём.

И так же, как днём, у меня ничего не получалось. Я просто лежал, просто тиранил свой мозг, снова и снова требуя дать мне доступ… А потом начал тихонько проваливаться в сон. Всё происходило так незаметно для меня, что я бы, наверно, честно продрых до утра… Вот только там, на самой грани сна и яви, я вдруг всё ощутил.

Совсем всё…

Оно было там: справа от моего родного сердца. Прямо под тёмным шрамом, протянувшимся от щеки до середины груди. И, может, я так бы его и не почувствовал, но моё родное сердце, когда я проваливался в сон, слегка замедлилось. А вот чёрное – продолжало биться, как билось.

На этом-то диссонансе я и сумел его ощутить.

Сон как рукой сняло! Я вскинулся, вылетая из полудрёмы, как пробка из бутылки… Испугался, что потеряю едва найденное ощущение… Но нет, дело было сделано – я чувствовал своё чёрное сердце. Даже окончательно проснувшись.

Оно билось в груди и качало через меня что-то такое, что я ощущал, как жидкость. Будто воду или кровь. Будто нечто нужное, но… Какое-то мутное, что ли?..

Я даже не смог бы описать эти ощущения… Будто окунулся в чистую воду, а вылез из неё весь грязный. «Тенька» циркулировала во мне, как что-то чужеродное и в то же время родное. Что-то такое, что было одновременно и моим, и чужим.

А, кроме того, теперь я видел «теньку» вне моего тела. В свете электрической настольной лампы – крупицы энергии, витавшие вокруг, как пыль.

И более плотные скопления этих частиц на полу, где я недавно ходил.

Я видел свои следы на одежде, на кровати, на стуле, где ещё днём сидел и читал учебники…

Эти песчинки были, кажется, даже разных цветов. Но все они выглядели для меня такими бледными, что цвета было несложно перепутать. Но главное – я их видел! И не сомневался, что со временем начну видеть лучше. Я даже вытянул руку и попытался поймать эти частички. Но, как и обычные пылинки, они шарахались от моей руки.

И тогда я застыл, вытянув руку и дожидаясь, когда одна крупинка опустится сама. Она медленно спланировала на мою ладонь, а потом втянулась под кожу, растворившись во мне.

Встав с кровати, я открыл окно и уставился наружу. «Тенька» была везде... Она была в парке, она была на асфальте… Она медленно дрейфовала вокруг, заполняя собой весь мир. Естественно, я видел лишь те её частички, что мерцали поблизости, но больше не сомневался: «тенька» была повсюду. И она была во мне.

В тот момент, стоя у окна, я вдруг остро почувствовал, что един с этим миром. Всё вокруг меня было связано между собой. И я был связан со всем. Будто маленький элемент огромной картины, я был вписан туда, где и должен находиться на этом полотне. Я был частью картины, а не посторонним элементом в ней.

А потом калейдоскоп витающей вокруг энергии начал тускнеть. И вот я уже снова смотрел на мир обычным зрением. Но мне-то снова хотелось увидеть тот, необычный мир… И, подчиняясь бессознательному порыву, я опять потянулся к чёрному сердцу.

И мир, будто с него сдёрнули плёнку, заново обрёл чёткость и яркость. А в воздухе опять замелькали частички энергии.

За полчаса я научился мгновенно входить и выходить из нужного состояния – просто по желанию. Правда, теперь я искренне не понимал, почему у другие двусердых с этим бывают какие-то проблемы.

Ощущение было настолько удивительным, что я даже перестал обращать внимание на странное чувство испачканности, которое возникало при переключении зрения. Оно уже не так злило и почти не раздражало меня. Оно просто было, и всё.

Будто я накинул себе на голову холодный капюшон. Сначала противно, некомфортно, но чем дальше, тем больше прогревается ткань и тем уютнее тебе с накинутым капюшоном. Вот так и с «тенькой». Чем чаще я её видел, тем больше к ней привыкал.

Ещё нескоро я заставил себя идти спать. Сидел на подоконнике, лопал конфету за конфетой, вдыхал чистый ночной воздух, пахнущий полынью – и улыбался. Мне казалось, что вся моя жизнь до этого момента была какой-то мрачной, квёлой, неполноценной… И только сейчас, ощутив свою связь с миром, я вдруг обрёл настоящее желание жить.

Так ощущает себя влюблённый, которому, наконец, ответили взаимностью. Так ощущает себя человек, выздоровевший после долгой болезни. Так ощущают себя дети. Они так встречают каждый миг своей новой жизни.

Вот так ощущал себя и я.

Не сразу мне удалось успокоиться и заставить себя лечь в кровать. И не сразу удалось заснуть. Я оставил окно приоткрытым, чтобы свежий воздух задувал ко мне в комнату, и лежал, пытаясь настроить себя на сон. И сон пришёл…

Утром я проснулся по будильнику и ещё долго сидел на кровати, пытаясь продрать глаза. А потом вспомнил, почему так поздно лёг… И первым делом потянулся к чёрному сердцу, чтобы проверить, не приснилось ли мне то, что произошло вечером. Я боялся, что ничего не получится, но чёрное сердце мгновенно откликнулось на призыв – и снова в воздухе замелькали частицы энергии.

Успокоившись, я добрался до душа, оделся и побежал в столовую. Успел как раз к открытию, справедливо надеясь, что не один уважающий себя учащийся так рано на завтрак летом не пойдёт. Расчёт оправдался.

Я без проблем поел и отправился к месту занятий с Марией Михайловной. Проректор задерживалась, павильон был ещё закрыт, и я присел на лавочку в парке, наблюдая, как утренний ветерок треплет яркую листву деревьев.

Мария Михайловна подошла через пятнадцать минут. Не отреагировав на моё «доброе утро», она молча указала мне пальчиком на вход в павильон. Я как-то даже слегка расстроился, но через секунду одёрнул себя. Это у меня был праздник, а у Марии, возможно, день с утра не задался.

Когда я вошёл в зал, госпожа проректор уже сидела на стуле, указывая ноготком на давешние подушки.

- Всё, как и вчера! Прими удобную позу, расслабься, почувствуй своё сердце, через него чёрное сердце, а через него… – Мария Михайловна осеклась и уставилась на меня.

А я, глупо улыбаясь, смотрел, как кружат вокруг меня частички энергии. И даже не сел. Возможно, мне хотелось порадовать проректора, но она почему-то нахмурилась и хрипло спросила:

- Когда?

- Вчера вечером. Когда пытался уснуть, Мария Михайловна, – бодро ответил я. – Сердце замедлилось при засыпании, и я ощутил то второе, которое чёрное.

- Плохо… Значит, в унисон… – Мария Михайловна нахмурилась ещё сильнее и сцепила руки так сильно, что костяшки побелели.

- Плохо, что ли, почувствовал? – уточнил я, ничего не понимая.

Проректор тряхнула головой, заставив волосы, собранные в хвост на затылке, сердито хлестнуть воздух. А потом вдруг очень старательно улыбнулась:

- Плохо, что сердца бьются в унисон, – ответила Малая, но в её радостном тоне было столько фальши, что я не поверил. – А что почувствовал – это отлично, Федя... Пойдём… Нас ждёт второй зал!

Она решительно встала со стула и двинулась к двери, на ходу деловито объясняя перспективы.

- Сегодня мы будем пытаться гонять энергию по каналам в теле! – упорно избегая смотреть мне в лицо, сообщила она. – Это сложно. А мы сделаем ещё сложнее. Тебе должно стать очень тяжело! Очень-очень! Понимаешь, Федя?

- Нет, госпожа проректор, – честно признался я.

- Это необходимая часть обучения! – ещё более загадочно пояснила она. – Чем тебе тяжелее, тем лучше станет в самое ближайшее время. Будем проводить усиленные тренировки, чтобы твоя структура аж горела!..

В этот момент глаза Марии Михайловны полыхнули чем-то мрачным, чего я в ней до той поры не замечал.

- И запомни: так надо! К этому надо стремиться! Понял? – она остановилась перед дверью второго зала и посмотрела на меня: – Будет больно, будет тяжело, но надо прорваться! Ты ведь умеешь терпеть, Федя?

- Терпеть, наверно, умею… – растерянно пожал плечами я. – К чему стремиться, понял…

- Вот и отлично! – надавив на ручку двери, Мария Михайловна первой вошла в зал.

Следом подтянулся и я.

Ну что могу сказать? Вчерашние мысли о том, что второй зал может оказаться пыточной, оказались не совсем шуткой. Здесь и вправду стояли стулья, больше подходящие для рабочего места опытного палача. С ремнями на подлокотниках и ножках, в которые, видимо, надо было просунуть руки и ноги. А ещё над спинками у стульев были какие-то подозрительные чаши.

Я опешил… Потом занервничал… А затем понял, что пора бежать!

- А-а-а… Что-то мне нездоровится! – признался я, делая осторожный шажок назад.

- Это тебе только кажется! – пообещала Мария. – Нездоровиться тебе будет после занятия!

Она сделала шаг ко мне и цепко схватила тонкими пальчиками за плечо.

- Но ты не переживай! В лекарне училища тебя быстро поставят на ноги! – она ободряюще улыбнулась, блеснув глазами из-под ресниц. – И завтра мы продолжим.

- А точно надо вот так? – опасливо спросил я, кивнув на стулья.

- Точно, Федя! Точно! – с кривоватой улыбкой кивнула Мария, подталкивая меня к ближайшему.

Бежать было поздно. Вариантов спасения на горизонте не просматривалось. Я мужественно взял себя в руки и шагнул к стулу.

- Садись! – поторопила проректор и, пока я усаживался, объяснила: – Я буду пропускать через тебя «теньку»! Много «теньки»! Твоя задача прогонять её через себя и выпускать. В каком угодно виде. Если захочешь огнём – жги. Захочешь холодом – морозь. Неважно! Твой стул окажется под защитным куполом, и ты никому не навредишь. Я буду вливать быстро, а твоя задача – просто терпеть. Ты понял?

- А мы так чёрному сердцу… Не навредим? – засомневался я.

- Немного! – улыбнулась Мария Михайловна, затягивая ремни и опуская мне на голову жутковатого вида металлический колпак, доходивший до бровей. – Но это именно то, чего мы добиваемся, Феденька. Ты мне веришь?

- Нет! – твёрдо ответил я.

- Правильно! Никому не верь! – одобрила такой подход она, делая шаг вправо от стула и касаясь пластины на стене. – Готов?

- Нет!.. – жалобно провыл я, надеясь на милосердие.

- И это тоже правильно… – услышал я, перед тем как погрузился в боль.

Пожалуй, я не смогу нормально описать свой первый день на проклятом стуле. Потому что это была настоящая пытка. И страшнее всего было не знать, когда эта пытка закончится.

Мне казалось, что я горю изнутри. Как будто там, прямо во мне, развели костёр. Ещё и поигрывая смычком на моих нервах.

Зрение отключилось минуте на второй. Я просто перестал видеть, что вокруг происходит. Меня накрыло кровавой пеленой, которая если и сменялась чем-то, то одной лишь темнотой.

Про боль вообще молчу: она была запредельная.

Сначала было ощущение, что меня вот-вот разорвёт на мелкие части. Но я терпел, как мне и сказали. Только иногда рычал сквозь зубы, сжимал кулаки и пытался вырвать стул из пола. Не помогло. Но в этот момент мне показалось, что я начинаю трещать, как перенадутый воздушный шарик, который уже готов лопнуть.

И тогда я задёргался в первый раз. Страшно хотелось вырваться и убежать. Откуда-то в измученную болью голову пробилась мысль, что меня хотят убить. И стало так обидно, что я замычал, натянул ремни до треска – но не смог их порвать. Хотя казалось, что я сейчас от боли весь мир могу разрушить одним движением пальца….

Могу, наверно…. А вот проклятые ремни разорвать не могу.

Вместо этого становилось всё больнее и больнее.

А потом я заорал. Так, наверно, я не орал, даже оказавшись лицом к лицу со жнецом на границе Тьмы. Я орал не просто во всю мощь лёгких – я орал, кажется, всем своим естеством, пытаясь хоть как-то притушить боль. Словно бы залить её этим криком, как ледяной водой.

И я почувствовал, как вокруг становится холоднее. Ещё холоднее, ещё… Воздух внутри защитного полога, который на меня опустили, заметался, скручиваясь в упругий вихрь. Снежинки, как горячие искры, впивались в кожу. И сразу же таяли, обращаясь в морозный пар.

Стало чуть легче. Но всего лишь на миг. Но сквозь плотную тишину я будто бы услышал голос Марии Михайловны:

- Надо больше!.. Чёрт!..

А потом стало ещё хуже… И ещё больнее… Я дёргался в путах, орал, умолял, но продолжал получать «теньку», которую опознал даже в этом состоянии. По мерзкому привкусу грязи – её сложно с чем-то перепутать. И этой «теньки» было так много, что она в меня не умещалась. Выливалась, как вода из речного русла при наводнении.

Она плескалась вокруг меня, принимая самые причудливые формы. Она закручивалась огненными и снежными вихрями. Она лилась на меня дождём. Она обращалась камнями и падала сверху, причиняя мне новую боль.

Я сгорал, но моя кожа восстанавливалась быстрее…

Я замерзал, но огонь согревал меня изнутри…

Я захлёбывался и задыхался…

Я терял кровь от ударов камней, но сразу же залечивал раны...

Я не понимал, за что мне это. Я не мог понять, что со мной делают. Я просто страдал и, казалось, терял рассудок. И только доносившийся откуда-то голос Марии Михайловны заставлял возвращаться в реальность. К постоянной, так её и разэдак, нестерпимой боли!..

- Терпи, Федя… Терпи… Всё получится…

- Они не должны расти… Терпи, мальчик… Это не может продолжаться вечно…

- Да что же такое-то!.. Почему?.. Ещё чуть-чуть!..

- Ну что могу сказать, Мария Михайловна… – прозвучал рядом голос лекаря «Васильков». – Небольшие нарушения имеются… Но, боюсь, энергетическая структура Фёдора их исправит быстро.

- До завтра успеет? – тихо спросила проректор.

- Я вас умоляю! Ха!.. Завтра… Ещё до вечера!..

Я, наконец, попытался поднять веки. Ощущение было такое, что я каждым из них пробую сдвинуть паровоз.

- Нужно больше энергии… – пробормотала Мария. – Иначе так и останется идеал… С идеалом нельзя же на первый кризис!..

- Попробуйте, – согласился лекарь. – Но до красной зоны я бы доводить пока не стал. Остановитесь до неё.

- Я сегодня довела до жёлтой! – воскликнула Мария Михайловна.

- Значит, такова судьба, госпожа проектор… – ответил лекарь, и я услышал его шаркающие шаги.

Тишина навалилась со всех сторон, позволив мне чуть-чуть расслабиться. О боли, которую я испытывал, больше ничего не напоминало. Наоборот, с каждой секундой я чувствовал себя всё лучше и лучше. Может быть, даже лучше, чем до визита в пыточную…

И это было странно.

- Давай, открывай глаза! – попросила Мария Михайловна, и я не сразу понял, что это она говорит мне. – Федя, я же вижу, что ты очнулся. У тебя энергия стала иначе двигаться!

Вторая попытка поднять веки оказалась более успешной. Всего через несколько секунд я уставился на потолок в лекарском крыле.

- Зачем ломать мне структуру? – первое, что я спросил, когда сумел почувствовать губы.

- Затем, что нельзя идти на первый кризис с идеалом, – грустно ответила Мария Михайловна.

- Почему? – спросил я.

- Потому что можно его не пройти, – ответила проректор. – И тогда всё, конец.

- А что это за кризис? – не отставал я.

- Сейчас не стоит об этом думать! – Мария Михайловна наклонилась ко мне, чтобы потрепать по волосам, и я смог оценить тёмные круги под её глазами.

До сегодняшних занятий их не было.

- Тебе надо пообедать, Федь. А потом мы продолжим.

- А сейчас?.. Обед? – удивился я.

- Да, сейчас обед, – кивнула проректор. – Так что вставай и иди есть. А потом снова в зал.

- Так ведь это… Расписание! – напомнил я, попытавшись сесть.

- К чёрту расписание! – буркнула Мария. – Давай, боец! Вставай обедать, и в зал! Нам нужно исказить твою энергетическую структуру достаточно, чтоб ты… Чтобы всё у тебя было хорошо!

- Звучит абсурдно… – признался я.

- Я обещаю, что потом всё объясню! – неожиданно серьёзно произнесла Мария, заглянув мне в глаза. – Сейчас надо просто мне довериться. Это очень важно, понимаешь?

- Нет… – я покачал головой.

- И всё же придётся! – сурово прищурила глаза Мария Михайловна, а потом тихо добавила: – Ты просто помни, что ты мне совсем недавно спас жизнь, Федя. И я ни за что не причиню тебе вреда. Это не тот долг, который можно забыть. Не двусердому. Поэтому делай, как я прошу.

Я кивнул. Хотя, откровенно говоря, не до конца понимал, что происходит – разве что в общих чертах.

С другой стороны, каким-то удивительным образом состояние Марии Михайловны передалось и мне. И я, как послушный ученик «Васильков», поднялся с кровати и пошёл обедать. Чтобы потом вернуться к жутким пыткам и невыносимой боли.

Не так я себе представлял обучение в престижном училище, ой не так…

Том 1 - Глава 12

Из дневника мальчика Феди, написанного на неизвестном языке

Смерть – это ещё не конец…

Нет, не так…

Смерть – это конец!

Всегда конец!

Но настоящая жизнь на ней не заканчивается. И я, возможно, один из тех людей, кто это точно знает. Ну или у меня диссоциативное расстройство личности. Говорил я же о себе в третьем лице в детстве? А память Андрея подсказывает, что это верный признак.

А, может, в том мире, где жил Андрей, все страдающие диссоциативным расстройством просто были «спалившимися» попаданцами? Сидит в тебе такой вот «подселенец», а потом – бах! – и перехватил контроль.

Хотя батюшка в церкви, которая рядом с нашим домом, тоже на этот счёт имеет мнение. И тоже хорошо объясняет, что это там за подселенцы. И вообще, с его точки зрения, жизнь у всех одна, а другой не будет. Но речь не об этом, конечно же…

Речь о том, что ждёт нас после смерти… Ведь у Андрея в его далёком советском детстве не было воспоминаний о прошлой жизни. И никто в моём окружении ни разу ничем не выдал, что у него такие воспоминания есть. То есть я точно знаю, что мой случай – ненормальный.

Будет ли потом новая жизнь? Будет ли потом загробный мир? Или будет небытие? Мне не нравится последний вариант, но совсем от него отмахнуться не получается. Ведь что бы ни происходило между жизнью Андрея и жизнью Феди – этого моя память не сохранила. Может, там как раз и было небытие? Возможно, личность Андрея даже была бы в этом небытие окончательно стёрта, но…

А если бы моя память не хранила в себе Андрея, то у мальчика Феди была бы одна-единственная жизнь. Одна! И Федя бы умер и перестал существовать. Небытие! И даже если бы потом случилась новая жизнь – и память бы не сохранилась, и личность была бы другая.

Выходит, вариант с бесконечным перерождением и вариант с небытием – это суть одно и то же? Вот ведь гадость-то какая получается... И какой в этом смысл? Пробовать, как говорят в Бхарате, который Индия, раз за разом подняться на вершину? Но если нет обрывков памяти из прошлой жизни, то что определяет поступки человека? Звёзды? Воспитание? Черты характера? Так дайте каждому то, что нужно – и он с первой попытки на вершину заберётся.

Остаётся только батюшка… Вот он, батюшка, да, хорошо сказанул. Прожил ты, как мог, свою жизнь – ну а дальше уже расплата… Или награда… Тонизирует, дабы жить нормально, по-человечески. Так ведь? И смысл у жизни сразу появляется! В общем, не просто так христианство даже здесь по миру распространилось, ой не просто так…

Нормально я загнался, да?

А к чему я это всё? А к тому, что со вчерашней компанией я больше не дружу. Нельзя, господа, столько пить!

Четыре дня страданий! Четыре дня издевательств! Четыре дня! Я просто выпал из жизни…

Я не сломался. Причём, как я понимаю, не сломался во всех смыслах. Должен был, но… Система сломалась раньше. Последние сутки я проводил то на стуле, то на койке в лекарне. В комнату к себе даже не заглядывал.

Когда я в очередной раз открыл глаза, рядом никого не было. И только из-за двери доносились приглушённые голоса. Их было едва слышно, но стоило мне чуть напрячь слух, как я различил и слова, и кому они принадлежат.

- Я дошла до красной зоны… Я даже забралась в неё! – в голосе Марии Михайловны проскальзывали нотки отчаяния.

- Рискованно… Очень рискованно, – ответил ей Алексей Павлович. – Тело, конечно, молодое… Но чёрную зону далеко не каждый сможет выдержать.

- А если… Надо попробовать научить его стихиям! И уже через стихии ломать структуру!.. – это снова Мария.

- Учить стихиям? Второй год обучения? Да он же «теньку» только почувствовал! – ахнул Алексей Павлович.

- Он пропустил через себя тридцать тысяч капель! – в голосе Марии Михайловны послышалась всё крепнущая уверенность. – Это уже не уровень отрока! Это – кмет! Вы где-нибудь видели кмета, неспособного нормально управляться хоть с одним видом энергий?

- Их этому долго обучают, – напомнил лекарь. – А тут необученный мальчик…

- А он не успеет обучиться, если сейчас не дать ему такую возможность. Значит что? Значит, эту возможность надо дать!

- Но различать энергии… Мария Михайловна! Нужно много тренироваться!.. – снова Алексей Павлович.

- Необязательно! Если подать чистую энергию стихии, то и тренироваться не нужно! – голос Марии аж звенел от внутреннего напряжения.

С таким упрямством ей бы неприступные крепости брать… Цены бы не было, как уникальному специалисту.

- Ах вот что вы задумали! – вот и лекарь тоже удивился.

- Вы хотите сказать, что это может его убить?

- Нет… Хотя… Думаю, тридцать тысяч капель – вполне достаточно, чтобы переварить нужную стихию! – неожиданно поддержал проректора Алексей Павлович. – Но тогда нужно заниматься этим не в ваших залах!

- А где? – поинтересовалась Мария.

- Здесь, в лекарне, конечно! – отозвался Алексей Павлович.

- У вас есть подходящее место?

- Нет!.. Но сделать-то можно быстро! Пара дней, и готово! – в голосе Алексея Павловича даже прорезался энтузиазм. – Но учтите, Мария Михайловна: он должен быть согласен на проведение таких манипуляций.

- Я уговорю…

- Письменно! И только так! – отрезал лекарь.

- Хорошо! – после долгой паузы ответила Мария. – Я поговорю с ним.

Оставалось только расслабиться и ждать, когда со мной поговорят. А ещё удивляться тонкому слуху, которым я раньше никогда похвастаться не мог. Впрочем, после четырёх дней истязаний я, в принципе, ощущал себя странно...

И даже не объяснишь ведь толком, что со мной не так. Просто… Как будто в организме какие-то настройки сбились. То я отчётливо слышал тихий звук электромотора проезжающего по улице автомобиля, то один лишь только шум в ушах… То отлично видел щетинки на лапках у мухи на дальней стене, то всё вокруг начинало плыть…

Видимо, в таинственную «красную зону» и впрямь не стоило погружаться. Но меня никто не спрашивал. А я был близок к тому, чтобы взбунтоваться и потребовать объяснений. Я шёл учиться на двусердого, а вместо этого стал подопытным кроликом. И мне это не нравилось. А кому бы понравилось, а?

Я уже готов был всё высказать в лицо Марии Михайловне. И даже повернулся к ней, когда открылась дверь… Но лицо проректора напоминало восковую маску, а не лицо живого человека. В такие лица надо либо сразу серебряную пулю пускать, либо тащить на солнышко, чтобы витамин Д лучше усваивался.

- Доброе утро, Мария Михайловна, – только и выдавил из себя я. – Сейчас же утро, да?

- Сейчас одиннадцать часов утра пятого августа, – кивнула она, придирчиво в меня всматриваясь. – Пойдём!

- А… Так это… – я вспомнил, что надо бы возмутиться бесчеловечными экспериментами, но был прерван.

- Все объяснения, вопросы и прочее – потом! – развернулась на каблуках проректор. – А сейчас за мной!

И двинулась к двери, покачивая бёдрами, затянутыми в серый брючный костюм. Я закатил глаза к потолку, встал с кровати и с неохотой пошёл за ней. Хотя больше всего мечтал оказаться в своей комнате, принять душ и сменить одежду, в которой уже, как минимум, сутки провёл…

К слову, я в ней потел, трясся в судорогах и выпускал из себя энергию, как и просили. Так что от меня воняло потом, гарью, какой-то химией… А ещё на одежде отчего-то хватало круглых, будто от пуль, дыр. И ходить в таком виде по территории «Васильков» не хотелось.

Когда мы вышли из палаты в коридор, Мария Михайловна наконец-то заметила мой наряд от-кутюр. А может, просто унюхала, но об этом как-то думать не хотелось…

В любом случае, покачав головой, она предложила:

- Может, сначала душ и переодеться, Федь?

- Да я бы с радостью, Мария Михайловна… Только у меня, боюсь, вся одежда после занятий в таком же виде… – я развёл руками.

