Переход

Глава 1

Алексей Павлович проснулся как-то очень резко — и вовсе не потому, что ждал этого момента с нетерпением уже много дней, нет. Его разбудили очень специфические звуки, доносящиеся хотя и приглушенно, но вполне узнаваемо — и звуки эти явно намекали, что за окном совсем, похоже, не пятьдесят шестой год. Впрочем, тут и окон не было, хотя парень и ощутил под собой ту же самую сколоченную из досок лежанку, на которой уснул — однако вместо одеяла он был укрыт какой-то помесью тулупа и телогрейки, почему-то отдающей псиной. Однако и это «ароматное» покрывало его смутило не очень: все же Елена писала, что «скорее всего окружающая действительность может показаться странной» — но потолок помещения, который было очень просто достать рукой даже не вставая, показался Алексею Павловичу очень необычным.

А еще было довольно холодно — то есть было очень холодно, по ощущениям вообще почти мороз! Ну и все прочие ощущения заставляли его быстро подняться и одеться. Хорошо еще, что одежда оказалась почти впору — то есть вся одежда кроме сапог, которые были размера так на три больше желаемого. Но с двумя портянками — а портянок Алексей Павлович обнаружил возле лежанки целую кучу, причем портянок стиранных — можно было и с такими сапогами смириться.

И только быстренько проделав «стандартные утренние процедуры» Алексей Павлович сообразил, что проснулся он в подпечке, а большая русская печь с полуразрушенной трубой вообще находилась на улице. Не то чтобы совсем уж на улице, а на пепелище, и было видно, что дом сгорел уже несколько лет назад. Причем не один этот дом сгорел: в поле зрения были видны еще три таких же печи, правда разваленные куда как сильнее. И никаких признаков того, что здесь в последнее время были люди, видно не было. Зато было очень хорошо видно совсем молодые листочки на яблоне возле пепелища… на одной половине яблони, потому что вторая половина видимо от жара просто погибла.

А еще стало очень хорошо слышно, что люди скоро здесь появятся… Алексей Павлович еще раз нырнул в подпечек: там он вроде бы разглядел кое-что «интересное». То есть ему показалось, что разглядел, все же через заложенное досками и мешком с сеном жерло подпечка света проникало очень мало, а когда он открывал выход, взгляд его лишь мазнул по чему-то непонятному. Но мозг замеченное отметил — и молодой, всего лишь семнадцатилетний парень с огромным удовлетворением убедился в том, что зрение его не обмануло: у стены подпечка рядом с лежанкой стоял пулемет, а рядом были четыре круглых магазина с патронами. Пулемет выглядел проржавевшим, но ствол — как Алексей Павлович тут же убедился — был в порядке, да и затвор ходил свободно. Там еще несколько коробок лежало, но открывать и изучать их содержимое времени просто уже не было: перестрелка быстро приближалась.

Алексей Павлович внимательно огляделся и увиденное ему не то, чтобы понравилось — но ведь могло оказаться гораздо хуже. А так: в сотне метров от сгоревших домов через какую-то речку-переплюйку находился мост, обычный деревенский, деревянный. И вполне себе целый, а через него, естественно, проходила дорога. Совершенно проселочная, но дорога — и по этой дороге с той стороны, откуда раздавалась стрельба, кто-то ехал. То есть Алексей явно слышал гул нескольких моторов. Но определить на слух, что же там передвигалось, он не мог. Не мог, но начал подозревать недоброе и на всякий случай приготовился — что получилось проделать неплохо: по какой-то надобности неподалеку от моста у обрывистого берега была выкопан неглубокий спуск к небольшим (и уже почти сгнившим) мосткам, а выкопанная земля образовала невысокий бруствер, давно уже покрывшийся кустами и бурьяном, за которым получилось неплохо так спрятаться с пулеметом. И спустя пару минут он понял, что спрятался не зря: из леса выехали два мотоцикла с колясками и грузовик «Опель-Блиц» с кунгом. А сидящие на мотоциклах фашистские солдаты однозначно доказывали, что попал Алексей Павлович совершенно не туда, куда хотел…

Но он совершенно точно знал, что «обратной дороги нет», так что и выбора у него не оставалось. Найденный пулемет — довольно старый MG-34 — он знал неплохо, а с барабанными магазинами ему и «второй номер» не особо нужен был. Прикинув, что в крайнем случае он уйдет по заросшей камышом речке, он аж поежился от мысли о том, что придется лезть в ледяную воду — все не на улице был не май месяц. Хотя, скорее всего, именно май, причем — судя по листве — уже ближе ко второй половине мая. Но долго ему «предварительно дрожать» не пришлось: мотоциклы заехали на мост и он аккуратно нажал на спусковой крючок…

Стрелять из пулемета в ничего не подозревающего врага с расстояния метров в семьдесят просто и приятно: мотоциклистов очередь просто выкинула за землю. Пока Алексей Павлович менял банку с патронами, водитель грузовика решил все же через мост проехать — но и с ним получилось неплохо: очередь ему пропорола колесо и он, вильнув, просто свалился с моста в реку, развалив при этом половину настила. Алексей Павлович на всякий случай еще дал короткую очередь по кабине — и стал ждать «новый поступлений»: стрельба в лесу лишь приближалась. Но внезапно она затихла, а из леса к мосту выехал танк. Советский, Т-70. А за ним на открытое пространство из леса стали осторожно выходить советские же солдаты, человек пять…

Алексей Павлович, глядя на то, как они оглядываются и пригибаются, не удержался и закричал:

— Мужики, идите спокойно, тут больше фашистов нет!

Реакции солдат могли бы позавидовать магнусты: еще не закончило звучать слово «мужики», как все бойцы уже лежали на земле, направив оружие в сторону Алексея. Но, судя по всему, со слухом у них было все в порядке, и кто-то из них громко поинтересовался:

— А ты кто?

— А я… я партизан, сейчас выйду, только вы уж не стреляйте. И можете не прятаться: мне вас всех отсюда все равно видно. А немца тут точно нет, пришлых я уже завалил, а других здесь и не было. Кстати, от немцев два неплохих пулемета на мотоциклах осталось, думаю, вам они пригодятся… еще спросить хотел: у вас масло ружейное с собой есть? А то мне пулемет чистить давно уже нечем…

Бойцы поднялись, правда все еще внимательно оглядываясь, и даже из танка вылез какой-то парень. Танкист подошел к мосту, осмотрел его:

— Все, дальше не идем, я через этот мост без саперов точно не поеду, так что возвращаемся…

— Партизан, ты как, с нами? — поинтересовался пехотный старшина. — А отряд твой где?

— Нету отряда, один я партизаню. Как деревню мою сожгли в сорок втором, там и партизаню… один.

— Ну пошли тогда, мы-то вроде как разведку боем вели… навоевали, конечно, на фрица напоролись, и они нас первыми заметили. Пехоту мы все же положили, а эти… у нас же танк, думали догоним и отомстим за товарищей… а отомстил им ты. Давай свой пулемет, на танк положим, а то он, гляжу, совсем не легкий.

— Лучше в коляску мотоцикла, если вы на танке прошли, то и мотоциклы проедут… один мотоцикл проедет, а второй уже никуда не поедет. Вы бы помогли его в речку, что ли, скинуть, пусть фашисту и запчастей не достанется…

— А ты мотоциклом управлять умеешь? А то мы-то пехота, мотоциклистов у нас нет.

— Справлюсь, не впервой. Ну что, старшина, поехали?

Спустя часа четыре Алексей Павлович беседовал с особистом. С очень вежливым и спокойным особистом:

— Я — лейтенант госбезопасности Плетнев, а вы кто?

За трехчасовую дорогу, кое-что уяснив из разговоров бойцов, Алексей Павлович смог подобрать довольно приличную легенду. Хотя он и рассчитывал попасть совсем в другое время, но все же успел многое изучить — и один вариант его очень тогда заинтересовал. Как совпадением имени с отчеством, так и потенциальной «неубиваемостью» легенды. Правда, «неопровержимые доказательства» именно сейчас предоставить было невозможно, но если этот лейтенант его не расстреляет и не отправит в эвакуацию куда-то поближе к Колыме, то уже летом и «доказательства» предъявить получится…

— Зовут меня Алексей Павлович, а фамилия… товарищ лейтенант, а можно мне фамилию все же поменять? За меня же с такой фамилией ни одна девчонка замуж не пойдет!

— Это почему? — искренне удивился лейтенант.

— А вы можете представить себе девчонку, которая согласится, что все ее будут звать например, Любовь Херова? У деда-то фамилия была нормальная, как у всех в деревне: Херович, а вот отца записали уже иначе…

— Еврей что ли?

— Нет. Показать?

— Иди на хрен. А фамилию пусть отец твой меняет, всей семье сразу.

— А нету уже больше Херовичей, ни вески Херовичи, ни жителей ее. Всех поубивали сраные латышские стрелки, и веску сожгли.

— Эй, поаккуратнее! Ты что мелешь?

— Что-что… латыши-каратели и нашу веску под корень уничтожили, и несколько окрест тоже. А я случайно остался, за грибами ушел…

— А почему думаешь, что это латыши были?

— А они мне потом сами это сказали, перед тем, как я их порешил.

— Ну… ладно, а чем ты, товарищ Херов… чем ты, товарищ, слова свои подтвердить можешь?

— Сейчас — ничем. А вот когда мы немца выгоним, то… карта у вас есть? Я покажу, где мои документы лежат. Я их с собой-то не носил, спрятал в месте надежном.

— Ладно, пока с твоих слов запишем… трое видели, как ты фрицев из пулемета косил, так что верить тебе вроде можно. А теперь, товарищ… Алексей, продолжим: сколько тебе лет?

— Интересный вопрос. Если, скажем, как на фронте считать год за три, то уже взрослый. А если в паспорт глянут, то скоро шестнадцать. Я с лета сорок второго воюю.

— Один?

— Одному воевать в лесу проще. И еды добыть проще, и прятаться.

— А чего товарищей не завел? К партизанам не примкнул? Их же в этих краях….

— От товарищей пулю в спину получить еще проще. Вам, товарищ лейтенант, как рассказывать? Как положено или как оно взаправду было?

— Положено взаправду, начинай, рассказывай.

— Ну, сами напросились, слушайте…

Алексей Павлович за долгое время смог изучить очень много документов, о которых вообще-то советским людям и знать не полагалось, но и времена настали совсем уж не советские, а такие, когда деньги могли открыть почти любые архивы. Большие, конечно же, деньги — но с деньгами у него — спасибо Вирджиллу — проблем не было. Но, похоже, того, что таили в себе те архивы, простому лейтенанту госбезопасности известно еще не было. А Алексею Павловичу было уже наплевать: Галя родилась в пятьдесят седьмом, а если Елена не напутала со скоростью распространения воздействия, она уже и не родится. Но Елена навряд ли ошиблась: женщина, сумевшая получить нобелевскую премию по физике одиннадцать раз, в таких вещах ошибиться не может. И, следовательно, то, за чем он вообще отправился в это путешествие, смысла уже не имело — но раз он уже здесь, то пользу стране стоит наносить до конца…

Лейтенант примерно после третьей или четвертой фразы Алексея Павловича перестал записывать услышанное в протокол, а когда — спустя почти полтора часа — сидящий перед ним совсем еще мальчишка прервался, он не выдержал:

— Да ты все врешь! — и вскочил, явно судорожно придумывая, что ему делать дальше: дать парню в морду или просто его пристрелить на месте. Но Алексей Павлович даже не вздрогнул:

— Товарищ лейтенант, вы же — госбезопасность. Вы все сами можете это проверить, свидетелей опросить. Своим не поверите — так есть и немецкие документы, они наверняка вам — не лично вам, конечно, а госбезопасности вообще — скоро достанутся. И я даже могу сказать, где они лежат сейчас. Да, сейчас их заполучить непросто, но наверняка уже осенью у вас их будет достаточно…

Лейтенант — вероятно, от того, что сидящий перед ним парень остался совершенно спокойным, и сам постарался успокоиться. Сел обратно на свой стул, задумался ненадолго:

— Товарищ… Алексей, а ты можешь мне все повторить, только кратко, чтобы листа на три протокола поместилось. Не всё даже, а самое главное.

— Да не вопрос, только сначала попить дайте, в горле что-то пересохло.

— Сейчас… я попрошу чай нам сделать. А ты вообще-то ел? Голодный небось? Давай тогда сперва поедим — и продолжим наши увлекательные беседы…

Уснул Алексей Павлович очень поздно, и приснился ему сон. Обычный сон, но все равно приснился ему переход. То есть Елена называла его в своих записках «paso inversa», Вирджилл — лимбом (он говорил, что в каком-то фильме «что-то вроде этого» так называли, а Йенс именовал это чистилищем. Сам Алексей Павлович использовал (для себя, естественно) название именно «переход», что как-то гармонировало с испанским «оригинальным названием» Елены Пеньи-и-Ернандес — а еще его так называла Галя. Вот только во сне переход был абсолютно пустым, там не было ни людей, ни кошек. И даже деревья выглядели по-зимнему голыми, хотя в переходе, как писала Елена, «всегда лето». И проснулся он в состоянии глубокой тоски — просто потому, что шанс снова в него попасть был близок к нулю. К абсолютному нулю, как с глубокой грустью подумал молодой парень, ведь снова войти в переход можно не раньше, чем через один квант времени после предыдущего входа, причем через квант абсолютного времени текущей реальности — а до этого момента ему скорее всего просто дожить не получится. Про этот квант он знал почти все, потому что именно эти кванты и определили его жизнь. Сто тридцать семь секунд — именно таким было минимальное время между входами. «Наружное» время, и за эти секунды, постепенно складывающиеся в часы и дни, в реальности очень многое успевало поменяться…

Однако вскоре лейтенант Плетнев его уныние слегка развеял:

— Так, товарищ… Алексей, ты оказался прав: я тут кое-что успел проверить…

Глаза у лейтенанта были красные, видно, что ночью ему поспать почти не удалось, но сам он выглядел очень довольным:

— Отряд Савчука на нашу сторону вышел на той неделе, а мы, благодаря твоему рассказу, сразу и свидетелей его славного боевого пути нашли. Немного, но для ареста всех их хватило, за что тебе от лица командования выносится благодарность. Но, сам понимаешь, отпустить я тебя все же не могу: документов у тебя нет, свидетелей твоих подвигов… кроме отряда разведчиков Степаненко никто же ничего не видел. Но я тебе вот что предложить могу: есть тут у нас люди… специально подготовленные. До твоей вески, то есть до той, где ты, говоришь, бумаги спрятал свои, всего километров сорок, а на ту сторону перейти мимо деревушки, где тебя Степаненко встретил, вроде выходит и несложно. Люди специальные… они на таких, как Савчук этот, очень злы, и потому хотят тебе помочь. Пойдем, расскажешь им подробно, как твои бумаги искать…

По пути в расположение «специальных людей» Алексей Павлович, немного подумав, предложил лейтенанту:

— А давайте я с ними пойду, они без меня все равно ничего просто не найдут.

— Ага, размечтался! Ты убежишь, а меня потом начальство…

— Хотел бы, так давно убежал, делов-то куча!

— Ты? Убежал бы?

— Конечно убежал бы. Это вы тут на фронте всегда знаете, где наши, а где враги — и враги почти всегда только с одной стороны. А когда враги кругом, люди себя иначе ведут — или быстро помирают. Я вот не помер…

— Ну да… эй, товарищ… Херов, ты где? Ну-ка вернись!

— Ну что, убедились? — от этих слов, сказанных из-за спины лейтенанта, тот аж подпрыгнул. — И это я мирно ушел, а мог бы и… не совсем мирно.

— А это как? Пулемета у тебя уже нет, пистолет тоже забрали…

— Еще раз, товарищ лейтенант, я мог не просто уйти с ваших глаз долой, а оставить вас тут лежать… нет, убивать своих я бы всяко не стал, но вот полчаса вы бы просто провалялись не в силах шевельнуться. А как я стрелять могу, это и старшина ваш видел, а хотите — так я и вам покажу. Причем из любого оружия покажу, хотите?

— Нет. Верю. Если ты два года в лесу один прожил и даже ряху такую наел — верю. Но это я, а вот люди эти… им покажи, они решать будут: брать тебя или не брать.

Когда Алексей Павлович готовился к переходу, он почти три месяца провел в Пуэрто-Рико, осваивая на очень интересном частном стрельбище самое разнообразное оружие. И научился очень метко стрелять из всего, что в мире было сделано до пятьдесят шестого года. То есть почти из всего: хотя на стрельбище и имелась немецкая зенитка, из нее пострелять не получилось: к ней просто снарядов не было. Но вот саму пушку изучил он очень детально. А если учесть, что «кванты времени» для перехода он там использовал по максимуму…

Почему-то переход открывался примерно на четыре часа в сутки, ночью. Елена в своем дневнике, как и положено крупному ученому, все эти эффекты подробно объяснила, но Алексей Павлович вникать в объяснения не стал, ему было достаточно и того, что за сутки в переход можно было зайти сто семь раз. Зайти — и выйти на сутки раньше входа, причем согласно Елениной теории расходящиеся при этом реальности со стопроцентной вероятностью сливались. В принципе можно было и за трое суток раньше входа выйти, и Елена даже объясняла как это проделать — но тогда вероятность сливания реальностей было уже в районе девяноста девяти процентов. А вот уже на четвертые сутки реальности «расходились навсегда» с той же вероятностью, а если промежуток между входом и выходом оказывался больше, то вероятность сливания реальностей становилась практически нулевой.

Забавная была эта штука — переход. Елена ее называла «энергетическим двойником базовой реальности Земли», вот только там координаты пространства и времени как-то менялись местами. И когда в нашей реальности время шло вперед, в переходе оно тоже двигалось… куда-то, но при этом точка перехода «оставалась на месте» и просто сдвигалась по времени назад. Елена первый раз туда попала в день вручения ей Нобелевской премии: ее она получила за свою «единую теорию поля». Правда, что это такое, она в дневнике не написала, отметила лишь, что после изучения перехода оказалось, что ее «теория» — полная фигня. Но при вручении премии у нее лопнула молния на юбке — и она так распереживалась по этому поводу… Для того, чтобы попасть в переход, нужно, чтобы какой-то там потенциал мозга был как раз в перевозбужденном состоянии.

Второй раз она получила эту же премию, прекрасно помня о собственном фиаско — и молния у нее уже не лопнула, но от волнения она несла какую-то чушь вместо своей благодарственной речи. И снова влетела в переход — а затем она уже это проделывала осознанно до тех пор, пока не решила, что в одиннадцатой попытке все прошло идеально. Ну а после этого она принялась за изучение перехода…

Вирджилл попал в переход когда он буквально просрал пару сотен миллионов денег из банка, где он работал «менеджером по инвестиционным вкладам», Йенс — когда на самолете из-за элементарной беспечности разбилась его жена — капитан швейцарской команды по высшему пилотажу. Алексей Павлович — тоже после исключительно неприятного события, но вот у них и попасть получилось «вовремя», и про способ «возвращение во времени» они все же не забыли. А Елена их как-то нашла в реальной реальности, «тоже изучила» — и узнала о переходе еще больше всякого интересного.

Оказывается, что в переход можно попадать не только ночью во сне, но тогда у человека не остается энергии на возвращение, и он остается там навсегда. Елена выяснила, что при этом в реальности человек в лучшем случае умирает, а что происходит в худшем, она не пояснила. А еще она выяснила, что в переход люди попадают часто, но большинство не сохраняют о случившемся ни малейших воспоминаний, хотя чаще всего «дежавю» — это как раз именно такие воспоминания… но о произошедшем уже в другой реальности.