- Сейчас тебе принесут приличный комплект! – задумавшись лишь на секунду, решила проблему проректор. – А ты пока сходи в душ здесь, в лекарском крыле. А потом сразу дуй в мой кабинет.

- Понял… Принял… – кивнул я.

- Алексей Павлович! – позвала Мария Михайловна.

- Слышал-слышал! Сейчас всё Фёдору покажу! – отозвался лекарь.

Через полчаса я вошёл в административный корпус в свежих льняных брюках, льняной же рубашке – и чуть пошатываясь. Вестибулярный аппарат у меня пока ещё сбоил. Равно как и зрение. Но лекарь заверил меня, что эти симптомы должны пройти через пару часов.

Осторожно постучавшись в кабинет, я заглянул и застал Марию Михайловну в отвратительном расположении духа. Она сидела в кресле, судорожно сжимая мягкие подлокотники, и смотрела куда-то в пустоту перед собой. Кажется, госпожа проректор вообще не заметила моего появления.

- Мария Михайловна? – позвал я.

- Что?.. А, садись! – Малая кивнула на стул для наказаний.

Ну так я его мысленно называл в прошлый раз… Просто тогда я ещё не знал, что такое настоящий стул для наказаний.

Примостившись на самый краешек, я скосил взгляд вниз и увидел под столом бутылку с янтарной жидкостью. Вслух, конечно, ничего говорить не стал. А Мария не стала оправдываться, хотя прекрасно видела мой «подстольный» взгляд.

Вместо этого она молча встала, дошла до двери и заперла дверь на замок. А затем вернулась к столу, открыв выдвижной ящик, что-то нажала внутри… И стены кабинета посерели прямо у меня на глазах.

- Ого! – оценил я.

- Защита от прослушивания, – пояснила проректор. – Федь…

Женщина на миг замялась, и я решил, что надо тоже подать голос:

- Да?

- Ты, скорее всего, ничего не знаешь о кризисах, верно? – произнесла она, глядя на меня с усталым, но всё же интересом.

- Ничего! – признался я. – Только то, что уже здесь краем уха слышал.

- Всё верно, – кивнула проректор, взяв в руки планшет, лежавший на столе. – Не знаешь, потому что… Эта информация, она закрытая. Её не рассказывают ученикам первого года обучения. Её рассказывают уже после… В общем, после первого кризиса.

- Так… Но это ведь ничего не объясняет! – сдвинув брови, заметил я.

- Верно… Сколько всего рангов у двусердых? – неожиданно задала вопрос Мария.

- Десять! – ответил я, вспомнив информацию, которую успел вычитать из учебников. – Три ранга отроков, младшие и старшие кметы, младшие и старшие бояре, младшие и старшие витязи и богатырь… Богатур!

Кляня себя на чём свет стоит, я в очередной раз обещал себе поменьше шариться в памяти Андрея. В этом мире богатыри так и остались монгольскими богатурами. Как дань памяти тому народу, что храбро сдерживал первый натиск Тьмы.

- Верно… А знаешь, как определяется, что достигнут следующий ранг? – уточнила проректор.

- Само собой, нет! – признался я. – В учебниках что-то было про объёмы пропускаемой «теньки», про…

- Всё чушь! – отмахнулась Мария Михайловна. – Ранг достигается после кризиса. И всего кризисов, как ты понимаешь, девять. Есть те, кто говорит, что первый кризис – это получение чёрного сердца. А значит, возможно, кризисов вообще десять. И тут можно найти сходства и отличия... Но не в этом суть! Каждый кризис – это скачкообразный переход духовной и физической структуры двусердого на новый ранг.

- Значит, если я могу пропускать через себя количество «теньки», как отрок второго ранга, если могу делать всё, что делает отрок второго ранга, но не прошёл кризис – то я всё ещё отрок третьего ранга, так? – уточнил я.

- Именно! – кивнула Мария Михайловна. – Единственное, что определяет переход с ранга на ранг – это кризисы. Они хорошо видны по энергетической структуре, которая у тебя есть. Да и внешне остаются отметки…

Она встала, сняла пиджак, кинув его на стол, и расстегнула пуговицы на рубашке до солнечного сплетения. После чего оголила правое плечо.

- Видишь? – она указала на изгиб шрама в том месте, где он поворачивал к шее.

Такой же был и у меня. Но если мой был относительно ровный, то у Марии Михайловны на изгибе было пять ответвлений, ведущих к руке. В итоге, в этом месте шрам больше напоминал спину какого-то дракона с гребнем.

- Младший боярин, так получается? – догадался я. – Каждое ответвление – пройденный кризис?

- Так, – кивнула проректор, возвращая рубашку на место и усаживаясь в кресло. – Соответственно, у богатуров таких ответвлений девять. Шесть на плече, три – на груди.

- И в чём заключаются кризисы? – спросил я. – Что в это время происходит?

- Для того, кто через этот кризис проходит, ничего. Просто ты засыпаешь. И спишь день, два, три… – Мария Михайловна застегнула пуговицы и откинулась на спинку кресла. – Во всяком случае, для тех, кто кризис прошёл, всё именно так…

- А для тех, кто не прошёл? – тихо уточнил я.

- Они не говорят правды… – ответила проректор, а затем подтолкнула в мою сторону планшет. – Тут уже одиннадцать лет хранится один ролик. Ты даже не представляешь, какие усилия мне пришлось приложить, чтобы он оказался у меня… Я такого количества бумаг за всю жизнь не подписывала… Просто посмотри…

Мария глянула на меня, а затем отвернулась к окну, сцепив руки на груди. Я взял планшет и, проведя пальцем по экрану, активировал устройство. Похоже, оно работало на древней системе управления, которую уже давным-давно сменили четыре новых версии.

А ещё на этом устройстве был всего один файл. Один-единственный. Видео. Хотя в этом мире говорили просто «ролик».

Я ткнул в файл, и проигрыватель открылся. Ещё секунд пять он «тупил», а потом наконец-то пошло видео. Судя по полосе таймера, оно длилось почти двадцать минут. И я начал просмотр, очень надеясь, что вот-вот получу ответы на наболевшие вопросы.

Съёмка велась сверху. Я почти сразу понял, что камера висит в углу комнаты, под потолком. А на видео была именно комната. Хотя правильнее было бы сказать, камера. Настоящая камера с голыми бетонными стенами и кроватью в центре.

На кровати лежал молодой человек моего возраста. Двусердый, как я понял, разглядев тёмную полосу на правой щеке. Его грудь мерно вздымалась и опускалась. Руки свободно лежали вдоль тела. На спокойном лице не было ни одной эмоции.

- Так выглядит кризис со стороны, – проговорила Мария Михайловна, даже не оборачиваясь к планшету. – Как я и говорила, человек просто спит. Сон крайне глубокий, спокойный. А в этот момент его тело и энергетическая структура меняются. Очень быстро…

В ролике ничего не происходило, но я продолжал смотреть, не отрываясь. Будто пытался разглядеть сквозь физическую оболочку те изменения, которые шли в спящем парне.

- Во время кризиса двусердых всегда помещают в карантин, – сообщила Мария Михайловна. – У нас в городе он находится в подвалах Тёмного Приказа. За дверью на посту группа быстрого реагирования в тяжёлой артефактной броне. Они заходят, когда двусердый просыпается…

Стоило проректору замолчать, как картинка изменилась. Молодой человек вздрогнул и открыл глаза. Пару секунд он смотрел в потолок, а потом медленно сел на кровати.

В этот же момент вокруг него прямо из пола выросли толстые прутья решётки. В тот же момент дверь в камеру открылась – судя по толщине, она выдержала бы даже прямое попадание из танка – и внутрь ворвался десяток ратников.

Такую броню, как у них, я видел лишь однажды. Когда неподалёку от нашей заставы образовалось гнездо отродьев. Тогда на границу прилетел отряд зачистки. И ратники, входившие в него, были именно в этих доспехах.

Выглядели они внушительно: как броня робокопа в одном из фильмов в мире Андрея. Мощные внешние щитки, полыхающие рунами. И внутренний доспех, почти чёрный. Он проявлялся в те моменты, когда бойцы двигались.

Но стоило им встать неподвижно, как их тут же покрывал сплошной энергетический щит, смазывая подробности фигур.

- При пробуждении после кризиса сразу же проводят ритуал распознавания, – тем временем просветила меня Мария. – Только так можно выявить, тёмный перед тобой или обычный двусердый…

Внутри клетки замерцал круг. Свет от него поднимался стеной, идущей вверх, к потолку. В окружности я заметил рунные письмена. Впрочем, как подсказывала память Андрея, это были не совсем руны. И даже не иероглифы. Каждая такая псевдо-руна обозначала какое-то колдовство. И, скорее всего, была целым словом.

Люди познакомились с этими письменами во время борьбы с Тьмой. В гнёздах нередко находили артефакты, которые были исписаны подобным образом. Расшифровка этих знаков и привела к тому, что появилось рунное колдовство, используемое для создания рунных артефактов.

Впрочем, ничего общего ни с иероглифами, ни с рунами саксов, эти знаки не имели. Это были довольно сложные рисунки, которые выполнялись при помощи особой техники «начертания тенькой». Больше я про это искусство ничего не знал. Но и этого было достаточно.

- Зелёный – это тёмный. Красный – двусердый, – просветила меня Мария. – Как в светофоре, но наоборот.

Рунный круг полыхнул зелёным. Камера не слишком чётко передавала цвета, но опознать было несложно. И в тот же миг парень рванул, яростно кинувшись на решётку. Рванул как телом, так и энергией.

Я с ужасом смотрел, как сминаются толстые прутья, как прямо на глазах формируется выход из клетки… Но ратники не зря ели свой хлеб. Они открыли стрельбу почти сразу, едва мигнул круг. И я не сомневался, что стреляли они даже не пулями с сердечником из хладного железа, а чем-то помощнее. Скорее всего, каким-то артефактным боезапасом.

Пули рвали тело тёмного, выбивая из него куски плоти. Из дырявого, как решето, туловища хлестала кровь. Но тёмный и не думал умирать. Вокруг него слой за слоем нарастали щиты, руки вибрировали от переполнявшей их силы, а глаза в какой-то момент налились тьмой.

И перестали быть глазами человека.

Он бился до конца. Как и любой тёмный. Он сумел выбраться из клетки, сумел кинуться на ратников – и даже убить одного из них, оторвав голову. Но силы были неравны. Скорее всего, тёмный получил слишком большой урон, когда был ещё заперт и беззащитен. И внутри его тела оказалось чересчур много хладного железа и артефактных пуль.

Я видел, как дымились его раны, как лицо кривилось от боли. Но парень не останавливался. Он орал: дико, отчаянно, яростно… Я разбирал только отдельные слова:

- Сволочи!.. Преклонитесь!.. Глупцы!.. Сила!.. Твари!.. Убью!..

А потом он упал, дёрнулся и затих.

Бойня длилась всего десять минут.

- Это ещё не конец, – тихо проговорила Мария. – Он притворялся…

Я лишь на миг скосил на неё глаза. Проректор уже сидела в обнимку с бутылкой. А я подумал, сколько же раз она пересматривала это видео, чтобы настолько хорошо его помнить, не глядя в экран.

- Вот сейчас… – прошептала Мария Михайловна.

Я снова посмотрел на экран. А там разворачивался новый акт драмы. Ратники несколько раз выстрелили в лежащее тело, но оно не подавало признаков жизни. И тогда один из них начал осторожно приближаться.

В этот самый момент тело резко выгнуло дугой. Руки и ноги искривились так, как никогда не бывает у человека. Из кистей вылезли две косы, из копчика – хвост. Тело резко увеличилось в размерах…

А через секунду перед ратниками уже возвышался жнец. Такой огромный, что практически заполнял собой всю камеру.

Впрочем, это создание всё-таки отличалось от жнеца. Совсем иная структура брони, более человечные черты – и при этом ужасающая в своей опасности грация движений. Это был только образ жнеца. За этим образом всё ещё скрывался человек… Тёмный… Тот, кто был опасней всех жнецов, вместе взятых…

Снова застучали тяжёлые пулемёты бойцов. Попадания следовали за попаданиями, но жнецу они, кажется, были ни по чём. Скалясь и рыча, он попытался прорваться к двери. Отсёк пару голов, раскидал остальных ратников и почти ушёл. Но снаружи ему навстречу вбежали три двусердых. И атаковали колдовством.

Как бы то ни было, тёмный постарался на славу… Да, он так и не убил ни одного из двусердых, но четверо ратников погибли, а ещё четверо отправились на лекарские койки. Двое оставшихся еле стояли на ногах.

Впрочем, и двусердые выглядели так, будто только что разгрузили состав с цементом.

А на залитом кровью полу лежал молодой человек с раскосыми чёрными глазами. После смерти он принял ту форму, в которой я увидел его впервые.

- Я ненавижу тёмных… – тихо проговорила Мария Михайловна, внезапно протянув мне бутылку. – Но ещё больше я ненавижу этот отбор!.. У Юры была почти идеальная структура… Но всё же не такая идеальная, как у тебя!..

Я молча положил планшет на стол… Вздохнул… Покосился на бутылку, которую Мария Михайловна держала почти у моего лица…

И, протянув руку, сделал большой глоток. Огненная жидкость обрушилась в желудок, обливая жидким пламенем ледяной комок страха, который свернулся у меня в животе. Я только сейчас почувствовал, что вспотел и продрог. Даже не заметил этого…

Второй глоток… Третий… Боль и страх отступили. Я снова мог думать, хотя обычно крепкие напитки на голодный желудок этому не способствуют.

А думать было надо…

- Кем он вам приходился? – спросил я, отдавая бутылку.

- Младший брат, – ответила Мария Михайловна. – Я воспитывала его, когда умерли родители. Мне было двадцать, ему – девять. Через десять лет я так и не накопила на проращивание. Оставалось совсем чуть-чуть набрать и… Сердце проросло само. Проросло почти идеально. Я была рядом и влила энергии. Но как внести изъяны в энергетическую структуру, не знала. Мне говорили, что ещё не всё кончено… Что бывают исключения… Я верила… На восьмом месяце обучения в Загородном училище Покровска-на-Карамысе у него начался кризис. Ну а дальше ты видел…

Малая сделала ещё один глоток, закрыла бутылку и поставила её на пол.

- В структуре должны быть изъяны… – проговорила она. – Я это узнала только потом. Когда разбиралась в вопросе… Боярские и княжеские рода знают. Знают лекари. Но молчат. До простых людей такая информация не доходит, Федя… Её можно узнать только в среде двусердых. Так что я, считай, только что пошла на должностное преступление...

- Не в первый раз, как я понимаю? – мрачно усмехнувшись, уточнил я.

- Не в первый, – кивнула Мария. – Правила я нарушаю часто… И даже с удовольствием. Мне нравится пробовать эту систему на прочность. И, откровенно говоря, она очень прочна… Пока есть, кому тебя прикрыть – ты продолжишь служить Руси и не отправишься на каторгу. А я просто пытаюсь спасти таких, как ты, оттого, чтоб вы стали тёмными. И, само собой, ты не первый такой за десять лет. Остальных спасти не удалось… Слишком мало опыта и знаний, Федь…

- И со мной, значит, не получилось? – сглотнув что-то плотное в горле, уточнил я, хотя уже знал ответ.

- Не получился один способ, попробуем другой… – открыто встретила мой взгляд Мария. – Тем не менее, на подобные дела нужно иметь твоё письменное согласие. Буду честна: ты можешь умереть в процессе.

- Или умереть во время кризиса… – я усмехнулся. – Богатейший выбор, госпожа ректор!

- Да нету никакого выбора, Федь, – ответила она, опустив голову на согнутые руки. – Выбора нет…

- Изъян всегда накладывает ограничения… Так вроде бы говорят, – вспомнил я разговор с урядником. – Ограничение по рангам…

- Ограничение по стихиям, – Мария выпрямилась и кивнула. – Ограничения по рангам, ограничения физического плана… По объёмам пропускаемой «теньки»… Старшая аристократия знает разные варианты. Мы – нет. Придётся искать на ощупь.

- Но ограничение – это плохо? – уточнил я.

- Мы все ограничены рангом «богатур», – усмехнулась Мария Михайловна. – Все без исключения. Никто не вышел за пределы этого ранга… А попытки были.

- То есть, можно расти дальше? – уточнил я из чистого любопытства.

- Нет… Я же сказала: попытки были, – повторила проректор. – Все стали тёмными…

- Но кризис... Он ведь сам приходит! – вспомнил я.

- Его на высоких рангах можно сдерживать, – пояснила Мария Михайловна. – Витязи уже могут. Богатуры тоже могут, хоть всю жизнь. Если, конечно, не случится чего-то серьёзного. Если идёт перерасход «теньки» или перенапряжение энергетической структуры… Это может привести к кризису. И тогда всё. Последний кризис длится почти месяц. За это время даже из Африки можно спящего двусердого перевезти. Во Владимире есть бункер именно на эти случаи. Царские ратники даже такого тёмного упокоят навсегда.

- И что за способ? – спросил я.

Почему спросил? Да потому что не хотел умирать. Несмотря на всю плачевность моего положения, я очень хотел жить!

Прямо-таки очень!

К этому призывало молодое тело. К этому подталкивала та часть меня, которая была Федей. И даже Андрей, которому один раз уже не повезло, всячески одобрял моё желание.

- Если мы не можем навредить твоей энергетической структуре сырой «тенькой»… – Мария осеклась и посмотрела на меня. – А мы не можем! Ёшкин кот, я пробовала все эти дни! Твоя энергетическая структура восстанавливается очень быстро. Мы просто не можем создать достаточный поток «теньки», чтобы повредить структуру и при этом не убить тебя.

- Но сам поток ещё можно увеличивать? – уточнил я.

- Ты выдержал тридцать тысяч капель «теньки» в секунду. На площадке училища можно увеличить и до ста тысяч. Но у тебя тело неподготовлено… – вздохнула Мария. – Замкнутый круг!.. Тело будет готово к таким объёмам на более высоких рангах, но для этого надо пройти кризис. А чтобы пройти кризис, нужны изъяны.

- Но есть другой путь? – с надеждой спросил я.

- Мы никогда не пробовали… Но, если рассуждать умозрительно, мы можем прогнать через тебя уже преобразованную «теньку», – пояснила Мария Михайловна. – «Теньку», уже подготовленную к тому, чтобы стать колдовством определённого вида, понимаешь? Огненную, морозную, водную… Да хоть бы и ментальную, только я в ней не очень...

- Вы не хотите привлекать никого со стороны, – догадался я.

- Не хочу… Мы сейчас собираемся творить лютейшую дичь, Федь! – Мария Михайловна вздохнула. – И вся эта дичь под мою ответственность.

- Если я умру, вы можете уже от обвинений и не отбиться! – сделал логичный вывод я, внимательно глядя на проректора.

И то, как Мария опустила глаза, подсказало – да. Скорее всего, это будет тот самый удар, который прочность системы не выдержит. В лучшем случае, Марию Михайловну отстранят. В худшем – её ждёт один из лагерей в северной части Сибири, где Русь добывает полезные минералы вахтовым способом.

Ну или до неё просто доберутся Рюриковичи, и тогда ей совсем конец… Такой вариант я не мог исключать. И Мария, похоже, тоже о нём подумала.

- Это всё неважно, Федь, – вдруг проговорила она. – Мне, если честно, осталось-то лет двадцать, в лучшем случае…

Госпожа проректор невесело усмехнулась и откинулась на спинку кресла.

- Но… Почему? – удивился я.

- Потому что пять кризисов – это мой предел! – улыбнулась она. – Поверь, это хорошо чувствуется. Если дойдёшь сам – ты поймёшь. Я знаю, что шестой кризис для меня последний… А вот остановить его приход я не смогу. Сдерживаю, насколько хватает сил. Но не смогу: ранг у меня маловат. Пообещай только, что никому не расскажешь. Это моя тайна. Хорошо? Я даже Косте не говорю…

В этот момент мне её стало жалко. А ещё я впервые взглянул на эту взбалмошную и своевольную женщину с искренним уважением. Жить так, как живёт она, зная, что это конец… Такое не каждому под силу.

Всегда легче опустить руки. Всегда проще пустить жизнь на самотёк. А она идёт дальше, как маленький танк на высоких каблучках. Возможно, её попытки спасти меня и таких же, как я – это попытка и для себя найти лечение? Не знаю. Но от этого я не буду уважать её меньше. Даже, наоборот, больше.

- Почему так нужен изъян? – решил уточнить я.

- Всё просто: чёрное сердце – это подарок Тьмы. А Тьма, Федя, подарков никому не делает. Мы…

Мария Михайловна замялась, подбирая слово. А вот у меня оно уже крутилось на языке:

- Выбраковка, – дошло до меня, наконец. – Не подходим в тёмные из-за изъяна…

- Верно суть уловил! – одобрительно кивнула Мария Михайловна. – Суть верна. Хотя, как говорят знающие люди, всё немного сложнее. Но я и сама не могу точно сказать, насколько.

- Получается, Булатов отчасти говорил правду? – усмехнулся я.

- Дмитрий Алексеевич был зажравшимся говнюком и эгоистом! – ударив кулачком по столу, отрезала Мария Михайловна. – Навёл тень на плетень. Перепугал кучу народу. Подставил издание «Байкальский еженедельник», который после этого закрыли, а всех сотрудников уволили с волчьим билетом. И всё это ради сомнительной популярности! А в результате – ни слова правды.

Мария замолчала, возмущённо пыхтя, а я ещё долго не решался задать следующий вопрос.

- А для вас такой способ подойдёт? – наконец, поинтересовался я, когда пыхтение приобрело более спокойный ритм.

- Возможно… Только объёмы «теньки» нужны такие, что лишь богатур выдаст. Или вообще круг богатуров!.. – Мария невесело улыбнулась. – Возможно, мне их даже выделят. Но сначала нужен успешный опыт. А его пока, сам догадываешься, нет.

- А с прошлыми… – я хотел сказать «подопытными», но постеснялся. – С такими, как я, пробовали способ с «тенькой», оформленной для колдовства?

- С двумя, – кивнула Мария Михайловна. – Но у них не было такой идеальной структуры, как у тебя. Ты выдержал тридцать тысяч капель в секунду. Самый сильный из тех, кто был – осилил пятнадцать тысяч. Это граница оранжевого и красного сектора для отроков третьего ранга. Мы не могли влить в них ещё больше оформленной энергии. Да и отказались они подписывать согласие... Пришлось пробовать в безопасных количествах.

- Мне казалось, что утопающий за каждую соломинку хватается… – нахмурив лоб, проговорил я. – Почему эти ребята отказались?

- Да-да… Неизлечимо больные готовы отдать всё за шанс выздоровления! – кивнула Мария Михайловна. – Только делают они это уже после того, как смирились с болезнью. Не сталкивался со стадиями принятия неизбежного?

Федя, надо сказать, не сталкивался. Не слишком в этом мире была распространена психология. А вот память Андрея выдала ответ незамедлительно:

- Отрицание, гнев, торг, депрессия и смирение…

- Нет, ты точно специально занизил себе гимназические оценки! – невзирая на ситуацию, нашла силы улыбнуться проректор. – Да, это они, Федь! Понять, что ученик не пройдёт кризис, обычно удаётся за несколько дней до наступления этого кризиса. Как правило, ученики не успевают дойти даже до стадии торга…

- Хотите сказать, что у меня кризис случится в ближайшие дни? – мои брови поползли вверх. – Но… Как?

- Идеальная энергетическая структура, чтоб её! – поморщилась Мария. – В лучшем случае, у тебя остался месяц. В худшем, дня три.

- А мы успеем попробовать ваши способы? – беспокойно заёрзал на стуле я, и даже воротник рубашки начал немного давить.

- Вот… Ты ведь должен сейчас ругаться, Федя! – хмыкнула Мария. – Ругаться и отрицать. А ты почему-то почти спокоен, не считая лёгкого налёта тревожности. Почему?

- Да я уже сдох и не хочу снова! – на автомате выдал я.

И осёкся.

Вот так и палятся на мелочах великие попаданцы… Я проболтался так нелепо и внезапно, что сам себя заткнуть не успел. К счастью, человеческий мозг любит находить рациональные объяснения всякой иррациональной фигне.

- А-а-а… Ты про этого твоего жнеца… – кивнула Мария Михайловна.

А я чудом удержался, чтобы громко не выдохнуть от облегчения:

- Ну да…

- На подготовку помещения нужны два дня, – продолжила объяснения Мария Михайловна. – А затем сразу попробуем. Ты успеешь прийти в себя, да и я отдохну. Помогу Косте… Ещё вчера обещала, но всё отменила. Так что мы успеваем.

- А если не подействует второй способ? – тихо спросил я.

В кабинете повисло тяжёлое молчание. Мария Михайловна покосилась на бутылку, но удержала себя в руках и просто сообщила:

- Если готов прогнать через себя сто тысяч капель «теньки», я и это устрою. Но почти уверена, что с оформленной у нас всё получится. Другие нагрузки на энергетическую структуру, понимаешь? Совершенно запредельные для твоего ранга. Не знаю, чем это обернётся для тебя в будущем, но… Это будущее хотя бы у тебя будет!