Еще она узнала, что в переход «проваливается» не сам человек, а его так называемая «энергетическая копия» — которая всегда возвращается в «оригинальное тело». Но если «телу» лет немного, то «возвращение» делает ребенка либо гением, либо — гораздо чаще — идиотом, а чаще всего и то, и другое происходит одновременно. А «вернуться» по времени до собственного рождения практически невозможно, так как энергии в «копии» не хватает для формирования материального тела — но тут есть очень интересный вариант. Когда в переходе человек приближается к собственному «началу», перед ним возникает что-то вроде «стены холода», которая при попытке ее пройти «экспериментатора» гарантированно убивает. Но если такого экспериментатора проводят через эту стену коты и кошки, то энергия этой «стены» как-то переходит к экспериментатору — вот только обратно через эту «стену» пройти уже невозможно вообще никак. В переходе невозможно…

Причем коты должны сами перевести через «стену» человека: проделать это, просто таща их с собой, нельзя. Но если коты захотят… Елену коты провести захотели, и она оказалась в нашей реальности примерно за полсотни лет до собственного рождения. И в ее дневнике появилась последняя запись: «в переходе человек всегда остается в том возрасте, в котором он вошел в него впервые».

То есть пройти теоретически можно… а Галя умерла в семьдесят втором. А лекарство от ее неизлечимой ранее болезни нашли в начале двухтысячных, и его нужно было дать один раз еще ребенку — то есть задолго до даты рождения Алексея. Простое лекарство, то есть теперь Алексей Павлович знал, что он его легко воспроизведет. Потому что, дочитав дневник Елены до конца, он понял, что он будет делать.

Никому при этом не причинив горя: Елена все же отметила, что если «копия» уйдет «за временной барьер», то «оригинал» просто проснется, причем не «до», а просто проснется, на следующее утро. Потеряв при этом на довольно длительный срок способность входа в переход. В нашей реальности Елена смогла снова войти только в девяносто семь — и именно тогда появилась последняя запись в ее дневнике. А Вирджиллу она позвонила и рассказала об этом на следующий день, за неделю до собственной смерти.

Алексей у этого британского финансиста спросил, а уж не ушла ли Елена снова «за временной барьер», но тот лишь хмыкнул:

— Ты же кормишь каждый раз эту рыжую кошку… кошки там откуда-то появляются когда путешественник по лимбу в реальности уходит насовсем. Елена даже старухой была очень красивой, такой же, как эта кошка. Да, если ты вдруг когда-то захочешь уйти за стену… Знаешь, чем человек старше, тем ему труднее зайти в лимб. А я уже совсем не мальчик, так что когда ты там встретишь толстого почти черного кота, ты ему скажи — и я тебя провожу. Вместе с Еленой и Йенсом: после ухода жены он, думаю, здесь уже не задержится, а там мы, надеюсь, друг друга найдем. И да, парень, я открыл для тебя отдельный счет, его, надеюсь, тебе хватит надолго. А мне больше не звони и в гости не прилетай: я все же немного боюсь и не хочу, чтобы твоя цветущая физиономия мне об этом напоминала…

Глава 2

Стрелять Алексей Павлович учился профессионально. Правда, когда Алексей Павлович учился, он имел ввиду совсем иные цели, но усердия в обучении проявил немало, а уж сколько патронов он пожег! И не только пожег, но и просто так попортил — но теперь Алексей и с патронами знал, как «правильно обращаться». А «специально обученные люди» никуда сильно не спешили, как они ему сказали потом, у них еще месяц «на репетиции» оставался. И, собственно, помогать они парню решили исключительно в качестве «еще одной репетиции», а помогать они решили ему потому, что Алексею своим рассказом удалось немного помочь их командиру — лейтенанту Акуличу — отомстить за родных. То есть ему кто-то давно уже рассказал, что произошло в его родном селе, но раньше у него «доказательств не было» — а теперь доказательства появились, хотя и «косвенные», но теперь-то Акуличу никто не запрещал собирать и доказательства прямые…

Доказательства того, о чем советским людям знать вообще-то не полагалось: что половина, если не больше, так называемых «белорусских партизан» были не партизанами, а бандами дезертиров, которые просто грабили деревни и села, причем жестокостью практически не отличаясь от фашистских карателей, а иногда и превосходя их. Лейтенант Плетнев прошлой ночью очень профессионально обработал молодого парня из так называемого «отряда Савчука» — и тот в деталях описал «боевой путь» этой банды. Рапорт Плетнева ушел наверх, а уже вечером вышел приказ о «дополнительной проверке» всех оказывающихся на советской территории «партизанских отрядов».

Алексей Павлович сам в свое время был в шоке, узнав, что прямых предателей в войну было чуть больше миллиона, а вот дезертиров — больше двух с половиной, и почти все дезертиры как-то быстро организовывались в серьезные такие банды, наводящие ужас на людей — в том числе и в советском тылу. Та же «черная кошка», про которую знаменитый фильм был снят, была именно бандой дезертиров, а уж что они творили в тылу немецком…

Поэтому к «походу за документами Алексея» партии их группы Акулича готовились очень тщательно — а после того, как парень показал свое искусство стрельбы, и ему разрешили «готовиться». И готовился он исключительно тщательно. Хотя бы потому, что успел за прошедшие с момента перехода три дня прикинуть, что до девяноста восьми лет дотянуть в принципе возможно — но для этого требуется раньше этого времени не помереть. А чтобы не помереть, да еще на войне, нужно просто не подставляться под вражеские пули. Конечно, если вдруг снаряд прилетит, тут уж хрен убережешься — но это означает, что просто не нужно ходить туда где снаряды эти летают. А чтобы ходить там, нужно, чтобы тот же лейтенант Плетнев выдал официальный документ о том, что товарищ Херов — именно такой товарищ и есть, семнадцати лет от роду и потому к службе в армии не годный. А еще — ну, на случай, чтобы совсем уже «вжиться в роль» — было бы неплохо и фамилию сменить на что-то более приличное и привычное. Но на фронте это легко проделать только тогда, когда хотя бы комполка тебя нежно любит и уважает — а в свете расследований, запущенных самим Алексеем, отношение ко всем партизанам стало исключительно настороженное. Так что вариантов не оставалось, нужно идти за документом. И идти самому: в свое время Алексей Павлович побывал в этом месте и местные пионеры (они еще были) показали ему обнаруженную в пятьдесят девятом «захоронку». А такую действительно хрен найдешь: ее обнаружили, когда кому-то из мужиков понадобился камень для какой-то постройки и он пошел разбирать развалины церквухи. Тогда — разборку прекратили и даже доску мемориальную на развалину повесили…

Когда Алексей Павлович первый раз приехал в эту деревню, какая-то древняя старушка, виляя его интерес к мемориалу, рассказала, что весной сорок второго какие-то пионеры встретили на дороге неподалеку немецкую пехотную роту. Двумя пулеметами встретили — но пионеры не рассчитали того, что за пехотинцами шли два фашистских броневика. Троих — двух девчонок и парня — пулеметчики немецкие положили на месте, а один вроде смог убежать в лес, но последовавшие за ним солдаты с довольными мордами рассказали, что загнали его в болото и там утопили. Кто были эти пионеры — до пятьдесят девятого никто и не знал, а когда нашли в развалинах церквухи коробку с документами, то имена их на мемориальной доске и поместили. Собственно, поэтому Алексей Павлович эту информацию и нашел — но теперь ему предстояло «взять на себя» подвиг тех пионеров. Не ради славы, а ради того, чтобы выжить. И тем принести стране очень много пользы в самом ближайшем будущем. Да, уже «в другой реальности», но все же…

И пользу он приносить начал сразу же. Для похода за документами он изготовил приличные такие маскировочные комбинезоны класса «леший’Ю винтовку под себя подогнал. Даже не винтовку, а карабин мосинский, к которому успел изготовить глушитель и переснарядить два десятка патронов. Когда лейтенант Акулич с сильным таким подозрением поинтересовался, 'что за диверсию Алексей затевает», тот ему показал, выстрелив из винтовки с глушителем доработанным (и теперь уже дозвуковым) патроном в мишень, расположенную в паре сотнях метров. Осназовец конструкцию оценил и поинтересовался, как быстро все оружие группы так же доработать получится.

— Долго, товарищ лейтенант, очень долго. У меня только на переделку одного патрона минут двадцать уходит, а словами я вам вряд ли все объяснить смогу. То есть быстро не смогу, а как вернемся, я вам все обязательно покажу, расскажу, научу обязательно. Когда выходим-то, завтра?

Первый раз Алексей попал в переход когда его «любовь» объявила, что выходит замуж за другого. То есть уже практически вышла, несмотря на свои семнадцать — и Алексея это известие вогнало у глубочайшую тоску и сильнейший стресс. Но услышав ту же новость во второй раз, он переживал куда как меньше: все же детская влюбленность проходит так же быстро, как и возникает. Но все равно было очень больно — и он оказался в переходе во второй раз. Так же, как и в первый: он проснулся в огромной комнате, очень напоминающей физкультурный зал в его родной школе, с такими же выкрашенными белой облупившейся уже местами краской решетками на окнах. Но дверей в торцах зала не было, под центральным окном стоял огромный письменный стол, над которым висела указывающая на этот стол большая золотая стрела. Кровать, на которой он проснулся, была тоже огромной, а его обычная одежда не валялась рядом на стуле, а была аккуратно сложена на каком-то вычурном кресле. Алексей тогда быстро оделся — и увидел, что над столом начала мигать надпись «Сначала прочитай это!» То есть надпись постоянно менялась, точнее, менялись языки, на которых эта фраза была написана. Но так как мигала она неспроста, он все же подошел к столу, на котором лежала толстая книга в вишневом кожаном переплете.

Когда он открыл книгу, то лишь рассмеялся: текст был на английском, который Алексей знал «со словарем». Но сбоку книги он заметил закладки, на которых были разные надписи — в том числе и надпись «русский». И под этой закладкой все было написано уже по-русски, хотя и не совсем правильно — но все же понятно. И самые первые прочитанные слова чтение немедленно прервали: «туалет за маленькой дверью слева».

А когда он снова вернулся к книге, он прочитал следующее:

«Выход на улицу через центральную дверь, код прочитаешь ниже. Возьми деньги в левом ящике стола и купи в магазинчике через улицу обед для рыжей кошки, которая сидит на лавке возле магазина. Обед стоит рубль — рубли тут серебряные, много их не трать. Золотые — это копейки, обед для человека стоит от трех до пяти копеек, сам хоть обожрись. Когда кошку накормишь, можешь сразу вернуться и снова лечь спать чтобы вернуться домой, а можешь погулять недолго — но спать обязательно возвращайся сюда же, иначе просто умрешь! Гулять можно только налево если стоять лицом к магазину на пороге этого дома, справа — тоже смерть, к тому же мучительная. Когда вернешься домой, позвони по телефону… это в Англии, на автоответчик зачитай свое имя и адрес и номер телефона на своем языке, там поймут, с тобой свяжутся и вознаградят очень серьезно. Если ты тут впервые, дальше читать не можешь. Код на двери — 1292, в другие двери с кодовыми замками не заходи. В этот раз не заходи, а в следующий получишь новые инструкции. И да, отсюда домой ничего с собой взять нельзя».

Алексей открыл ящик стола: в нем в небольшой коробочке лежало несколько серебряных монет размером с царский полтинник, а сам ящик был просто завален монетками поменьше — и, похоже, действительно золотыми. Странными монетками: цифры на них были обычными, арабскими, а вместо букв были какие-то знаки, напоминающие руны. Взяв несколько монеток, он вышел в центральную дверь этой странной комнаты, прошел по коридору, спустился по лестнице на один этаж и вышел на улицу. Да, прямо напротив выхода через улицу располагался небольшой магазин, возле двери которого стояла каменная скамейка рядом с каменным же небольшим столом.

В магазине он немного растерялся: все надписи над прилавками были выполнены теми же рунами, однако над центральным видели и две картинки: очень хорошо изображенная кошка возле миски с кормом и карикатурный человечек, сидящий за столом, уставленном тарелками. Возле кошки стояло большая цифра «1», а под человечком вместе с какими-то рунами были цифры «3» и «5». А за прилавком стояла мрачная девица, внимательно за Алексеем наблюдающая. Молча наблюдающая. Алексей просто ткнул рукой в обе картинки и протянул девице серебряную монетку и золотую с цифрой «5», та молча взяла их и ушла куда-то вглубь своего заведения. Но через минуту вернулась с подносом и вышла с ним на улицу — и парню ничего не оставалось, как проследовать за ней.

Девица поставила на стол несколько обычных тарелок, положила на салфетки приборы, затем чуть поодаль поставила большую миску с нарисованными кошками и молча удалилась. И почти сразу же откуда-то появилась кошка. Большая, таких Алексей раньше и не видел. Она уселась на скамейку и стала пристально смотреть на парня. Сначала он решил было поставить кошачью миску на скамейку поближе к кошке, но немного подумав, он просто полопал по крышке стола, как бы приглашая ее «поесть как человеку» — и кошка, казалось, его поняла. Запрыгнула на стол, с какой-то невероятной скоростью съела огромную кучу корма, громко мурлыкнула, спрыгнула со стола и… исчезла. То есть Алексей не увидел, куда она убежала…

Поскольку других инструкций не было, парень вернулся в дом, поднялся в странную комнату, снова зашел в туалет — а затем отправился в кровать. А проснувшись, он стал с ужасом ощупывать свой диван: ведь если во сне очень странные причины не помешали облегчиться, то… Но все оказалось в норме, и сам Алексей почему-то уже понял, что проснулся он на сутки раньше, чем заснул.

Второй раз все происходило почти так же, разве что в книге на следующей странице появился текст: «ты снова пришел сюда со своей бедой, теперь у тебя хватает энергии разобрать и этот текст. Покорми кошку, и если она тебя укусит, не отдергивай руку. Это не будет больно, но твоя беда уйдет насовсем. А после того, как ее покормишь, вернись и читай дальше…»

Дальше текст появился после того, как наевшаяся кошка подошла к Алексею и легонько куснула его за руку. И в этом тексте кратко пояснялось, что такое переход и основные «правила безопасности» существования в нем. А в конце было написано: «обязательно позвони по этому телефону, если нет домашнего телефона, то скажи и это, с тобой свяжутся и расскажут все остальное. Это для тебя очень важно!»

Как раз московские телефонисты открыли систему «Облако» для международной связи, а тариф для звонков в Англию был всего-то двадцать с чем-то копеек в минуту, так что Алексей — хотя и продолжал считать все случившееся сном, номер набрал. А включившемуся автоответчику продиктовал всё, о чем его просили «в этом сне»…

До моста — а это было километров семь через лес — группу Акулича подбросили на том же танке. Командир танка был из местных, этот лес знал прекрасно — а немцы сочли его непроходимым в принципе из-за болота. Но на самом деле болот было два и танкист прошел по узкому перешейку между ними — а сожженная деревушка никого не интересовала в принципе, да и проселок вел всего лишь из деревушки на большое поле, расположенное на поляне среди все того же непроходимого леса. А вот уже в километрах трех дальше село стояло большое, и там располагался довольно крупный немецкий гарнизон. Впрочем, осназовцы про гарнизон этот знали, а так же знали и как относительно безопасно перейти дорогу, по которой почти постоянно двигались фашисты в Витебск и из него.

Дальше пришлось переправиться через пару небольших речушек и одну реку уже настоящую, шириной явно за двадцать метров. Мелкие речушки перешли, просто кинув через них несколько больших валежин, а вот большую пришлось «переходить вброд» — и это был тот еще экстрим. Потому что на середине этого «брода» глубина речки была явно больше трех метров из-за половодья, а вода-то была ледяная! Но через нее первым переплыл сам Акулич, а остальных он через реку просто перетаскивал на веревке — ну а вещи, чтобы они не промокли, перетащили на плотике, быстро сооруженным из хвороста. Вот только после переправы погреться у костра возможности не было, так что согревались бегом, впрочем, это помогло даже быстрее, чем костер. Да и вообще большую часть пути осназовцы преодолевали бегом, точнее, трусцой — и поэтому шли они довольно быстро: вечер небольшой (в пять человек) отряд встретил уже километрах в тридцати от фронта. То есть в сумерках перешли железную дорогу, от нее еще на километр отошли. Там переночевали в небольшом березняке, и Алексея удивило, что «специальные люди» на ночлег остановились именно в этой рощице, хотя рядом начинался уже густой старый ельник.

— Здесь безопаснее, — ответил на вопрос Алексея лейтенант. А потом пояснил:

— Со стороны березняк выглядит почти прозрачным, кажется, что спрятаться тут негде, и фашист за ним особо наблюдать не будет — а нам, наоборот, все вокруг видно. Опять же весна, в березняке растет молодая трава густо, от нее запах сильный, здесь даже собакам человека найти очень непросто. А главное — сам посмотри наверх, грачиные гнезда видишь?

— Ну да, но ведь грачи…

— Им нас сквозь эту молодую листву видно, они не летают вокруг, не суетятся: мы сидим спокойно — и они сидят спокойно. А в том лесу вокруг нас сороки уже стаями бы летали и орали. Но немец-то — не дурак, на птичий гвалт первым делом внимание обращает, а если птицы не орут — значит тут никого нет. А они орать не будут: звери-то людей всяко чуют, лисы всякие и даже волки сюда не зайдут пока мы здесь… Спи давай, нам очень рано дальше идти нужно будет.

Люди Акулича в лесу ориентировались как у себя дома — и еще до полудня отряд дошел до нужного места. Алексей зашел в развалины церквушки предпоследним (все же парни Акулича за ним присматривали), подошел к окну (от которого осталась лишь половина), аккуратно выбил выглядящую еще более древней, чем сама церковь, деревянную планку, упирающуюся в каменный подоконник и, слегка приподняв каменную плиту, повернул ее:

— Вот мои документы. И не мои тоже, в этой коробке.

Да, документы (которые Алексей Павлович уже видел, хотя и сквозь стекло витрины школьного музея) были… по нынешним временам все же документами. Два «свидетельства о рождении» на простой бумаге, но с печатью сельсовета, три комсомольских билета (без фотографий), листок с надписью «комсомольский билет» — как помнил Алексей Павлович, его выписали самому младшему мальчишке так как нормальных билетов зимой сорок второго на оккупированной территории найти было невозможно. Вот только в графах «Членск. взнос» стояли не рубли и копейки, а слова: «1 фашист», «2 полицая», «каратель». За март, апрель, май и июнь стояли…

А в коробке, кроме документов, еще лежали четыре фашистских награды: два креста и две каких-то овальных медали, а так же несколько фашистских военных значков, но из всего этого Алексей опознал лишь довольно редкий «Испанский крест». А под коробкой еще нашлось семь зольдбухов. Акулич, увидев такой набор, лишь присвистнул:

— Да ты, Алеша, у нас вообще герой!

— Это не я, это вон они, — Алексей укал рукой на отложенные документы «пионеров». — Это их трофеи, а я с ними только на последнюю операцию ходил, на их последнюю, да и то неудачно. Они втроем почти роту немцев целиком на тот свет отправили… но в том бою и погибли.

— А ты как спасся? В одиночку-то? Немцы же после того, как у них роту покрошили, небось пару полков в ружье подняли и все вокруг перерыли?

— В болото ушел, и даже показал им, что в болоте утонул. Они поверили… а эти девчата и Пашка — они настоящие герои! Они героя, не я.

— Ладно, документы взяли, теперь возвращаемся. До темноты если к железке выйдем, то завтра уже дома будем. Еще чего-то тут интересное у тебя спрятано?

— Только документы. Пошли домой…

Для быстроты отряд шел по проселку, виляющему по лесу: вероятность встретить тут кого-то была невелика, все же прифронтовая зона, немцы даже местное население из деревень не выпускали — а самим немцам тут делать было нечего. Но спустя минут сорок они заметили едущую по дороге телегу, в которой сидело четверо — и разведчики затаились в кустах, растущих возле дороги. Когда телега подъехала поближе, стало видно, что ехали не простые мужики, а полицаи — однако Акулич приказал их пропустить: у него была задача «незаметно придти и незаметно уйти». Но Алексей заметил, что в телеге был еще кто-то, и один из полицаев, этого кого-то ударил и произнес:

— Сказали же: побалуемся и отпустим. Лежи смирно!