- Давайте согласие… – хриплым голосом попросил я. – На оба способа сразу. Я подпишу.

- А ты отчаянный! – оценила Мария Михайловна и, всё-таки откупорив бутылку, сделала большой глоток, а потом всучила её мне. – Бери, вечером можешь в комнате нажраться до потери сознания… Только смотри мне, не буянь!

В свою комнату я вернулся в состоянии… Ну, назовём это цензурно: крайнего психологического раздрая. Мир, ещё недавно казавшийся прекрасным и невероятным, повернулся ко мне другой своей стороной. Мрачной, вонючей и несимпатичной.

Память Андрея почему-то подсказывала, что оба способа не подействуют, и я умру. Почему? К сожалению, мне была доступна только память, а не заложенная в неё логика. Почему она подкидывала именно такой вывод, оставалось загадкой.

Как, впрочем, и сам факт совмещения памяти двух разных людей – в одном мозгу, одном теле и одной душе...

Но я готов был попытаться! Лучше барахтаться, чем покорно идти на бойню!

Деньги? Имущество? Свобода? Всё это лишь звук для умирающего! С собой на тот свет, или в новую жизнь, если повезёт, ничего не получится забрать. Кроме памяти да чистой совести. Так было, так есть… И так, сколько ни крутись, будет.

Наверно, когда приходит время уходить, только совесть и память удерживают людей от кровавой мести окружающему миру. Честно говоря, найдись в памяти Андрея какой-то совсем уж отвратительный в моральном плане эпизод – я бы, скорее всего, не захотел ею пользоваться.

Но какой бы дрянной ни была моя прошлая жизнь… Каким бы засранцем и мудаком ни был местами Андрей, он за свою жизнь ни разу всерьёз против совести не пошёл. Все его грешки можно было понять и простить.

Достав бутылку из выданной мне проректором сумки, я поставил её на письменный стол рядом с телефоном. Сегодня я собирался её умять. И плакать в подушку… Потому что ничего другого мне не оставалось.

Том 1 - Глава 13

«Ишимский Вестник», 5 августа 2033 года.

«ВОЕННОЕ ОБОЗРЕНИЕ»

Сегодня по орде Тьмы был нанесён массированный ракетный удар в районе Чернозёмска. Более ста сорока ракет наземного базирования были выпущены по скоплениям противника на южном берегу озера Сайхан. В результате ракетного удара было уничтожено, предположительно, до ста тысяч отродьев Тьмы и не менее тысячи тёмных.

Напомним, ставка приняла решение использовать ракетное вооружение для предотвращения прорыва в районе Чёрного Иртыша, где войска Черногорского княжества понесли самые тяжёлые потери с начала нашествия, а Тьме почти удалось прорвать линию застав третьего ряда.

В настоящее время на место возможного прорыва стягиваются подкрепления из соседних княжеств. К середине августа уязвимость фронта обещают полностью устранить.

«ИСЧЕЗНОВЕНИЯ ЛЮДЕЙ ВДОЛЬ ВСЕГО ФРОНТА»

По данным Полицейского Приказа, в городах и крупных населённых пунктах вдоль всей границы с Монгольской Тьмой продолжают пропадать молодые люди в возрасте от 16 до 30 лет. Глава Приказа, князь Иван Тимофеевич Скобелев, напомнил, что, к сожалению, это обычная картина во времена нашествий.

Как это уже неоднократно случалось, используя возникающий во время боевых действий беспорядок, активизируются преступные группировки, занимающиеся работорговлей.

Сотрудники Полицейского Приказа рекомендовали молодым людям, находящимся в группе риска, не передвигаться по улицам в одиночестве.

На нашей странице в сети можно посмотреть подборку видео из Чжунго, где на страну обрушился небывалый по своей силе тайфун.

Читайте также:

Сколько лет Агафье Симоновне Рюрикович? Воспоминания известных людей Руси о встречах с легендарным богатуром правящего рода.

Как взять займы, когда карманы пуст? Советы законников по оформлению займов в денежных домах страны под залог последнего имущества.

Зачем пускать дым ртом? Рассказ нашего осведомителя в Винланде о глупых и нелепых привычках местного населения.

СЕМЕНА БУНО (КОХВА) ИЗ ЖАРКОЙ АФРИКИ! НЕДОРОГО! 1000 рублей за 100 граммов! Спешите купить! Выращено под самым носом у Тьмы!

И в тот момент, когда бездна отчаяния готовилась меня поглотить, вдруг ожил мой телефон. Попсовая песенка разорвала густую похоронную тишину, окружавшую нас с бутылкой. И, вопреки развесёлому мотиву звонка, в моей душе зашевелились нехорошие предчувствия…

Мама!

Бездна отчаяния недовольно заворчала и отодвинулась подальше…

А я неожиданно понял, что не был на связи четыре дня.

Надо было, конечно, ещё до этого проверить пропущенные вызовы... Сразу, как вернулся в комнату… Но у меня голова была не тем забита. А теперь надо было решать, что делать. Брать иль не брать? Вот в чём вопрос!

Впрочем, кого я обманывал? Мама есть мама. Она всё равно дозвонится. Даже, наверно, во Тьму.

- Да, мам? Привет! – я со вздохом поднёс телефон к уху, но, к счастью, сообразил его не прижимать.

Вопль, который исторгла взволнованная родительница, с лёгкостью повредил бы мне барабанные перепонки… Обе… Навылет…

- ТЫ ГДЕ БЫЛ?! ТЕБЕ СОВСЕМ НЕ СТЫДНО? ДУМАЕШЬ, РАЗ СТАЛ МЕЧЕНЫМ, ТВОЯ МАМА НЕ БУДЕТ О ТЕБЕ ВОЛНОВАТЬСЯ?

- Надеялся, что не будет… – прочистив пальцем ухо, признался я. – И прекрати так кричать: я же оглохну, мам.

- Да хоть на оба уха, всё равно не слушаешься! Я себе места не находила! Ты вообще чем там занимаешься?! – снова возопила мама, но уже чуть потише.

Успокаивается, значит… Это хорошо. В предыдущие звонки её на куда большее «криковремя» хватало…

- Я был занят, мам! – как можно нейтральнее ответил я.

- И что у тебя там за дела? Тёмные, небось?

Хорошо, что мама не видела, как меня передёрнуло от слова «тёмные».

- …Как и у все твоей меченой братии?! Вот говорила я тебе, держись от них подальше! Ты не слушал! А мама плохого не посоветует! Сколько раз я просила тебя хорошо учиться?..

- Ни разу… – буркнул я, но был проигнорирован.

Монолог, который раздавался у меняв телефоне, не требовал особого вмешательства. Маме просто надо было выговориться. Тем более, мелкие наверняка уже отбыли на дачу. Вместе со своими ушами. А значит, дома осталась только София, и та всегда может сбежать в парк или к подруге.

А мне надо было серьёзно подумать, как жить дальше. Всё-таки пока ещё только утро наступило, а пить до завтрака подаренный с барского плеча Марии… Что это, кстати?

- …И я ни за что не поверю, что ты даже перезвонить не мог! Это что, так сложно, набрать меня и сказать, что с тобой всё хорошо, что руки-ноги целы? Что ты не простудился?..

О! Сакский «Uisge beatha», креплёный. Живая вода! Кучеряво живут проректоры! Сто рублей за бутылку, между прочим. А я в том состоянии, в котором пребывал у Марии Михайловны в кабинете, даже не опознал, что пью: не чувствовал вкуса и запаха.

Ну, значит, сегодня шикую.

- …Как я должна понять, что у тебя там всего хватает? Может, тебе деньги нужны, а я не знаю! Но ты же молчишь! Ты постоянно молчишь, Федя! Ты и о своих школьных проблемах молчал! Что у тебя за привычка сообщать всё только опосля?!..

- Чтобы не выслушивать твои причитания в процессе, мам! – на автомате ответил я.

- Да ты их вообще никогда не слушаешь! Что, так сложно уделить матери пять минут?! Я же не чужой тебе человек! Нельзя так себя вести по отношению к той, кто тебя родила!

- Нет, мама. Несложно, – ответил я, ставя бутылку обратно. – Вот прямо сейчас и уделяю!

- Уделяет он! Да ты там в этом своём Покровске даже трубку не берёшь! А я тут совсем одна! Даже София куда-то укатила на поезде! С кем мне поговорить?! Совсем забросили свою мать! Как вам не стыдно-то?..

- Что?.. В смысле, София укатила на поезде? – внутри меня заскреблось недоброе предчувствие.

- Да откуда я знаю, куда она намылилась? Уже на месте, только что ей звонила! Но она же не говорит, где! Вы оба очень неблагодарные дети!..

- Мам, я тебе перезвоню! – я поспешно нажал отбой и открыл «пропущенные», игнорируя повторные вызовы матери.

Оказалось, София звонила уже дважды. В очередной раз поспешно «отбив» маму, я набрал сестру.

- Привет, пропащий. А я тебе звоню-звоню… Думала сюрприз устроить! – тут же засмеялась в трубку София. – Куда пропал-то?

- Привет! Занят был… – признался я. – Вот только освободился от дел. И даже успел пообщаться с мамой.

- О-о-о-о! Мой брат стал занятым человеком! Какая прелесть!.. – не удержалась от подколки София.

- Язва! – прокомментировал я её нападки. – И что там за сюрприз?

- Самый лучший! Я стою на станции «Покровск-на-Карамысе Центральная»! Та-дам!

София помолчала, видимо, давая мне время подобрать челюсть, и продолжила:

- И где моя автобричка, неблагодарный? Тебе же мама сегодня уже говорила, что ты неблагодарный, да?

- Ага… И про тебя тоже! Так… Ты вообще как сюда приехала? – наконец, возмутился я.

- Надо сказать, что приехать к тебе гораздо легче, чем уехать от тебя, Федь! – чрезвычайно серьёзным голосом объяснила София. – Потому что билетов сюда – миллион, а отсюда – нет ваще! Все уезжают из вашего Коромысла. Но я молодец, я нашла билет у перекупов!

- Так!.. Стой!.. Подожди!.. Дай мне пару секунд!.. – попросил я.

Итак, моя сестра умудрилась каким-то образом пробраться в город, закрытый на военное положение. Оставим за скобками, как она это сделала. Если при этом не пришлось ни с кем переспать – значит, честь семьи не пострадала, а она просто очень сообразительная девушка.

И всё-таки…

Вопрос первый: как она смогла?

Вопрос второй: куды бечь?

Вопрос третий… Вот третий вопрос и был самым важным!

- Ты насколько сюда? – тоном делового и крайне занятого человека спросил я.

Мне же через два дня проходить очередной этап смертельных испытаний, ё-моё…

- На сутки! – порадовала меня сестра – У меня временное разрешение. А его больше, чем на сутки, не дают. Так и что?.. Где тебя искать, пропащий?

- Жди меня в зале ожидания! – потребовал я. – Никуда не уходи! И одна не оставайся!

- Как там у вас всё серьёзно!.. – восхитилась сестра.

- Серьёзней некуда! – отрезал я. – Ты меня услышала? Я не шучу, кстати.

- Услышала… И долго мне тут куковать? – поинтересовалась София.

- До моего приезда! – приказал я. – Уже выехал!..

- Как говорят италийцы, арриведерчи! Звони, как подъедешь! – сестрёнка отключилась сама.

Видимо, решила не мешать мне собираться на встречу с ней-любимой.

Собственно, мне и собираться-то особо не нужно было. Одет, помыт и даже побрит… Оставалось только взять разрешение на перемещение по городу. И, как гласило объявление на дверях административного корпуса, этот вопрос можно было решить в приёмной «Васильков».

Кинув телефон в карман, я спрятал бутылку в кухонный шкафчик (прости, мой драгоценный виски, мы воссоединимся!). А затем быстро прополоскал рот, одновременно вызывая в приложении бричку, и рванул за разрешением. Что от меня слегонца пахнет виски, Софию не должно было смутить. А всё остальное решается.

Я думал, что могут возникнуть проблемы с пропуском – но тоже нет. Всего через несколько минут я уже сидел в бричке, катившей в сторону железнодорожного вокзала.

Любуясь видами города одним глазом, другим я в это время пытался искать в сети, где бы с сестрой позавтракать. А, найдя пару вариантов, сосредоточился на репетиции беззаботной и радостной улыбки. Софии знать о том, что она может вот-вот остаться без брата, вовсе необязательно. Узнает, когда останется.

Если останется.

Мимо проносились залитые солнцем улицы. Пустые улицы. Картина была не слишком жизнерадостная. Но даже в ней было много положительных моментов. Например, никто не будет пялиться на мою щёку, если мы решим с Софией прогуляться по улице. Разве что будут документы проверять то и дело – ну и что такого?

Вокзал оказался зданием века, эдак, девятнадцатого, ещё и в старорусском стиле. Выскочив из машины перед его главным входом, я сразу же набрал сестру. Пока шёл вызов, полюбовался вычурной крышей под черепицу, мощными арками главного входа и окованными железом дубовыми дверьми. Правда, окна у вокзала были огромные, хоть и стрельчатые. Но так уж сложилось: здешняя Русь тоже любила перенимать зарубежные новшества.

София не ответила, и я набрал повторно…

Предчувствие беды крепко вцепилось теперь уже в оба моих сердца. И я почти не удивился, когда сестра не ответила снова.

Вбежав в здание вокзала, я тут же наткнулся на дозор, затребовавший документы. Пока городовые сверяли базы, успел расспросить и про зал ожидания, и про то, не выходила ли из здания симпатичная девушка такой-то внешности.

- Не, такой не было, – уверенно ответил молоденький городовой, пока остальные неуверенно пожимали плечами. – Я бы запомнил, вашбродь!

- А зал ожидания – это туда! – указал мне старший смены, кивком разрешая идти дальше.

Но в зал ожидания я не дошёл. Добравшись до помещения, откуда вели выходы на перроны, остановился и внимательно осмотрелся. Параллельно ещё раз набрал сестру. Людей вокруг было мало. Пожилая пара о чём-то беседовала на скамейке в углу. Пара семей, обвешанных поклажей, торговались с носильщиком. Молодая девушка что-то покупала в вокзальной лавке под бдительным присмотром пожилой гарпии. Всё не то...

Вот! Буквально слившись с одной из колонн, стоял мужчина и со скучающим видом поигрывал ключами автомобиля. В обоих известных мне мирах были два типа таксистов. Те, которые возят клиентов, и те, кто стоят и ждут крупную рыбу.

И этот явно принадлежал ко второму типу.

Чувствуя, как утекает сквозь пальцы драгоценное время, я быстрым шагом подошёл к нему.

- Поезд из Ишима застали? – спросил я, доставая пятирублёвую монету из кармана.

Денег было жалко, если честно… Но сестра продолжала игнорировать мои звонки, а внутри буквально тревожная сирена выла.

- Ага, – протянув руку, таксист вцепился в монету пальцами, но я не отпускал.

- Девушка с поезда сошла? Светлые медовые волосы, глаза карие, нос, как у меня! – быстро перечислил я.

- Сходила, – кивнул извозчик. – От брички отказалась, купила себе газету в лавке и пошла в зал ожидания…

Мужик явно недоговаривал, но говорить больше не собирался. А я не мог даже ему пригрозить, чтобы под суд невзначай не пойти.

Пришлось расставаться с пятью рублями и доставать ещё пять.

- Что ещё видел? – потребовал я. – Теперь всё…

- К ней мужик подошёл какой-то. Что-то сказал, она обрадовалась. Он её к трактиру повёл. Это вон по тому проходу! – расщедрился на информацию извозчик. – Дальше я не видел.

- Как мужик выглядел? – спросил я.

- Лет сорок, залысина. Бежевый костюм. Нос прямой, лоб высокий. Брови, как лесопосадка между полями: густые и лохматые. Ещё пять рубликов, вашблагородь, и тебе скажу, кто он такой!.. – самодовольно заявил этот наглец.

- Держи… – времени было жалко больше, чем пяти рублей.

- Это торгаш местный, лавку держит кондитерскую. Мутный тип. Лавка вниз по улице, Привокзальная 14. Не пропустишь: там ещё на вывеске петушок на палочке! – просветил меня извозчик.

- Спасибо! – я расстался с третьей пятирублёвой монетой, и впору было задуматься, где дальше брать наличность.

Ну а подлец-извозчик, выходит, всё-таки дождался свою большую рыбу. Дневной заработок я ему обеспечил…

Но сейчас было не до раздумий о том, в каком яйце и утке этот подлец прячет свою совесть. Надо было со всех ног мчаться к трактиру.

И как я и подозревал, в заведении имелся второй выход: на улицу. Местные вообще не знают, что такое меры безопасности! Безобразие!

- Здравствуйте! Будете?.. – ко мне подскочила девушка-управляющая, но я остановил её жестом.

- Сюда зашла молодая девушка, медовые волосы, нос как у меня, глаза карие, на вид лет двадцать. С ней был мужчина. Бежевый костюм, высокий лоб, залысина, брови кустистые. Они просто вышли, не стали ничего брать?

Если честно, девушку я мог и прогнорировать. Пока бежал к ресторану, успел потянуться к чёрному сердцу, и мир для меня преобразился. Так что я отлично видел свежие следы двух человек, пересекавшие зал прямо от входа. Энергия развеивалась быстро, ещё минута – и я бы не отличил их от других следов.

Но лучше было уточнить, конечно. Что, если это не они, а совсем другая парочка?

- Да, ваше благородие! Налево ушли… – опешила от моего напора управляющая.

- Спасибо! Обязательно к вам зайду! – пообещал я, устремляясь в погоню и моля Всевышнего, чтобы не нарваться сейчас на дозор.

Выскочив под палящее солнце, я посмотрел налево и, наконец, увидел сестру. Улица уходила в этом месте вниз, к набережной, и была прямой, как стрела. Три полосы в одну сторону, три полосы в другую. И широкая пешеходная часть, огороженная высоким поребриком.

До мужчины в бежевом костюме и сестры, одетой в лёгкий голубой сарафан и соломенную шляпку, было метров восемьсот. Шли они, не торопясь. Мужчина разливался соловьём. А сестра шагала как-то… В общем, моя сестра так прямо спину никогда не держала. И походка у неё никогда не была деревянной, тем более – настолько.

Сестра у меня язва, но просто ужас какая вертихвостка. Даже если предположить невозможное – например, что кондитер ей так понравился, что она вдруг перестала отвечать на мои звонки – то сейчас она должна была шагать от такого бедра, что прямо ууух!.. А она шла, как аристократка через трущобы. Голову держала ровно, спина прямая…

В общем, неладное я почувствовал аж отсюда.

И вниз по улице рванул с такой скоростью, какой от себя не ожидал. Летел буквально! Только и успевал на лету поражаться. И тому, что почти бесшумно несусь в выданных мне в училище летних туфлях… И тому, что куда-то исчезли дозоры…

Наверно, кто-то сказал бы:

- Ну Фёдор! Ну всё же подметил! И как не догадался-то?

Но в том-то и дело, что догадки мне обычно подкидывала память Андрея. А меня в этот момент волновало только одно: что случилось с моей сестрой? А ещё я молился, чтобы догнать их с кондитером до того, как они успеют свернуть. И даже не подумал, что буду делать, когда их всё-таки настигну.

В общем, повёл себя, как настоящий девятнадцатилетний пацан.

Естественно, меня заметили! Рано или поздно это должно было произойти. Когда до кондитера и Софии мне оставалось шагов пятьдесят, он обернулся. Увидев меня, этот нехороший человек скривился, схватил сестру за руку и ломанулся в ближайший проулок.

Когда я влетел следом, то увидел, как София лежит на земле, а мужик давит ей на грудь рукой. Из-под ладони у него вырывалось что-то чёрное, похожее на дымок от горящей резины.

А я даже не додумался потянуться к чёрному сердцу.

И о другом не подумал: если мужик – обыкновенный, то я его даже тронуть пока не имею права.

В конце концов, сестра могла просто устать, прилечь, а он проверял сердцебиение – чем не отговорка, да?

Я просто пробил с ноги в голову, несильно заботясь о том, выживет урод или нет. Похоже, мужик от меня такой прыти не ожидал, потому что даже не попытался защититься. Он покатился по асфальту кубарем, а я догнал и снова ударил с ноги, но уже в печень.

У меня будто красная шторка на глаза упала: вообще не соображал, что творю…

- София! – я метнулся к сестре, которая в этот момент зашлась кашлем, пытаясь привстать с земли.

- Говнюк! – прошипел мужик, который, по моему мнению, должен был валяться пластом.

Я успел обернуться… Взглянуть в сплошные чёрные глаза… Ощутить исходившую от мужика угрозу… Конечно, кондитер только поднимался с земли, злобно тыча в мою сторону пальцем. Но, кажется, умереть я должен был ещё до того, как он утвердится на ногах.

Я застыл между мужиком и сестрой всего на миг, выбирая, что делать…

А потом метнулся обратно к мужику. Даже понимая, что не успеваю, я остро хотел помешать ему сделать то, что он собирался. Тёмный он? Преобразованная куколка? Неважно, потому что атаковал я голыми руками. А значит, шансов всё равно не было. Но, как и с Марией Михайловной, уйти я не мог, потому что сестра была прямо за мной. Мне оставалось только переть в лоб.

Я, наконец, потянулся к чёрному сердцу и увидел, как скапливается под ладонями кондитера «тенька». Увидел и понял, что не успею, потому что движение заклятия в мою сторону уже началось…

Я успел только выставить руки вперёд и заорать.

Заклятие, видевшееся мною, как вычурный узор, столкнулось с чем-то, что я выпустил из ладоней. Это была сырая энергия, рвавшаяся хлопьями к мужику и его заклятью. И, столкнувшись с узором, энергия впиталась в него, отчего узор нестерпимо, до рези в глазах, засиял темнотой, а потом – лопнул.

И мир вокруг тоже лопнул. Время будто остановилось, как в замедленной съёмке. Я успел зафиксировать летящего по воздуху себя… Удивлённого, но тоже летящего кондитера… Катящуюся по асфальту сестру… И два мусорных контейнера…

Тоже летящих… И раскидывающих во все стороны бумажные пакеты с мусором…

А ещё Костю – а он что тут делает?..

Марию Михайловну за его спиной…

Урядника со знакомыми городовыми, столпившихся у входа в переулок с оружием в руках…

Брызнувшие стёкла стрельчатых окон, выводивших в переулок…

Жизнерадостное голубое небо…

Белые барашки облаков…

Асфальт…

Небо с облаками…

Асфальт…

Небо…

Мусор…

Удар об стену…

Я попытался сгруппироваться…

Удар об асфальт…

То ли помогло то, что я сгруппировался, то ли просто повезло, но я даже ничего не сломал. Мою тушку протащило по земле, снова несколько раз показав мне небо и асфальт… А потом инерция движения закончилась, и я на секунду замер, пытаясь прийти в себя.

Хлопки выстрелов били по ушам. Выл кондитер, в которого, видимо, и попадали пули. А я, пересиливая себя, встал на четвереньки и поспешил к сестре. Прямо вот так, на четвереньках.

- Федя! – меня развернуло, и я уставился на Марию Михайловну, за которой появился Костя:

- А я тебе говорил, купи ствол! – заявил он.

- Федя, ты в порядке?! – Мария Михайловна чуть отстранилась, осматривая меня с ног до головы.

- Вроде живой же! – мелькнул на заднем плане урядник.

- Ты зачем в это влез?! – возмутился Костя, чуть тряхнув меня за плечо.

- София… – вспомнил я и повернулся к сестре, на которой уже склонились два городовых. – Сестрёнка…

Я вырвался и снова драпанул к ней.

- Федя, только не сейчас!!! – взвыла за спиной госпожа проректор.

Я ещё успел подумать: «А что не сейчас?». А через секунду понял, что не чувствую своего тела. Вот совсем. Хотя оно ещё двигалось, и глаза вроде были открыты, но…

Сознание уплывало. Его несло… Как на тройке с бубенцами!.. Эх, тройка! Птица-тройка, кто тебя выдумал? Знать, у бойкого народа ты могла только родиться, в той земле, что не любит шутить, а ровнем-гладнем разметнулась на полсвета, да и ступай считать версты, пока не зарябит тебе в очи…

«Почему из памяти Андрея вечно лезет всякая дичь?» – подумал я, глядя на медленно, но неотвратимо приближающийся к моему лицу асфальт.

Том 1 - Интерлюдия II

- Нет! Нет… Только не сейчас… – Мария Михайловна бухнулась на колени рядом с учеником. – Только не сейчас…

- Маша, да что с тобой?.. – Костя обхватил её за плечи, чтобы поднять с земли, но, увидев льющиеся из глаз слёзы, сразу смутился и убрал руки.

- Мы же не успели… Не успели сломать… – тихо прошептала Мария Михайловна, спрятав лицо в ладонях. – Мы не успели… Два дня…

Урядник присел рядом с Фёдором, прощупал пульс, сощурился… И, тяжело вздохнув, глянул на Костю:

- Константин Петрович, это кризис… Перенапрягся парень…

- Не успели… Два дня надо было… – прошептала Мария Михайловна.

- Так… Что с девочкой? – строго прокашлялся Костя, посмотрев на городовых.