Есть вещи, которые он считан недопустимыми в принципе — поэтому он аккуратно достал оставленный ему Люгер (к которому ему и патронов добавили пригоршню). А когда лейтенант на него попытался цыкнуть, Алексей вытащил из-за пазухи сделанный для пистолета глушитель и буквально за секунду выпустил четыре пули.

— Ну и что ты наделал? — попенял ему Акулич, но как-то формально попенял, по доброму, разрезая веревки на руках и ногах девчонки лет десяти, вытащенной из телеги. — Девочку мы, конечно, теперь с собой заберем, а телегу через железку точно не перетащим. И лошадь… Девочка, тут овраг какой есть, куда телегу можно незаметно скинуть?

— Нет… вон там болото есть, глубокое…

— А ты на лошади ездить умеешь? Без седла?

— Могу.

— Значит, телегу с этими — в болото, девочку на лошадь. Сколько можем — так пройдем, а потом придется ножками. Ты уж, девочка, извини, но домой тебе точно нельзя: вернешься — так полицаи всю семью твою поубивают. Пока нельзя, а скоро здесь уже наши будут, мы тебя домой вернем. Я лично тебя домой отвезу. Баймаков, девочку пока покарауль, мы скоро…

Болотце было небольшим, но солдаты — вероятно, уже имевшие опыт чего-то похожего — сняли с телеги колеса и их утопили, а остов телеги кинули на манер мостков. Ну и грязью измазали, так что при беглом осмотре и на сказать, что тут телега спрятана. А девочку усадили на лошадь и, как и прежде, легкой трусцой пообедали к железке. Немного до нее не доходя остановились, передохнули — и когда на землю спустились густые сумерки, железную дорогу «форсировали». И встали на ночевку.

Но спать пришлось недолго, дальше отряд пошел еще в предрассветных сумерках — и к очередной дороге вышел уже часов в семь. Вроде довольно рано, но перейти на другую сторону стало трудновато: от леса до дороги тут было метров сто, а на другой стороне до мелколесья оставалось еще метров триста — но их видневшейся вдали деревушки, где-то в километре от того места, где остановились советские бойцы, выходила немецкая автоколонна.

— Да, тут мы надолго застряли, — недовольно произнес лейтенант Акулич, — у того леска деревня вообще в двуустах метрах, а здесь пройти всяко не успеваем: машины быстро едут.

— Сейчас я им устрою небольшую замятню, — отозвался Алексей, разглядывая выходящие из деревни машины в оптический прицел. Ему это прицел ПЕ Акулич выдал, когда увидел, как парень стреляет — но как его вообще к карабину присоединить, Алексей так и не понял и таскал его в кармане. — Я скажу когда бежать, только вы уж бегите изо всех сил, на вас вообще никто внимания не обратит.

Он аккуратно прицелился, нажал на спуск. Затем передернул затвор, выстрелил еще раз:

— Все, бежим! Минута у нас точно есть!

Спорить с парнем никто не стал, и так было видно, что колонна остановилась — и все рванули изо всех сил. А когда отбежали уже на километр с лишним, Акулич поинтересовался:

— А чего ты был так уверен, что на нас внимания не обратят?

— Да я там «хорьх» подстрелил, то есть наверное того, кто в нем сидел. А в «хорьхе» у немцев не каждый полковник хоть раз в жизни прокатиться смог. Ну а звука они не слышали, решили, что откуда-то рядом стреляли, и все только вокруг себя и глядели.

— Да уж, а ты в этот «хорьх» из карабина за километр попал? Ну ты и стрелок, Херов, — и сам рассмеялся получившемуся каламбуру. — Ладно, через вторую железку перейдем — и, считай, уже дома. А перейдем легко, по ней уже третий месяц никто не ездит, и охрану сняли: дорога-то к нам ведет, так что они просто рельсы поснимали возле фронта…

По фашистам и полицаям Алексей стрелял совершенно спокойно, вообще не волнуясь. Поскольку ему это было не впервой: когда ранили старшего сына, он и сам пошел добровольцем — и тогда численность новых фашистов успел прилично так подсократить. И дальше бы сокращал — но все же возраст, трудно организму военные нагрузки переносить — и микроинфаркт отправил его домой. Но это было давно — даже по меркам перехода давно, однако навыки Алексей не растерял. Да, он бы предпочел пользоваться Винторезом, но и карабин Мосина тоже для такой работы подходит неплохо…

Остаток дороги домой они прошли вообще никого не встретив (конечно, специально такой путь выбирая) и уже вечером Алексей был в десятке километров от линии фронта: именно там располагалась база спецназа. Возраст защитил его от необходимости писать «рапорт о выполнении задачи» (который каждый спецназовец писал отдельно) и ему удалось по-настоящему выспаться. А утром, причем уже часов в десять Акулич потащил его с собой к начальству: то, что было отмечено в рапортах группы, это начальство заинтересовало. Очень заинтересовало: радиоперехват показал, что Алексей подстрелил какого-то важного генерала. К сожалению, не убил, а только ранил, и ранил все же тяжело…

Генерал Крылов внимательно оглядел стоящего перед ним парня:

— Так это ты из карабина за километр фашисту в голову попал? Причем не просто фашисту… да за такое… А ты сколько фашистов-то уже успел уничтожить? Тех, что ты пострелял когда с нашими встретился, мы знаем, а до того?

Алексей Павлович задумался ненадолго, но решил что фашист — он в любом времени фашист:

— Немного, к сожалению. Подтвержденных всего восемнадцать мразей…

— Подтвержденных — это как? Кто там…

— Подтвержденных — это которых я своими руками потом потрогать смог и убедился, что они — всё.

— Ну ничего, еще увеличишь счет, какие твои годы!

— Не увеличу, товарищ генерал-лейтенант. Мне всего шестнадцать, и я уже навоевался.

— Ну… да, неволить мы права не имеем. Но за то, что ты уже сделал, награды мы не зажмем. Капитан, опросите парня насчет его… подтвержденных, представление мне через час на стол… на Красную Звезду. А за генерала фашистского и полицаев этих я сам представление напишу.

— Я лейтенант, товарищ генерал-лейтенант.

— Да, и погоны в порядок приведите, капитан. Свободны!

— Товарищ генерал-лейтенант, а можно мне сначала фамилию сменить?

Товарищ Крылов внимательно прочел лежащий перед ним рапорт еще раз, хмыкнул:

— Даже нужно. А то «орденоносец Херов» звучит как-то не очень гордо. Какую фамилию взять хочешь?

— Воронов. Это друг отца был…

— Считай, что заявление ты уже написал, я сейчас распоряжусь, через полчаса новые документы получишь. Капитан, представление пиши на Алексея Воронова! Все, идите. А ты, Воронов… ты живи мирно, сейчас наша очередь за тебя воевать. За тебя и девчонок твоих. Спасибо тебе, Алексей…

Глава 3

Следующий месяц Алексей жил у осназовцев на базе и занимался главным образом доработкой их оружия. То есть изготавливал глушители к карабинам и пистолетам, дорабатывал патроны. Ну и обучал взрослых парней стрелять из пистолета «без мушки», все же толстая трубка глушителя мушку полностью закрывала. Получалось плохо, но не потому, что у бойцов руки были кривыми, а потому, что «придуманный» пистолетный глушитель годился только для Люгера, а с этим пистолетом осназовцы близко все же знакомы не были — но они все же старались.

Алексей работал вместе с довольно пожилым (для советской армии) мастером, которому было уже пятьдесят пять, и он вообще был одноногим инвалидом — но уходить из армии он не собирался, в том числе и потому, что «где-то рядом сын мой служит». Да и выгонять его никто не хотел, потому что руки у него были золотые, он любое оружие мог очень быстро привести в порядок. И не только оружие: у Алексея на переделку одного патрона уходило минут двадцать, а старик то же самое проделывал минут за пять. Правда он не доводил «под снайперскую стрельбу» саму пулю, но среди осназовцев и снайперов, в общем-то, не было…

Больше всего Алексей жалел, что не может бойцам «дать уроки» по действиям штурмовых групп в городе, ведь очень скоро Советская армия пойдет на Витебск и Оршу, да и позже придется много городов брать — но он прекрасно понимал, что «партизана-одиночку», даже с двумя орденами на груди, никто слушать не станет. А орденов у него было уже два: один — Красную Звезду — Крылов ему вручил своей властью «за разгром моторизованной группы противника», а на самом деле — за то, что он действительно поверил, что у парня «восемнадцать только подтвержденных». А орден Красного Знамени ему вручил уже Верховный Совет «за генерала».

А когда Крылов вручал ему «Знамя», он поинтересовался:

— Товарищ… Алексей Воронов, а ты теперь чем заниматься будешь?

— Домой вернусь, буду в колхозе Красной Армии помогать. До конца войны буду, а потом учиться пойду. На врача.

— Дело хорошее, да. Вот только насчет возвращения домой… в деревушке твоей фашисты оказывается концлагерь устроили, рядом с деревушкой, а вот на месте самой деревушки нынче кладбище. А тебе на погост вроде рановато.

— А как называется та сгоревшая веска, где я со старшиной Степаненко встретился?

— Никак она не называется. То есть кто знал, тех уж, похоже и нет, а на карте она отмечена как веска приреченская номер два.

— Вот там и поживу пока, в Приреченской. Ну, как ее окончательно мы освободим. Речка — это хорошо, можно рыбу ловить и с голода не умирать, а все прочее — и выстрою, и сделаю.

— Ну смотри, а то капитан Акулич уже рапорт написал с просьбой принять тебя сыном полка и на довольствие поставить…

— Довольствие — это, конечно, неплохо. Но объедать наших бойцов я не хочу и не буду, а воевать… я же сказал, что воевать я пока заканчиваю.

— Ну смотри, орденоносец ты наш… уже Воронов. Но если передумаешь, обращайся! Даже если сильно потом передумаешь…

Передумывать Алексей точно не собирался, он уже составил собственный план дальнейшей своей жизни здесь. То есть в этой реальности, и менять его точно бы не стал. Потому что в голове своей он очень много всего для страны полезного притащил — но только «в голове», а чтобы это полезное реализовать, нужно было хотя бы в живых остаться. А на фронте от действий человека зависит все же не очень и много, ведь от бомбы или снаряда увернуться всяко не получится. Люди ведь очень хорошо научились воевать — и, в том числе, придумали очень много всякого полезного именно для сохранения жизни собственных бойцов. Ну и что? В каждой новой войне количество жертв лишь увеличивалось — потому что те же самые люди придумали еще больше всякого, чтобы бойцов уже вражеских побыстрее (и, главное, подешевле) убить.

Способов убиения или зашиты от убиения Алексей помнил много, он вообще очень много всякого помнил. Ведь его специально учили и запоминать очень много всякого, и — что тоже очень важно — в нужный момент эти воспоминания вытаскивать на поверхность…

Когда он, больше смеха ради, позвонил по запомненному номеру телефона, он все еще считал случившееся каким-то розыгрышем. Ну мало ли, допустим ему кто-то хохмы ради незаметно внушил этот номер, а во сне он и «вспомнился». Или — как сообразил парень уже после звонка — кто-то такую провокацию устроил чтобы отцу навредить, ведь Павел Воронов работал на совершенно секретном предприятии и звонок за рубеж с домашнего телефона мог соответствующие органы насторожить. Однако, похоже, народная молва о том, что «товарищ майор» прослушивал каждый телефон в стране все же была из разряда детских страшилок — и никто отца Алексея «трясти» по поводу звонка не стал.

Отца никто не стал беспокоить, а вот самому Алексею позвонила какая-то тетка и на хорошем русском языке сообщила:

— Вы позвонили по известному вам номеру телефона, и мне поручено вам кое-что передать. Когда вас можно застать дома?

Вообще-то были осенние каникулы, но на улице погода была просто отвратительной, так что бездельничающий старшеклассник просто сидел дома и главным образом читал книжки. Об этом он звонившей тетке и сообщил, а она в ответ сказала, что принесет ему «передачку» в течение получаса. И принесла, непривычного вида большой конверт из плотной желтой бумаги принесла. Даже два конверта, но — предварительно уточнив, что открывший ей дверь очень молодой человек действительно является Алексеем Вороновым, поинтересовалась, говорит ли он свободно по-английски и, получив отрицательный ответ, протянула ему конверт с надписью «NO», уточнив при этом:

— Я не знаю, куда вы звонили и мне запрещено не только спрашивать вас об этом, но даже слушать вас, если вы начнете рассказывать и расспрашивать уже меня. Я не знаю, что находится в конверте. Мой работодатель поручил мне лишь передать конверт вам и передать его просьбу прочитать то, что в нем находится, в ближайшее время. Спасибо за то, что согласились встретиться со мной и что выслушали меня. Всего вам хорошего!

Письмо, лежащее в конверте, Алексея очень заинтересовало:

«Товарищ Алексей, вы побывали в интересном месте, и я готов стать вашим гидом в следующем путешествии. Но я говорю лишь по-английски, а вы, раз вы читаете это письмо, английским не владеете. Но у вас в России есть очень хорошие учителя, в Академии Дзержинского, и они могут вас научить английскому буквально за месяц: они за месяц научили ваших космонавтов, летавших с американцами. Такая учеба будет трудна, это тяжелая работа — но вы за эту работу в любом случае получите хорошую оплату, в размере ста фунтов в сутки в пересчете на ваши рубли. Если вы согласны, позвоните по известному вам номеру и сообщите об этом. Всего хорошего, а за труд по прочтению этого послания прилагается ваша оплата, не зависящая от вашего согласия учиться. Всего хорошего, Вирджилл Торнтон».

Четыре сиреневых бумажки пока еще представляли собой довольно приличные деньги. Правда, этот Вирджилл, похоже, не представлял, что пишет он еще школьнику, причем отпетому троечнику… но с такой оплатой несколько лишних троек или даже двоек ни малейшего морального ущерба не нанесут — и Алексей снова набрал знакомый номер.

Примерно месяц ничего не происходило, и парень уже снова стал склоняться к тому, что это была чья-то странная шутка — но в начале декабря ему сначала позвонила какая-то женщина, а затем и в гости к нему приехала. Откровенно удивилась, когда Алексей сообщил ей, что разговор шел именно о нем, но все равно показала свои документы (включая диплом доктора медицинских наук) и пригласила школьника на «интенсивное обучение». Причем именно в Академию Дзержинского, где был создан специальный центр для такого обучения. Еще раз она зашла уже вечером, о чем-то долго говорила с родителями Алексея, затем сказала школьнику, что занятия начнутся в начале января…

Судя по тому, что рассказала ему мать, его «выбрали по какой-то международной программе» и отказываться нельзя, так как родители за эту «программу» получили четыреста пятьдесят рублей. А в школе какие-то чиновники уже договорились о том, что парень две недели на уроки ходить не будет — что было нетрудно, так как учителям было вообще наплевать, с какими отметками и с какими знаниями отпетый троечник эту школу закончит.

Спустя два дня Алексеяч снова навестила «первая тетка» и передала ему еще один конверт:

«Парень, мне сказали, что ты еще школьник, и это замечательно! Я потом тебе сам объясню почему. Но чтобы ты понял объяснения, тебе нужно будет усердно учиться — а там это делать будет не особо и просто, отчисляют оттуда по очень многим причинам. Но если тебя за что-то захотят отчислить, ты будешь знать за что — и уже знаешь, что в таком случае делать. Успеха! Вирджилл».

Учеба в Академии была действительно очень напряженной, там на восемь курсантов было четверо преподавателей языка, четверо врачей и человек десять «обслуги», причем в роди обслуги работали офицеры в званиях не ниже капитана. И график учебы был настолько напряженный, что «курсантов» даже домой не отпускали и учили чуть ли не круглосуточно. Алексей за три недели учебы трижды воспользовался переходом: когда его хотели отчислить на второй уже день из-за провала в каком-то психологическом тесте, которые дважды в день проходить требовалось, когда он всерьез так разосрался с одним из курсантов, до драки разосрался… но после того, как Алексей ситуацию обдумал в переходе, отчислили уже этого курсанта. А третий раз ему пришлось воспользоваться переходом из-за того, что Наталья — как раз этот доктор медицины и более чем профессиональный психолог — как-то заметила, что Алексей «выбивается из общего графика на пару дней» и очень захотела его «отдельно поизучать после завершения курса». Пришлось «вернуться» и очередной тест пройти так, «как психологи и ожидали». А еще через три недели Алексей впервые встретился в Вирджиллом и выяснил, с чего этот толстый англичанин так о нем заботиться стал…

Точно в срок началась операция по освобождению Витебска, и спустя четыре дня Алексей перебрался в «деревню Приреченскую», где рота, в которой служил старшина Степаненко, за день поставила вокруг печки избу. Хорошую такую избу, хотя и из сырого леса — но они и окна застекленные в ней поставили, м даже крышу покрыли алюминиевыми листами (и то, и другое было взято со сбитого Ю-52, валявшегося неподалеку — то есть на машине туда можно было доехать часа за два). Избу солдаты не благотворительности ради поставили, рота в атаку ходила, одев сделанные Алексеем бронежилеты — и за четыре дня боев рота потеряла убитыми лишь двоих. А сам старшина Степаненко, которому вражеская пуля попала в щиток, прикрывавший причинное место, чуть ли не больше всех на стройке старался. Бронежилеты Алексей нашил из вконец испорченного обмундирования, отправляемого в банно-прачечный взвод полка (с помощью работавших там женщин, конечно), а плитки к жилету нарезал в основном их щитов разбитых вражеских и советских пушек. Тяжеловаты получились жилеты, но народ — в особенности тот, кого эти щитки от пули спасли, это крупным неудобством не счел. А вот отблагодарить того, кто их спас от ранений или даже от смерти, сел совершенно необходимым.

Еще Степаненко оставил Алексею взятый в том, самом первом бою трофейный мотоцикл:

— Парень, тут вокруг народа вообще нет, а если вдруг в город поехать нужно будет или еще что… мы этот мотоцикл у трофейщиков не отметили, так что убытку нам не будет — а ездить на нем в роте все равно никто не способен. Трофейщикам его сейчас отдавать — так они на говно изойдут почему сразу им его не передали, так что, получается, и нам хорошо, и тебе польза будет. А если к тебе придираться кто станет, то мы подтвердим: разбитый пулями мотоцикл мы в реку скинули, а уж как ты его починил — нам то не ведомо. Так что владей!