- Константин Петрович, ничего непонятно! – старший городовой Смолянинов оторвался от осмотра лежащей девушки и развёл руками. – То ли подсадил, то ли не подсадил…

- Да что там неясного-то может быть?! – возмутился Костя. – Где этот… Как его… Сладкий петушок?!

- Сдох, вашбродь! – бодро отозвались из конца переулка.

- Два дня… – прошептала снизу Мария.

- Да как сдох-то?! Мы ж его обычными пулями!!! – Костя вцепился в волосы и уставился на городовых, возившихся с трупом кондитера.

- Так сырой «тенькой» накрыло! – отозвался второй старший городовой Филимонов. – Парень на двадцать килокапель саданул. Тут бы и я сдох!

- Маша! Что он вообще тут делал?! – взвыл Костя, уставившись на проректора. – Зачем он… Маша!..

- Я не знаю… – Мария Михайловна стремительно приходила в себя. – К Феде сестра приехала… Он пропуск взял… Мне Лиза звонила и предупредила…

Они с Костей посмотрели на лежащую девчонку одновременно. Но силы задать вопрос нашлись только у следователя:

- Смолянинов! Личность установили?

- Так точно… Седова София Андреевна, вашбродь, – отрапортовал старший городовой.

- А-а-а-а-а! – нервы у Кости были не железные, и, сделав шаг к лежащему на боку мусорному баку, он от души его пнул. – Да что ж за день-то такой? Одного в кризис раньше времени вогнали, другую вообще…

Сделав паузу, он лично подошёл к лежащей девочке и прищурился.

- А другую чуть куколкой не сделали… – выдохнул он.

- Как это, Константин Петрович? – удивился урядник. – Либо сделали, либо нет.

- А вот так! – мрачно объяснил Константин. – Росток есть… А будет ли она преображаться…

- Вызывайте возок, – тихо подала голос Мария Михайловна, вытерев слёзы. – Два возка…

- Зачем два, Мария Михайловна?! – снова удивился урядник.

- Обоих в камеры, – резко проговорила проректор. – Её на обособление, Федю – под… Надзор…

Голос у женщины на последнем слове дрогнул. Старший городовой вытащил рацию и принялся за дело:

- Вызов. Красный. Привокзальная 14 тире 16. Два возка. Цель первая. Обычная… Седова София Андреевна… Подозрение на куколку… Обособление… Двусердый… Как полное имя?

- Филимонов, ты дебил? – спросил Костя. – Седов Фёдор Андреевич он!

- Седов Фёдор Андреевич… – поспешно продиктовал старший городовой. – Кризис… Под надзор… Кто со стороны училища ответственный, Мария Михайловна?

- Я, Малая Мария Михайловна… – мёртвым голосом подтвердила проректор.

- Маш! – попытался было прервать её Костя, но быстро сник под тяжёлым взглядом и бросил Филимонову: – С телом тоже разберись. Знаешь сам, что делать…

Чуть пошатываясь на каблуках, Мария вышла из темноты переулка на светлую Привокзальную. И уселась прямо на поребрик, спиной к проезжей части. Несколько секунд она заторможено смотрела в пустоту перед собой, лишь изредка моргая. А затем облокотилась руками о колени и, обхватив пальцами лоб, тихо застонала.

Рядом сел Костя, наплевав на чистоту костюма. Он подумал о том, что иногда несчастные пять минут решают очень многое. На эти пять минут они опоздали по следу. Когда вошли в кондитерскую лавку, владелец как раз отошёл, и только наёмный работник суетился в торговом зале. Устроили засаду, называется…

Пять минут и две махом сломанные судьбы. И надо было проклятому кондитеру выбрать своей целью именно сестру Фёдора? Почему так получилось-то?

И почему Фёдя выплеснул такую прорву «теньки», какой не бывает у отроков третьего ранга? Какая роковая цепочка случайностей привела к такому результату?

- Я с тобой поеду, – проговорил Костя.

- Не надо… – Маша покачала головой. – Тебе работать надо…

- Да хватит уже спорить! – буркнул мужчина почти беззлобно. – Поеду, и не спорь… Без тебя всё равно мы тут не справимся.

Ниже по улице из-за поворота, воя сиренами и бросая на стены синие блики проблесковых маяков, вырулили два возка с кошками на бортах. От здания Тёмного Приказа до места происшествия было совсем недалеко.

- Константин Петрович, проверили квартиры, где стекла повыбило: жильцов нет! – доложил урядник.

- Ну хоть что-то сегодня не через жопу! – кивнул Костя. – Спасибо!

- Рад стараться! Да не переживайте вы так, Мария Михайловна. Фёдор – парень серьёзный, не сплохует! – урядник, прошедший всего два кризиса и достигший своего потолка, просто не понимал, в чём беда.

Вот и пытался, как умел, утешить расстроенную женщину.

- Спасибо… Надеюсь… – Маша нашла в себе силы кивнуть и благодарно улыбнуться.

А Костя подумал, каких усилий ей стоило не сорваться в этот момент. Он бы не смог. Наорал бы, а потом стыдился бы этой осечки.

- Виктор Леонидыч! – Костя привлёк внимание урядника. – Я поеду с Марией. И постарайтесь до конца дня выяснить, как обычная гражданская попала в город, закрытый на военное положение.

- Так точно, Константин Петрович… Сделаем в лучшем виде!

- Ну всё, иди тогда… – кивнул Константин, поднимаясь с земли навстречу возкам, как называли в народе маленькие автомобили автобусного типа.

Всё то время, пока Фёдора и его сестру грузили, пока ехали до Тёмного Приказа, пока ждали в приёмной – Мария молчала. Лишь благодарно кивнула девочке, притащившей им стаканчики с чаем.

Но, когда их позвали в комнатушку врачей, внутрь вошла уверенная в себе, собранная и готовая к любым неприятностям проректор Мария Михайловна. И Костя не мог не любоваться этой женщиной.

- Добрый день, господа! – бодро поздоровалась Мария, закрывая за собой дверь в комнату, защищённую от «теньки» и набитую аппаратурой.

Лишь крохи энергии внутри самой комнаты могли помешать проходящим здесь исследованиям. Мерно пиликали графики, жужжали лопастями вентиляторы в серверной. Старый мужчина и два его молодых помощника вежливо кивнули.

- Добры день, Маш! – старый улыбнулся. – Не думал, что так скоро тебя увижу.

- Нашествие внесло свои правки, Владимир Евсеньевич, – Мария грустно улыбнулась.

- Что делать, Маша… Что делать… – вздохнул тот. – Значит, у нас два объекта, да? Оба Седовы… Родственники?

- Брат и сестра, – кивнула Мария. – Брат двусердый, а сестру пытались сделать куколкой.

- Но, слава Богу, что-то пошло не так… – буркнул Константин.

- А-а-а-а! – только заметил его Владимир Евсеньевич. – Константин Петрович, рад вас видеть! Вы пока устраивайтесь оба за столом, а я чайничек поставлю.

Костя посмотрел вслед старику и подумал, что это не то место, где хочется, чтоб тебя радушно принимали и ждали в гости. Грустное место для двусердых, плохое... Но врачи в этом были не виноваты. Они лишь занимались научными изысканиями. Ну и старательно помогали Тёмному Приказу по мере сил.

На стене, рядом со столом, где врачи пили чай и иногда работали, висели экраны, на которые транслировалось изображение из шести комнат обособления. Костя довольно быстро нашел те из них, где показывали Фёдора и его сестру.

Над Софией сейчас суетились лекари и один из врачей. Вся эта компания пыталась определить, в какой стадии прервано формирование куколки, и можно ли выпускать девушку из обособления. Или, как модно было сейчас называть, из карантина.

Фёдор просто спал. И рядом никого не было. А на терминале поблизости выводились графики его жизненной и энергетической активности. Кризис начинал входить в острую стадию. Графики плясали, энергетическая структура менялась. И даже Константин понимал: всё идёт по плохому сценарию…

Он видел такое не раз и не два. Энергетическая структура, повторявшая контуры человеческого тела, медленно наливалась красным. И это был не ритуальный круг символов Тьмы, а человеческая аппаратура. Значит, Фёдор становился тёмным. И обратного пути у этого процесса не было.

Опытный менталист мог бы, конечно, «протащить» мальчишку через кризис, удержав на стороне людей... Но затем ещё полгода-год структура была бы настолько нестабильной, что любое давление Тьмы переметнуло бы парня на её сторону. Так что подобная помощь была законодательно запрещена. Любое вмешательство в кризис каралось пожизненной каторгой в Сибири.

Правда, Константин, в отличие от Марии, знал: древние аристократические рода, если с проращиванием чёрного сердца что-то пошло не так, «протаскивают» своих отпрысков через такие кризисы. Лишь бы дотянуть молодняк до витязя. И да, речь не обо всех аристократах, а о тех родах, которые могли позволить себе личные камеры обособления, ратников в артефактной броне и вассальных менталистов.

И царь, само собой, об этом догадывался. Но пока факты нарушений не выплывали наружу, все закрывали глаза.

Руси требовались сильные двусердые, а не очередные бояре. И если род готов был рисковать и взращивать таковых, то власть не возражала на минутку отвернуться.

Федя был обычным. Да, потомком Седовых, но род-то давно угас. Прадедушка и прабабушка Фёдора были последними аристократами в фамильном древе… А значит, некому было его спрятать и продержать год в карантине.

- Мда… Мария, боюсь, не получилось… – грустно вздохнул Владимир Евсеньевич, едва только бросив взгляд на экраны.

- Вижу, – глухо согласилась Мария.

Запиликал телефон Константина. Он посмотрел на контакт и ответил:

- Слушаю вас, Виктор Леонидович! Удалось что-то выяснить?

- Да, Константин Петрович! Ей выписали суточный пропуск через ставку княжества! – бодро отчитался урядник.

- Через ставку? – не поверил Константин. – Серьёзно?

- Серьёзней некуда! Мы пробили: всё чисто. Более того, подписано самим Безумковым! И в приёмной у него подтвердили, – сообщила трубка.

- А-а-ахренеть! – удивлённо выдохнул Костя. – Но как?..

- Без понятия, Константин Петрович! Они перед нами не отчитываются! – не удержался от ехидства урядник.

- Что там? – оживившись, подняла взгляд Маша.

- Одну секунду, Виктор Ленидович! – Костя оторвался от трубки. – У девочки был суточный пропуск. Подписан самим Безумковым. Как она его уговорила?.. Да как её вообще к нему пустили?

- О Господи! Мужчины! – Мария закатила глаза и кивнула на экран, где показывали Софию. – Ты на неё посмотри, давай! Что видишь?

- Симпатичную молодую девочку… – пожал плечами Константин.

- А я вижу красивую девушку с медовым цветом волос и паршивым характером! И вот как в такую какому-нибудь бедолаге не влюбиться-то? – Мария хмыкнула. – Она учится?

- Виктор Леонидович, София учится где-то? – поинтересовался Костя.

- Да, в Ишимском Царском Пандидактионе на специальности «экономика», – ответил в трубку урядник.

А Костя кивнул Марии.

- Проверьте её год обучения, или старше на той же специальности! – фыркнула проректор. – Наверняка там родственники Безумкова!

- Виктор Леонидович, запросите списки учащихся на её специальности из пандидактиона. Проверьте, нет ли родственников Безумкова! – попросил Костя.

- Так не надо проверять! Я сам помню: в прошлом году брат жены его племянника поступал на экономику, – сразу же ответил урядник. – Ещё скандал был, помните, что он сам не сказал, чей родственник, а ему две ошибки на вступительных вписали? Потом ещё головы в Образовательном Приказе полетели…

- Дело раскрыто! – Мария выпрямилась и щёлкнула пальцами.

- Всё, отбой, Виктор Леонидович. Мария нас уделала! – посмеялся Костя.

- Ну как всегда! – шутливо протянул урядник. – Как там?

- Так себе… – сразу помрачнев, не стал вдаваться в подробности Костя. – Ладно, держите в курсе. И опросите работников кондитерской.

- Уже допрашиваем, Константин Петрович. Как буду результаты, я скажу! Всего хорошего!

- И вам… – Костя нажал отбой.

- Не получилось опять поломать? Да, Маша? – покосившись на мониторы Фёдора, с сочувствием покачал головой Владимир Евсеньевич.

- Да мы и не успели всё до конца… – горько вздохнула Мария. – Прокачали через него «теньку»… Хотели попробовать, как вы предлагали… И согласие он дал. А тут вот…

- Да, жаль парня… – Владимир Евсеньевич присел на стул, а потом хлопнул себя по лбу. – Боже мой! Забыл… Чайник-то уже вскипел, небось.

- Я вам помогу! – Мария решительно встала со стула.

А Костя остался, понимая: она хочет что-то обсудить со стариком без лишних ушей. И ему, конечно, было обидно быть лишними ушами, но… Всё-таки он признавал за Марией Михайловной право на собственные тайны.

Заскучав, он невольно кинул взгляд на показания Фёдора и, вместо того, чтоб поморщиться – внезапно нахмурился.

Энергетическая структура никак не могла позеленеть. Часть линий становилась зелёной, часть – оставалась красной, а затем они снова меняли цвет.

Такого на памяти Константина ещё не было.

Вот и молодой врач, помощник Владимира Евсеньевича, обеспокоенно уставился на экран. Структура мигала, как сломанный светофор на перекрёстке. Графики бились в крайние значения. Происходило что-то странное. Вот только никто не понимал, что…

А потом структура взяла и разделилась! Одна фигура, зелёная, сместилась в сторону, а красная оказалась будто бы за ней. И тут уже не надо было рыться в справочниках: в ход кризиса кто-то вмешался.

- Владимир Евсеньевич! У нас тут вмешательство в кризис! – нервно крикнул молодой.

С маленькой кухни раздался грохот, а потом оттуда выскочили старый врач и Мария. Бросив короткий взгляд на показания, Владимир Евсеньевич тут же начал раздавать приказы:

- Проверьте целостность структуры защиты. Проверьте сферу отрицания! – он подхватил трубку висящего на стене старого телефона и заорал, не набирая номера: – У нас вмешательство в кризис! Пришлите двусердых в третью камеру обособления! Проверьте защиты!

- Всё чисто! – отозвался один из помощников. – Структура защиты не нарушена. Сфера отрицания работает. Ни попыток взлома, ни попыток вскрытия.

- И никого в пределах камеры нет, кроме ратников! – подтвердил второй врач. – Ментальное взаимодействие не обнаружено. Всплесков «теньки» не зафикисровано.

На экране было видно, как дверь в камеру Феди открылась, и на пороге возникли двое двусердых в чёрных костюмах и с именными карточками на груди. Они быстро обошли всю камеру, затем вышли и закрыли дверь.

- Они тоже ничего не нашли… – растерянно заметил Константин. – И система ваша молчит, Владимир Евсеньевич. Она же при вмешательстве реветь начинает, так?

- Да, так…

Телефон на стене тренькнул. Подняв трубку, Владимир Евсеньевич выслушал и коротко бросил: «Спасибо».

Повесив трубку, он задумчиво посмотрел на экран:

- Не нашли…

- И что это значит? – кусая губы, уточнила Мария Михайловна.

- А то и значит… – Владимир Евсеньевич задумался.

- Но ведь чёткая картина вмешательства! – возмутился молодой врач.

- Картина чёткая, а вмешательства нет! – отрезал Владимир Евсеньевич. – Когда это началось?

- Минуты три-четыре назад… Заскакали показатели, перерождение структуры стало нестабильным, а потом – вот… – развёл руками молодой помощник.

- Вторая структура, которая зелёная… Она туда как бы подселилась? Появилась сама по себе? – уточнил Владимир Евсеньевич.

- Я видел этот момент, – признался Константин. – Нет, вторая структура вышла из первой.

- Значит, не внешнее вмешательство, – ответил Владимир Евсеньевич. – Значит, это что-то внутреннее…

- Но что? – тихо спросила Мария Михайловна.

- Скажите, а у Седова никогда не фиксировалась диссоциативное расстройство личности? Я слышал, были похожие случаи с этим нарушением психики. Только я вам так скажу… Если это оно, значит, ему всё равно конец! Проснётся овощ!

- А если не оно? – осторожно спросил молодой врач.

- А если не оно, то у нас в журнале наблюдения уже должна быть описана полная картина! – сказал Владимир Евсеньевич, и глаза его алчно блеснули. – И, считайте, царская премия за научные достижения у нас в кармане!..

Том 1 - Глава 14

Тело было однозначно моё.

Ну или моё, но такое, каким оно было года три-четыре назад.

А значит, внутри этого тела определённо должен был сидеть я. И управлять им – тоже я.

Но вот незадача: я только сидел внутри. А управлял телом кто-то другой. И мысли у этого другого были тупые-тупые…

«Где это я?»

«Странное место»

«Хочу домой…»

Я, который не совсем я, осмотрелся по сторонам. До этого аж целых пять минут стоял и пялился на кусок полуразрушенной стены, а тут, наконец, сподобился оглядеться…

Я и тот, кто управлял моим телом, находились в руинах какого-то города. Некогда красивого, между прочим, но сейчас пребывавшего в разрухе. Почти везде крыши провалились внутрь, стены были покрыты трещинами, а местами в них зияли дыры.

А ещё эти здания выглядели не очень современно – во всяком случае, на первый взгляд. В двадцать первом веке даже в Федином мире не принято было слишком уж заниматься украшательством. Скорее уж, всё чаще попадались новостройки с минималистичным дизайном. А тут даже сквозь мусор и паутину трещин проглядывала былая красота.

Кто бы ни строил этот город, или поселение, или комплекс – понять, где же я нахожусь, было невозможно, потому что водитель моего тела этим не озаботился – строил он его так, чтобы всё выглядело богато и нарядно.

«Холодно-то как! – долетали до меня обрывки чужих мыслей. – Но красиво!».

Или мысли были не чужие? Я ведь тоже думал о красоте города. И тоже испытывал холод.

А ещё в городе не было растений. Вот вообще. Хотя места под посадку явно имелись: клумбы, земля с гнилыми обрубками пней. Но жизнь в городе умерла давно и, похоже, надолго.

«Интересно, почему здесь ничего не растёт?»

Вот, о чём я и говорил: неизвестный гад, захвативший моё тело, и думал со мной практически в унисон.

Хотелось покричать, но я подумал, что лучше бы такая мысль не приходила в голову тому, кто управляет телом. Всё-таки место незнакомое, и мало ли что тут опасного водится?

К слову, я отлично помнил, что совсем недавно бежал за Софией, а потом дрался с кондитером. А значит, чисто логически никак не мог оказаться в этих руинах.

Но тот, кто управлял моим телом, всего этого не помнил. Хуже того, он даже не задавался вопросом, как перенёсся из Покровска-на-Карамысе в неизвестные руины. Тот, кто управлял телом, вообще ничего не понимал, пребывая в дичайшей растерянности.

И тут мне в голову пришла одна мысль… Конечно, она звучала бредово, зато объясняла все странности с каким-то идиотом в моём теле. Что если я сейчас подглядывал за оригинальным Федей? Ну а что? Мы думали одинаково, действовали одинаково… Хотя, если честно, тупил он совершенно безбожно – ну нельзя так!..

- Эй! Есть тут кто-нибудь? – всё-таки крикнул Федя, а я выдал себе мысленный фейспалм.

Ему опять пришла в голову та же мысль, что и мне, но… В отличие от меня, он утруждать себя соображениями безопасности не стал. Не, ну а чо? Захотел поорать – и поорал. Я попытался хоть как-то достучаться до него: громко думал, выразительно покашливал, орал в полный голос внутри его башки, чтобы заставить его услышать меня и замолчать…

Нет, бесполезно.

- Э-ге-гей! Люди!!! – Федя драл глотку самозабвенно, не считаясь с возможными последствиями.

А мне оставалось только испытывать за него, как это называлось в мире Андрея, испанский стыд. Вроде тупит он, а стыдно – мне. Не знаю, кстати, почему стыд назывался испанским, но у меня есть оправдание: этого не знал и сам Андрей.

Слушая вопли молодого идиота, я решил, раз уж всё равно делать больше нечего, обдумать свою теорию. И мысленно зацепился как раз за молодость тела! Примерно в этом возрасте я, наконец, определился, кто я есть, категорически отринув и Андрея, и Федю. Что если Федя, которым я был до того, так и застыл тогда, перестав развиваться как личность?

И тогда получалось, что я нахожусь… Да нигде! Этого места не существует! Я потерял сознание и сейчас где-то валяюсь без чувств. Ну а Федя грустно обшаривает руины моей больной фантазии. И орёт, потерявшись в них, как оглашенный.

Теория была шита из белых пятен и белыми нитками. Но что ещё мне оставалось делать, когда я был в состоянии только смотреть? Сам Федя не спешил подкинуть мне новой информации для размышлений. Он разглядывал близлежащие дома, взывая к неизвестным людям и почему-то искренне веря в то, что они обязательно будут хорошими.

«Ладно… Это полезно… – подумал я. – Смотри, каким придурком ты был без памяти Андрея!».

А Федя наконец-то устал вопить и снова начал крутить башкой. Да, давай! Вот сюда, левее! Как жаль, что ты меня не слышишь… Ага, есть!.. Бинго!

Итак, я узнал, где мы находились.

Это была широкая улица, которая вела к огромному зданию, возвышавшемуся над руинами где-то в полукилометре от нас. И, пожалуй, это было единственное здание в зоне видимости, сохранившее крышу. Огромный купол каким-то чудом держался на месте, и даже позолота с него далеко не везде слезла.

Будь моя воля, я бы подумал немного – и в жизни туда не пошёл. Подозрительное какое-то местечко… Но моей воли тут не было, и Федя уверенно двинулся туда, где прямо-таки большими буквами было написано: «Не надо сюда ходить, идиот!».

Ну а мне оставалось лишь идти вместе с Федей, время от времени предпринимая попытки вернуть контроль над телом.

Тщетные попытки.

Тишина вокруг просто завораживала. Единственный звук, который раздавался в этих руинах – громкие шаги Феди. И ему бы топать потише, но разве же этому прекраснодушному идиоту могло такое прийти в голову? Нет, конечно. Шёл по улице, как в родном Ишиме, блин…

Хорошо ещё, по сторонам глазел. Ну а я вместе с ним, не теряя бдительности. Близкое небо было затянуто низким облачным покровом. Погода стояла почти безветренная, но облака над головой двигались довольно быстро. Жаль, плотность у них была такая, что, где находится солнце, я так и не определил. И даже светящееся пятно, на него намекающее, не удалось рассмотреть.

Зато по дороге мне удалось подметить, что все дома, стоявшие вокруг, стали жертвой не людей, а времени. То есть город, даже если он был плодом моей фантазии, не был уничтожен врагами. Его просто покинули, а каменные постройки обветшали и разрушились.

Дома, к слову, были довольно высокие. Некоторые возносились к небу метров на пятнадцать. Это если не считать отсутствующих крыш. И если судить по использованным материалам – а, в основном, это был кирпич – возведение такого дома требовало немалых затрат.

Почему-то в тот момент я был уверен, что нужно как можно больше понять про этот город и его историю. Это было важно, даже если он всего лишь плод моей фантазии. Но почему именно, ответить я не мог. Ну просто такое вот внутреннее ощущение…

А Федя тем временем добрался до здания с куполом и начал его осматривать. Сначала обошёл по кругу, разглядывая стены и тёмные провалы окон… Затем остановился перед входом… А я мысленно возопил, требуя от него вспомнить, что нельзя заходить в старые здания. Иначе на голову может прилететь какой-нибудь твёрдый и тяжёлый сюрприз.

А в голове я, между прочим…

Но, само собой, Федя и не думал откладывать изучение столь внушительной местной достопримечательности только потому, что где-то умные люди написали пару инструкций по безопасности. Правда, сразу соваться в тёмный провал высоких дверей он всё же не стал.

«Темно и страшно. Может быть, поискать какое-нибудь освещение?»

Федя огляделся, но ничего подходящего не нашёл. Затем принялся хлопать по льняной рубашке и брюкам в поисках источника света. И, само собой, опять-таки ничего не нашёл. Это в моих брюках был телефон. А в его карманах – пусто, и фига с маслом.

Постояв ещё с минуту и поуговаривав себя не бояться – в самом деле, ну что такого страшного в том, чтобы сунуться в незнакомом месте в тёмное незнакомое здание?! – он всё-таки двинулся к дверям.

Вопреки всем опасениям, внутри не было совсем уж кромешной тьмы. Через многочисленные прорехи в стенах сюда всё-таки проникал свет. И даже такого тусклого освещения хватало, чтобы подмечать подробности.

Здание было чем-то вроде античного храма. Когда-то давно, само собой. Больше всего оно напоминало римский пантеон. В огромном круглом помещении было пусто и тихо. Вдоль всей окружности стен стояли постаменты, на которых виднелись остатки скульптур – а точнее, их ноги. Ну а рядом с каждым постаментом лежали кучи камней.

Какой-то вандал прошёл по всем внутренним помещениям, безжалостно разрушив изваяния богов и барельефы на стенах. Этот акт агрессии пережила только статуя в противоположном конце зала.

Впрочем, возможно, эту статую поставили позже. Тем более, стена храма перед ней была разрушена, а за ней виднелась скальная поверхность. И этой скале зияло ромбовидное отверстие куда-то ведущего прохода.