Еще Алексею солдаты оставили пару ящиков консервов, а тетки их банно-прачечного отряда откуда-то притащили муки пшеничной полмешка — так что стало у парня и где жить, и чем питаться на первое время. Да и на будущее перспективы выглядели довольно неплохо: когда строился дом, солдаты еще Алексею огород вскопали чуть ли не в полгектара размером — и весь его засадили картошкой. Если память парня не подвела, то сентябрь сорок четвертого ожидался довольно теплый, шанс получить приличный урожай имелся — а потрудиться над увеличением этого урожая уже было кому: с ним осталась спасенная тогда девочка, которую звали Яной, и — правда, временно, «до излечения», с приказом явиться на переосвидетельствование через месяц, пятеро раненых мужиков из числа фронтовых разведчиков и двое тоже легко раненых саперов. Им всем также сухой паек на месяц выдали, так что лето обещало быть по крайней мере не голодным…

С огородом и картошкой вообще все получилось почти случайно: в начале наступления на полустанке возле того места, где Алексей с осназовцами дорогу переходил, советские летчики разбомбили фашистский эшелон. Как оказалось, с продовольствием, и два вагона там оказались как раз с картошкой. А летом дни длинные, погода была ясной — в общем, когда как раз рота Степаненко полустанок отбила, вся рассыпанная картошка густо зазеленела. Есть ее начальство тут же запретило и приказало «местным крестьянам раздать для посадки» — но с «местными» было грустновато, вот солдаты грузовик зеленой картошки и привезли для посадки. Посадили, и даже огород полили очень неплохо — и ушли воевать дальше. А Алексей, Яна и семеро солдат остались…

Школу Алексей закончил всего лишь с двумя тройками, причем тройками «древними»: по арифметике, полученной еще по окончанию четвертого класса и по географии, заработанной в восьмом. А все предметы, по которым отметки ставились уже в десятом классе, он сдал на «отлично». Конечно, за три месяца выучить курс школьных наук за два или даже за четыре года было невозможно, но если каждый день можно было растянуть почти на месяц… Алексей очень сильно проникся предложенной Вирджиллом перспективой и в переход отправлялся практически ежедневно. В том числе и потому, что очень хотел помочь британцу в деле «восстановления справедливости»:

— Алексей, — сообщил ему англичанин при первой встрече, — меня жена бросила уже довольно давно. Причем, сука, сначала сделала аборт, заявив, что не желает «разводить нищету». Она моего ребенка, сволочь, убила, а про нищету это была не совсем правда: она уже тогда крутила шашни с богатеньким проходимцем и ей только повод требовался. Ей было нужно, чтобы на развод я подал — а как только я с ней развелся, она выскочила замуж за этого прощелыгу. Да, у меня была стабильная и не самая маленькая зарплата, но она мечтала ездить не на «Остине», а на «Роллс-Ройсе», укутываться в меха и сверкать бриллиантами. А я — я с расстройства сделал крупную ошибку и потерял пару сотен миллионов денег инвесторов. Но оказалось, что я ничего не потерял, а получил то, о чем и мечтать раньше было невозможно! Моя работа была — играть на бирже, и я ее знал неплохо. Но тут уж как повезет: угадаешь ты тренд или нет. Можно и выиграть, и проиграть… но когда не гадаешь, а точно знаешь, что случится на бирже завтра — проиграть-то невозможно! Я уволился, завел свою контору… через пару лет у меня было денег достаточно для удовлетворения любых желаний. Но деньги стали для меня уже неинтересны, и я начал развлекаться иначе. За три года я пустил ее новенького мужа по миру, а теперь я просто слежу, кому она пытается продать себя в очередной раз — и она всегда остается с одними лишь долгами. Но есть проблема: с возрастом мне все труднее забираться в лимб, и мне все реже получается оставить ее с носом сразу, чтобы у нее даже шанса хотя бы пожрать в приличном ресторане не было. А ты можешь туда ходить почти каждый день, и если я тебя попрошу мне вчерашнему кое-что передать, я буду тебе очень благодарен. И с деньгами у тебя проблем уже никогда не будет, это я уж точно могу гарантировать. Хочешь, я научу тебя правильно играть на бирже, причем тут главное не наследить, нужно чтобы никто даже не догадывался, что тебе там всегда везет — а как это сделать знают очень немногие.

— Я пока не могу играть на бирже, я еще вообще-то несовршеннолетний. Да и биржи у нас в СССР вроде нет.

— Подрастешь — и начнешь. А сейчас ваш этот идиот, который страной правит, вроде разрешил вам напрямую торговать с иностранцами, так давай ты организуешь мелкую частную компанию, будешь что-то там делать и продавать моей компании, французской или шведской.

— Но я ничего делать-то не умею…

— Я тут ваш журнальчик какой-то полистал, с картинками. Там были забавные поделки из шишек, детские вроде. И если ты случайно встретишь сумасшедшего шведа, который русские шишки будет готов покупать за большие деньги… Мало ли еще чего придумать-то можно.

— Ну хорошо.

— Только тут дело такое: с собой ничего, кроме того, что было при тебе в первый раз, взять туда нельзя. И оттуда ничего вынести нельзя, все можно только в памяти носить. А запоминать тебе придется буквально абракадаюру всякую, причем запоминать много и точно. Я узнавал, эта ваша доктор психологии Наталья — практически гений, она может тебя научить очень хорошо запоминать много и быстро. Уроки я ей оплачу, но и тебе придется постараться. Согласен?

Ч Натальей Алексей две недели занимался «нормально», а получив основы технологии, начал их в себе развивать уже в переходе — и к концу третьей недели психологиня ему сказала:

— Я уже на курсах английского заметила, что ты не совсем обычный, а теперь… только я одного не пойму: если ты можешь запомнить содержимое целого учебника за день, почему ты в школе-то троечник? Ты в учебниках что ли только названия на обложках читаешь?

Да, чтобы стать отличником, Алексей вкалывал уже не по двадцать четыре часа в сутки, а часов так по пятьсот. Однако даже почти отличный аттестат в деле дальнейшего образования ему не помог — и учиться дальше он поступил в МИСИС, где конкурса вообще не было и, как шутили некоторые молодые преподаватели института, в него брали всех, кто свое имя мог без ошибки написать. И проучился там долгих четыре года…

С металлом Алексей работать умел — а металла (правда, в основном горелого) вокруг было много. Что же до разбитого мотоцикла, то с ним «все было ясно» буквально с первого взгляда: пуля пробила крышку одного цилиндра, и с таким повреждением мотоцикл, понятное дело, самостоятельно ехать ни куда не мог. Но Алексей умел работать с металлом, а металла вокруг было много — и первым делом парень вытащил разбитый мотоцикл из реки. Вытащил, осмотрел внимательно, даже частично разобрал. Мотоциклы (причем и оставленный ему, и разбитый) были довольно редкой марки BMW-71, и этот мотоцикл — в отличие от большинства прочих германских тарахтелок — прекрасно работал даже на самом паршивом бензине. Поэтому парень сильно напрягся — и отлил из остатков пробитой головки цилиндра и собранного «в поле» металла новую головку. Ее потом пришлось, конечно, долго доводить напильником — но уже в конце июля у него появился еще один… нет, не мотоцикл (раму этого мотоцикла рули тоже прилично так искорежили), а мотор, на базе которого юный комсомолец стал собирать что-то вроде небольшого трактора. Самого примитивного трактора, на раме из ясеневых брусьев — и с «разными колесами», прямо как в сказке товарища Сутеева. Не совсем как в сказке: передние и задние были все же друг на друга похожи (передние были как раз от БМВ, а задние он поснимал с разбитых «Цундапов») — но этот трактор довольно неплохо передвигался без посторонней помощи. Конечно, если был бензин, передвигался — Но Алексей потому именно за восстановление этого мотора и взялся, что он мог работать даже на самом дерьмовом бензине. И даже на не совсем бензине…

Бензин пока еще он тоже мог получить в небольших количествах, генерал-лейтенант Крылов выдал «разрешение на владение наградным мотоциклом партизану-орденоносцу Алексею Воронову» и выдал предписание «по возможности обеспечивать Алексея Воронова бензином», но возможности чаще всего в авточастях армии не было, так что он постепенно тратил оставленную ему бочку немецкого эрзац-бензина, которую ему притащили разведчики. Бензин, конечно, был такой, что советские автомобилисты на него не позарились — но и он уже заканчивался. А как выкопать полгектара картошки вдвоем с десятилетней девочкой, Алексей представлял себе очень плохо. И даже вчетвером: с Яной он в конце июля съездил в ее родную деревню и привез в себе ее мать с сестренкой (восьмилетней сестренкой): дом их немцы при отступлении сожгли, так что с парнем они уехали на новое место с радостью. Но радость — радостью, однако про огород все же забывать не стоило, а Алексей, глядя на исхудавшую (да и изначально худосочную) сельскую учительницу, понимал, что без трактора в огороде уже точно не обойтись: как раз выздоровевшие бойцы «деревню» покинули. И, кроме этих четырех человек, в радиусе километров пяти точно никого уже не оставалось…

В Институте стали и сплавов Алексей считался «талантливым разгильдяем»: на занятиях он появлялся строго через день, но материал усваивал всегда на отлично, и даже отвечал на вопросы, которые излагались на пропущенных им лекциях, так что уже довольно скоро его и в деканат перестали вызывать для того, чтобы отругать за прогулы. На втором курсе перестали, потому что его стали считать талантливым разгильдяем уже и в МАДИ. Это получилось случайно, Алексей тот же трюк попробовал проделать еще множество раз — но пришел в грустному выводу, что «так получается хорошо если один раз из ста». А получилось действительно странно: на выпускном он получил аттестат, затем повеселился с ребятами, решил, что повеселился маловато и решил это дело «повторить». Повторил, а наутро вспомнил, что совершенно не помнит, куда он запихнул аттестат в первый раз. А уже весной отец зашел к нему со странным вопросом:

— Слушай, а как ты без аттестата документы-то в институт подал? — и этот самый аттестат он при этом держал в руках. Оказалось, что его парень «в первый раз» засунул почему-то в буфет, в самый уголок на верхней полке. Реальности, оказывается, сливаются — но иногда они сливаются очень даже странным образом. Долго обдумывая случившееся, Алексей пришел к выводу, что можно такой забавной оказией воспользоваться. Не сразу пришел, он почти до самой сессии пытался повторить такой же трюк с самыми разными предметами. И получилось лишь однажды, когда он (после очередной вечеринки с сокурсниками) приволок откуда-то серебряный советский рубль и тоже «куда-то его засунул». А как раз во время летней сессии «второй» рубль и нашелся — однако, подсчитав число попыток, он решил, что овчинка выделки не стоит: проще было что угодно просто купить за невероятно высокую выручку от поставляемых в сугубо капиталистическую Финляндию игрушек из сосновых и кедровых шишек…

Ну, развлекался он как мог, пользуясь своей «уникальной возможностью», почти четыре года развлекался. А потом в глубине перехода он встретил Галю…

Глава 4

Нельзя сказать, что «изобретения» Алексея были чем-то уникальным, в советской армии уже были и «штурмовики-панцирники», ходившие в атаку прикрытые панцирями из легкой брони, и глушители на оружие имелись (правда, главным образом для наганов) — просто он выдавал «проекты» уже отработанные и «проверенные временем». Будущим временем — но раз уж попал сюда со всем багажом знаний, то было неплохо «будущее» сделать «настоящим». Алексей и делал по мере сил и имеющихся у семнадцатилетнего мальчишки возможностей — просто возможностей было ну очень немного. Тот же трактор — если его делать не деревянный с ресурсом на пару месяцев — на коленке изготовить было вообще невозможно…

Но историю парень изучал более чем углубленно, заранее изучая возможности обретения хоть какой-то «технологической базы» для своих начинаний — и кое-что интересное вспомнил. Но вспомнил «на будущее», хотя и довольно близкое, а пока счел за счастье, что ему удалось разжиться двумя наборами слесарных инструментов, брошенных немцами в какой-то полевой мастерской. И с этими инструментами он обеспечил «электрификацию» выстроенного солдатами «собственного» дома. Солдаты же сбитый Юнкерс для простоты доставки нужного для крыши и окон материала вообще целиком сюда перетащили, так что Алексей снял один из генераторов и, прицепив к нему доработанный пропеллер, поставил на вышку, изготовленную из каркаса фюзеляжа. Электричество авиагенератор давал напряжением в двадцать семь вольт конечно, но ведь и лампочки у Алексея были только самолетные, так что в доме появилось нормальное освещение. Только чтобы это электричество было круглосуточным, пришлось парню побегать и пособирать аккумуляторы с разбитой техники, но удалось набрать их довольно много (хотя их вообще все пришлось ремонтировать… заново делать в сохранившихся бакелитовых банках) — зато теперь лампочку в туалете можно было включить и в тихую погоду. Хорошо еще, что добыть серную кислоту в авторотах оказалось исключительно просто — но вот все остальное пришлось самому делать. Впрочем, даже аккумуляторов потребовалось не особо много, ведь кроме выковырянных с самолета лампочек других электроприборов в доме не было…

То есть других электроприборов было целых два: сименсовская электродрель очень непривычной формы и дрель фирма AEG с привычной пистолетной рукояткой — но обе дрели были на двести двадцать вольт, а потому пока бесполезны. Когда Алексей нашел вторую дрель, он усмехнулся, вспомнив, что согласно «официальной истории» такую дрель придумали Блэк и Декер, хотя AEG такие начала выпускать серийно лет за десять до американцев — и ему досталась дрель аж десятого года выпуска. Но дрели он даже проверить не мог на предмет работоспособности, так что они просто лежали в ящике верстака и ждали своего времени.

В конце сентября с огорода собрали картошку, и ее получилось довольно много. То есть ее получилось собрать очень много для четырех едоков, по прикидкам даже больше двадцати тонн — но, к сожалению, это был практически единственный сельхозпродукт, которым предстояло кормиться всю зиму. То есть еще было насушено довольно много грибов (под алюминиевой крышей на чердаке летом было настолько жарко, что грибы за день высыхали), а еще периодически в речке ловилась разнообразная (и все же мелкая) рыба, однако других продуктов вообще не было. Из скотины у селян была лишь та самая флегматичная лошадка, на которой полицаи хотели Яну увезти (ее уходящие бойцы парню оставили, точнее даже не ему, а Яне — осназовцы именно девочку обозначили в своем рапорте хозяйкой животины), а в обозримых окрестностях вообще ни у кого никакой скотины не было. Так что Алексей радовался и тому, что зимой просто голодать не придется…

Скорее всего не придется, ведь в окрестных деревушках тоже народу осталось еще немало — а там с продуктами было довольно печально. Совсем печально: картошку там мало кто посадить успел (да и сажать, откровенно говоря, было нечего), прочими культурами вообще никто не заморачивался, даже не столько из-за отсутствия семян, сколько из-за невозможности хоть как-то обработать землю. Нечем было землю вскапывать и пахать, потому что почти везде немцы даже простые лопаты у мужиков (точнее уже у баб оставшихся) отобрали. А когда немцев окончательно из Витебской области выгнали и власти хоть какой-то сельхозинвентарь в область завезли, заниматься огородами стало уже поздно — и народ из деревень частью потянулся в город в надежде там найти какую-то работу, дающую шанс не помереть за зиму с голода, а большинство вообще отправилось на восток — кто к дальним родственникам, а кто — просто «на удачу в сытые края». Ага, в сытую Смоленщину например…

И в окрестных деревнях остались лишь самые немощные — и очень немного людей исключительно трудолюбивых и надеющихся на то, что уж на освобожденной земле они смогут со всеми проблемами справиться. Но «контингент» в целом был ну очень «специфический»: в основном старики возраста сильно за полста лет и столь же древние бабки, присматривающие за малышней лет так до десяти. И как они собираются здесь и сейчас выживать, Алексею было совершенно непонятно…

Однако то, что было непонятно «молодому экс-партизану», было хорошо понятно руководству области — и первым делом в освобожденные деревни была завезена в приличных количествах соль. А еще завезли довольно много бочек, так что оставшееся население дружно занялось засолкой тех же грибов, которых было в лесах очень даже немало. Алексею тоже привезли немаленький такой ящик соли и пяток бочек, и одну девчонки уже успели заполнить грибами — однако все же условия предоставления всего этого были довольно жесткими, все же война — она еще не затихала и кормить стране требовалось очень много народу, так что половину готового продукта требовалось отдать в заготконторы, обустроенные во всех райцентрах. Но это было все же лучше чем ничего — но опять-таки, лишь местами лучше.

Потому что даже грибы собирать было опасно, в лесах валялось очень много всякого крайне неприятного — и почти каждый день кто-то в районе подрывался на разбросанных по лесам минах и снарядах. И парень очень радовался тому, что вокруг его «деревни» боев почти и не было, так что хотя бы здесь никто не подорвался, хотя «шансы были».

Шансов погибнуть было очень много и у самого Алексея — просто потому, что он-то сам за грибами не ходил, но постоянно мотался туда, где бои шли уже всерьез — собирая «битый металл». На гужевом транспорте мотался, так как избытка бензина у него точно не наблюдалось, но и растущая гора всякого железа возле дома у него особой радости не вызывала. Потому что в планах у него было много всякого интересного — но даже заныкать в рембате «дважды трофейную» (а потому неподотчетную) газосварку у него не получилось: ее как раз забрали на обустроенный в Витебске заводик по ремонту сельзозтехники. Очень интересный заводик: сельхозтехники в области вообще не было, а вот заводик по ее ремонту уже был — и на заводе этом из собираемого на полях сражений металлолома рабочие пытались изготовить хоть что-то, в сельском хозяйстве нужное. Первым делом там наладили выпуск лопат, тяпок и кос, а осенью начали и простенькие плуги делать. Потому что товарищ Пономаренко пообещал, что «скоро и лошади будут». Лошадей действительно в середине сентября в деревни привезли: маленьких каких-то и лохматых, но колхозники разбирать их не бросились: очень мало кто успех хоть немного сена для них запасти. С другой стороны и «избытка предложения» не было, на всю область лошадок завезли что-то под сотню…

А приреченцев в сентябре стало больше: мать Яны уговорила перебраться в Приреченское двух баб из своей старой деревни (с пятью мелкими детишками), а еще к Алексею перебрались два демобилизованных (по ранению) бойца из рембата, чьи дома еще оставались на оккупированной территории. Причем бойцы к нему поехали «с умыслом»: Алексей в рембате не только щиты пушечные газосваркой резал, но и пару раз помогал в ремонте разбитых автомобилей — и солдаты решили, что такой умелый парень поможет и им для своих деревень какую-то технику из обломков собрать.

Деревенские бабы с собой принесли всякого очень немного: кое-какую посуду, минимум одежды — и три мешка лесных орехов. И Алексей понял наконец, что означает термин «каленые орехи»: бабы прогрели печку до «хлебного» уровня, а потом лещину просто выдерживали в этой печке чуть больше часа. Пояснив недоумевающему парню, что так орехи (ставшие после такое обработки коричневыми) дольше не портятся и не прогоркают, а если в каком-то вредитель и завелся, то там же и сдохнет, не заразив своими потомками остальные орехи. Очень ценное знание, ведь в окрестных лесах лещины было немало. Точнее, знание это в следующем году скорее всего пригодится — но, как он уже давно усвоил, «лишних знаний не бывает». Знаний — не бывает, но сейчас такие знания были куда как менее важны, чем вопросы прокорма всех приреченцев — да и не только их одних.

Алексей историю изучал довольно глубоко (хотя в основном историю более позднюю, глее-то с середины пятидесятых) и теперь его очень сильно удивляло, что советские историки вообще как-то пропустили те трудности (и героизм людей, с этими трудностями боровшихся), которые возникли на только что освобожденных от фашистов территориях. У людей ведь вообще ничего не было — но они буквально «из ничего» создавали что-то, позволяющее им не только выжить, но и стране — и воюющей армии — много чего дать. А когда он лично все это увидел и прочувствовал, то лишь сильнее захотел этим людям помочь…

Однако в стремлении людям помочь он был не одинок. Товарищ Пономаренко, оказывается, приехал в Витебск изучить текущее положение в республике — и ему сильно не понравилось то, что оставшееся местное население себя даже прокормить было не в состоянии. В результате проведенного по этому поводу заседания мелкие партийные и комсомольские функционеры рванули «изучать вопрос на местах» и один комсомолец заехал даже в еще не отмеченную на картах Приреченскую. Узнав, что в «деревне» проживает всего лишь шестеро относительно взрослых и куча мелких детишек, он тяжко вздохнул, но сказал, что по поручения Пантелеймона Кондратьевича колхозники могут получить в городе кое-какую живность на развод. И, что-то в уме посчитав, выписал Алексею ордер на десяток цыплят, с грустью прокомментировав передаваемую парню бумажку:

— Эх, было бы вас хотя бы человек двадцать, то получили бы ордер и на поросенка. Или если бы у вас в селе орденоносцы демобилизованные по ранению проживали…

— А если не по ранению орденоносец, тогда им поросенка не положено?

— А не по ранению — так они все на фронте.

— Не все, вот у меня ордена уже есть, но я не на фронте, поскольку лет мне едва семнадцать стукнуло.

— У тебя ордена?

— Наградные листы показать? На, смотри…

— Ну ты, парень… герой! И молодец. Но на орденоносцев я ордера выписывать права не имею, это в военной комендатуре делают… погоди, я тебе справку-то напишу, что ты тут живешь и скотины никакой не имеешь в деревне. Ты с этой справкой в комендатуру постарайся пораньше приехать, поросят-то там не особо много. А ехать тебе в Витебск сколько, дня два? — он махнул готовой в сторону щиплющей траву лошадки.

— Часа два, у меня мотоцикл есть. Официальный, наградной, ты не думай.

— Я и не думаю. Тогда бери бумагу и сейчас же езжай: по приказу товарища Пономаренко поросят утром привезли… десятка три, так что если сегодня, то точно успеешь своего забрать…

Поросенок — это уже серьезно, так что Алексей посадил в коляску мотоцикла Яну и рванул в город. В свалившейся в реку машине немцы перевозили всякое барахло, и оттуда он выудил два десятка шерстяных одеял — из одного из которых он сшил девочке теплую куртку с капюшоном и штаны, так что ее с первого взгляда и за девочку было принять нельзя. Но когда мотоцикл остановился у комендатуры, часовой тут же узнал, кто сидит в коляске: когда он попытался приехавших прогнать, заявив что «тут стоять не положено», Яна ответила, что приехали они по распоряжению товарища Пономаренко и она всех, кто попробует этот приказ оспорить, просто пристрелит на месте. А когда часовой с усмешкой спросил, уж не из пальца ли девочка это проделает, Яна вытащила подаренный ей Алексеем браунинг. Часовой тут же сорвал с плеча винтовку…

Но стрелять никому не пришлось: в этот момент на крыльцо вышел генерал Крылов:

— Что тут… а, партизан… Воронов, ну что, решил передумать?

— Нет, мне комсомольский работник сказал, что колхозникам живность раздают на развод, а орденоносцам даже поросят можно получить.

— Вот тебе — точно можно.

— Это что тут у тебя происходит? — спросил генерала вышедший из двери на улицу крупный мужчина, глядя на Яну, сидящую в коляске мотоцикла с пистолетом в руках.

— Это, Пантелеймон Кондратьевич, человек известный и с любой стороны очень достойный. Партизан Херов, это он генерала Пфайффера из карабина за километр подстрелил… чтобы сестренку спокойно через дорогу перевезти. Ну и не только его, а сейчас за поросенком для своего… колхоза приехал.

— Партизан? А чего ты его обругал?

— Не обругал, фамилия у него… была такая, а сейчас он Воронов.

— Хм… не припомню.

— А он один партизанил, сам по себе. Неплохо партизанил, мы проверили. Стреляет как снайпер, у него только подтвержденных, если генерала не считать недострелянного, двадцать шесть… или двадцать семь плюс четыре полицая. Два ордена по праву носит.

— А почему…

— Ему семнадцать всего.

— Ясно. Партизан, а вы там… поросенка-то мы на развод даем, но если у вас у самих есть нечего…

— Поросенка прокормим, и даже не одного прокормим: у нас лошадь, так для нее сена накосили в запас на три года.

— Точно прокормишь? Давай сюда ордер, двух возьмешь. Свинку и кабанчика, на развод, понятно?

— Понятно, только я за ордером и приехал, сказали орденоносцам его в военкомате получать нужно.

— Ну так иди и получай… вместе пойдем, я распоряжусь. А ты, сестренка, пистолет убери, не тронут твоего партизана, — с улыбкой глядя на девочку, распорядился Пономаренко. — Тебе-то еще поросят домой везти, а они оружие не особо любят…

Выдачу поросят вписали в тот же ордер, который комсомольский деятель выдал Алексею на цыплят. Отдельно по этому же ордеру он с Яной и цыплят получил, правда не десяток, а всего шесть: пожилой боец, из выдававший, с грустью пояснил, что партком распоряжение свое поменял утром так как на все колхозы цыплят точно не хватит. Но и это было уже неплохо — а вот чем их кормить, Алексею было не очень понятно, но мать Яны сказала, что с этим она справится.

Вот что Алексей в старой реальности не изучал, так это сельское хозяйство. Как-то ему и в голову не пришло, что такие знания могут пользу принести, да и времени на эту науку у него не было, потому что он совсем иные науки осваивал. Сначала осваивал работу со сталью и сплавами, затем — работу с моторами и автотранспортом, а после этого…

Вирджилл ему рассказал, куда в переходе можно ходить на прогулки, а Йенс, с которым Алексей познакомился немного позже, очень популярно объяснил почему гулять можно только там:

— В чистилище, если верить Елене, как-то хитро перепуталось пространство и время. Точнее — если я верно понял ее испанский — две пространственных координаты там заменились на две координаты времени, а по одной остались такими же, как у нас. Но поэтому идти вперед по временной координате — то есть вправо от входа в наш общий дом — нельзя, ведь будущее ни у нас, ни там еще не настало и если попытаться пройти туда, то ты просто исчезнешь. А вот назад по времени — то есть влево от дома — ты можешь ходить сколько угодно… но не совсем, а только — я всего лишь говорю то, что написала Елена — до того места, где… когда ты появился на свет. Но ты почувствуешь, когда к этому месту приблизишься: станет очень холодно. Так что как только почувствуешь холод — поворачивай обратно и беги изо всех сил. И, кстати, это всех, кто там оказывается, касается: там можно встретить… путешественников, которые зашли в чистилище гораздо раньше — но ты сможешь вернуться туда, откуда вышел, а они с тобой пройти не смогут, так как их будущее еще не настало. Зато в обратную сторону они могут пройти гораздо дальше… хотя это и не особо важно: Елена писала, что шанс встретить кого-то из прошлого крайне мал.

— А Елена — это кто?

— Елена Пенья-и-Ернандес, испанка. Она физик крупный, нобелевский лауреат…

— Что-то я про такую не слышал…

— Она стала нобелевским лауреатом не в нашей реальности. Но это неважно. Она изучала много лет чистилище, почти всё про него знает. То есть всяко больше любого другого человека… знала. Она умерла еще до того, как ты туда попал. Но она все, что узнала, записала.

— А где почитать?

— Ее дневник там же, в чистилище. Такая толстая синяя книга. Но мне кажется, чтобы понять ее записи, нужно лет двадцать физику изучать.

Алексей эти слова Йенса — который был вообще-то довольно известным инженером-двигателистом — запомнил…

С жильем в деревне осенью стало уже довольно неплохо: Алексей при помощи «взрослого населения» своей деревушки вокруг двух оставшихся печек построил дома уже землебитные. Паршивые, то есть с окнами в домиках было не особо шикарно, но дома получились все же достаточно теплыми для того, чтобы можно было в них зиму пережить. А то, что в них имелось всего лишь по одному небольшому окошку, в которых вместо стекол был вставлен плексиглас, снятый с разбитых самолетов, было и вовсе не страшно: все же никто не мешал при необходимости и лампочку электрическую зажечь. Правда, с проводами пришлось все же помучаться и проводка между домами была выполнена вообще из колючей проволоки — но на такие мелочи никто и внимания не обращал.

Кроме двух новых жилых домов была еще выстроена небольшая конюшня, теплый свинарник — а для кур к первому дому была сделана пристройка, в которой демобилизованные бойцы тоже печку соорудили. А еще Алексей выстроил небольшую мастерскую, в которой он собирался ремонтировать всякое ценное имущество. Но пока лишь собирался — нечем это всякое ремонтировать было, потому что парой молотков и напильниками много не наремонтируешь.

Но это пока не наремонтируешь, однако парень вместе с рембатовцами очень тщательно к этому готовился: получив вторую лошадку, они постоянно ездили по ближним и дальним окрестностям собирая все, что «плохо лежит» — а «плохо лежало» еще довольно много всего. Конечно, все самое «интересное» советские трофейщики уже собрали, но довольно много разного валялось там, куда трофейные команды еще не добрались (и даже вряд ли доберутся в обозримое время), так что лошадкам периодически приходилось изрядно напрягаться, перевозя довольно тяжелое железо. И один из демобилизованных солдат — Егор Веснин — у Алексея с некоторым удивлением поинтересовался:

— Лёш, а зачем мы моторы-то с самолетов фашистских к себе тащим?

— Мы не моторы тащим…

— А это вот что тогда?

— Это — всего лишь большой кусок алюминия. Ты на мотоцикл внимательно посмотри, или на трактор наш: на моторе головки цилиндров из чего сделаны?

— Ну да… но ведь моторов-то таких у нас и нет.

— Моторов пока нет, а вот чугуна всякого уже завались. И прочего металла, так кто нам помешает самим такие моторы сделать? Вы же здесь зачем остались: хотите для своих уже колхозов трактора подготовить…

— Было бы неплохо, но уж лучше попробовать грузовики как-то починить, их тут все же немало валяется.

— Егор, все, что починить можно — или с чего хоть какие-то части снять для ремонта других машин — трофейщики уже забрали. И моторы забрали, и колеса — а вот с битыми самолетами никто возиться уже не хочет. Потому что и валяются они там, куда хрен кто пройдет, и на запчасти они тоже никому не нужны: наши-то на немецких самолетах не летают. Ну а мы люди не ленивые…

— Ну и что ты из этих обломков делать собираешься? Трактора с самолетными моторами? Так моторы тоже уже… того.

— Еще раз: вы сюда за тракторами пришли — и трактора вы для себя сделаете. Это будет, конечно, не очень-то и просто, но, как говорили древние индусы, дорогу осилит идущий.

— Но к тракторам моторы… ведь мотоциклы-то все, даже самые разбитые, уже наши трофейщики собрали…

— Так, остановись. Мы уже одного алюминия собрали всякого тонны полторы, а уж железа у нас вообще немеряно. Так что мы пока коллекционировать фашистские поделки закончим и займемся уже настоящим делом. Глина у нас хорошая, я бы даже сказал, огнеупорная… то есть не то, чтобы по-настоящему огнеупорная, но в темноте за третий сорт сойдет. С провиантом у нас все неплохо, с голоду за зиму не вымрем — но просто на печи сидеть и еду на дерьмо переводить мы не будем: время сейчас не то. А чтобы у нас было чем заняться долгими зимними вечерами, мы завтра снова займемся строительством.

— И что строить будем?

— А строить мы будем вагранку. Знаешь, что это такое?

Еще когда Алексей учился в МИСИС, он записался в «студенческое конструкторское бюро» — которое на самом деле ничего особо нового не конструировало, а по заказам предприятий «адаптировало под местные условия» давно уже известные конструкции. И одной из наиболее востребованных конструкций были как раз небольшие вагранки, позволяющие плавить до сотни килограммов чугуна в час — и именно такую печь Алексей в своей деревне строить и собрался. Но чтобы печка эта все же приносила хоть какую-то заметную пользу, нужно было и много другое заранее запасти — например, песок и глину для изготовления литейных форм. Но это как раз было самой несложной задачей — а вот чтобы из получившихся отливок можно было изготовить хотя бы самый простенький мотор, нужны были хоть какие-то станки (причем Алексей знал, какие именно) — и поэтому перед тем, как заняться постройкой печки, он с новыми товарищами отправился на добычу оборудования, а операцию по его добыче он назвал «походом за полезными утопаемыми». Ну а чтобы «поход» этот увенчался успехом, Алексей снова съездил в Витебск и там довольно долго разговаривал с Пантелеймоном Кондратьевичем…

Глава 5

Вообще-то Алексей собирался поговорить с ребятами из обкома комсомола, но когда он подъехал к зданию обкома, он столкнулся у дверей с товарищем Пономаренко, который зачем-то снова заехал в Витебск. Пантелеймон Кондратьевич его узнал:

— Что, партизан, какие-то проблемы у тебя в деревне нарисовались? Давай, выкладывай. Сможем — поможем, но ты и сам понимать должен: много тебе мы не дадим, у нас таких деревень…

— Да, я за помощью приехал, но помощь мне нужна не материальная.

— Духовная, что ли? Так это тогда тебе не к нам…

— Да нет, мы там в деревне кое-какое производство решили наладить, но для того, чтобы это сделать, мне нужно кое-что со дна Двины достать, в Бешенковичах.

— Тебе разрешение нужно на проезд? Или бензин для мотоцикла попросить хочешь?

— Мне люди нужны, штука-то тяжелая, и ее потом мне до своей деревни дотащить как-то нужно.

— И что же ты в реке ловить собрался?

— Там я для себя грузовичок один немецкий притопил… давно еще, в сорок втором, а сейчас он мне срочно понадобился.

— А лошадей тебе не хватит? Тут из Монголии еще лошадок прислали, а с бензином…

— А мне бензин не нужен, мне грузовик этот нужен, точнее то, что в нем лежит.

— Ну-ка, поподробнее давай…

— Там потоплена передвижная ремонтная мастерская немецкая, в которой три очень нужных мне станка.

— Очень интересно, а зачем тебе станки-то в деревне?

— Мы мастерскую уже выстроили, и как станки поставим, то сразу будем в ней трактора небольшие делать. Сейчас в деревнях пахать не на чем, а лошади монгольские пользы следующей весной всяко не дадут, их сейчас кормить нечем, если в деревнях их и разберут, то до весны они хорошо если вообще все не околеют. А трактор сена не просит…

— Зато он керосин просит, а у нас с топливом…

— У меня на мотоцикле мотор просит бензин. Но я его просьбы не слушаю, и он у меня вообще на скипидаре ездит. Рычит, плюется — но ездит. И трактор с таким мотором так же ездить будет, в него можно вообще хоть древесный спирт заливать или даже керосин, на треть таким спиртом разбавленный.

— А моторы с каких мотоциклов снимать будешь? Или, думаешь, немец тебе мотоциклы станет эшелонами гнать?

— А мне станки и нужны чтобы моторы делать. Металл есть, его на пару сотен моторов хватит, будут станки — к посевной мы минимум сотню тракторов таких сделаем.

— Трактора и в армии нужны будут…

— Такие — точно не нужны. У них скорость как у пешехода, причем уставшего — но пахать или там картошку убирать с ними — самое милое дело.

— Ты хочешь сказать, что в деревенской мастерской можешь сделать трактор? Да еще не один?

— Могу, но только если станки будут. Давайте так сделаем: вы мне поможете этот грузовик с мастерской из реки вынуть, а я к первому марта пригоню вам пару готовых тракторов. Не пригоню — заберете у меня мастерскую, а пригоню — мы дальше разговор продолжим, трактора-то после войны очень много где лишними не окажутся.

— А ты, говоришь, уже один трактор сделал. На него посмотреть-то можно?

— Конечно. Садитесь в коляску, я вас отвезу и сами все увидите. Потом назад… нет, сначала нужно будет все же бензина в бак мне залить, а то скипидара у меня только на один конец осталось…

— Так, мотоцикл ты здесь оставь, вон, во двор его загони под навес, за ним присмотрят. На моей машине поедем, посмотрю, что ты за трактора делать собрался. Но учти…

— Уже учел.

— Черт, у меня же… значит так, я сейчас к тебе человека пришлю, с ним съездишь и все ему покажешь. Он как раз комсомолец, с ним ты проще общий язык найдешь…

Общий язык с комсомольцем нашелся, и уже этот комсомолец занялся вытаскиванием грузовика со дна реки. Понятно, что сам Алексей этот грузовик не топил — но кто его умудрился потопить, было неясно. Его нашли уже в начале шестидесятых, когда прорабатывался проект строительства Витебской ГЭС и русло стали тщательно изучать, тогда же и вытащили из реки — и удивление вызвало лишь то, что станки не особенно сильно и проржавели. То есть все же они пошли в металлолом, но Алексей надеялся, что за пару лет — а выяснилось, что грузовик затонул где-то весной сорок второго, когда сорвался паром в Бешенковичах (нашлись еще живые свидетели) — пока еще можно восстановить до рабочего состояния. Оказалось, что он в этом не ошибся, три станка вообще заржаветь не успели. А кроме самой передвижной мастерской из реки выудили и прицеп с небольшой электростанцией, от которой все станки должны были работать. То есть на электростанции генератор крутил бензиновый мотор, что представляло собой определенную проблему — однако как ее решить, Алексею было известно. Он эту задачку подробно разобрал еще во время обучения в МАДИ. Конечно, решение было, мягко говоря, само по себе проблематичным, но если мастерскую получится обеспечить электричеством без бензина, то и эту проблему можно и нужно было решить.

С одной стороны решение казалось очевидным, и оно уже довольно широко применялось: вместо бензина использовать дрова, сжигаемые в газогенераторе. Однако те, кто это решение продвигал, как-то забывали уточнить, что топки лучших автомобильных газогенераторов полностью прогорали через несколько десятков часов и их ремонт влетал в изрядную копеечку. И даже если топки изготавливались литыми из высококачественных нержавеющих сталей, то они все равно выдерживали хорошо если пару сотен часов работы. А нынешние, изготавливаемые в лучшем случае из восьмимиллиметрового «котлового» железа с помощью сварки, могли и через двадцать часов работы прогореть. И это при том, что самый простой такой генератор состоял и пары сотен разных деталей — то есть в мастерской такой точно за разумное время сделать не выйдет.

Правда, сам Алексей имел в виду газогенератор не автомобильный и вообще «древний», вроде патент на него был выдан в СССР еще в конце двадцатых — и этот агрегат вообще варился из двух труб. То есть там еще кое-что по мелочи приваривалось, но такой — исключительно простой в изготовлении — в мастерской сделать было уже возможно. А так как на автомобиль его ставить никто не собирался, то топку на нем можно было сделать из огнеупорных кирпичей и проблема прогара вообще исчезала. Причем придуман он был не для того, чтобы конструкцию упростить или эффективность поднять, а чтобы резко сократить в генерируемом газе количество смол, способных очень быстро загубить любой мотор. Но тогда, в двадцатых, агрегат не «взлетел»: ему для работы требовались не только дрова, но и много древесного угля, что делало его использование (в качестве автомобильного генератора) крайне неудобным. Но для «стационара» уголь нажечь было вполне возможно, особенно когда вокруг много леса, а работы для людей особой и нет — так что с товарищами Алексей начал одновременно строить и вагранку, и газогенератор. Причем строил он это, про себя постоянно хихикая: чтобы любая из печек работала, нужно было обеспечить довольно сильное дутье воздуха в них — а для компрессоров требовалось электричество. Которое (вместе с небольшими турбокомпрессорами, снятыми все с того же «Юнкерса») бралось с аккумуляторов ветровой электростанции. Пока бралось: Алексей все же надеялся, что с его знаниями и опытом он и утопленный бензиновый электрогенератор запустить все же сумеет.

Втроем все намеченное выстроить у них вряд ли бы получилось, но комсомольский босс, которому Пантелеймон Кондратьевич велел «помогать юному партизану в работе над тракторным производством». Просто мобилизовал три десятка городских комсомольцев (которым в городе все равно было просто нечего делать) — и в середине ноября, когда к Приреченской притащили на буксире немецкую мастерскую, все задуманное уже было выстроено. И даже было запасено довольно много древесного угля, для которого комсомольцы выстроили отдельный (землебитный, чтобы уменьшить вероятность пожара) сарай. Так что осталось просто все это хозяйство запустить… ну а как «из ничего сделать трактор», Алексей хорошо знал. Потому что все это он довольно неплохо изучал «в прошлой юности». Он вообще столько всякого разного изучал, что иногда и сам удивлялся — а занялся он «накоплением знаний» из-за того же перехода. То есть не из-за него, но… из-за него.