А статуя стояла прямо в нём!

Вот что подумает здравомыслящий человек, столкнувшись с подобным? Как минимум, что пора валить отсюда как можно быстрее. И, желательно, спиной вперёд, чтобы видеть, что происходит в зале в момент его ухода.

Но где здравомыслие, а где шестнадцать лет? Федя прямым ходом попёр к провалу, даже не глядя наверх. А ведь там, на секундочку, древний купол, который может обвалиться в самый ненужный момент!

«Какая необычная… Красивая!..»

Мысли Феди я понять мог. Высеченная из камня дама и вправду была красива, но той роковой красотой, которая не даёт жизнь, а убивает. Во всяком случае, память Андрея подсказывала, что добра от таких дамочек ждать не стоит. Они не умеют быть милыми и заботливыми, они не будут готовить на кухне ужин для двоих, они не обнимут тебя, отпуская на службу. Плоский живот никогда не округлится беременностью, а тяжёлая грудь не наполнится молоком.

А если это всё же случится, такая женщина станет глубоко несчастна. Её внешность – это её оружие. Этим оружием она сражает мужские сердца, чтобы с побеждённых неудачников взять контрибуцию – власть, положение в обществе, деньги. В своём доме такая женщина будет устраивать приёмы, на которые придут её друзья-декаденты, и там не будет места семейным ценностям и тихой жизни.

И тебе там места не будет. Особенно если ты имел глупость ей поверить.

Короче, от таких женщин надо бежать…

Если ты, конечно, не пубертатный шестнадцатилетний мальчик. Такой не убежит. Такой с радостью вляпается в сети и будет счастливо повизгивать, пока его заживо жрут.

Вот и Федя, как завороженный, разглядывал статую женщины… И подходил к ней всё ближе и ближе.

«Нельзя её трогать… Нельзя… – умные мысли иногда приходили в глупую голову Феди, но я видел, как его непреодолимо тянет к каменной красавице. – Надо отойти…».

И даже на кусок камня у этого озабоченного придурка кровь к чреслам прихлынула! От очередного приступа испанского стыда меня спасло лишь одно…

То, что начался весь тот ужас, который любой здравомыслящий человек на месте Феди предположил бы, ещё стоя у входа.

Статуя вдруг пошевелилась… Её то ли хитон, то ли очень свободное платье зашелестело, как настоящая ткань, а серые глаза оценивающе уставились на пришельца. Из темноты вынырнула рука с сигаретой и мундштуком, приблизившись к прекрасному лицу. Женщина затянулась и задумчиво посмотрела на Федю, скрестив две других руки на пышной груди.

- А ты молод, – заметила статуя. – Я думала, ты будешь постарше…

Федя, наконец, испугался и отпрянул. И от чёрного провала, и от той, что стояла на его пороге.

- Ну что ты! – женщина улыбнулась. – Не надо бояться…

С каждой секундой, с каждым мгновением, с каждым её движением – она становилась всё более и более живой. Струились по плечам серые волосы, вздымалась при дыхании грудь. Из темноты вдруг показалась ещё одна серая рука с гребнем, который начал поправлять ей причёску.

А бывшая статуя протянула к Феде ладонь и глубоким бархатным голосом произнесла:

- Я совсем не страшная, Федя… Иди ко мне…

- Спасибо, что-то нет желания! – признался Федя, отступая ещё на шаг.

- Ах, и это мужчины?! – женщина чуть запрокинула голову, и ещё одна серая рука, показавшись из темноты, придержала ей затылок.

Возникало ощущение, что статуя сама манерно коснулась головы, но её-то руки были на виду! Тут даже дебил бы давно понял: дело нечисто, и надо бежать. Но Федя застыл и не двигался ни на шаг! Он, будто заворожённый, смотрел, как ещё одна рука прошлась по тяжёлой женской груди, чуть сжав её, отчего статуя томно выдохнула, приоткрыв серые губы…

А рука спустилась ей на серый живот, ниже, ниже… Сквозь ткань прошлась по изгибу бедра, огладила стройную ногу и снова скрылась во тьме...

- Нравится? – спросила женщина, посмотрев на Федю.

Тот не ответил, только сглотнул. Но я-то хоть и не мог управлять телом, всё отлично чувствовал. Парень поплыл головой и стал твёрд совсем другим местом. И понять я его, конечно, мог… Ожившая статуя была прекрасна той распутной и страшной красотой, которой очень тяжело противостоять. Но голову-то зачем с концами терять?

Уже своей левой рукой статуя сжала грудь, а правой скользнула по животу и забралась под платье, принявшись оглаживать себя там. При этом она тяжело дышала, кусала губу и, не отрываясь, смотрела на Федю, которого трясло, как в лихорадке.

- Ты получишь от меня всё-о-о… – выдала сомнительное обещание статуя.

«Федя! Там под платьем, может, вообще необработанный кусок камня! – хотелось крикнуть мне. – Копьё сломаешь, дурак! Остановись!».

- Всё, что пожелаешь… Иди сюда!.. Я горю!.. Я чувствую твоё желание!.. Твою страсть!.. – а оживший кусок скалы всё продолжал сеанс гипноза.

И Федя сделал первый осторожный шаг. Я слышал его мысли, его сомнения, его страхи… Но сделать ничего не мог. Чем больше распалялась статуя, тем больше несло Федю. И момент, когда он просто зарычит и кинется в объятия этой каменной твари, был уже недалёк.

- Поцелуй меня!.. Ну же! – подхлестнула его статуя полным страдания голосом, и тот шагнул снова.

А я вдруг понял, что это – конец. Стоит ей коснуться Феди, и его жизнь закончится. Как, впрочем, и моя тоже. Даже если тут у Феди тело ненастоящее – отдаст-то он то, которое осталось в реальном мире. Отдаст без сожалений и раздумий.

И я предпринял отчаянную попытку взять Федю под контроль… Но потерпел сокрушительное поражение. Парень даже не почувствовал моих титанических потуг.

Он подходил всё ближе, ближе… Я уже мог рассмотреть серые, но очень живые глаза каменной суки, её идеально гладкую кожу, совсем не похожую на камень. Я чувствовал исходивший от неё аромат страсти и вожделения, круживший голову хуже вина...

- Позвольте! – раздался сзади голос.

И прямо в каменный нос статуи прилетел кулак.

Женщина всплеснула своими и дополнительными руками, тянувшимися из тьмы, пошатнулась и с криком упала в мрак каменного провала, скрывшись из виду. А меня и Федю развернуло на девяносто градусов… И мы оказались нос к носу с мужчиной лет пятидесяти, который с нескрываемой брезгливостью глядел на Федю, потряхивая правой рукой.

Узнали мы его одновременно. Вот только я обрадовался, что на сцене появился хоть один трезвомыслящий человек. А Федя ощерился и ткнул мужчину пальцем в грудь:

- Ты!!!

- Слушай, малой, я так-то баб не бью, ты не думай. Не дело это… – признался мужик, а затем с праведным негодованием указал на провал. – Но это же вообще не человек! Ты бы головой подумал, а не головкой, куда лезешь!

- Ты!!! Ты мне, гад, всю жизнь сломал! – дал возмущённого петуха Федя.

- Ну, знаешь ли… Не надо на меня всё валить! – не согласился Андрей. – И вообще, не будь в твоей голове так много пустого места, ещё, может, и обошлось бы.

- Зачем ты вообще появился в моей жизни?! Зачем?!

- Малой, ну как будто меня кто-то спрашивал, хочу я в твою голову или нет… – устало бросил Андрей, а затем покосился на провал и как-то резко побледнел. – Вот лять!..

- Я не помешала вашему общению, мальчики? – статуя опять была на месте.

Вот только выглядела теперь, как бешеная фурия.

Причёска растрепалась, а от возбуждения не осталось и следа. Как, впрочем, и от удара Андрея. Из темноты за её спиной, скребя длинными ногтями камень по краям провала, к Феде и Андрею тянулись пять или шесть рук.

А женщина, тяжело дыша, скрючила пальцы, как будто дирижируя этими руками из темноты.

- Мне, собственно, плевать, кого я сегодня поцелую… – явно пребывая в бешенстве, сообщила она. – Но, признаю, раньше с таким я не сталкивалась! Так что это даже интересно!..

Фыркнув и поправив причёску, она неожиданно рванула вперёд, буквально слетев со своего места. Федя и Андрей бросились ей навстречу одновременно… Вот только мужчина оказался быстрее. Отпихнув парня в сторону, он распахнул женщине объятия… А потом врезал ей по губам лбом, отчего каменная стерва с визгом улетела обратно во тьму.

- Ну натурально же, бесноватая! – заметил Андрей, потирая лоб и указывая на провал. – Уфф… Малой… Слушай, понимаю, у тебя есть ко мне претензии. Но давай выясним отношения где-нибудь подальше отсюда, а?

- Да пошёл ты! – буркнул Федя, поднимаясь с земли. – Зачем ты её бьёшь?

- А ты зачем к ней лезешь? – поинтересовался Андрей.

- Может, хочу закончить всё это дерьмо в своей жизни… – раздражённо пробурчал парень. – Что, нельзя?

- Не в мою смену! – усмехнулся Андрей. – Пошли, суицидник долбаный... Не даст она тебе, так и помрёшь девственником.

- Стоять!!! – статуя вынырнула из темноты с перекошенным от злости лицом.

И столько ненависти было у неё в глазах, что даже я, невольный наблюдатель, ужаснулся. Что уж говорить об Андрее и Феде… А у неё, к тому же, и голос изменился, став каким-то хищным, голодным, страшным…

Не сговариваясь, обе части моей личности рванули к выходу из храма.

- Я сказала: СТОЯТЬ!!! – крик статуи, как гром, прокатился под сводами древнего здания.

И ветхое сооружение не выдержала этого издевательства.

Свод пошёл трещинами, сверху посыпалась пыль и куски камня. И поскольку Федя бежал, не разбирая дороги – следить за небом пришлось Андрею. Четырежды он выдёргивал мальчишку из-под падающих обломков – но каждый раз успевал.

Андрей и Федя вырвались из-под рушащихся сводов в последний момент. Но не остановились, а со всех ног драпанули дальше по улице. Правда, куда эти двое бегут, я не понимал. Впрочем, на их месте я бы делал то же самое.

Позади с грохотом обвалились своды храма, и верхняя часть стены просела внутрь. Но, когда Федя оглянулся, из обломков уже вылезала серая женская фигура, упорно шагавшая за убегающими людьми.

А за её спиной, будто из прорехи в ткани мироздания, растекалась, накрывая город, плотная тьма.

- Она жива ещё! Андрей, она жива! – в ужасе заорал парень.

- Да не ори ты! Дыхание собьёшь! – рявкнул Андрей. – Вон там сворачиваем!

Они завернули направо с прямой, как струна, улицы, пробежали между двумя домами, снова свернули в какой-то двор, пересекли его… Перескочили через невысокое ограждение и…

Снова оказались на центральной улице.

- От меня нельзя сбежать! – свистом ветра растёкся вокруг них голос статуи. – Отсюда нет выхода!

- Брешет, поди! – недоверчиво заметил Андрей и бросил Феде: – Раз так, бежим по прямой.

Они помчались через город, а позади них медленно шла серая женская фигура, топя мир за спиной во тьме. И как-то я уже не сомневался, с чем нам пришлось столкнуться. Обидно было только то, что я сам здесь ничего не решаю. Если сглупит Андрей, если Федя где-то сорвётся или затупит – всё, конец.

А мне останется только наблюдать за тем, как меня убивают. Потому что убивать будут меня! Не Федю, блин! Не Андрея – он и так мёртвый! А меня!

А ещё мне казалось, что эти двое бегут слишком медленно… Надо было бежать быстрее. Хотелось крикнуть:

- Бегите!!! Спасайте мою жизнь!!!

Но, конечно, они бы меня не послушали. Так бежать, как мне хотелось, мог только я. А вот что Андрей, что Федя успели запыхаться и перешли на шаг.

- Вам не уйти! – сообщила статуя, которую они обогнали метров на четыреста. – Никто не может уйти от меня…

- А мы уйдём! – буркнул Федя, нервно глянув через плечо.

- Лучше, конечно, убежать! – заметил Андрей, потирая грудь в районе сердца. – Но я что-то староват для таких гонок…

- Да ты вообще помер! – нашёл Федя время поязвить. – Да ещё и глупо!

- А ты даже собственной жизнью не распоряжаешься, – парировал Андрей. – Ну подавился я этим блином… С кем не бывает-то? Он недопрожаренный был, липкий!..

- Ага-ага… Первый блин комом, сказал он, засовывая в рот почти сырое тесто! – Федя передразнил Андрея, который именно так и сделал перед смертью. – Умнее ничего придумать не мог, а?

- Зато я прожил пятьдесят долгих лет! И не остался вечным девственником! – Андрей показал парню язык, а тот ответил оттопыренным средним пальцем.

- Бегите!!! Бегите!!! – завыла за спиной статуя.

- Кстати, да… Давай-ка пробежимся! – согласился Андрей, указав подбородком вперёд.

- Давай… – без особого энтузиазма кивнул Федя.

Мужчина и юноша перешли на трусцу, всё больше удаляясь от ожившей статуи. Ну а та, заметив это возмутительное поведение, сразу же потребовала прекратить:

- Куда побежали?! Стоять!!!

- Совершенно непоследовательная дамочка… – заметил Андрей.

- Зато сиськи большие! – одобрил подросток.

- Откуда такая уверенность, что у неё под одеждой вообще что-то есть? – ехидно поинтересовался мужчина.

- А почему там может чего-то не быть? – удивился Федя.

- Да ты бы только дотронулся до неё, и всё… Продолжения бы не было! – хохотнул Андрей. – А зачем стараться и растить, если не надо показывать?

- Об этом я не подумал, – хмуро ответил парень.

- Ну да, это же твой девиз по жизни!.. – снова хохотнул Андрей.

- Лучше такой, чем первый блин комом! – парировал Федя.

- Туше! – признал мужчина.

Дальше бежали молча, экономя дыхание. Статуя неторопливо шла за ними, постепенно разрывая дистанцию, а из тьмы за её спиной тянулись тысячи серых рук, иногда обгоняя свою властительницу.

Улица, как и город, закончились внезапно. Вот ещё по сторонам идут дома, а вот – под ногами каменистая почва и бесконечный простор вокруг.

Только какие-то скальные выступы маячат впереди.

- И куда бежать? – кисло поинтересовался Федя.

- Побежали дальше! – предложил Андрей. – Всё равно вечно бегать мы не сможем. Эта каменная сука, мне кажется, вообще не устаёт.

- Лучше буду вечно бегать, чем к ней… – оглянувшись, юноша содрогнулся, но дальше двинулся шагом.

- А как же закончить всё дерьмо в своей жизни? – удивился Андрей.

- Передумал, – буркнул в ответ Федя.

Так они и продолжали тактическое отступление: то бежали, то шли. Мёртвый город постепенно удалялся. А вот статуя начала беглецов нагонять. Равно, как и тьма, клубившая у неё за спиной, словно бесконечный плащ.

- Дверь! – радостно заявил Андрей, указывая вперёд.

Федя повернул голову за его пальцем, и вместе с ним я действительно увидел каменную дверь. Она была то ли высечена, то ли вставлена в скальный массив, возвышавшийся впереди. Федя с сомнением оглянулся на преследовательницу и заметил:

- Можем, конечно, подойти… Но если дверь – просто рисунок или не открывается, нам конец!

- Давай всё-таки соберёмся с силами, малой, и пробежимся, как в последний раз! – предложил Андрей. – Тут место такое странное, что даже нарисованная дверь может открыться.

- Бред! – не оценил мысль Федя.

- Скорее, сюрреализм, – отозвался Андрей. – Но да, звучит не очень…

- Ладно, побежали! Кто последний, тот показывает статуе голую жопу! – юноша рванул вперёд так, будто крылья отрастил.

- Вот придурок! – одобрил Андрей, бросившись следом.

Выглядело это, наверно, и вправду сюрреалистично. По серой бесплодной равнине, под серым тяжёлым небом, бежит юноша в белой льняной рубашке и таких же штанах не по размеру, потому что-размер-то был мой, а не его. А рядом с ним несётся со всех ног мужчина лет пятидесяти в спортивных шортах и майке-алкоголичке – в той одежде, в которой Андрей и умер.

А за ними идёт ожившая каменная статуя, наполняя мир тьмой, из которой лезут серые руки.

Пока они бежали, я даже успел подумать, что первоначальная версия о том, что всё вокруг – плод моей больной фантазии, несостоятельна. Фантазия у меня, конечно, богатая. И немного больная… Но не настолько же!

Зато я наконец-то понял, кто гонится за моими внутренними личностями. Это была Тьма. И, похоже, собственной персоной.

Мария Михайловна ведь говорила, что из-за перенапряжения может случиться кризис, да? А если вспомнить моё столкновение с тёмным в переулке… И крик госпожи проректора… В общем-то, всё сразу встаёт на свои места.

Вот так вот я со своей идеальной энергетической структурой прохожу первый кризис. И единственное, почему я ещё жив – так это благодаря Андрею. Федя, точнее, наше с ним тело и сознание, заражены тьмой. В нашей с ним груди бьётся чёрное сердце. А вот Андрей, лишённый тела, никакой тьмой не заражён.

Ему, прямо скажем, плевать на её посулы. Даже если она примет вид настоящей голой женщины или чемодана с деньгами – он не поддастся. Он мёртв, и всё это его больше не трогает. Возможно, единственный интерес Андрея в этой жизни – посмотреть чужую жизнь. И он не собирается выключать это шоу так быстро.

И да, в реальном мире что Андрей, что Федя – просто два куска моей памяти. Но именно здесь, в кризисе, они умудрились каким-то образом разделиться. Правда, я не был до конца уверен, что всё, что я вижу – не является плодом фантазии. Может, это просто моё сознание облекает то, что со мной происходит, в какие-то видения… Вот только Тьма. Её образ…

Ну не мог же я себе такую противную женщину представить! Скорей уж, вспомнил бы медсестричку из лекарни!

Что это? Выверты моего подсознания? Или всё-таки не просто видение?..

- Хорошая попытка! – раздалось совсем рядом, когда Федя и Андрей одновременно добежали до двери.

Они резко развернулись и уставились на ожившую статую, стоявшую всего в десятке шагов от них. Роковая красавица уже успокоилась. И теперь просто рассматривала их с нескрываемым интересом. Как удивительных и до этого невиданных зверушек.

- Да что ж ты шустрая-то такая! – возмутился Андрей, хватаясь за ручку каменной двери.

- Не смей! – делая шаг вперёд, рявкнула Тьма. – Даже не думай!

- А то что? – удивился Андрей, покосившись на Федю. – Малой, я первый успел, так что покажи ей жопу. Пускай слюни пускает, каменюка похотливая!

Федя повернулся к двери, схватился за пояс штанов и… Лихим движением их спустил, даже не расстёгивая. Всё-таки я слега подрос и заматерел со своих пятнадцати-шестнадцати лет… А Федя гордо оттопырил тощий филей и, засмущавшись, торопливо натянул штаны назад. После чего с молодцеватым видом повернулся к Тьме.

- Очень мило! – оценила та, выгнув бровь.

- Точно! – улыбнулся Андрей и дёрнул дверь.

Та – удивительное дело! – легко открылась, а за ней показался проход, заполненный кружащимся серым водоворотом. Завыл ветер мёртвого города, который затягивало в это странное явление. А Тьма взвыла, потянувшись в сторону Андрея и Феди.

- Шебурши теперь под юбкой ручонками, вспоминая! – пожелал ей Андрей, хватая Федю за плечо и подталкивая к проходу.

- Не! Не! Я туда не полезу! – возмутился тот. – Первым иди! Если всё нормально, крикни мне!

- Малой, не тупи! – морща лоб, попросил Андрей.

- Стоять!!! СТОЯТЬ!!! – статуя закричала, широко распахивая рот…

И тот всё рос, рос, увеличиваясь в размерах и приближаясь…

А вслед за ним к Андрею и Феде потянулись тысячи рук. Но мужик в майке и шортах резко схватил тощего мальчишку за шкирку, с натугой оторвал от земли – и зашвырнул в серый водоворот раньше, чем парень успел возмутиться.

Уже бултыхаясь внутри серой массы, я успел увидеть, как Андрей и сам прыгает следом, крестясь и вопя, как резаный.

А потом я падал! И кричал! И это был именно я, а не Федя! А вокруг меня шелестел бархатный голос:

- Уже уходишь?..

- Жаль!..

- Но мы с тобой не закончили!..

- Кто бы ты ни был!..

- Странный!..

- Необычный!..

- Ты нужен мне!..

- Возвращайся!..

- Когда придёт время!..

Распахнув глаза, я закричал. А потом умолк.

Я сидел на жёсткой кровати-лежанке, в комнате с голыми бетонными стенам. А из пола вокруг меня росла металлическая решётка. И только увидев её и вспомнив видео Марии Михайловны, я понял, что всё наконец-то закончилось.

- Вот же сука тёмная! – проговорил я от избытка переполнявших меня эмоций. – Чуть не достала…

Том 1 - Глава 15

Ратники были такие суровые, что, наверное, сами себя в зеркале пугались. А я сидел на кровати и делал вид, что удивлён настолько торжественной встрече.

Ну, потому что Мария Михайловна мне не совсем законно то видео показывала… А значит, я, по идее, ничего такого не должен был знать…

Круг вокруг клетки разгорелся, помигал и выдал красный. Насколько я помнил, с рунами Тьмы всё было наоборот: красный – хорошо, зелёный – плохо. Но на всякий случай старательно испугался и дрогнувшим голосом спросил у бойцов:

- Красный… Плохи мои дела, да?

Собственно, ответа я не ждал. Но неожиданно его получил. Один из «робокопов» благодушно кинул мне через динамик:

- Да не, парень, побарахтаешься ещё…

- Да? – я с интересом посмотрел, как круг снова вспыхнул, снова поморгал и выдал красный. – Ну вот теперь – точно всё…

- И теперь нормально! – ответил тот же ратник.

- А чего он красненьким мигает? – недоверчиво уточнил я.

- Так и должно быть, – «разговорчивый» ратник отвечал на удивление немногословно.

- А чего тогда третий раз врубили? – шёпотом поинтересовался я.

- Рожа у тебя подозрительная, – просветил меня ратник.

- А-а-а-а! Тогда всё в порядке! – я радостно откинулся на кровать, сложил руки под головой и закинул ногу на ногу, покачивая той, что сверху.

Чтобы совсем добить возможных наблюдателей, начал ещё и жизнерадостную песенку насвистывать. Правда, настроение было совсем не радостным. И вовсе не потому что устал удирать от Тьмы, бегая по мёртвому городу. А потому что за Софию волновался.

Но судя по тому, что проверки шли одна за другой, и по тому, что ратники стали между собой переглядываться, сейчас на мои вопросы никто отвечать не собирался. К слову, первым не выдержал старший, если судить по насечкам на плечевой броне, ратник:

- Да сколько можно-то! – буркнул он и вышел из камеры.

- А ты опасный тип! – сообщил мне разговорчивый ратник, прямо-таки вынуждая меня привнести в этот мир завершение одного анекдота из мира Андрея:

- Да! Я такой! – самодовольно ответил я.

А сам в этот момент пытался очень-очень быстро думать. Раз ратники тоже удивляются многочисленным проверкам, значит, мой кризис проходил как-то нетипично. Не знаю уж, что там невидимые наблюдатели увидели на своей аппаратуре, но явно что-то странное.

А значит, вопросов ко мне будет много. И на эти вопросы придётся отвечать, причём честно. Я был почти уверен, что на допрос пришлют менталиста, который обязательно почувствует ложь. Мне нужна была легенда, которая бы не раскрывала всех тонкостей моей душевной организации, но выглядела бы очень правдоподобно.

В итоге, я пришёл к выводу, что самым правильным будет скормить всё то, что я видел от лица Феди, но так, будто это я сам творил всю ту дичь, которую творил этот озабоченный. Особенно популярным, думаю, будет рассказ о том, как Тьма себя за титьки жамкала в образе статуи. Интересно, мне поверят? Или сразу отправят к лекарям душ за целебными уколами и ректальным промыванием мозгов?

В какой-то момент в коридоре, за дверью моей темницы, разгорелся жаркий спор на повышенных тонах. К сожалению, слух мой в этот раз был не настолько острым, чтобы услышать, о чём спорят, но, кажется, голос Марии Михайловны я различил. Но даже если там была она, то её веса на моё освобождение не хватило.

В камеру зашли три двусердых в тёмных мундирах с одноглазыми кошками на плечах и бейджиками на груди. Ратники посторонились, давая им проход. Сотрудники Тёмного Приказа опустили решётку, нежно – чуть руку не вывихнули, засранцы! – подняли меня с кровати, нацепили рунный ошейник и кандалы на руки-ноги, накинули мешок на голову и куда-то повели.

Само собой, я даже и не подумал вырываться и чего-то спрашивать. Зачем? Чтобы получить ласковое: «Заткнись!» – или чуть менее ласковый, но более доходчивый тычок под рёбра? Надо было ждать развития ситуации и уже там выруливать, ежели что, строя из себя дурачка. В моём личном деле точно есть отметка о том, что я это дело люблю и практикую.

Минут через десять блужданий по казематам под Тёмным Приказом, меня поместили в какую-то комнату. И, усадив на стул, приковали к нему так крепко, что я только чудом не стал с ним одним целым. Оставив меня мариноваться, конвоиры отправились на выход. И вот – настал тот момент, когда я мог сказать им на прощание что-то важное.

И я сказал.

Прямо в спины своим конвоирам:

- Эй! А интересную звуковую книжку включить?!

Кто-то из троих оценил и фыркнул. Остальные вышли молча. Зато и я не получил по зубам, возвысив свой гордый и свободный голос. Оставалось только ждать…

- Итак, давайте с самого начала, Фёдор! – предложил мне «добрый» следователь.

Злой был до него: орал на меня, пару раз отвесил леща, но так, слабенько – больше для устрашения. Теперь пришла очередь доброго. Что ни разу не делало проблему меньше, чем она есть. Дело в том, что всё это действо продолжалось уже часов сорок! А спал я за прошедшее время часов семь. И то урывками, пока ждал, что следователи сменятся.

- Не могу! – хрипло ответил я.

- Хотите, чтобы я позвал Александра Александровича? – добрым голосом уточнил Иван Иванович.

- Воды хочу… И физраствор в вену, раз кормить отказываетесь! – гордо прохрипел я пересохшим ртом, а затем покосился на менталиста и добавил: – И чая вот этому несчастному… Он тут сидит уже Бог знает сколько…

- Да? – мои страдания Ивана Ивановича не тронули, а вот то, что у него менталист вот-вот тихонько взвоет от усталости, следователя заволновало. – Петь, ты сколько тут сидишь?

- Да уж десятый час пошёл… – мрачно ответил тот.

- Давай я и в самом деле тебе чаю попрошу… И смену вызову, – кивнул Иван Иванович, вставая со стула и направляясь к выходу.

- И физраствор! – прохрипел я, однако заслужил только добрый, но абсолютно равнодушный взгляд.

Естественно, чай принесли только менталисту. А мне предстояла ещё одна долгая беседа о том, что я видел и слышал во время кризиса.

- Ну давай, Федь! Рассказывай!

- Ну, значит, дело такое… – начал я, прокашлявшись. – В общем, пошёл я утром перед завтраком к нашей госпоже проректору Марии Михайловне…

Брови следователя медленно поползли вверх.

- А она мне такая и говорит: сегодня, Федя, занятий, значит, не будет! У меня дела, мол. Так что делай всё, что захочешь. В библиотеке, само собой. А там, значит, надо не всё, что захочешь делать, а учебную литературу читать… Вот такая вот подстава, братцы!..

Нет, я не стал идиотом после кризиса. Вернее, я обнаружил, что часть меня – тот ещё идиот, но это, наверно, многим пацанам в их шестнадцать лет свойственно.

В общем, идиотом я не стал, отнюдь. А что касается той лютой чуши, которую я нёс…

Да просто я решил разнообразить концерт! Ведь господа следователи ещё не слышали предыстории моего попадания в кризис! И, судя по тому, что Петя, прихлёбывая чай, не переставал кивать – как он думал, незаметно для меня – полуправда пока успешно не скатывалась в ложь.

- Я, значит, перед завтраком зашёл себе в комнату, а тут – телефон звонит. А жрать хотелось! Ужас просто, как жрать хотелось! – попытался я снова намекнуть, раз впрямую не понимают. – Ну тогда ещё не ужас, это я теперь знаю… Но тогда-то казалось, что я ужас как голоден! И тут на телефоне имя контакта отображается… Страшное!.. Знаете, что написано было?.. Мама!

Следователь прокашлялся и уставился на меня, как на придурка. А Петя пускал в чай пузыри. Хихикал, гад такой, но пил.

- Поднимаю я трубку, хотя есть хочется так, что прям вот быка бы сожрал! – продолжил я рассказ. – А мама мне такая: мол, а чего это ты, неблагодарный сын, не звонишь, не пишешь, на звонки не отвечаешь? А я ей в ответ…

- Так, Федя, хватить паясничать! – не выдержал следователь, козырнув модным итальянским словечком. – Я тебя про кризис спрашиваю. Расскажи всё то, что ты рассказывал до этого.

- До этого я вам про физраствор рассказывал, который мне очень нужен, раз еды не даёте! Но вы и про это забыли… – с укором напомнил я.

Нет, в предыдущие сорок часов я не был таким наглым. Я честно раз двадцать пересказал то, что видел в мёртвом городе. Каждый раз рассказ чуть менялся, чтобы не выглядеть подозрительно: где-то я упоминал больше подробностей, где-то добавлял свои мысли насчёт происходившего… Но в остальном я был предельно честным и откровенным.

Вот только я же не железный!.. Всё понимаю, конечно: чем больше клиент устанет и оголодает, тем более откровенным будет… Но я-то уже замучился тут сидеть!.. Надо было проверить, не вру ли я? Так уже много раз проверили. Вон, даже «проверяльщик» устал!..

Больше всего я жалел, что не знаю, на какой срок меня могут задержать по закону. Был бы обычным человеком – так все сроки бы с гарантией вышли. Без предъявления обвинений задержать можно было только на тридцать часов. А потом – будь спокоен, уже имеешь право жаловаться царю-батюшке.

Ну, правда, составители закона не прописали, как именно из-под стражи пожаловаться царю… Видимо, эти мелочи оставлены на усмотрение задержанного. А вот как те же законы звучат для двусердых? И сколько и какой Приказ имеет право меня удерживать? Всё это для меня пока осталось тайной за семью печатями. А, не зная законов, я даже нормально возмущаться не мог.

- Федя! – Иван Иванович посмотрел на меня взглядом доброго дядюшки-садиста. – Давай без выкрутасов!..

- Между прочим, человек может прожить без воды не больше недели! – честно разъяснил я свою позицию. – Причём на третий день наступает обезвоживание. А я, если считать с тем днём, когда сознание потерял, свои трое суток уже просидел!..

- Где просидел? – потерял нить рассуждений следователь.

- Без воды просидел! – ответил я хрипло.

Ну не говорить же ему, что я тем злополучным утром только виски в кабинете проректора накатил? Верно? Значит, говорим, что воды не пил. А Петя пусть кивает, потому что это истинная правда.

- Вижу, на контакт ты не идёшь… – покивал следователь.

- Если контакт смочить чуть-чуть, лучше будет! – выдал я, хотя и сам сомневался в этом тезисе.

Но кто бы знал, как хочется пить, когда ты давно не пил!.. Просто жуть как хочется. Очень страшно хочется пить. Даже если бы за моими действиями не стоял хитрый умысел, я бы всё равно сейчас только про воду и говорил.

- Федь, ну не заставляй меня Александра Александровича привлекать! – поморщился следователь. – Ну давай я тебе наводящие вопросы позадаю, и ты мне на них ответишь. А не будешь всю историю с сотворения мира пересказывать.

- За стакан воды я расскажу вам, как меня статуя соблазняла, даже в пошлых подробностях! – отозвался я. – Даже покажу в лицах!.. На себе… Нет, вот это извращение только за два стакана воды!..

- Для человека, который хочет пить, ты слишком много болтаешь… – сдвинул брови следователь.

- Для человека, который три дня не пил, я действительно чересчур разговорчивый… И сам не понимаю, с чего бы! – согласился я. – Но пить хочется так, что даже если это будет последняя тысяча слов в моей жизни, я её вам обязательно выскажу! Только дайте воды уже!..

- Хорошо! Отвечаешь на три вопроса – наливаю тебе стакан воды! – неожиданно согласился Иван Иванович. – Договорились?

- Это принуждение, но вы не оставляете мне выбора! – оценил его коварство я.

- Коснёмся того мужчины, который тебе помог… – следователь сходу взял быка за рога. – Видел ли ты его когда-нибудь раньше?

- Его? Точно нет! Я даже не уверен, что он вообще существует, – предельно откровенно ответил я. – Возможно, он вообще плод моей безграничной фантазии! А возможно, просто житель того города!

Петя кивал в такт моим словам, подтверждая, что я говорю правду. Пару раз он перед кивком на мгновение задумался... Но всё-таки кивнул.

- А почему ты решил, что он местный житель? – профессионально-ласково уточнил следователь. – Можешь описать его?

- Это два вопроса, или один? – поинтересовался я, быстро соображая, что наиболее правдиво вещать дальше.

- Само собой, один! – улыбнулся следователь.

- Но я ведь уже описывал, во что он был одет… – напомнил я.

- Да, я видел, – кивнул следователь и, сверившись с блокнотом, продиктовал: – Майка, открывающая плечи и верхнюю часть груди, на довольно тонких лямках, и шорты, с изображением банана и киви на причинном месте с надписью латинскими буквами: би-и-джи, пробел би-о-ессе-ессе? Не знаешь, кстати, что означают эти слова?

- Что-то на сакском, может? – предположил я. – По смыслу, наверно, что-то вроде большой перец… Или большой банан?

Петя кивнул, хоть и с некоторой задержкой. Сложно с ними, с менталистами… Они хуже всякого детектора лжи. Каким-то образом улавливают даже тончайшие нюансы. Ну ведь «большой босс» – это же практически «большой перец»! Ну серьёзно!

- Ладно… И почему ты думаешь, что он местный? – продолжил допрос следователь.

- Да в такой одежде только у себя дома и походишь! – пояснил я. – Тем более, у него на пузе майка была в масляных пятнах… Ну точно из дому вышел, чтобы Тьме по роже настучать перед завтраком!

- Хм… – следователь повёл бровями, вздохнул и хмуро согласился: – Ладно, давай теперь описание внешности…

- Ну он был лет пятидесяти на вид… Плотно сбитый… Плечи широкие, натурально прямо, размер шестидесятый. А ручищи толстые, как моя нога!..

За дверью камеры что-то громыхнуло. Раздались голоса. Я, Петя и Иван Иванович с интересом уставились в сторону звуков.

- Ты, продолжай, Федь, продолжай! – опомнился следователь.

- Ну вот, ручищи толстые… Костяшки! О! Костяшки намозоленные! Он, видимо, часто кого-то бил. Возможно, что как раз Тьму перед завтраком.

В коридоре послышались крики. Следователь поморщился, жестом остановил мой рассказ и направился к двери. Не успел…

Дверь, явно ценную, тяжёлую, покрытую рунами, как и стены в кабинете, вынесло так, будто это был картонный межкомнатный ширпотреб.

- Ваша светлость, прекратите портить казённое имущество! – в кабинет, спиной вперёд, упираясь двумя ногами в пол, что несильно помогало, заехал весьма колоритный дядька в форме Тёмного Приказа, занимавший, судя по золотым нашивкам, высокий пост. – Я буду жаловаться!..

Вот только зря он жалобами грозит… Это я сразу понял.

Во-первых, раз «ваша светлость» – значит, я вижу перед собой представителя одной буйной семейки, которая даже справку может предъявить. Ну или щёку, левую, если кому-то уж очень надо.

А, во-вторых, в мужчине, вошедшем в кабинет, сразу чувствовалась сила! От него прямо вот-таки веяло мощью, властью и деньгами.

И если тут, в Покровске-на-Карамысе, ты высокий чин Тёмного Приказа, украшенный золотыми нашивками, то там, во Владимире, разница между тобой и отроком второго ранга, которого три дня не поили – только в том, что ты, собака, в воде себе не отказывал все эти дни.

А в остальном разницы никакой. Что один муха, что второй – муха.

- Жалуйся! – заявил его светлость, входя в помещение вместе с чиновником Тёмного Приказа.

- Сюда нельзя! – обиженно вскинулся Иван Иванович.

- Ты мне, запретишь, что ли? – мрачно осведомился его светлость.

А я прищурился, оглядел огромную фигуру, каким-то чудом втиснутую в пиджак, кафтан и рубашку…. А затем погремел кандалами, привлекая внимание.

И когда на меня уставились все собравшиеся, нагло заявил, кивнув на его светлость:

- Вот такие плечи и были! Правда, рост на три головы ниже.

- Хм! Брешешь! – тут же отозвался его светлость, шевельнув окладистой бородой и показав всем и сокола Рюриковичей, и чёрный шрам на щеке. – Если плечи такие, то ниже, чем на две головы, рост быть не может! Физиология не позволит!

- Да точно такие! – возмутился я, обидевшись за Андрея. – И рост, как я сказал!

- А ноги кривые были? – уточнил его светлость.

- Кривые, ваша светлость, – согласился я. – Колченогий был!

- А возраст? – не отставал вновь прибывший.

- Да лет пятьдесят, – отозвался я.

- Тогда может быть… Просел, значит, с годами. Ты, что ли, Фёдор Седов? – поинтересовался его светлость, глянув на меня из-под кустистых бровей.

- Так точно! Я! – пришлось признаваться, даже несмотря на то, что воды я, скорее всего, в таком случае уже не получу.

Во всяком случае, в ближайшие час-два.

- Сымайте с него это всё хозяйство! – приказал его светлость, кивнув на кандалы.

Что, естественно, вызвало бурю тихого возмущения со стороны работников Тёмного Приказа.

- Так не положено же, ваша светлость! Он у нас под следствием! – попытался спорить высокий чин с золотыми нашивками.

Ишь ты, храбрый. Или безумный. Или два в одном. С его работёнкой-то, конечно, рехнуться несложно…

- А мы допрос не закончили… – тихо пробормотал более осторожный Иван Иванович.

А Рюрикович в ответ прокашлялся, нахмурил густые брови и попросил таким голосом, что даже я захотел взять под козырёк:

- Так, слушайте-ка сюда, голубчики! Парень приписан к моему училищу! К моему! И ни один засранец, кем бы он себя ни считал, не имеет права без разрешения, подписанного мной или проректором, забирать ученика! И то, что мне пришлось сюда из самого Владимира пилить, чтобы решить вопрос – это уже такая жопа для каждого из вас, что только быстрое освобождение моего учащегося ещё может спасти ваше начальство от каторги, а вас – от ухода в городовые… Или, того хуже, в дворники!

- Особые хоть, ваша светлость? – с энтузиазмом уточнил Петя, которого его работа в моём лице за последние сутки, похоже, достала.

- Ну не без того… – его светлость покрутил огромной лапищей в воздухе, как в мире Андрея любил делать один президент России со своим знаменитым «панимашь». – Давайте уже! Выдавайте мне учащегося, время дорого! Мне в ещё в училище заехать надо, раз уж тут оказался…

А дальше случилось обычное для таких печальных ситуаций переглядывание, когда следователь смотрел на вышестоящего чина, чин смотрел на менталиста, тот – на следователя… И никто не хотел идти и делать. Ну потому как за это впоследствии отвечать надо будет.

Пришлось его светлости громко прочистить горло, что заставило машину Тёмного Приказа заработать активнее. Кандалы и ошейник сняли, меня отпустили, а мои вещи – браслет-удостоверение и телефон – передали ректору всея «Васильков». Мне он их сразу возвращать не стал: не глядя, сунул в карман. Но я решил, что высказывать протесты пока не время.

Тем более, меня шатало и мотало при ходьбе – не до протестов было. Приходилось все силы прилагать к тому, чтобы не свалиться, споткнувшись о свою же ногу. Всё-таки двое суток на стуле, в кандалах, без еды и воды – это то ещё испытание, даже для молодого и здорового организма.

Моё состояние не осталось незамеченным ректором:

- Ты чего на ногах еле стоишь? Не кормили, что ли?

- Даже не поили, ваша светлость! – немедленно нажаловался я.

Мы как раз двигались по первому этажу Тёмного Приказа, и суровый Рюрикович не стал долго возмущаться таким измывательствам. Скорее всего, даже не собирался – наверняка знал, как все эти расследования проводятся. Просто поймал доверенного, который тащил на подносе две чашки в один из кабинетов. Одну чашку отобрал, понюхал, что внутри, и сунул мне:

- Бери кофий! И сил придаст, и на ноги поставит! – одобрил он, показав кулак открывшему рот доверенному. – Только на вкус гадость страшная…

Тот, быстро оценив и размеры кулака, и набивку на щеке, резко передумал негодовать. А я принял чашечку с волшебным напитком, без которого Андрей в другом мире не считал себя проснувшимся, вдохнул щекочущий ноздри запах… И сделал осторожный глоток, зажмурившись от удовольствия.

- Да ты, брат, извращенец! – оценил мою довольную рожу ректор. – Понравилось, что ли?

- Пахнет большими деньгами, ваша светлость! – отозвался я. – Примерно моим годовым заработком.

- Негусто у тебя с заработками… – пробурчал в бороду ректор. – Ладно, наслаждайся… Только на ходу!

Пить на ходу я умел, так что особых проблем с этим не испытывал. Шёл себе, отхлёбывая кофе и думая, как бы спросить про Софию.

Перед входом в здание Тёмного Приказа стоял кортеж. Длинная серая машина, напоминавшая лимузин, и пара внедорожников. Достаточно было потянуться к тёмному сердцу и взглянуть на машины, чтобы понять, что защищены они были не хуже той камеры, в которой я недавно сидел.

К слову, будучи в кандалах, я пару раз пытался потянуться к чёрному сердцу – и…

Ничего. Все мои способности надёжно блокировались: я снова был обычным человеком. И, надо сказать, это очень неприятное ощущение. Вроде бы лишь недавно почувствовал себя двусердым, а обратно – уже не хочется…

Именно к этому защищённому кортежу меня ректор и привёл. Сам забрался на заднее сиденье и меня позвал:

- Ну и чего ты там застрял? Садись давай! Тут уже Машка скачет на заднице от нетерпения!

Понимая, что Машка – это, скорее всего, Мария Михайловна, я с интересом заглянул в салон и обомлел. Внутри вытянутой машины был, можно сказать, салон премиум-класса! Хотя в нынешнем моём мире это называлось «шикарное внутреннее убранство», а в обиходе вообще использовалось лишь слово «класс».

Ну и да, Машка… То есть Мария Михайловна, в салоне имелась. И действительно очень обрадовалась моему появлению.

- Добрый день, Мария Михайловна! – сразу же поздоровался я.

- Дверь закрой! – потребовал его светлость. – И свой кофий извращённый не пролей на сиденья. Он отмывается плохо. Чашку на столик потом поставь, заеду на обратном пути – верну в Тёмный Приказ. Или помощников отправлю. Так…

Рюрикович обвёл нас суровым взором и потребовал:

- А теперь давайте мне полную историю, пока едем. От начала и до конца! И чтобы без вранья!

К счастью, большую часть истории пришлось рассказывать не мне, а всё той же Марии Михайловне. О том, как она пыталась сломать мне структуру, и как я столкнулся с тёмным.

- Говорил я тебе! Не поможет оформленная энергия! – буркнул ректор, показав тем самым, что был посвящён в детали издевательств надо мной. – Но жаль, что попробовать не успели…

- И всё-таки, ваша светлость… – начала Маша, но он прервал её взмахом руки:

- Я ничего не утверждаю, Маш! Просто предполагаю! Мне самому всё это интересно. Но наши аристократы не просто так пришли к идее физического вмешательства в развитие органа. Надо было эти энергетические пертурбации закреплять как-то!..

- Вы могли бы помочь… – грустно заметила Мария Михайловна.

- Маш, не мои тайны! – покачал головой ректор. – Я не собираюсь тебе запрещать проводить исследования, но и сам подсказывать не могу. Ладно… Федя, давай, что там за история с твоим кризисом? Что за видения у тебя были?

- Простите, ваша светлость, а видений не должно было быть? – спросил я осторожно, заслужив недовольный взгляд ректора, однако же получил ответ:

- Обычно без видений и снов обходится. Поспал, проснулся, и кризис пройден. Но ты давай, вещай уже!

Пришлось отставлять чашку с кофе и приниматься за дело... Надо было видеть эмоции, которые мелькали по ходу рассказа на лицах ректора и проректора «Васильков»! А уж как краснела Мария Михайловна на попытке Тьмы меня соблазнить… Зато ректор втихомолку посмеивался, качая головой. Даже пару раз, блеснув глазами, переспросил детали.

Вот только его веселье было, скорее, маской. Он меня очень внимательно слушал. И вопросы задавал строго по делу. Например:

- А как мужик подошёл, который тебя вытащил, ты слышал?

Или вот такой:

- Стена или другие укрепления вокруг города были?

К концу моего рассказа машина уже минут пять стояла перед входом в административный корпус «Васильков». А я больше не сомневался, что похожие истории ректор когда-то слышал. Ну или читал описания похожих случаев.

Он не сомневался в моём рассказе. Верил в то, что я говорю. И не только потому что видел, что я не лгу. Мой рассказ где-то там, в его голове, явно сходился с тем, что он уже слышал и знает. Поэтому какие бы невероятные вещи я ни описывал – они не были для него новостью. И знал он про них даже больше, чем можно было предположить.

- Пойдём-ка, Маш, у тебя посидим. Я кое-что Феде скажу, а потом отпустим его поесть и отдохнуть. А сами о своих делах потолкуем! – сообщил ректор, начав пробираться к двери машины.

А мы с Марией Михайловной двинулись за ним…

И тут в кармане у Рюриковича зазвонил телефон. Мой телефон! С моей мелодией, которую я поставил на маму! И прежде, чем я успел что-то сказать, ректор на автомате вытащил телефон, мельком глянул на контакт и, вскинув кустистые брови, ответил:

- Слушаю тебя!.. Что значит, пропал?!.. Да как я могу пропасть, если моя рожа постоянно в газетах мелькает?!.. И твоя тоже!

В ответ из трубки полился поток маловразумительных звуков: скорее всего, моя мама просто захлебнулась возмущением.

Ректор вернул свой светлый зад на сиденье и слушал всё с круглыми глазами, не обращая внимания на мою жестикуляцию, которой я пытался объяснить ему, что это мой телефон. И, соответственно, моя мама.

- Что значит меня не узнаёшь?!– возмутился он. – Тебя саму не узнать!.. А-а-а… А почему Федя?..

Ректор оторвал трубку от уха, осмотрел её, а затем в его глазах появилось понимание:

- А! Так это не мой! – догадался он. – А я-то думаю, что это с мамой? Думал всё, с ума сошла… Держи, Федь, это твоя!

Он протянул трубку мне, но связь уже оборвалась: видимо, мама опять во мне разочаровалась.

- Хорошо, что это твоя. Моей маме с ума сходить никак нельзя! – заметил ректор, снова потянувшись к двери. – Моя мама – богатур!.. Психованный богатур – это новый залив Любек! А нам новых заливов сейчас не надо, да…

Удивительное дело, но пока мы шли к кабинету Марии Михайловны, туда успели притащить ещё два кресла. А стульчик для наказаний переместился к стене. Когда и кто успел подсуетиться, для меня осталось загадкой. Но, вероятнее всего, благодарить стоило хоть и слезливую, но расторопную Лизоньку.

Там, в кабинете, мне и были возвращены оставшиеся личные вещи. Ну а Рюрикович ещё минуты две размышлял, сидя в кресле, а потом заговорил, глядя на меня:

- Значит, слушай меня, Федька! В историю ты влип – не дай Бог никому. Не скажу, что ты единственный в своём роде, и до тебя никого не было… Хоть это и государственная тайна… Но Тёмный Приказ с тебя не слезет и проходу не даст. Случай настолько редкий, что только в некоторых архивах упоминания имеются. При жизни нынешних людей ничего подобного уже и не припомнят. А к архивам доступ у единиц. Так что история получается плохая, Федь.

- И что же мне делать, ваша светлость?

- На шесть лет я тебя училищем прикрою… – задумчиво пошевелив бровями, заявил ректор. – Три года обучения, а потом подпишешь договор о широкой практике. Ещё на три года. Вот только в эти шесть лет тебе придётся постараться, чтобы на будущее от Тёмного Приказа прикрыться. И тут у тебя вилка небогатая. Или ищи, как примазаться к какому-нибудь известному роду, но тогда тебе ещё придётся с тем родом разбираться. Либо сам скорее расти, чтобы известность и репутацию получить. Сложно? Сложно! Но у тебя рост будет быстрый, с твоей-то энергетической структурой. И тогда после третьего-четвёртого кризиса сам царь тебя прикроет. На каждом кризисе только царские ратники будут присутствовать. В общем, ищи способы, как под Тёмный Приказ не лечь. Иначе всё, пропадёшь: вскроют и подробно, с благими целями, изучат. А захомутать тебя они будут пытаться, уж будь уверен…

- А пытаться они будут, когда я из училища выйду, ваша светлость? – поинтересовался я.

- Да конечно! Держи карман шире! – хохотнул ректор. – Уже начали, Федь! Что там у тебя? Сестра в обособлении? Значит, ищут способ её у себя оставить и тебя за ниточки дёргать… Не бойся! Сестру твою я вытащу. Она, перед тем как я за тобой пришёл, договор подписала. Теперь тоже у нас будет учиться.

- Моя сестра? – не понял я, а затем понял и растерялся. – Но… Она что?..

- Федя, твою сестру попытались сделать куколкой, – пояснила Мария Михайловна. – А для этого ей оставили росток чёрного сердца. Пока непророщенный, но рано или поздно он себя проявит. Прости…

- Но как же так? – расстроился я.