После того, как Йенс ему довольно подробно рассказал, где в переходе можно безбоязненно ходить, Алексей стал часто просто гулять там, изучая «доступные окрестности», и во время очередной прогулки он неожиданно встретил молодую улыбающуюся девчонку. Причем неожиданным было как раз то, что она улыбалась: он уже с довольно многими «постоянными обитателями перехода» встречался, но все они были какими-то… мрачными и безэмоциональными, а девчонка просто валялась на большой каменном столе возле крошечного магазинчика и улыбалась, периодически что-то вроде даже напевая. Еще было немного странно, что обета она была все же не в купальник, а… скорее, в белье, причем довольно старомодное.

— Привет, — поздоровался с ней Алексей, почему-то даже не ожидая ответа. Но девчонка, все так же с улыбкой на лице, повернулась к нему:

— Сам привет. Ты тоже через переход сюда в гости пришел? А из какого года? Мне рыжая тетка сказала, что сюда из разных лет люди ходят… то есть я так ее поняла: ее английский был наверное не лучше моего, а других языков я вообще не знаю.

— Через какой переход?

— Ну такой, как подземный, только круглый… хотя эта тетка сказала, что у каждого он по-своему выглядит…

Они тогда проговорили часа два, а затем девочка, сказав, что ее Галей зовут, поторопила его вернуться:

— Ты сейчас возвращайся, а завтра снова приходи. Я тут каждый день… теперь, тут хорошо. У нас декабрь и холодно, а я вообще загораю на солнышке. Но только сейчас уходи, ладно? Тетка говорила, что если вовремя не вернуться, то снова в тот же день попасть уже не выйдет, а мне одной тут плохо. Только ты обязательно приди, хорошо? Я буду очень сильно ждать.

Алексей снова пришел, и снова, и снова. И где-то через пару недель (если так можно было говорить о времени в переходе) у него с Галей начался безумный медовый месяц. Даже не месяц, они купались в счастье, как потом подсчитал парень, шестьдесят семь дней. Но Галя его каждый раз упорно гнала обратно, и наконец Алексей не выдержал:

— А давай мы здесь вместе уснем! И проснемся вместе, и я буду с тобой и в настоящем мире, мы женимся, детей заведем… — в определенном состоянии мозг почему-то отключается и до парня не дошло, что вернувшись с девушкой, он станет мелким мальчишкой. Но Гадя его попытку отвергла на корню:

— Нет!

— Почему нет?

— Потому. Потому что там я толстая и некрасивая…

— Но я же не из-за внешности…

— А еще я там лежу в больнице. И врачи говорят — они думали, что я сплю, но я не спала — что там я не доживу даже до Нового года. А Новый год у меня уже меньше чем через неделю…

Тогда он постарался Галю расспросить обо все подробно, но она отвечать отказалась:

— Какая разница? Мы с тобой здесь, и у нас здесь целая вечность!

Но вечности на получилось: на шестьдесят восьмой день Гали на обычном месте не оказалось, а на столе сидела большая светло-серая дымчатая кошка… А прилетевший по просьбе Алексея в Москву Вирджилл с грустью сказал:

— Парень, если вместо кого-то там появляется кошка, то значит этот кто-то здесь, у нас, уже ушел. Ушел, превратившись там в эту самую кошку. Рыжая, которую ты каждый раз кормишь — это Елена… а теперь ты будешь кормить и Елену, и свою Галю…

— Это волшебство какое-то?

— Нет, парень, это физика. Елена в своем дневнике все подробно про кошек написала… то есть я думаю, что подробно: дневник-то на испанском, а я его не знаю. Но Йенс говорил, что там про кошек отдельная глава страниц на пятьдесят, да еще с рисунками…

Йенс, когда Алексей обратился с расспросами к нему, лишь неопределенно хмыкнул:

— Я, как швейцарец, говорю по-немецки и по-итальянски. Еще английский мы все в школах учили, а испанский — он все же на итальянский немного похож. Но лишь немного: я кое-что прочесть могу — но с большим трудом, да и понимаю одно слово из трех. Вирджилл не наврал: там есть огромный раздел про кошек, но я его не читал, да и зачем? Елена нам все нужное рассказала…

Алексей тогда снова обратился к тем специалистам, которые его обучали сначала английскому, а потом и немецкому (все же английский у Йенса был довольно ограничен) — и за три месяца изучил испанский. То есть за три «реальных» месяца, и к концу обучения он уже почти весь дневник Елены прочитал. Про котов там действительно было многое написано, но в основном этот раздел был вообще не про кошек. Елена отметила, что после первого перехода у человека возникает какая-то «энергетическая связь» с этим странным местом, и именно поэтому путешественник всегда попадает в то же самое место и в том же облике, а насчет кошек она написала, что когда в главном мире человек умирает, то эта связь «повисает в пространстве перехода» и притягивает к себе как раз кошек. Там еще много чего было написано про «энергетическую связь», с кучей формул каких-то, но Вирджилл прокомментировал рассказ Алексея очень коротко:

— Это все чушь, там просто человек превращается в кошку. Живой человек там превращается в человека, а когда человек умирает, у него не хватает сил целиком перейти в лимб — и переходит лишь какой-то частью. Небольшой, как раз размером с кошку… Не читай эту книжку больше, физики — они вообще все ненормальные, им бы только про поля какие-то, каких никто почувствовать не может, порассуждать…

Про Галю Алексей успел выяснить там немного: она рассказала, что поступила в один из самых престижных институтов Москвы и моталась туда из Подмосковья каждый день, тратя на дорогу по два часа в один конец. А еще она ему и фамилию свою сказала… Когда у человека есть много денег и острое желание, то найти можно практически любого человека, причем найти даже в недалеком прошлом — и летом у него был и ее адрес, и даже медицинская карта. А один из лучших врачей Москвы, посмотрев эту карту, заметил:

— Ну да, это приговор. Удивительно, что эта девочка вообще до семнадцати дожила, ведь любая простуда после… определенного возраста ее должна была гарантированно в могилу отправить…

Родители Алексея совершенно не поняли, когда он после окончания четвертого курса МИСИС забрал документы и поступил на первый курс другого, все еще очень престижного института. Причем не поняли не то, что он сменил институт, а почему он поступил на первый курс, а не попробовал зачесть по крайней мере предметы за первые два курса — ну или хотя бы за первый, ведь физика и математика везде были вроде бы одинаковыми. Но он ведь и сказать им не мог, что Галя ему посоветовала институт сменить чтобы «получить настоящие знания»:

— Учебники-то у нас одни и те же, верно. Только физику написали препы из нашего института.

— И что?

— И то. Даже в университете курс читают по этому учебнику, стараясь что-то слишком сложное пропустить и предмет облегчить. А у нас физику читают те, кто этот учебник берет в качестве эдакого упрощенного скелета курса, и на него как бы наращивают новые мышцы — то есть дают нам гораздо глубже, чем в учебнике самому прочитать можно. Причем так они читают физику на всех факультетах и у нас выпускник-автоматик или программист физику знает лучше чем выпускник физфака университета. В работе ему это, может, и не пригодится — но вот мозги у него для чего угодно будут сильнее натренированы…

— Ну ты скажешь тоже: спец по автоматике будет знать физику лучше физика. Так не бывает.

— Бывает. Нам физику начинают с первых дней читать, а чтобы понимать физику, оказывается нужно хорошо знать матанализ — и физики нам сначала именно основы матана и дают. А потом нам уже читают матан и дифуры, на следующих курсах уже — но мы-то знаем, для чего эти дисциплины используются и как бы глубже вникаем, повторяем более тщательно ту же физику. Нам препы по матану так про всякое и говорят: физический смысл этой формулы… — то есть мы и на матане физику, получается, учим. И вот у нас физику все знают так после выпуска, как какие-нибудь кандидаты физических наук, обученные в универе…

А чтобы понять написанное Еленой, нужно — как говорил Йенс — физикой заниматься лет двадцать. Но если учить ее в этом институте и дополнительно использовать время в переходе…

Наталья — доктор психологичнских наук — за отдельные деньги научила Алексея довольно многим трюкам по части запоминания всякого. В том числе и как запоминать много страниц произвольного текста буквально за минуты. Правда она все же предупредила:

— Я не знаю, зачем тебе это вообще может понадобиться, ведь человек такой текст может удержать в памяти всего лишь несколько часов, а потом полностью его забудет. Ты даже сможешь текст записать дословно — через четыре часа или даже через шесть, но ведь и это не поможет его удержать в памяти. Эту технику используют для очень специальных целей…

— У меня как раз специальные цели: иногда получается пролистать конспекты преподавателей, которые они готовят для своих лекций или семинаров, и если я из смогу для себя вернувшись домой записать, то потом уже, на занятии по этой теме, я смогу выглядеть отличником…

— Не уверена, что ради подобного выпендрежа стоит так издеваться над собственным мозгом.

— Стоит. Меня в таких случаях не особо сильно тиранят когда я лекции или семинары пропускаю, а мне сейчас слишком часто приходится этим заниматься. Я же неплохой программист, подрабатываю в компашке, которая какие-то биржевые программы для буржуев, а там ставятся очень жесткие сроки. Но работать-то мне надо, потому что семью кормить приходится.

— А ты уже женат? Поздравляю!

— Нет, у отца предприятие закрыли и даже зарплату за последние три месяца пока не выплатили, а цены — вы и сами видите.

— Да уж… но ты молодец, раз обо всем этом думаешь. Тогда слушай: если тебе нужно срочно запомнить произвольный текст…

Времена в стране настали не самые простые — то есть наступил полный бардак, но институт все же марку держал — и Алексей учился не жалея сил. А заодно как мог и сокурсникам помогал, все же имел возможность. И с учебой помогал, объясняя товарищам какие-то непонятные вещи, и — иногда — материально, но на это он и внимания не обращал. Считал, что раз Галя не смогла выучиться, то он вместо нее всему научится, в память о ней научится. Но по-прежнему каждый почти день уходил в переход и внимательно изучал «наследство Елены», вообще особого внимания на то, что творилось «в реальном мире», не обращая.

То есть обращать иногда приходилось — например, когда отца с работы просто уволили, но и тут особых переживаний в семье не случилось, так как деньги в семье были. Правда даже родители не подозревали, сколько из было — но денег на жизнь всем хватало. И жизнь как-то продолжалась, с внешней точки зрения довольно спокойно. А местами и вообще счастливо: учась на четвертом курсе Алексей встретил девчонку, совсем еще молодую — и влюбился уже по-настоящему. Причем чувство это была взаимным, так что в день ее восемнадцатилетия подал заявление в ЗАГС…

А в двадцать семь Алексей даже получил, наконец, свой диплом — диплом инженера-математика. Вот только страна изменилась — и вместе с дипломом он не получил места работы. Поэтому он начал довольно активно работу искать: деньги — это хорошо, но не работать и пользу людям и стране не приносить он считал неправильным. Однако летом он узнал — совершенно случайно, просто просматривая новости — что изобретено лекарство от Галиной болезни. И поэтому он начал учиться в институте уже фармацевтическом. Правда, поступив все же на заочное обучение…

По самым оптимальным прикидкам Алексей смог бы к марту изготовить от двух до максимум пяти моторов, все же работы было очень много. Но комсомольский районный вождь по имени Вася Николаев настолько вдохновился, увидев первую отливку, что в Приреченское на работу направил уже человек тридцать. Из которых два десятка были молодыми девицами, а десяток — просто мальчишками лет по пятнадцать. Но два парня вроде уже успели поработать именно в чугунолитейках (по крайней мере расплавленного чугуна они не боялись), а девицы яростно бросились осваивать станки. И «руководителю» этого дурдома оставалось лишь удивляться тому, с каким энтузиазмом все старались приступить «к настоящей работе», игнорируя все неудобства: ведь расселить их получилось лишь по землянкам, которые для себя наскоро отрыли «прошлые строители-добровольцы». Да и с продуктами было несколько напряженно: город новичкам кое-какие продукты прислал, но «по тыловой норме», то есть если бы не запас картошки, то все бы просто впроголодь сидели.

С другой стороны, и в городе было не сладко: ни работы, ни учебы, ни еды — так что энтузиазм новичков был все же понятен. Люди — даже такие молодые — уже думали о будущем, а все текущие проблемы изначально рассматривали как временные. Потому что скоро наступит победа — и вот тогда, когда враг будет повержен…

Люди мечтали о светлом будущем и буквально себя не жалели, стараясь сделать так, чтобы это будущее наступило побыстрее. А Алексей все чаще думал о прошлом. О своем прошлом, которое, как он все больше верил, глядя на нынешнюю молодежь, Советский Союз уже не постигнет. Ну, если очень сильно постараться — и он старался. Старался даже с большим энтузиазмом, чем эта «нынешняя молодежь». Потому что он точно знал, чего допустить ни в коем случае нельзя…

Глава 6

У Василия Николаева был один недостаток, из-за которого его в армию не взяли: у него только один глаз видел, причем и этот глаз видел не очень хорошо. Поэтому когда ему — все силы отдающему комсомольской работе — поручили «помочь партизану в изготовлении тракторов», он решил было, что его просто отправили «на легкие работы»: восстановить трактор — это безусловно хорошо, но в двух селах местные мужики такое уже и сами проделали, и два восстановленных ими «Универсала» даже успели осенью поля вспахать под озимые. Но все же он решил неизвестному партизану помочь, приложив для этого все силы: все же в области пока только два трактора у колхозников и было, а если их будет уже три…

Но оказалось, что товарищ Пономаренко, давший ему это поручение, имел в виду именно «изготовление» трактора, и даже не одного трактора, а сразу нескольких тракторов: у парня уже был один очень странный трактор сделан, а нему сделана и хитрая машина, убирающая картошку быстрее, чем это может проделать бригада колхозников. И трактор парень изготовил с использованием мотоциклетного немецкого мотора, а разбитых мотоциклов на территории области можно было собрать немало. Может быть десяток, а может и два. И парень ведь даже сильно разбитые моторы знал, как починить!

Но для этого ему требовались станки, и станки эти были — правда лежали они на дне Двины, но с помощью саперов их оттуда подняли. Саперы, вероятно, уже не одну машины из рек поднимали, так что проделали они эту работу достаточно быстро и очень хорошо: валяющуюся на боку машину они как-то поставили на колеса — прямо на дне и поставили, а затем танком вытащили ее на берег. И оказалось, что за два года в реке машина не особо и испортилась: после того, как ей подкачали колеса, ее за пару дней трактором партизану в деревеньку и перетащили. И тогда Василий с партизаном (которого звали Алексеем) и познакомился. То есть он с ним и до этого встречался, а тут именно познакомился и увидел, как парень умеет работать.

Хотя Лехе и было всего семнадцать, станки он понимал: сразу как машина-мастерская приехала в деревню, он станки с машины снял и переставил в заранее выстроенную мастерскую. Мастерская, конечно, была… деревенская, из земли буквально выстроенная — но в ней даже свет электрический был. Пара лампочек всего, не очень и ярких — но был, и вот при этом свете Леха разобрал генератор, стоящий на прицепе, вместе с мотором разобрал. Что-то почистил, что-то поправил — и через неделю генератор заработал, давая ток уже не в двадцать семь вольт, а в триста восемьдесят, как на настоящей электростанции!

Но работал парень практически один, два других мужика, в деревне живущих, с металлом работать не умели и занимались лишь заготовкой дров и выжиганием их них угля для газогенератора. А Алексей в это время возился с какой-то железной коробкой, стоящей на колесиках, с одной большой рукояткой на передней стенке. На вопрос Василия он ответил, что это самый настоящий сварочный аппарат электрический, причем — Вася это проверил и очень удивился — «дважды трофейный»: аппарат был советский, вероятно немцами где-то затрофееный — а теперь он вернулся в качестве трофея обратно на родину. И, по словам партизана, он еще принесет много пользы родной стране.

В том, что много пользы принесет сам Алексей, Василий убедился когда тот растопил какую-то небольшую печку в железной кожухе и в ней расплавил чугун. А потом отлил из этого чугуна несколько важных деталей для моторов! Сообщив Василию при этом, что один он, конечно, много моторов наделать не сможет, но если по окрестным деревням подучится десяток-другой молодых парней на такую работу найти, то тракторов можно будет сделать довольно много…

Искать добровольцев для изготовления тракторов стал сам Вася: сообразил, что отвлекать от важной работы того, кто ее делать умеет, будет не лучшим делом. Но искать он их стал не по деревням, а в Витебске: в город потихоньку жители возвращались, но там и жить было плохо, и работы особой не было: большую часть желающих поработать пока задействовали на разборке развалин и на ремонте мало-мальски пригодного жилья. Еще на железной дороге работа появилась, но туда-то брали только людей уже опытных. Не потому что опытных излишек где-то наблюдался, а потому что к концу сорок четвертого руководство страны осознало, что в столь важном желе, как обслуживание железных дорог, неопытные рабочие навредить могут больше, чем подготовленные диверсанты. Так что молодежи свободной было уже достаточно, и Вася запрос Алексея на рабсилу удовлетворил буквально за неделю. С интересом при этом наблюдая за тем, как Леха буквально из ничего создавал новый трактор. Два новых трактора…

Алексею работа по созданию производства небольших моторов ни малейших трудностей не представляла, разве что темпы этой работы казались ему удручающими. Хорошо еще, что товарищ Пономаренко прислал ему довольно шустрого помощника, причем этот «одноглазый» был, кроме всего прочего, и силен как бык. Что сильно помогало в работе: Вася кувалдой крошил на мелкие куски чугунные части сгоревших вражеских (да и отечественных тоже) моторов, для того чтобы куски можно было в очень небольшую вагранку аккуратно положить. Но на этом его непосредственная помощь и заканчивалась, так что Алексею самому пришлось и формы для деталей мотора изготавливать, и детали эти отливать. Но после того, как от отлил заготовки для трех моторов, в Приреченской появились «комсомольцы-добровольцы» в количестве, почти полностью обеспечивающем параллельную работу на нескольких «участках».

То есть теперь формы для отливки чугунных деталей делали четыре молодых девицы, плавкой чугуна и собственно отливкой занимались два «уже опытных» парня (то есть способных чугун и расплавить, и даже иногда его по формам разлить) и четверо «подмастерьев», причем колоть чугунные части кувалдой взялась одна девушка, которая — по ее словам — «до войны на трактористку училась». А это уже о чем-то говорило: в трактористки слабых девиц не брали, для управления трактором силушка была нужна такая, что не каждая «стандартная некрасовская баба» подойдет. Конечно, разбивать у нее получалось далеко не весь доступный чугун, в основном это были отдельные цилиндры от моторов и относительно тонкие картеры, но чугуна для работы пока хватало.

Очень сильно в работе помогло то, что Вася откуда-то сманил двух совсем уже старых мужиков, которые в мирное время были сельскими кузнецами: они ковали заготовки для коленвалов. Из коленвалов же и ковали, просто из «больших» они ковали заготовки для «маленьких» — а вот на токарном станке заготовки обрабатывал уже сам Алексей. И его вполне удовлетворяло то, что вообще никто не спрашивал, где он всему этому обучился: работает парень хорошо — и хорошо, мы ему просто поможем и сами у него работать научимся. Причем в ученицы на токарей к нему тоже четыре девчонки пошли. Не потому, что парни не захотели, а потому, что у парней была своя — и гораздо более тяжелая работа.

Оставшиеся парни всю зиму таскали в деревню обгорелые обломки грузовиков, валяющихся вдоль дорог: для новых тракторов Алексей решил делать рамы не деревянные, а все же стальные. Если есть сварочный аппарат и электричество для него, то такая рама выглядит куда как лучше. Ну а то, что железяки для этих рам были довольно разными, никого особо и не волновало.