- Неважно как, Федька! – громыхнул ректор. – Важно, что уже есть. А есть вот это вот. Сейчас твоей сестре покидать казематы Тёмного Приказа нельзя! Это не обсуждается. Пока тёмного, который её пытался обратить, не поймают и не прибьют – она под угрозой перерождения. Так что пусть на обособлении сидит. А вот потом… Потом я помогу её вытащить. И пристрою сюда в отделение. Или в любое другое в другом городе. Это всё мелочи. Ты сейчас о себе думай! О том, как самому выкрутиться. Я Машке накидаю предложений по твоему вопросу, вот с ней вместе и будете думать. А теперь всё, иди давай!

- Я пошёл? – уточнил я.

- Иди-иди! – буркнул ректор. – Мы тут свои вопросы пообсуждаем...

В который уже раз я покидал кабинет Марии Михайловны, сбитый с толку, растерянный и лишённый старых планов на будущее. Но пока я и сам не готов был думать о том, что дальше делать.

Надо было найти себе новую одежду, взамен той, в которой сначала по земле валялся, а потом кризис проходил, а затем просидел трое суток в казематах. А ещё хотелось бы принять душ, поесть… Или сначала поесть, а потом душ… А ещё выспаться.

И вот тогда я буду готов поразмышлять о своём горьком житье-бытье. И не раньше!..

Том 1 - Глава 16

«Ишимский Вестник», 7 августа 2033 года.

«НАСЕЛЕНИЕ ПОКИДАЕТ ПРИГРАНИЧНЫЕ РАЙОНЫ ИШИМСКОГО КНЯЖЕСТВА»

Наши осведомители сообщают о серьёзных пробках на дорогах, ведущих на север от границы с Тьмой. После того, как отродья несколько раз чуть не прорвали оборону на третьем ряду застав, испуганные граждане массово устремились на север.

Наш специальный осведомитель Михаил Скворцов сообщает подробности из городка Покровск-на-Карамысе, под которым на данный момент складывается наиболее тяжёлая ситуация:

«После использования ракетного вооружения жители города пребывают в ужасе. Дело усугубляется пропажей местных, преимущественно молодых мужчин и женщин. Кроме того, свидетели сообщают, как минимум, о трёх перестрелках с участием сотрудников полиции, Тёмного Приказа и неизвестных лиц.

Как связан Тёмный Приказ с делом об исчезновениях, выяснить не удалось. Руководство, а также доверенные лица Приказа в Покровске-на-Карамысе обсуждать данный вопрос отказываются и на общение с осведомителями не идут.

Многие жители города задумались о временном переезде в более безопасные районы Ишимского княжества – и даже за его пределы. В связи с малым количеством мест в автобусах и поездах, выделенных городом для вывоза населения, обычные горожане идут на решительные меры. Используя личные и прокатные автомобили, они покидают Покровск-на-Карамысе.

Город, лишённый жителей, кажется пустым и вымершим. В торговых рядах даже в лучший день открыто не более четверти лавок. Рыночные площади, на которых ещё несколько дней назад можно было купить почти всё, чего душа желает, опустели. Цена на продукты питания резко взлетели. А жильё в городе продолжает дешеветь.

Выборные городские власти бьют тревогу, будучи, тем не менее, не в состоянии сократить отток населения».

Сотрудники Экономического Приказа на местах уже заговорили о начале крупного социально-экономического кризиса на юге Руси. Если в ближайшее время ставка не сумеет разработать план по масштабному наступлению, Русь ожидают тяжелейшие последствия, устранение которых займёт не один год.

Напоминаем: начавшееся 21 июля сего года нашествие Тьмы продолжается, и войска Руси ведут кровопролитные бои на южной границе. В бои включились первые двусердые, прибывшие из других мест активности Тьмы.

На нашей странице в сети можно посмотреть документальный фильм о жизни, обычаях и нравах далёкой и невероятной Бхарат, а также о религиозных верованиях местного населения.

Читайте также:

Молодёжи нет места в жизни? Что мешает выпускникам пандидактионов найти работу, какие цели они перед собой ставят и о чём мечтает молодое поколение Руси.

Как совместить сети? Приверженцы всеобщей сети вносят на рассмотрение проекты по межсетевому взаимодействию, но отчего-то получают отказ за отказом. В чём причина загадочной неуступчивости властей всех стран мира?

Одежды я купил сразу несколько комплектов. Может, это и дорого, но я решил, что запас карман не тянет. Старался брать, что подешевле, конечно… Но, к сожалению, в лавках на территории училища выбор не такой богатый, как в городе. И не такой дешёвый, как хотелось бы.

Впрочем, судя по всему, людей в Покровске-на-Карамысе осталось не так уж много. Так что ещё неизвестно, чем бы меня встретили городские торговые ряды. Вполне возможно, и там бы я не сумел сэкономить.

А здесь, в «Васильках», милая продавщица помогла выбрать размер, пожелала удачи и избавила меня от хорошей такой суммы… Где-то в половину месячного заработка на границе. А во время обучения я ведь буду получать ещё меньше – и как прикажете выживать? То ли переходить на совсем простую одежду, то ли перестать влипать во всякие истории, в которых эта самая одежда регулярно страдает.

На последнее я, честно говоря, даже не надеялся. Не в моём случае. А теперь ещё и сильные мира сего начали уделять мне пристальное внимание. И память Андрея подсказывала: при таких вводных, испорченная одежда – это меньшее, о чём стоит беспокоиться.

Вот только она – одежда, то есть – в этом мире стоит недёшево. А мне, если я правильно понимаю, ещё придётся копить на проращивание сердца у Софии. Сама она такую сумму за десять лет не соберёт: это нереально. А значит, вся тяжесть оплаты ляжет на мои плечи.

Можно, конечно, сесть на попе ровно: мол, само прорастёт, и ничего страшного. Но у сестры-то никаких Андреев внутри не прячется. Значит, надо гарантированно защитить её от обращения к Тьме.

А проращивание – это дорого… Очень дорого, судя по словам Марии Михайловны. Кстати, надо будет с ней по этому поводу посоветоваться… Она, пожалуй, единственный человек, кроме сестры, которому я могу хоть сколько-нибудь доверять.

Вернувшись в комнату, я залез в маленький холодильник, распаковал бутылку воды – и долго, с наслаждением, маленькими глоточками, пил. А потом достал вторую, она же последняя – и снова пил… Медленно, давая жидкости усвоиться и впитаться в каждую клеточку...

Ещё и на виски, подаренный Марией Михайловной, поглядывал: всё-таки это тоже жидкость.

Удержался! Кремень был! Просто ушёл в душ, надеясь, видимо, кожей впитать ещё больше жидкости. И там, под струями воды, я с махозистским удовольствием натирал себя мочалкой и мылом. Прямо-таки до состояния скрипящей чистоты.

На ужин пришёл, когда в столовой особо никого не было. Не успели ещё подтянуться сотрудники и редкие учащиеся. Много брать не стал: надо было дать желудку время растянуться и вспомнить, что такое еда.

- Привет! А ты новенький, да? А я тебя раньше тут не видела! – зазвенел у меня над ухом девичий голосок, когда я маленькими глоточками всасывал в себя чай, растягивая удовольствие.

Я чуть не поперхнулся. Видел, что какая-то девушка зашла в столовую, но вообще не слышал, как она подкрадывается ко мне. То ли слишком расслабился, то ли, наоборот, слишком сконцентрировался – правда, исключительно на еде.

А надо ведь и о личной безопасности не забывать!..

- Я – Вася! – гордо заявила обладательница девичьего голоска, лихим движением кругленького бедра отодвигая стул и усаживаясь напротив.

И даже не спрашивая, согласен ли я.

Первое, что я хотел сказать, было:

- Гуляй, Вася!

Второе:

- Смотри, сколько пустых столов! Вовсе незачем надоедать мне!

Третье:

- Плохо быть Васей, когда ты девочка…

А потом я всё-таки подумал, что ссориться с другими учащимися – себе дороже. Тем более, девушка не проявляла никакой агрессии, а всего лишь хотела пообщаться. Поэтому я сделал ещё пару глоточков, неторопливо покатал чай на языке, наслаждаясь терпким вкусом… И вежливо представился:

- Фёдор.

- Ты на первом году обучения? – не унималась общительная девица, умудряясь проявлять равносильный интерес как ко мне, так и к мясному рагу в своей тарелке.

- Пока неясно, – признался я, краем глаза разглядывая собеседницу. – Может, и на втором…

На красивом личике Марии Михайловны шрам выглядел инородным и неуместным. Я бы в жизни не сказал этого вслух, но факт остаётся фактом: метка двусердого казалась на ней пятном, которое отчего-то очень хотелось стереть.

А у Васи даже шрам умудрялся выглядеть мило. Нет, ещё не красиво, отнюдь, но мило. Да и сама Вася была именно милой. В ней не было какой-то обжигающей красоты, зато имелось целое море обаяния.

И она не стеснялась расплёскивать это море вокруг…

- Вот здорово! Повезло тебе: не надо будет год с «тенькой» мучиться! Я, кстати, тоже пойду на второй год обучения. Снова… Один раз уже пошла в прошлом году, но вылетела на шесть месяцев. Пришлось оставаться на второй год.

- Не повезло… – чтобы поддержать разговор, вздохнул я.

- Не, наоборот! Мне мои однокашники не нравились! Таких снобов в том году набрали, что просто жуть!.. А на втором году обучения вроде ребята нормальные. Там одна только Королева от всех нос воротит…

- Королева? – уточнил я.

- Ага… Какая-то фифа. Поступила в прошлом году, нос задирает, смотрит на всех свысока… Увидишь ещё… А ты ничего такой! Общительный! – одобрила Вася.

А я не стал её расстраивать тем, что она мне просто выбора не оставила. Впрочем, было у меня ощущение, что если бы я и захотел чем-то Васю расстроить, то все мои усилия эта ходячая непосредственность проигнорировала бы.

Есть такие люди, у которых мама с папой где-то упустили момент. Может, лишний раз по заднице не отвесили. А может, и сами недалеко ушли от своих отпрысков. И вот, пожалуйста: их выросшее чадушко уже крутит-вертит людьми, как ему вздумается. И не замечает ни намёков, ни открытых просьб свалить в закат.

А главное – таких ничем не прошибёшь, если ты обычный человек, у которого есть остатки совести. Чтобы добраться до болезненных точек Васи, пришлось бы идти на самые гнусные приёмы. Потому что даже если бы я полным иронии голосом спросил:

- Ты, правда, думаешь, что ты красивая?

…Боюсь, ответ был бы таким, что это я бы чувствовал свою неполноценность, а не она.

Например:

- Конечно! Я самая красивая девушка в мире! А ты давно был у офтальмолога? Сходи! Я волнуюсь за тебя!

Ни знания Андрея, ни мой личный опыт не могли подсказать, как избавиться от такого собеседника, не показав себя последним козлом. А значит, всё, что мне оставалось – это поддерживать её монолог:

- Хуже всего то, что на втором году все уже прошли первый кризис. Почувствовать «теньку» – ваще несложно. А вот прогнать пару тысяч капель – вот это всё, тушите свечи! А пока не прокачаешь… – Вася сделала страшные глаза и сообщила ужасную тайну: – …Покусайловна тебе зачёт не поставит.

- А кто такая… – я тоже сделал страшные глаза и спросил шёпотом: – …Покусайловна?

- Проректор ТриэМ, Малая Мария Михайловна! – так же тихо, тоном заговорщика, ответила Вася. – Мелкая такая, и на каблучищах! Она ещё тебя в училище принимать должна была.

- Точно… – кивнул я, размышляя о том, знает ли Мария о своей репутации. – А почему она Покусайловна?

- Потому что только накосячь, и всё. Секир-башка! Будешь сидеть на жёстком-прежёстком стуле в её кабинете, краснеть, потеть и объяснять, почему ты такой красивый, а она должна с тобой возиться!..

- Красивый? – не сразу понял я шутку юмора.

- Ну ты либо красивый, либо умный. Я вот красивая! – с тяжёлым вздохом призналась Вася.

- Я тогда буду умным, – решил я. – Ради разнообразия.

- Ну попробуй!

- Фёдор! Вот вы где!.. – застыв на пороге, сообщила на всю столовую девушка с длинными светлыми волосами, заплетёнными в тугую косу.

- У-у-у-у… Елизавета Дмитриевна… Ты попал! – тихонько оценила Вася, ещё больше округлив глаза.

- Фёдор, Мария Михайловна ждёт в кабинете на разговор! – Елизавета Дмитриевна, то есть Лизонька, близко не подходила: видимо, к ней должен был бежать я.

– И всё-таки красивый… – бросила мне на прощание Вася.

А я просто отсалютовал ей остатками чая, невыразимо завидуя тому, что детство у этих великовозрастных малышей будет продолжаться ещё, как минимум, три года.

Моё, похоже, закончилось уже бесповоротно.

Как только я поравнялся с Лизонькой, она развернулась и решительно повела меня по коридору. А стоило нам выйти в парк, доверенная Марии Михайловны, наконец, решила заговорить:

- Василиса Орестовна Булатова – дочь Ореста Викторовича Булатова, головы Пограничного управления Военного Приказа в Ишимском княжестве. Не смогла перевестись на третий год обучения после нападения на кортеж её отца в прошлом году. Лекарям пришлось лечить тёмное омертвение, которое прилетело по бедной девочке.

- Почему она тогда не в Ишиме учится? – не понял я.

- Полтора года назад её отец переехал сюда, чтобы вести некое расследование. С тех пор он и ещё два десятка чинов живут в Покровске-на-Карамысе. Между тем, расследование всё ещё не завершено. Многие считают, что, на самом деле, Булатов попал в опалу у его светлости Дмитрия Фомича Дашкова… Но я бы не стала верить этим слухам. Даже если Булатов и попал в опалу, то когда он из неё выйдет – тем, кто смеялся над ним, мало не покажется. Вам полезно знать, с кем будете учиться, Фёдор Андреевич… Если понадобится консультация – обращайтесь! – на ходу подытожила Лизонька, встряхнув толстой русой косой.

- Спасибо, буду иметь в виду, – искренне поблагодарил я эту ценнейшую девушку. – А не подскажете ли, кем является молодой человек, которого я на днях встретил в нашей столовой?.. У него тёмные волосы, нос с горбинкой, тёмные глаза и колючий взгляд. И ещё тонкий шрам под глазом.

- Это Ставин Андрей Васильевич, внук известного в нашем городе нефтедобытчика, Андрея Петровича Васильева. Молодой человек весьма заносчив, поэтому будьте с ним осторожны, – сдвинув бровки, посоветовала Лизонька. – В этом году он заканчивает обучение. Ожидается, что пройдёт до седьмого кризиса включительно. И уже сейчас является отроком первого ранга.

- И ещё раз спасибо! – кивнул я, слегка опешив от обилия информации.

Будучи обычным человеком, я как-то не задумывался о том, чтоб держать в уме такие особенности чужих биографий. А теперь… Ну да, чем выше забираешься, тем внимательнее надо следить за нюансами родственных связей в своём круге общения. Ляпнув не то и не тому, можно запросто попасть впросак.

Так что информацию от Лизоньки я не просто запомнил, а постарался накрепко вколотить себе в память. Это там, в столовой, я мог общаться с обычной девушкой Васей. Но и тогда в голове всё равно стоило бы держать, кто у неё папа.

Нет в этом училище никаких обычных девушек, и не будет.

Мария Михайловна пребывала в глубокой задумчивости. Удобные кресла из её кабинета успели унести. Зато на своё место вернулся знаменитый, как оказалось, стул для наказаний. Точнее, для нерадивых учащихся.

Я осторожно примостился на него и стал ждать, когда проректор обратит на меня своё драгоценное внимание.

- Дай угадаю… Ты даже не удосужился посмотреть, как зовут ректора нашего училища? – наконец, произнесла Мария Михайловна после долгой тишины.

И ошиблась! Удосужился, но его имя мне ни о чём не говорило. А времени рыть информацию глубже не было. Так что пришлось слегка урезать триумф от того, какой я умный:

- Верстов Дмитрий Всеволодович, светлейший князь. Имение где-то под Муромом, – отчитался я и честно признал: – Большего не успел узнать.

- Уже неплохо! – с тяжёлой усмешкой посмотрела на меня Мария Михайловна. – Верстов Дмитрий Всеволодович – сын Верстова Всеволода Андреевича, талантливого двусердого, разработавшего технологию теневого обогащения материалов, и Агафьи Симоновны Рюрик, одной из богатуров Русского Царства. А, кроме того, племянник царя Петра, отца нынешнего царя.

- Серьёзный человек. Как и все Рюриковичи… – кивнул я.

- В жизни не думала, что воспользуюсь правом ему позвонить и попросить о помощи… – тихо сказала Мария Михайловна, и в свете заходящего солнца стало видно, какие глубокие тени залегли под её глазами. – И, тем более, я даже думать не смела, что он за эту помощь ничего не попросит…

- А он не попросил, Мария Михайловна? – уточнил я.

- Да, Федя, он не попросил… – госпожа проректор подпёрла рукой подбородок и задумчиво посмотрела в дальние дали, которые, похоже, находились не только за моей спиной, но и вообще за дверью её кабинета.

А потом неожиданно спросила, скосив на меня взгляд:

- И что это значит? Как думаешь?

- Ну не то чтобы я страдал манией величия… – задумчиво предположил я, получив одобрительный кивок. – …Но если он ничего у вас не попросил, то, вероятно, Дмитрий Всеволодович уже получил своё вознаграждение. И по всему выходит, это вознаграждение – я сам.

- Верно мыслишь! – подняв пальчик вверх, похвалила меня Мария Михайловна. – Но только не ты, который сейчас. А ты, который будешь потом, когда станешь для него полезен.

- Я как-то почти и не сомневался… Особенно после того, как он предупредил про Тёмный Приказ! – улыбнулся я.

- А теперь давай по порядку… – снова посерьёзнела Мария Михайловна. – Первое, что ты сейчас сделаешь – это подпишешь с нашим училищем два договора: на трёхлетнее обучение на вознаграждаемой основе и на расширенную практику…

Продолжения не последовало. Мария Михайловна начала копаться в ящике стола, нырнув туда почти целиком, а я решил уточнить:

- И что это за вознаграждаемая основа? Почему именно по ней?

- Потому что Тёмный Приказ, Федя, отозвал твой ученический запрос через два часа после того, как мы забрали тебя от них. Они нам за твоё обучение платить не будут. А этот договор позволит нам напрямую получить деньги, выделенные государством на твоё образование. И, конечно же, Тёмный Приказ не собирается теперь платить тебе ученический оклад. И вот тут самое главное…

Госпожа проректор выложила на стол два распечатанных документа:

- Дмитрий Всеволодович назначил тебе оклад сам, из средств училища. На первое полугодие двести четыре рубля тридцать одну копейку в месяц. А дальше – по твоей успеваемости. Самое малое, что ты будешь получать – сто тридцать один рубль. Самое большое – пятьсот два рубля. Скажу прямо, сейчас по всей Руси оклад от нас получают всего шестнадцать человек. И ты – семнадцатый. Как ты сам понимаешь, деньги тебе очень нужны. И не для себя, а для сестры. Ты же это понимаешь?

В мире Андрея ещё можно было бы сказать, что я не – не я, а сестра взрослая и сама с усами. В мире Феди усатых женщин не было. Равно как и свободных от обязательств, аки горные орлы, мужчин. Здесь во многом сохранялся старый патриархальный уклад, где старший мужчина в семье, став совершеннолетним в двадцать лет, принимал на себя ответственность за семью.

И хоть до моего двадцатилетия оставалось ещё несколько месяцев, в глазах окружающих за братьев и сестёр уже отвечал я. Отказаться я мог, но тогда об уважении можно было забыть.

Куда бы я ни пошёл, что бы я ни делал, везде на мне висело бы клеймо «отказника». Раньше оно и в самом деле висело, кстати – на правом запястье. А теперь просто оказывалось в личном деле. В его общедоступной части, которую мог посмотреть любой житель Русского царства.

Хорошо, что я никогда и не думал бегать от ответственности. И за Софию, и за малышню. Плохо, что отец умер, и разделить это бремя мне было не с кем.

- И не думал отказываться! – признался я. – Но меня очень волнуют три вопроса. Как она, что с ней, и почему ей нельзя покидать Тёмный Приказ?

- Она сейчас в камере обособления, которая отсекает всю «теньку», поступающую извне, – со вздохом пояснила Мария Михайловна. – Пока она там, тёмный не может переродить её из спящей куколки в действующую. А сидеть ей там до тех пор, пока Костя не найдёт тёмного и не убьёт его. Тогда твоя сестра станет обычной непророщенной двусердой. Если бы мы взяли этого кондитера, который занёс семечко Тьмы в твою сестру, может, и получилось бы сходу выйти на след. Но вмешался ты… И случайно размазал беднягу его же заклятием, которое ты перенасытил своей энергией.

Увидев, как моё лицо вытягивается, Мария Михайловна покачала головой и пояснила:

- Не принимай на свой счёт, Федь! Мы ждали его там, куда он вёл твою сестру. То есть в его же лавке. Если бы ты не догнал его, он бы не стал спешить. Так что, боюсь, кинувшись в погоню, ты оказал всем, включая сестру, медвежью услугу. Но знать о засаде ты никак не мог. Просто действовал по обстоятельствам. Винить тебе себя не в чем. К тому же, ты ударил вовремя, не дав завершить процесс внедрения тёмного сердца.

- Сожалею… – искренне извинился я.

- Ты не мог знать, – улыбнулась проректор. – Просто стечение обстоятельств.

Так могло казаться Марии Михайловне. Так могло казаться даже Косте. Но я-то успел заметить тем утром отсутствие дозоров по всей улице... И если бы я тогда обратился к памяти Андрея, то догадался бы, что пропали они не просто так, а чтобы не спугнуть какую-то цель. Да и о том, что кондитер, обнаружив погоню, начнёт спешить – я тоже мог бы догадаться...

Правда, объяснить всё это Марии Михайловне я не мог. Во всяком случае, умолчав о любителе блинов и весёленьких шортов, который засел в моей голове. Так что… Оставалось только кивнуть и приступить к подписанию договоров, подвинутых ко мне проректором.

- Что сам думаешь о своём кризисе? – задумчиво спросила Мария, пока я ставил автографы на страницах.

- Это было странно… – честно ответил я. – И судя по тому, как всех взволновало то, что я видел – ещё и необычно.

- Необычно, – кивнула Мария Михайловна. – Обычно двусердые засыпают без сновидений и просыпаются либо уже на новом ранге, либо тёмными. Видят ли видения те, кто стал тёмными – неизвестно, как ты понимаешь... Они, видишь ли, на контакт не идут.

- Дмитрий Всеволодович… – нахмурив лоб, припомнил я свои подозрения.

- Да, он говорил, что такое случается, – кивнула Мария.

- Не просто говорил. Он задавал вопросы, которые мог бы задать тот, кто видел такие же видения. Или тот, кто уже знаком с подобными рассказами.

- Интересно… – протянула госпожа проректор. – Получается, ректор может знать что-то такое, чего почти никто на Руси не знает. Разве что другие Рюриковичи... Впрочем, нам это сейчас не поможет. А так всё верно: твой кризис прошёл необычно. Приборы врачей показывали чёткую картину вмешательства в ход кризиса, но все защиты остались нетронутыми. И следов внешнего вмешательства мы не нашли. Понять бы, что внутри тебя помогло пройти кризис…

На этом моменте я успел струхнуть, но Мария Михайловна продолжила, не дожидаясь ответа:

- Но боюсь, Федя, ты и сам этого не понимаешь. Я предлагала ректору всё-таки попробовать сломать твою энергетическую структуру, но он почему-то уверен, что ты и другие кризисы сможешь пройти. Иначе бы не назначил ученический оклад и не подписал бы с тобой договор на обучение. Договор, к слову, на шесть лет. Сначала три года общего обучения, а дальше – расширенная практика. Знаешь, что это означает?

- Что я буду пахать на училище, как привязанный? – добродушно, впрочем, хмыкнул я.

- Точно! Впрочем, не сомневайся: в этом будут свои преимущества. Захочешь совмещать с другой работой? Пожалуйста, никаких трудностей! Практика есть практика. Ну а пока тебе придётся поездить на практику со мной. Думаю, ты не откажешься: дело касается как раз того тёмного, которого надо убить, чтобы отпустили твою сестру.

- Да я хоть сейчас! – с энтузиазмом отозвался я, возвращая подписанные договора.

- Вот прямо сейчас не надо!.. – улыбнулась проректор. – Прямо сейчас займись учебниками. Чем лучше учишься, тем больше оклад, помнишь? Завтра с утра потренирую тебя обращению с «тенькой». А вот днём за нами заскочит Костя, и тогда уже поедем выслеживать того тёмного урода. И вот что, Федя… Купи себе оружие!

- У меня назрел дурацкий вопрос: а где его купить? – наклонив голову вбок, поинтересовался я.

- В город одному тебе пока нельзя! – сразу же предупредила Мария Михайловна. – Сходи лучше в наши торговые ряды.

- Вроде бы там оружейной лавки не было… – заметил я.

- Дойдёшь до дальней стены в рядах, там металлическая дверь. Стучишь туда, а когда откроют, скажешь: «Батыр – не богатыр». Только так, чтобы больше никто не слышал, хорошо?

- Батыр не богатыр? – переспросил я, изогнув бровь и улыбнувшись.

- Пароль не я выдумывала! – засмеявшись, пояснила Малая. – Мне их по утрам сообщают. Они каждый день такие… Дурацкие… В общем, купи себе нормальный ствол, как Костя просил. Иначе он меня совсем загрызёт. Заодно, пока мы на выезде, буду дальше учить тебя обращению с «тенькой».

- Госпожа проректор, а можно вопрос? – вспомнил я кое-что, что меня очень волновало.

- Задавай, – кивнула она.

- Сколько стоит проращивание чёрного сердца? Мне, честно говоря, и спросить-то не у кого… – я развёл руками. – И есть ли какое-то проращивание, скажем так, с гарантиями, которое позволит дорасти хоть до богатура?

- Ты лучше этот вопрос уточни у своих однокашников в столовой. Честно говоря, я не в курсе нынешних расценок… – сразу помрачнела Малая. – К тому же… Ты ещё не слышал моего прозвища в училище?

- М-м-м… – я замялся.

- Да не мнись ты! – не переставая хмурить брови, отмахнулась проректор. – Покусайловна – моё прозвище. Слышал уже, вижу!.. Ну так вот, мало кто знает, откуда оно вообще взялось. Из нынешних учащихся, конечно. А вот их мамы и папы наверняка помнят.

Я промолчал, показывая, что весь преисполнен внимания.

- Мой отец занимал высокий пост в Тайном Приказе по Ишимскому княжеству. Он был головой местного отделения Приказа. По долгу службы много раз брал за жопу местных воротил и аристократов. Его убили. Скорее всего, убили за слишком верную службу царю: его так и называли, цепным псом Рюриковичей. А меня, его дочь, цепной сукой.

По лицу Марии Михайловны пробежала тень, и её черты как будто заострились, став жёстче. Похоже, у неё внутри скрывалась не только боль из-за погибшего брата, но и вполне понятная злость на многих влиятельных людей в Покровске-на-Карамысе.

- А моего брата называли цепным сучонком. И если мне чёрное сердце прорастили ещё при жизни отца, то вот брату… Я смогла найти только три предложения, чтобы прорастить ему сердце. Все они были не самые надёжные, но при этом дорогие. Все от ста тысяч рублей. Я обращалась к местным аристократическим родам, но для цепной суки и сучонка всегда был отказ. За то, что моей отец покусал местных – они мстили его детям.

- Гадость какая… Чего-то я уже не хочу к ним обращаться! – поморщившись, выдохнул я.

- Дело давнее, Федь!.. – Мария Михайловна качнула головой и как-то сразу переключилась, снова смягчившись. – Я, став проректором «Васильков», обучаю всех одинаково, не обращая внимания, отказала мне когда-то эта семья в помощи или нет. Таков уж аристократический мир. Он невелик, и все в нём друг друга знают. И либо ты прощаешь придурков, либо мстишь, но тогда идёшь до конца. Я выбрала прощение, Федь. Но я не забыла… И если к тем, кто не делал мне зла, всегда была снисходительна в случае неуспеваемости, то вот тем, кто помнит меня цепной сукой… К их ошибкам я снисхождения не испытывала никогда. И они это поняли. И знают.

- И не пытаются примириться? – удивился я и виновато пояснил: – Ну просто, если уж они привыкли лицемерить, то зачем изменять привычкам?

- Пытались… – Мария Михайловна грустно улыбнулась. – И все они знают моё условие: примирение будет тогда, когда они вернут мне брата.

- Может, это и глупо… – заметил я и ответил ей жизнерадостной улыбкой: – …Но назовите мне тех, с кем в будущем не стоит иметь никаких дел. Вы у меня всё-таки любимый проректор!

- Не подлизывайся! – Мария Михайловна, против воли, развеселилась и погрозила мне пальцем. – Не переживай: скажу, как время придёт, кому не стоит подставлять спину. Ну а пока твоя величина не поднялась выше плинтуса. Так что первым делом давай подрастай в силе и рангах… Ах да, ранги!..

- А что с ними не так? – удивился я.

- Ну, во-первых, ты теперь отрок второго ранга. Так что сейчас Лизонька принесёт документ, а ты ознакомишься и подпишешь, – строго напомнила Мария Михайловна. – Во-вторых… Тебе очень надо стать боярином, Федя! Когда переходишь на шестой ранг и становишься младшим боярином, можешь подать заявление на свой надел. Если рядом с городом – тогда тебе дадут надел поменьше. Если где-нибудь севернее, то получишь больше. В землях за северной границей вообще могут дать огромные территории. Только непонятно, что с ними делать там…

Щёлк! Вот оно! Я знал, что двусердым положены свои наделы, но в жизни не думал, что есть реальная возможность получить много земли. Вот он, мой шанс на то, чтобы разбогатеть! Потому как у меня в голове сидел Андрей. А у Андрея в голове сидело несколько сотен карт с полезными ископаемыми Сибири. Правда, он при жизни о них даже вспомнить не смог бы. Но я-то мог! Причём мог в подробностях! Только подумал – и вот, уже получил ответ.

А теперь: внимание! Официальная северная граница Руси в Западной и Центральной Сибири почти не заходила севернее шестидесятой параллели. Вся богатейшая сибирская кладовая лежала практически нетронутой. Редкие лагеря, где вахтовым методом работали заключённые и вольнонаёмные – не в счёт. Их было не так уж и много.

Правда, в Сибири на диком выпасе водились отродья Тьмы, пробившиеся из Чукотской и Скандинавской Тьмы… Поэтому найти желающих там жить и работать – будет сложно. Но лихих людей на Руси хватало во все времена.

Тут надо было думать о том, чтобы мою землицу не отжали аристократы посильнее, прослышав о найденных безродным Федькой Седовым богатствах…

- …С землёй не торопись! Постарайся заработать авторитет, вырасти в рангах, – продолжала Мария Михайловна. – Тогда и землю выбьешь получше. Заработать денег можно и другими способами. На царской службе, например. Если Дмитрий Всеволодович не ошибся, расти ты будешь поначалу довольно быстро. Так что…

А я вспоминал совет боярина Павла, того, кто помог мне с чёрным сердцем: аристократия уважает только силу. Не деньги… Не связи… Силу. Умение управлять «тенькой», способность защитить себя и отстоять своё.

Я много раз видел в СМИ, как какой-нибудь князь Такойтович поносит князя Другойтовича… Но никогда не слышал, чтобы кто-то поносил Рюриковичей. Потому что сильнее них на Руси никого не было.

Иди, скажи Агафье Симоновне Рюрик, что она дура и земляной червяк. Уже завтра, наплевав на все запреты собственного же рода, эта женщина-богатур приедет в твой город и сравняет его с землёй, уничтожив всё, что было тебе дорого.

Утрирую, конечно… Скорей, с её-то силой, посмеётся и ответит, что сам дурак. Но суть от этого не меняется. Силу аристократы уважают больше, чем деньги и связи. Потому как этой силой можно всё легко и быстро перечеркнуть – буквально в один момент. Богатур в роду – это как ядерная боеголовка у страны: оружие последнего шанса.

И я буду расти не просто быстро… Я буду расти, как бамбук! Сегодня пробился, а завтра упираюсь в небеса! Опасно? Плевать на опасность! Я уже три раза за этот месяц практически умер. Я молод! Полон сил! И я невероятно дерзкий парень! Поэтому Дмитрий Всеволодович ошибся: я буду расти даже быстрее, чем он ожидает.

- …И ещё тебе скоро должны прийти на счёт подъёмные за получение второго ранга отрока. Сразу тысяча рублей: не удивляйся! – предупредила проректор. – Вот, наверное, и всё пока...

- Я всё понял, Мария Михайловна! – ответил я.

- Сильно сомневаюсь, но я тебе это ещё не раз буду повторять… – ухмыльнулась Малая. – Иди, учись… Ну и отдыхать не забывай.

Том1 - Эпилог

Учебник я отложил только в час ночи. И, плеснув себе в стаканчик виски, открыл окно, чтобы впустить в комнату прохладный ночной ветер. Жара медленно, но неуклонно спадала, но тёплая погода наверняка продержится до конца сентября. Так оно в наших краях обычно и бывало.

Взяв лист бумаги, я задумчиво поставил цифру 1, а потом дописал справа: «Сдать всё на отлично». Планы планами, а пятьсот рублей – это пятьсот рублей.

Тем более, сегодня я выложил сто восемьдесят целковых за оружие и патроны. И у меня в кармане осталось болтаться всего тридцать пять рублей с мелочью. Чтобы прокормить свой молодой здоровый организм, ещё хватит. И даже, наверно, смогу что-то из вещей прикупить. Но на этом – всё.

А значит, необходимо сдать предметы, нужные для перехода на второй год обучения, на «отлично». И если придётся ночами не спать и заучивать учебники наизусть, то я это сделаю.

А ещё я хотел как можно быстрее найти тёмного и прибить его. Софию надо было вытаскивать из Тёмного Приказа и поскорее отправлять обратно в Ишим. Сполохи на горизонте, на юге, подсказывали, что бои там идут напряжённые. Была неиллюзорная опасность, что и до Покровска-на-Карамысе доберутся.

А значит, сестре тут делать нечего. Поэтому рядом с цифрой 2 появилась надпись: «Тёмному звездец!». И пусть этот мир не знает слова «звездец», но тёмный познакомится с ним на своей шкуре.

С этой мыслью я потянулся к чёрному сердцу, и мир вокруг преобразился, показывая мне и потоки энергии, и отдельные её хлопья, парящие в воздухе… Кстати, на втором ранге, пусть и с огромным трудом, я начал различать цвета энергии.

Конечно, мне было далеко до того, как видит этот мир Мария Михайловна, но кое-что и я теперь мог. И то, что мог – мне нравилось. Протянув руку, я направил её на один из свободно парящих кусочков энергии и «потянул» его на себя.

Я даже не знаю, как ещё можно это назвать. Такое ощущение, будто и в самом деле что-то тянешь. Но только ощущение. Правда, при этом из моей руки вырвался тоненький жгут, который поймал энергию и всосал её в руку.

У меня была идеальная энергетическая структура, как по учебнику. И с такой невозможно было пережить первый кризис. Однако я его пережил. И собирался пережить все остальные. Можно было, конечно, скрывать свои способности и свой рост… Можно было замаскироваться под местных и расти медленнее, чтобы лишь с годами достигнуть могущества...

Но я не хотел так! Память Андрея подсказывала мне, что есть два пути. Можно идти к победе неторопливо, имея на руках чёткий и продуманный до мелочей план, который ещё раз сто придётся по ходу дела пересматривать. И это долгий путь: у меня не было ни плана, ни стратегической информации, чтобы его составить. А собирать её многие годы по крупицам... Нет, я бы так не смог.

И я ставил на второй путь. На кавалерийский наскок, который сломает местные привычки, но не сломает правила игры. А уже потом, вырвавшись наверх, я сыграю по своим… Я не поддамся Тьме...

- Я не поддамся Тьме, – повторил я.

- Все поддаются! Поддашься и ты! – шепнула Тьма из глубин моего чёрного сердца.

Но я не ответил. Я со всякими больными суками не общаюсь. Пусть сидит и ждёт. А я буду идти вперёд, потому что времени мне не оставили. Не оставил проклятый тёмный, решивший сделать мою сестру куколкой… Не оставил Тёмный Приказ, захотевший подмять меня под себя… Не оставили другие аристократы…

Они, конечно, ещё обо мне не знают. Но, когда узнают, тоже наверняка решат подмять. Потому что они так привыкли. А я буду сопротивляться. Возможно, это безрассудное решение, глупое… Но я уже прожил с Андреем одну довольно размеренную жизнь. Прожил, и мне не понравилось.

Не для того нас всех привели в этот мир, чтобы скучно просиживать штаны на нелюбимых работах. Не для того мы родились, чтобы плыть по течению. Наши человеческие души мечутся, как в запертой клетке, желая показать, ради чего они созданы – и не могут…

Мы сами запираем себя в принятых правилах. Мы боимся думать самостоятельно. Мы боимся сделать что-то не так. Но ведь не ошибается только тот, кто ничего не делает. А кто делает – тот обречён ошибаться.

Но только так, от ошибки к ошибке, и можно жить. И только так, шаг за шагом, залезть по лестнице мироздания на вершину. И если где-то есть у этого мира Создатель, то, наверно, этого он и ждёт от людей, которым подарил разум и бессмертные души.

А меня ждала Сибирь! Её ещё не было в моем плане, накиданном на листе бумаги. Зато она лежала на севере – чистая, дикая и опасная. И самое главное – безлюдная. Она хранила в своих недрах богатства, которых хватит на тысячу Федей... На миллионы Федей… Даже на миллиарды!..

Там, на просторах зелёного океана Сибирской тайги, на своей земле, я установлю свои правила. Я не пойду против Руси, нет. Я ведь жил в ней, считай, вторую жизнь, и мне моя Русь нравилась. И та, прошлая, и эта новая. Пусть всё у неё будет хорошо.

Ни в этой жизни, ни в прошлой я не был тем, кто готов разрушить многоквартирный дом лишь потому, что ремонт в квартире не понравился. Я буду частью Руси, но частью особенной. Вырвусь из зоны контроля местных аристократов, а затем попробую взять судьбу за горло и слегка придушить.

Я построю свой дом там, где до меня ещё не строили…

Но это всё планы далёкого будущего. А пока стоило сосредоточиться на двух главных пунктах сегодняшнего дня: учиться самому и устроить тёмному «звездец». Потому что он, сволочь такая, ого-го как это заслужил…

- Тёмный, я тебя прибью! – прошептал я.

- Выступишь против себя самого? Какой интересный мальчик! – оценила Тьма.

Наверно, я был единственным двусердым на всём белом свете, кто мог её слышать. Ведь формально она меня победила в первом кризисе. Но я почему-то не боялся. Ну шепчет там кто-то на заднем плане – и что? Не она первая! У меня ещё Андрей имеется. Пусть ему пошепчет. Не может? Ну так в этом и есть её проблема!

Я был частью этого мира! А Тьма – пришлая. Она просто захватчик, который пытается подмять этот мир под себя. Она болезнь. Паразит, проникший в организм и пожирающий его.

- Ты, Тьма, паразит! – сообщил я невидимой собеседнице.

- А вы люди – разве нет? – удивилась Тьма.

- Мы нет! – уверенно заявил я.

- Ну-ну… – Тьма не снизошла до спора.

Возможно, она умнее и древнее людей. Зато у неё нет возможности действовать напрямую. Она подчиняет себе людей и животных, изменяет их и выпускает в этот мир, делая проводниками своей злой воли. И воюю я с Тьмой не на границе. Я воюю с Тьмой внутри себя. И не я один: каждый двусердый делает так же. И не наша вина, что это она устанавливает правила.

- Мы всё равно тебя победим! – самонадеянно заявил я Тьме.

- Хм… Похоже, кто-то не знает историю, да, мальчик? – промурлыкала Тьма из глубины чёрного сердца. – Я побеждаю… Я всегда побеждаю…

Кстати, этот вопрос надо было, по-хорошему, прояснить… Его-то я и поставил под цифрой 3: «Побеждает ли Тьма?». Это, кстати, важно понять не только мне, но и всем людям на нашей планете. А то, может, пора строить космический корабль и валить с Земли?

А ещё нужно решить вопрос с сестрой и её черным сердцем. Значит, надо узнать, кто из тех, кто не был во врагах у Марии Михайловны, может провести проращивание. И понять, сколько это вообще будет стоить.

Но это тоже далёкие цели, а какие близкие? А близкие цели – познакомиться с однокашниками, с которыми мне предстоит учиться. Выяснить, кто из них кто – и чего стоит. Завести полезные знакомства. Возможно, если получится, оказать пару услуг.

Мне нужно было нежно и ласково ворваться в местное высшее общество, обойдя недоброжелателей на вираже.

Но сделать это так, чтобы не застрять самому. Чтобы не стать вечно обязанным. Чтобы подниматься всё выше и выше. А значит, надо было доказать свою полезность, как двусердого. А как двусердые это доказывают? Они убивают отродьев Тьмы. И, следовательно, мой путь снова вёл на войну. А на войне нужны не только силы, но и верные люди.

Где их взять? Один лежит в лекарне Покровска-на-Карамысе. Он, правда, остался без ног. Но верни ему ноги, и Степан Порфирьевич будет благодарен за это. А дай ему снова в руки оружие – и он тебя не предаст, зная, что ты постараешься его вытащить, что бы ни случилось.

Сколько таких ветеранов мыкается по Руси? А ведь эти люди ещё в самом соку. Они способны воевать, они могут многому обучить, они готовы жить дальше. Зуб даю: не смирилось большинство из них с тем, что оказалось на обочине жизни.

Скажет, что устал и больше не воюет? Что ж, найдутся другие. Но Степану Порфирьевичу я обязан помочь. Да и навестить его было бы неплохо, как и обещал... Только теперь без чувства вины и сентиментальных глупостей. А так, чтобы он понял, что рано сдаваться.

А ещё надо пройти второй кризис. И если я буду быстро расти в рангах, то он наступит скоро. Очень скоро. И там снова будет Тьма…

- Там будешь ты, сука бешеная… – тихо повторил я, делая глоток виски и наливая ещё.

- Как скажешь… – ехидно ответила Тьма.

Она не слышит, если к ней не обращаться. Я могу думать, говорить, даже кричать… Она не услышит. А вот если обратиться к чёрному сердцу и Тьме – она всегда отвечает. Она поселилась в каждом двусердом. А сколько они невзначай рассказывают ей про себя, сидя вот так у окна, размышляя о жизни и наблюдая за танцем энергий?

Так она получает ключик к чужой душе. Но я ей не поддамся и ничего не скажу. Пусть сидит и ждёт, паучиха злобная! Я тоже умею ждать. За две жизни и не такому научишься. Я разберусь с этой чёрной заразой. А потом как…

Ну, в общем, стану совсем крутым, вот!

Кажется, второй стакан виски всё-таки ударил Феде по мозгам…

Молодое тело пока ещё не привыкло ко всякой отраве.

А значит, третий стакан должен стать последним. Голову мне терять никак нельзя: слишком много планов и на новую жизнь, и на завтрашний день.

И это только кажется, что одну жизнь и один день никак нельзя сравнить. Нет, это вполне соизмеримые величины. То, как ты проживёшь каждый следующий день, и станет в итоге твоей жизнью. Каждый день… Изо дня в день… Шаг за шагом.

Не останавливаться, не замирать в испуге или страхе – а постоянно идти... Конечно, я понимал, что за первым планом нарисую второй, а потом третий, четвёртый… Если я хочу чего-то добиться, то буду рисовать эти планы до конца жизни. А потом буду упорно их осуществлять, один за другим вычёркивая пункты.

И тут я услышал плач откуда-то снизу… В ночной темноте нельзя было разглядеть ничего за пределом света, падающего от фонарей. Но тёмное сердце позволяло видеть энергию, её отдельные элементы и скопления.

И я видел сгусток энергии в парке, в темноте.

Там кто-то сидел и тихо всхлипывал. Кто-то, кому надо было поплакать так, чтобы никто не увидел и не услышал. И не в своей комнате, не у себя дома, а именно в темноте – где даже сам себя не разглядишь.

Если кто-то, кроме меня, и был сейчас в здании, он не слышал этого плача. И я, сидя перед окном в тёмной комнате, не должен был. Но услышал и обратил внимание. Что тревожит этого человека в темноте? Что его гнетёт? Почему в его энергетической структуре так много красных скоплений энергии, что даже я это замечаю?

Это было простое любопытство. Оно никак не помогло бы решить ни одну из моих проблем. Поэтому я осторожно отодвинулся от окна, чтобы меня не заметили и не испугались. Пусть плачет человек, если ему или ей так легче… Я тоже иногда хочу слезу поточить, а не бутылку виски…

…А Софию надо побыстрее вытащить ещё и потому, что младшие скоро вернутся с детской дачи. И вот не факт, что моя мать додумается их встретить. К тому же, она скоро начнёт переживать, где София, а у сестры наверняка отобрали телефон.

Значит, времени у меня предельно мало. И, в первую очередь, надо решить вопрос с тёмным. Я взял листочек с планом и поменял местами цифры 1 и 2. Надо правильно расставлять приоритеты, тогда и отдача от любого усилия будет сильнее.

Мы учимся этому всю свою жизнь. Кто-то понимает такие простые истины раньше, кто-то позже. А кто-то не понимает вообще, благополучно спустив всю жизнь в унитаз. Важно не что нужно сделать, а что нужно делать в первую очередь!

Мир устроен так, что даже незначительное усилие способно перевернуть его в одночасье. Но лишь тогда, когда приложено в нужном месте и в нужное время. Сначала этого времени много, и хочется потратить его на удовольствия… Потом времени становится меньше, да и сил убавляется… Но обычно всё ещё не хватает мудрости и сообразительности, чтоб взяться за ум. А потом, когда они появятся, эти мудрость и сообразительность – уже не хватает времени и сил.

И тогда любой человек становится перед выбором: что ему важнее? Что в его жизни нужно сохранить любыми силами, а что – отпустить в свободное плавание? Но как бы мы жили, если бы нам всем с самого начала хватало мудрости? Когда и времени, и сил столько, что ничто не может встать у тебя на пути?

Наверно, это был бы совсем другой мир. И совсем другое человечество.

Но я и есть тот другой человек. Не такой, как все. В голове у которого память о целой прожитой жизни. Так себе была жизнь, да и закончилась глупо? Зато она была прожита, ошибки сделаны, а уроки усвоены. Надо только не накосячить вновь. И не забывать использовать этот подарок, в виде прошлого опыта.

Вовсе необязательно быть могучим царём или великим героем, чтобы стать им в новой жизни. Надо лишь помнить, где накосячил раньше. Это всё равно, что играть в покер краплёными картами, где крап можешь расшифровать только ты!

Я допил второй стакан виски и плеснул себе третий.

Итак, план был готов… Замочить тёмного.

Навестить своего бывшего десятника.

Стать круглым отличником.

Познакомиться с однокашниками. Даже с той или тем, который сейчас в парке слезу точит, думая, что его никто не видит.

Дойти до второго кризиса и пережить его, сбежав от тёмной суки – чтоб ей пусто было.

Стать отроком первого ранга.

Выяснить как можно больше информации.

И составить новый план.

Первый шаг… Его просто надо сделать, пересилив собственную лень. Конечно, я не смогу вечно не отвлекаться... Я молод, у меня гормоны играют, передо мной медсестрички коленками вертят… А значит, где-то я точно не удержусь, сорвусь, заленюсь.

И вот тут надо просто определить себе меру, сколько можно отдохнуть, а сколько – уже нельзя. Даже влюбиться можно, если при этом не забывать об остальном. Молодые так не умеют, к сожалению. Молодые с головой плюхаются в любовь, резко снижая интенсивность мыслительного процесса. Мужчины, во всяком случае. Хотя, говорят, у женщин тоже что-то похожее…

Но мне так нельзя. Иначе я сломаю жизнь не только себе, но и своей сестре, своей матери и младшим, которых мать совсем загрызёт. Нет, так я поступить не могу.

А значит, отныне и навсегда у меня есть девиз: никогда не забывать о деле. А если не навсегда, то хотя бы до тех пор, пока не решу проблему Софии, которую сам же ей невольно и создал. Хотел, как лучше, а получилось, как всегда… Какую прекрасную и ёмкую фразу подкинула мне память Андрея, а!..

И ещё одну: благими намерениями выстлана дорога в ад. Не нужно сейчас благих намерений. Сейчас нужно действовать чётко, быстро и не забывать включать голову.

А иногда отключать…

Я покосился на остатки виски в стакане, подумал о том, что и четвёртый могу выдержать… И даже пятый… Но вовремя вспомнил про голову. И про то, что ей на пользу полное отключение не пойдёт.

И стоило об этом подумать, как глаза начали слипаться. Так что, влив в себя последний глоток, я отставил стакан и, не раздеваясь, завалился на кровать. Если хочется спать – надо спать, а не бороться со сном. Иначе – раз, другой – а потом бессонница будет мучать всю оставшуюся жизнь… И я разрешил себе заснуть. Чтобы утром сразу приступить к выполнению своего грандиозного плана.

А на столе блестел в лунном свете червлёными боками «Пушок-А» – тяжёлый восьмизарядный револьвер Пушкарёва, способный навеки затормозить даже разогнавшегося бегемота. И да, я его опробовал на стрельбище – я с ним справлюсь!..

Content

Тьма. Том 1 и 2

Том 1 - Пролог

Том 1 - Глава 1

Том 1 - Глава 2

Том 1 - Глава 3

Том 1 - Глава 4

Том 1 - Глава 5

Том 1 - Глава 6

Том 1 - Глава 7

Том 1 - Глава 8

Том 1 - Глава 9

Том 1 - Глава 10

Том 1 - Интерлюдия I

Том 1 - Глава 11

Том 1 - Глава 12

Том 1 - Глава 13

Том 1 - Интерлюдия II

Том 1 - Глава 14

Том 1 - Глава 15

Том 1 - Глава 16

Том1 - Эпилог