Все же Алексей в автомобильных моторах разбирался более чем неплохо, и конструкцию БМВ изрядно упростил. Правда, мотор при этом потерял процентов тридцать мощности и потяжелел на пару пудов, к тому что сборка мотора изрядно усложнилась (так как картер теперь не отливался целиком, а собирался из трех отдельных деталей, требующих еще и не самой простой обработки) — но такой мотор могли уже собирать люди с минимальной квалификацией (то есть способные болт закрутить ровно), так что «выгода была налицо» И к первому марта мастерская выкатила три вполне себе рабочих трактора, снабженных моторами собственного производства.

Ну, почти собственного: все же магнето для моторов пришлось брать с моторов вражеских самолетов и практически каждый такой агрегат еще приходилось «подгонять по месту» — но все же это были работающие трактора, причем «собственных» тракторов стало уже больше половины всего областного парка!

Василий с рапортом лично отправился в Минск и о «достижении» Пантелеймону Кондратьевичу с гордостью доложил. Но кроме гордости он продемонстрировал партийному руководителю и «небольшой список того, что нужно для прекращения мастерской в завод». Товарищ Пономаренко, взглянув на список, лишь хмыкнул:

— Ну и аппетит у тебя, Николаев! Однако трактора ты дал…

— Это не я, трактора партизан Воронов изготовил, с помощью комсомольцев, конечно.

— А комсомольцев ему на помощь кто организовал? А насчет завода… знаешь, я этот список даже читать не буду, тут часа на два внимательного чтения, а у меня времени просто нет. А вот насчет строительства в этой Приреченской давай так решим: все равно в республике три четверти жилья, считай, заново строить придется, так почему бы и не в этом поселке стройку затеять? Фонды… сам знаешь, даже фондов у нас, считай, никаких и нет, так что выделим тебе денег сколько-то, немного, но кое-что все же получишь. И… я тут с управлением по трофеям отдельно поговорю, попробуем тебе оттуда что-то дать. Вот с техникой строительной… мне вроде говорили, что вы горелые грузовики тоже научились восстанавливать?

— Не горелые, потопленные только. Этот Воронов один «Блиц» починил, мне сказали, это который он сам в бою с моста в реку сбросил как раз в Приреченской, и «Хеншель» трехосный, в котором мастерская была, тоже вроде отремонтировал… только проверить не с чем, бензина-то у нас вообще нет.

— С бензином… с бензином я, конечно, помогу. Немного, но что-то выделим. Но ты мне пообещал, что к осени начнешь по сто тракторов в месяц делать, так если обещание сдержишь…

— Почему я? Это Воронов, и не обещал, а мечтал до такого выпуска дорасти.

— Ты, потому что я тебя директором этого завода и назначаю. Твоя забота будет все построить, станками по возможности производство обеспечить. А Воронов пусть пока продолжит трактора выделывать, незачем его от нужной работы отвлекать. Ты же сказал, что он еще и других комсомольцев работе обучает? Вот пусть и дальше обучает, нам рабочие умелые очень нужны будут как победим. То есть уже скоро их много потребуется. И еще… я распоряжусь к тебе в поселок телефон провести, так что если что — сможешь мне звонить. Трактора — это дело сейчас важнейшее, нас же страну кормить нужно… вам страну кормить нужно.

Завод строить в деревне, по мнению Алексея, было затеей не самой лучшей — но трактора стране действительно были очень нужны. И причиной, почему именно здесь завод было строить не самым лучшим вариантом, он считал отсутствие энергии для такого завода. Потому что для мастерской двадцатикиловаттный генератор был неплох, а вот для даже самого маленького завода этого было недостаточно. Но и в Витебске с электричеством было откровенно паршиво, и в Орше тоже. Да вообще где угодно в СССР — так что почему бы и не в деревне стройку начать? Тем более, что комсомол в это дело вписался очень серьезно и молодежь вроде бы бралась «проблему решить». Правда решать проблему они стали очень уж затейливым образом: на перезапущенном (хотя бы частично) станкостроительном заводе имени Кирова комсомольцы собрались изготовить («из подручных материалов», что особенно повеселило Алексея) электростанцию мощностью в полмегаватта «для нового тракторного завода». Это при том, что на самом заводе пока удалось запустить привезенный их эвакуации генератор на двести с чем-то киловатт…

А когда Вася приехал в Приреченское с обширными планами на жилищное строительство, Алексею стало вообще не до смеха: планы были очень интересными, но строить-то дома было не их чего! Вася в разговоре с Алексеем выдвинул некоторые идеи по реализации своих грандиозных планов, однако путешественнику через переход они показались довольно… сомнительными:

— Ну ты сам смотри, — разглагольствовал комсомольский работник, — сейчас народ потихоньку в город и область возвращается, а занятий для них особо и нет. Мы наберем комсомольцев, пусть они глину копают и кирпичи лепят, торф добывают — и на торфе кирпичи обжигают в ямах. Это дело давно уже освоенное, так что мы хотя и не очень быстро, но кирпич на стройки получим. А цемент нам обещали подвезти, так что потихоньку и строиться начнем…

— Вась, ты мне вот на какой вопрос ответь: я даже допускаю, что сколько-то народу в область вернется — но глину копать и торф добывать они же забесплатно не станут.

— А мы комсомольские субботники организуем!

— И я даже верю, что комсомольцы будут готовы поработать бесплатно… некоторое время. Но ведь их в любом случае на работе кормить нужно будет — и чем ты их кормить собираешься?

— Ну, что-нибудь придумаем…

— Ты сначала придумай, а потом уже субботники свои устраивай. Ты сам-то откуда?

— То есть как это «откуда»?

— То и есть. Я спрашиваю: ты местный или откуда-то из России приехал?

— Витебский я… — угрюмо ответил Василий и угрюмость его была вызвана не вопросом, а тем, что он действительно не знал, чем можно кучу народу, занимающегося трудом малопроизводительным, накормить хотя бы во время работы.

— То есть народ местный знать должен.

— Ну да.

— Тогда ответь мне на такой вопрос… нет, ты себе ответь, я-то ответ уже знаю: кто будет возвращаться в область чтобы ее восстанавливать? Я имею в виду города и села отстраивать? На заводах работать, на фабриках, промышленность развивать? Они будут делом заняты, а вот остальные… ты всерьез думаешь, что их ты сможешь к нашей работе привлечь?

Вопросик был с подковыркой, даже с двумя серьезными такими подковырками. И первая заключалась в «классовом составе» довоенного населения Витебска. Очень интересном составе: на город со ста восьмьюдесятью тысячами населения до войны имелось три «высших партшколы», в которых обучалось больше двух тысяч человек, причем «всерьез обучалось», некоторые лет по семь в статусе учеников сумели просуществовать — и эти «партшколиники» с семьями уже составляли пять процентов населения города. А втрое больше народу числилось «творческой интеллигенцией». И оставшаяся в живых после войны эта «интеллигенция» возвращаться в город до того, как его заново отстроили, не спешила.

А возвращались в основном те, кто занимался восстановлением разрушенных заводов и жилья — и эти люди действительно вкалывали буквально от зари до зари, и таких привлечь к каким-то «сторонним работам» было невозможно. Но строить-то действительно требовалось очень много всего, так что вся надежда была лишь на сельскую молодежь. Но и ее требовалось как-то заинтересовать — и Алексей занялся изготовлением оборудования, способного сельский люд заинтересовать в работе очень сильно.

В начале века уже двадцать первого какой-то аргентинский (или перуанский) инженер придумал удивительно просто девайс: ручной пресс, развивающий усилие порядка двухсот пятидесяти тонн. В нужный момент развивающий, на последней стадии сжатия уложенного в специальные форма материала — и при таком сжатии обычный грунт превращался в настоящий камень. То есть камень все же искусственный, но инженер за изобретение этой довольно несложной железяки получил специальную премию от ООН: на этом прессе неграмотный крестьянин из самой захудалой развивающейся страны мог за день изготовить несколько тысяч очень прочных кирпичей. Не требующих обжига или еще какой-то дополнительной обработки, и для изготовления кирпичей не нужен был ни цемент, ни какой иное связующее. Правда, одна деталь такого пресса выдерживала до полного износа десяток, максимум два десятка тысяч «циклов», но на замену деталюшки стоимостью в пару тогдашних американских долларов уходило не более получаса.

Первая же железяка привела Васю Николаева в бурный восторг. Не сразу: он сначала пробовал полученный кирпич в воде размочить — ну не мог он поверить, что простая земля может стать водостойким камнем. Ну а когда убедился в том, что материал выходит совершенно замечательным, снова помчался в Минск к товарищу Пономаренко с докладом о новом выдающемся достижении «юного партизана». Алексею эта затея стоила поставки двух установок газосварки «вне лимитов», а еще в Приреченское трофейные команды начали стаскивать горелые немецкие танки: он довольно подробно объяснил Васе, почему лучше всего эти прессы делать из броневого листа. И танков притаскивали очень много…

А еще в Приреченское по поручению Пантелеймона Кондратьевича притащили уже настоящую электростанцию, с паровой турбиной и котлом, который теоретически мог работать на дровах и на торфяных брикетах. Не особо большую электростанцию, мощностью чуть больше мегаватта с четвертью — но теперь проблем с электричеством в поселке не стало. А еще не стало проблем с бензином для двух грузовиков: на них специально выделенные люди возили из расположенного неподалеку небольшого карьера известняк. Нужный как для изготовления цемента (не портланд, а простого «известкового», на котором в России веками дома поднимали), а еще часть гашеной извести подсыпали в земляную смесь для кирпичей: с ним кирпичи становились еще прочнее. Правда не сразу, а где-то через год они прочнее становились — зато из таких можно было уже здания строить не только двухэтажные, а и гораздо более высокие. Хоть в пять этажей дома строить было можно!

Для изготовления торфяных брикетов Алексей изготовил пресс попроще, хотя опять-таки «ручной» — но с рабсилой, обеспечивающей «энергетическую безопасность» поселка у него проблем вообще не стало: во-первых, мужикам, изъявившим желание поработать в свободное от сельского хозяйства время, в качестве оплаты просто отдавался каждый десятый изготовленный ими кирпич — а для восстановления разрушенного им кирпичей нужно было немало. Во-вторых, за определенный объем всего изготовленного не мужику лично, а уже колхозу передавался новенький трактор, а при особом усердии они могли и картофелекопалку заполучить. И вот это энтузиазм селян поднимало на недосягаемую высоту: о прошлогоднем урожае в районе уже легенды ходили, а нормы сдачи продовольствия государству иных путей к достижению личной сытости вроде и не демонстрировали.

В самом Приреченском с сельским хозяйством все стало уже совсем хорошо: когда есть трактора, то оказалось нетрудно распахать и заброшенное поле в две сотни гектаров (то самое, куда вела «дорога через мост»), распахать все огороды в самом поселке и засадить всяким еще около пятисот гектаров уже «на этой стороне». Из «всякого» в основном была та же картошка, полторы сотни гектаров засеяли овсом (семена обком выделил) и сотня гектаров — рожью.И мужики надеялись на то, что урожай все же уродится… достаточно приличный: поля-то три года простояли неиспользованными, то есть почти уже в залежь превратились…

А к осенней страде у Алексея вышло подготовиться вообще шикарно: ему в основном одинаковые танки таскали, которые в советской армии назывались Т3. Разбиты буквально в хлам (относительно целые все же утаскивали в тыл для каких-то своих нужд), но их этого хлама, снабженного в основном гусеницами, катками и прочими деталями подвески, а так же частично сохранившимися моторами удалось к августу собрать почти два десятка аппаратов, способных самостоятельно передвигаться по полям и таскать за собой уже пятилемешный плуг. Или даже два таких плуга, если поле еще не заросло подлеском…

Правда достичь выпуска трех тракторов в сутки в августе не получилось, все же этот рубеж был больше «светлой мечтой» Алексея, а не каким-то обоснованным планом — но и один трактор, ежедневно выкатывающийся из (всё ещё) мастерской внимание обкома привлек. Настолько привлек, что Пантелеймон Кондратьевич лично в поселок приехал:

— Скажи мне, партизан, только честно: а утроить производство тракторов, ну хотя бы на следующий год, возможно?

— Конечно возможно, тут возможно и в десять раз производство увеличить, и даже в сто. Но как это сделать — я не знаю. То есть знаю, но не всё.

— А что знаешь? Может, если мы тебе других специалистов найдем. Которые знают то, что ты не знаешь…

— Ну хорошо, расскажу, мне языком молоть не тяжело. Чтобы наладить производство — любое производство, не только тракторов — нужно много электричества. Которого у нас пока нет и вроде взять его неоткуда, однако если хорошо подумать…

— Судя по твоей хитрой физиономии, ты уже подумал. Рассказывай.

— Рассказываю. Здесь неподалеку, на Двине, можно — и нужно построить ГЭС. Сразу предупредить хочу: слушать нынешних проектировщиков, которые строили всякие ДнепроГЭС, Волхов и Свирь, категорически не стоит: они-то привыкли всякое грандиозное строить — а тут грандиозного ничего построить не получится. Плучится небольшая ГЭС, относительно небольшая, мегаватт так на сорок. Не потому что более мощную построить нельзя, а потому что более мощную построить нельзя…

— Партизан, а ты, часом, не выпивши?

— Нет, я просто не договорил. Более мощную построить нельзя без того, чтобы не затопить сотни квадратных километров полей и лесов. Но и сорок мегаватт — это уже прилично, к тому же ее стройка обойдется раз в несколько дешевле какой-нибудь грандиозной станции мегаватт аж на пятьдесят.

— Это у тебя сарказм такой?

— Ну да. А еще я знаю, как ГЖМ, точнее плотину ГЭС построить, потратив раз в пять меньше цемента. Если вместо цемента взять золу…

— Так известковый цемент застывать будет полгода.

— Не известковый, и золу нужно брать не простую, а ту, которая в угольных станциях в трубу вылетает и в циклонах на выходе оседает. Этой золой можно будет восемьдесят процентов цемента в бетоне заменить, а чтобы бетон все же получался прочным, его после укладки нужно будет паровым катком уплотнять. Про золу вы можете у химиков каких-нибудь уточнить, а как строить — я могу отдельно рассказать и даже показать.

— А ты откуда это знаешь?

— Читал.

— Где? Я тоже почитать про такое хочу.

— Когда партизанил, то иногда какие-то бумаги у немцев забирал, и там про такое и прочитал. Только я думал, что бумага неважная, к войне не относящаяся… знал бы — то специально сохранил бы. Хотя тоже вряд ли: с собой и без того много тяжестей таскать постоянно приходилось…

— Что-то мало верится…

— У вас в Минске хоть один паровой каток есть?

— Найдется… бензиновый сойдет?

— Вполне. Тут, Пантелеймон Кондратьевич, дело уже налажено, ребята трактора и без меня прекрасно научились. Поэтому давайте я с вами в Минск прокачусь и там какую-нибудь улицу таким бетоном и заасфальтирую. А через месяц вы сами увидите, что получилось.

— Интересное предложение.

— Или увидите, что не получилось, но если мы не попробуем, то и не узнаем, имеет ли вся эта затея хоть какой-то смысл. А попробовать, думаю, стоит: затрат-то — наскрести грузовик золы из золоотвала, смесь с песком и цементом… на грузовик золы мешков десять цемента хватит…

— А трактора, говоришь, тут и без тебя делать продолжат? Ну что же, считай, что уговорил. Когда в Минск приехать собираешься?

— Если вы меня с собой захватите, то вместе с вами и приеду. А нет — бензин у нас есть, на мотоцикле я еще раньше вас туда доеду. Вот только где мне там ночевать, опять же здесь я на своем прокорме, а там нужно будет где-то…

— Ага: тетенька, дайте попить, а то так есть хочется, что и переночевать негде. Вымогатель ты, а не партизан! Пошли, в машине тебе места хватит. И жилье тебе найдем. Не хоромы, конечно — но если твоя идея сработает, то и хоромы тебя недолго ждать будут. Ну что расселся, пошли уже!

Глава 7

Пока что Алексей не сделал ничего из того, что не было сделано в СССР и без его участия. Даже трактора с мотоциклетными моторами уже имелись, причем их совсем недалеко делали, в Смоленской области. Вот только тамошние самодельщики не осознали (или не знали) того, что основные детали моторов можно изготовить буквально в сельской мастерской — хотя еще на заре Советской власти отдельные товарищи пытались эту мысль до народа донести. Еще в двадцать четвертом году была издана брошюрка под названием «Как самому сделать автомобиль», и половина этой брошюрки расписывала технологию изготовления мотора у себя в сарае. Вот только там предлагалось заказать отливку нескольких чугунных деталей (в частности, цилиндров двигателя) «в ближайшей чугунолитейной мастерской», а в определенный момент все ближайшие чугунолитейки куда-то подевались. И главной проблемой стало даже не исчезновение этих мастерских, а то, что подавляющая часть народа (и практически вся молодежь) уже и не представляла, что чугунные детали отливать не особенно и сложно.

Однако мотор состоит не только из картера и цилиндров с поршнями, в нем есть устройства гораздо более сложные — например, те же магнето. И Вася Николаев, которому Алексей очень внятно рассказал, сколько тракторов получится сделать если эти самые магнето не делать самим, проблемой проникся. Сам он, понятное дело, изготавливать эти магнето не умел, но он мобилизовал комсомольцев области, те пошебуршили по госпиталям — нашли сразу троих специалистов (одного инженера и двух техников), которые магнето сделать могли. А дальше все оказалось уже достаточно просто: специалистов по излечении на фронт обратно не отправили (хотя они все трое и очень просились), а назначили руководителями новенького заводика, который как-то образовался в Орше.

То есть в Орше заводик образовался не случайно хотя немцы разрушили город даже больше чем Витебск: в Витебске было разрушено больше семидесяти процентов домов, а в Орше — больше восьмидесяти. Однако Орша городом был все же относительно небольшим, там до войны и сорока тысяч жителей не было — но главным в выборе места для нового завода стало то, что там уже заработал известковый завод и очень быстро восстанавливался завод «Красный борец». Который до войны назывался Механическим и чугунолитейным (собственно, и два «профессиональных литейщика» из бригады Алексея в детстве именно там и получили свой «профессиональный опыт»). И руководство республики посчитало, что завод, на котором уже делались разные сельхозагрегаты, вполне сможет и незатейливые трактора выпускать — а раз для тракторов нужны магнето…

Вот только «Красный борец» был разрушен почти до основания — зато в городе нашлось человек пятьдесят, ранее на заводе работавших — и после восстановления чугуноплавильного цеха они с величайшим энтузиазмом приступили к освоению новой продукции. То есть для завода новой, но по сути трактор Алексея был даже по нынешним временам примитивнейшим: одна скорость вперед, одна назад в конструкции вообще никакие амортизаторы не предусматривались, если не считать пружин, на которых подвешивалось сиденье тракториста. Но никаких других тракторов ведь вообще не было, а пахать и сеять (и урожай убирать) было необходимо. Поэтому на заводе было налажен и выпуск картофелеуборочных машин, цепляемых к этому трактору (только к этому, там привод барабана соединялся с редуктором заднего колеса трактора).

Но и на «Красном борце» проявилась проблема, которая возникала везде на освобожденных территориях: не хватало рабочих. Даже не опытных рабочих, а вообще любых: людям в городе было просто негде жить. То есть вообще негде, и в январе сорок пятого в городе было хорошо если три тысячи жителей. Но к августу в городе собралось уже около десяти тысяч — и пресловутый «жилищный вопрос» превратился уже в огромную проблему. Хотя бы потому, что даже десяти тысяч жителей просто воды чистой не хватало: на весь город было пятнадцать колонок, в которых люди могли набрать чистую воду.

Зато с электричеством стало полегче: у августу уже протянули ЛЭП через Днепр и Оршицу до «Красного борца» (откуда-то аж из-под Смоленска) и в принципе можно было бы приступать к работе — но если работать просто некому…

Чтобы было кому работать на заводах, нужно чтобы людям было где жить. Алексею очень понравилось, что в Белоруссии Пономаренко не то чтобы отказался, а прямо запретил строить многоквартирные дома из дерева. Резоны партийного начальника были понятны: печное отопление в таких домах просто гарантирует возникновение пожаров, а если сгорает дом не частный, то пожар лишает жилья сразу очень много народу. Но, насколько парень понял из разговора с Пантелеймоном Кондратьевичем, это был лишь формальный повод для такого запрета, а настоящая причина была все же иной:

— Ты пойми, партизан, у нас в республике народу осталось совсем мало. А чтобы народ возвращался их эвакуации, мы людям должны дать что-то очень хорошее, например жилье достойное. И не избу-переросток, а настоящий дом! Я тут посадил архитекторов проекты домов создавать, и они уж расстарались — но проекты в дома сами не превратятся, так что ты уж постарайся…

Разговор этот состоялся, когда Пономаренко пригласил Алексея для обсуждения вопроса о том, как бы побыстрее наделать много кирпичных прессов. И вопрос этот Пантелеймон Кондратьевич взял под свой особый контроль вовсе не потому, что решил этими прессами кирпичные заводы заменить, а потому что для восстанавливаемых (и даже уже восстановленных) кирпичных заводов топлива не хватало.

— Пантелеймон Кондратьевич, пресс кирпичный хорош там, куда кирпич с завода возить сложно и дорого…

— У нас везде возить что угодно дорого, железная дорога с перегрузкой работает, а там, где дорог и вовсе нет…

— Это очень временно, мы уже фашистов разгромили. И грузовики у нас скоро будут в достатке, да и тракторами можно телеги таскать… кстати, нужно будет для тракторов тоже телег понаделать тонны на три груза.

— Ну делай… сколько сделаешь? Опять по штуке в сутки? Но дело и вовсе не в том: вон, в Орше кирпичный завод восстановили — и что? Стоит завод, печи топить нечем. Сейчас, конечно, инженеры думают как печи на торф перевести, но это дело такое…

— Хреновое это дело, печи нужно сразу на газ переводить.

— А газ ты откуда возьмешь? Даже если все население переведешь на прокорм одной капустой тушеной и горохом, то газа много не получишь.

— Ну, гороховый газ тоже можно использовать, я уже начал в деревне строить установку по получения такого. Но куда как проще использовать газ генераторный, который из того же торфа вырабатывать даже выгоднее, чем торф просто сжигать. Энергетически выгоднее.

— Ну-ка, ну-ка… А поподробнее?

— В Шатуре еще до войны построили газогенератор для производства газа из торфа. Называется «генератор с кипящим слоем», только на самом деле там ничего не кипит, а песок раскаленный воздухом перемешивается. Мы такую можем в той же Орше месяца за три выстроить, а если вы каким-то манером добудете тонн десять-двадцать карельского диабаза или хотя бы любого базальта… в генераторе этом песок все время воздухом перемешивается и сталь быстро истирается. А если топку изнутри базальтом покрыть, то печь раз в двадцать дольше прослужит. Или даже в сто раз.

— А ты такой генератор выстроить сможешь?

— Нет. Но в Москве есть такой товарищ, Винтер его фамилия. Он, думаю, тоже генератор построить не сумеет, но он точно знает, кто сумеет. На самом деле нам даже не человек нужен, а проект, инженеры в республике, думаю, найдутся не рукожопые.

— Как ты сказал? — рассмеялся Пантелеймон Кондратьевич. — Ладно, за совет — спасибо, но все же прессы ты постарайся… газ еще когда у нас появится, а строить уже сегодня нужно.

— Тогда еще один совет дам, небольшой. В Орше известняка столько, что не поставить там небольшую цементную печь — это вообще откровенный саботаж и контрреволюция.

— Ты это, думай, что говоришь!

— Думаю. И говорю: саботаж. Мы можем там самостоятельно производить тонн по сто цемента в сутки, уже через месяц-полтора сможем, а все оборудование для печи на «Красном борце» за две недели сделают.

— Ты у нас самый умный? Так давай назначим тебя главным по постройке цементного завода. Сделаешь — страна тебя отблагодарит, а не сделаешь…

— Я что, похож на инженера? На известковом инженеров целых два, и если им денег подкинуть, то…

— Партизан, вот у меня есть… — Пантелеймон Кондратьевич сунул руку в карман и демонстративно открыл вытащенный кошелек, — два рубля есть… двенадцать все же, и мелочью… тридцать семь копеек. Хватит на цементную печь?

С деньгами было, мягко говоря, не очень. Насколько Алексей успел узнать, на восстановление Орши в сорок четвертом было выделено аж четыреста пятьдесят тысяч рублей. На восстановление всего города — а зарплата на заводе была больше шестисот рублей в месяц, бутылка молока стоила двадцать, а водки — триста. Ладно, это на рынке триста, но и госцена у водки была восемьдесят пять рублей за поллитру, так что как на эти деньги городское руководство хоть что-то сумело сделать… А сумели они очень много: в городе только больниц две отремонтировали (а по факту — просто заново отстроили), роддом новый, пять детсадов… Ну и специфика времени: в роддоме было оборудовано пятнадцать коек, а в отремонтированном кожвендиспансере — сто пятьдесят…

Конечно, все это было отремонтировано и выстроено не за счет этих денег, а исключительно за счет самоотверженного труда местных жителей, которые за работу и копейки не получали — но и Алексей, и товарищ Пономаренко прекрасно понимали, что энтузиазмом все проблемы не решить…

— Найдите, изыщите, украдите и дайте заводу миллион на подготовку выпуска цемента. А потом — это через месяц-полтора — разрешите им цемент продавать населению, по самой низкой цене, по двести рублей за тонну. Выручка — двадцать тысяч в день, за два месяца деньги в бюджет вернутся. А если цемент людям дороже продавать…

— Мы на своих людях наживаться не станем! Впрочем и миллион… даже украсть неоткуда.

— Выпустите облигации, десятирублевые, каждая в течение трех месяцев… в течение полугода будет владельцу погашена мешком цемента. Я почему-то думаю, что при такой разрухе облигаций на пару миллионов получится меньше чем за неделю продать.

— Ну и какой ты партизан после этого? Нэпман прожженный… вот только как эти облигации в ЦК согласовать…

— Никак. Вы у нас первый секретарь Белоруссии, и именно вы дадите разрешение — не поручение, а именно разрешение — Витебскому обкому на выпуск областных облигаций восстановительного займа. Займа на восстановление городов и сел области исключительно.

— Значит, говоришь, миллион…

— Я не знаю, про миллион я от балды сказал. Нужно тех же инженеров озадачить, с известкового и с «Красного борца», пусть они сначала сметы составят, а потом уже и облигациями можно будет заняться.

— То есть ты просто тут языком треплешь… но треплешь по делу. Ладно, я думаю, что про прессы кирпичные ты понял, а остальное… телефон-то тебе провели?

— Да.

— Тогда если что, то будь готов по вызову срочно выехать куда-то. В Оршу, или сюда, в Минск. И не спорь: я вижу, что у тебя язык без костей, но излагает он мысли не самые глупые. Простые, вот только почему никто, кроме тебя, до этого не допер… Иди, а понадобишься — позовем.

Про Витебскую ГЭС Алексей знал немного. То есть знал, что ее где-то в двухтысячных построили и что мощность у нее было именно сорок мегаватт. А еще довольно точно знал, где именно ее поставили — но после того, как в Минске один небольшой переулок был заасфальтирован «укатанным бетоном» и люди поняли, «что это хорошо», руководство Белоруссии заказало проект станции в Ленинграде — и там его буквально за полгода подготовили. А решил товарищ Пономаренко, что это — хорошо. Однако проект — это всего лишь довольно толстая папка с бумагами, электричества от него не дождешься — а средств на строительство в республике не было. Но Пантелеймон Кондратьевич запомнил, что один «юный партизан, орденоносец Херов» на всякие выдумки очень даже горазд. Так что не прошло и месяца с последнего разговора, как Алексея снова пригласили в Минск:

— Товарищ Воронов, — Пантелеймон Кондратьевич начал разговор очень официально, — вот скажи нам, бестолковым, на какие шиши мы можем ГЭС возле Витебска выстроить. Потому что в бюджете республики, сам понимаешь, ни шиша нет. А если какие шиши и появятся, то у нас столько всякого неотложного отложено из-за нехватки средств…и я уже спрашивал, Москва денег нам не даст. И вообще ничего не даст, у них не одна небольшая республика, а вся страна в… ну, в общем, в плохом состоянии. У нас половина цемента из Кричева в Россию отправляется, и это правильно. Но вот со станцией…

— Лишних ресурсов в республике никогда не будет, так что тут и выбора нет: ГЭС нужно будет строить межколхозную. Колхозы-то сами могут решать, куда им деньги заработанные девать.

— Ну да, а то они и не знают, куда деньги деть, их у колхозов столько, что хоть в бочках соли.

— Вопрос решаемый. Я вам больше скажу, только колхозы Витебской области на маленькую ГЭС средства легко изыщут. Не прям вот щяз, но уже следующим летом…

— Ага, а я тут сижу и ничего про колхозы не знаю.

— С одной стороны, колхозы у нас из-за разрухи послевоенной просто нищие, но ведь республика им очень серьезно помогает. И было бы неверно, если колхозы в ответ на эту помощь сами республике не помогут. Но начинать нужно не с электростанции, есть другие, несколько обходные пути. Получится помедленнее, но результат любого порадует.

— Я тебя внимательно слушаю…

— Печь цементную в Орше выстроили? Во сколько она обошлась?

— Еще строят, но с ценой уже все ясно: если с газогенераторами считать, то в полтора миллиона. А еще мельницы, и я не говорю о расходах на торфопредприятия.

— Пока и этого достаточно: для колхоза полтора миллиона — сумма очень заметная, но если взять уже два десятка колхозов, хотя бы крупных колхозов на Витебщине, то это уже терпимо. Цементные заводы в Кричеве и в Красном селе пока еще в процессе восстановления, а цемент уже сейчас стране нужен. А возле Костюковичей и глина есть, и мел прекрасный — но большой завод строить долго и средств на него нет. Но если колхозники скинутся и поставят там три-четыре шахтных печи… колхозных печи, то у колхозов уже следующим летом будет цемента достаточно чтобы строить плотину на Двине.

— С плотиной понятно, а генераторы где взять? Прочее все оборудование?

— Я, конечно, молодой еще и ничего в управлении страной не понимаю, но мне кажется, что если во всем Советском Союзе генераторы могут делать только два завода, то это не совсем правильно. Ну да, не смотрите на меня так, я и без вас знаю, что средств нет. Однако опять: средств нет в бюджете, однако здесь мы снова должны опереться на энтузиазм масс. В первую очередь — комсомольцев. Вы товарища Зимянина на эту работу натравите…

— Какую работу?

— На строительство и запуск завода по выпуску небольших гидрогенераторов.

— И как наш комсомол сможет это проделать? Ведь у них…

— Пусть на заводах субботники коммунистические проведут, нужные для нового завода станки сверх плана сделают. Какие именно нужны будут — это пусть уже инженеры-энергетики расскажут. В Витебске станкостроительных заводов сколько уже?

— А металл где брать?

— Я тут для своей деревни приборчик сделал, металлоискатель. И оказывается, у нас в земле столько разных металлов валяется! Я только на полях и в лесах вокруг Приреченской одних гильз немецких насобирал пару центнеров… не один я, там больше детишки все же резвились. А если комсомольцев не из одной деревни мобилизовать… только пионеров в лес посылать нельзя, там и взрывающегося разного много понавалено. Но это пусть уже комсомол с саперами договаривается, я же одно скажу: немцы нам меди запасли что на несколько таких ГЭС хватит генераторы сделать.

— Ну да, в республике жрать нечего, а мы людей будет отвлекать на поиск гильз…

— Да, насчет жрать, раз уж вы напомнили, то скажу пока снова не забыл: в земле у нас не только металл разный валяется. Мне, было дело, немец один интересный попался, геолог из Магдебурга. Он сказал, что километрах в десяти к северо-востоку от Старобина на глубине метров четыреста лежит огромный пласт соли.

— Очень интересно!

— Но соль не поваренная, а сильвинит, то есть хлористый калий. Калийное удобрение, проще говоря.

— А немец этот откуда…

— Я же сказал: геолог из Магдебурга, а там у немцев как раз огромное месторождения калия. Только немец говорил, что у нас оно куда как больше немецкого, и если там шахту отрыть, то урожаи на четверть сразу в Белоруссии вырастут. И не только в Белоруссии.

— А откуда немец…

— Я не успел его поподробнее расспросить, почему-то после моих на них воздействий они слишком быстро помирали. Пуля — она, знаете ли, пользы организму не приносит.

— И ты в это веришь?

— Сколько времени нужно чтобы скважина на четыреста метров пробурить?

— Не знаю…

— И я не знаю. Но разница между мной и вами заключается в том, что я этого и не узнаю никогда, и уж тем более скважину не пробурю. А вы можете нужных людей найти, приказать эту скважину пробурить…

— А средств на такое бурение…

— Ну это точно не ко мне вопрос.

— Ладно, с тобой все ясно. Но если ты не наврал… Тебе точно квартира в Витебске не нужна?

Заниматься комсомольской работой — то есть «влезать в политику» — в планы Алексея ну никак не входило. Да и просто притупить делу, ради которого он, собственно, и отправился в путешествие «во времена до», пока не получалось. Единственное, что его хоть немного успокаивало, так это то, что вышло хоть немного помочь стране в деле обеспечения людей продуктами: все же он не помнил, чтобы в сорок пятом народ носы ворочал от какой-нибудь не особо вкусной еды — а тут в одном районе удалось собрать очень большой урожай «главного ископаемого Белоруссии». Ведь обезлюдившие колхозы не то что урожай вырастить — они и поля распахать не могли, а уж говорить о том, чтобы эти поля еще и удобрить… Но если есть хоть плохонькие, но трактора, то с их помощью и поля вспахать было нетрудно, и — именно с такими, весьма убогонькими, но «узкоспециализированными» машинами — дважды за сезон картошку окучить. А это, как парень прекрасно помнил на примере собственной дачи, урожай картошки как бы не удваивало. Ну а картофелеуборочные машины позволяли ее потом ее собрать быстро и почти без потерь. И что Алексея больше всего удивляло, так это то, что такие машины в России еще до революции изобрели, но почему-то никто их после этой революции даже делать не собирался.

Однако люди не одной картошкой живы, им еще всякого другого подавай: хлеба, мяса, овощей и фруктов всяких. Но с разносолами дела обстояли не то чтобы плохо — их, можно сказать, и вовсе не было. Карточную систему никто отменять не собирался, а на рынке цены были хотя и пониже, чем в сорок третьем, но все равно весьма кусачими. А как с этим бороться, Алексей даже примерно не представлял. То есть представлял, но «в масштабах всей страны», в а эти «масштабы» он вообще лезть не собирался. Хватит, один раз проявил излишнюю инициативу — и его буквально чудом не загребли в «комсомольские работники».

То есть ему было ясно, что эта работа нужна и общественно полезна (ну, до тех пор, пока Хрущев не сделал всю верхушку страны «неприкасаемой»), но ведь он на самом деле не представлял, как руководить огромными массами людей! Да и планы у него были совсем другими — и только сейчас, отказавшись от предложения Пантелеймона Кондратьевича о переходе на «комсомольскую работу», Алексей впервые подумал, что и планов-то у него как таковых не было. То есть был план, но какой-то ограниченный и… тупой: поступить в мединститут, выучиться на врача (желательно учиться при этом на тройки, чтобы не распределиться в столичные учреждения), поступить на работу участковым в районную больницу, в нужное время сделать один-единственный укол маленькой девочке… и всё. О дальнейшем своем существовании он никогда раньше и не задумывался.

Когда он узнал про простое (относительно простое) лекарство от болезни, убившей Галю, Алексей на это вообще почти никак не отреагировал. Разве что пожалел, что лекарство раньше не изобрели. Но спустя полгода он, все глубже вникая в записки Елены, узнал, что чисто теоретически человек может «перейти» в своей реальности во время до собственного рождения. И при этом из этой своей реальности не исчезнуть, а появиться в уже новой реальности, которая ответвится от «старой» в момент его перехода. И мысль о том, что хотя бы так он сможет отблагодарить девушку, которая его, собственно и подвигнула на получение и новой профессии, и любимой семьи, заставила его заняться изучением фармакопеи. Исключительно впрок, ведь по записям испанской физички было совершенно непонятно, как такой переход можно осуществить.

Однако когда Йенс говорил, что понять написанное Еленой можно только после изучения физики в течение двадцати лет, оказалось неправдой. Или правдой были Галины слова о том, что ее институт дает человеку куда как более глубокие знания по физике, чем какое-то иное заведение. И там, причем на семинаре по математике, преподаватель затеял обсуждение как раз модели квантового времени, а на лекции по физике Алексей услышал еще раз про удивительную «константу» в сто тридцать семь секунд. Вроде бы совпадение… но после этого (не сразу, а лет все же через пять) он, в очередной раз перечитывая Еленину «сказку» про котов в переходе, которые замыкают на себя энергетический поток человека, возникающий между реальностями, вдруг понял, как можно перейти в свою же реальность до собственного рождения. Единственное, что ему осталось непонятным, так это сколько котов должны «замкнуть» его собственные связи: все же в шестимерном пространстве геометрия плохо конвертируется в простую трехмерную модель.

Но парень решил рискнуть, а четырех котов, которых он уже постоянно кормил, опускаясь в переход, вроде бы должно было хватить с запасом. Елена вроде бы с тремя смогла такой трюк проделать, хотя и написала потом, что ей просто сильно повезло…

Договориться о том, чтобы у партизана-орденоносца приняли экзамены за десятилетку экстерном, оказалось очень просто. То есть даже и договариваться не пришлось, когда Алексей просто зашел в первую же попавшуюся школу, чтобы уточнить процедуру, директор — средних лет очень усталый мужчина с «Красной Звездой» на пиджаке — лишь поинтересовался:

— А тебе дополнительно подготовиться нужно? Если нужно, то мы с удовольствием поможем. Хочешь — в вечерних классах для взрослых, а хочешь — можешь просто с десятиклассниками доучиться.

— Нет, мне уже доучиваться не надо, да и дел много. Трактора — они себя сами не сделают, а то, что сейчас в Орше делается через задницу…

— Неплохой трактор, зря ты его ругаешь. Люди просто постарались сделать… ну что модно сделать, а за это их оскорблять…

— Никого я не оскорбляю, я же сам этот трактор и придумал. И знаю, что он — дерьмо, но еще знаю, как их него все же конфетку сделать. Но поработать для этого придется, так что времени у меня лишнего нет.

— А… то-то я смотрю: фамилия знакомая. Тогда давай вот как сделаем: как зимние каникулы начнутся, ты к нам приезжай, мы тебе экзамен и устроим. А потом сразу и аттестат выдадим.

— Если экзамены сдам…

— Сдашь, куда ты денешься! Пойдем, в библиотеку зайдем, я тебе попрошу учебники выдать чтобы ты знания мог… обновить. А с аттестатом куда поступать собрался?

— В медицинский.

— Похвально… Тогда… ведь у тебя за младшие классы, как я понял, табелей нет? Тогда мы тебе все экзамены устроим, с четвертого класса. Сдашь на отлично — получишь аттестат с отличием, тогда тебя не смогут в институт не принять.

— А что, могут не принять? Если я все экзамены вступительные сдам?

— Сейчас не знаю, а до войны… у тебя, Воронов, фамилия не очень подходящая… Но я тебе этого не говорил!

— А я и не слышал. Спасибо! Ну, где тут у вас библиотека?

Глава 8

Когда Алексей учился в МАДИ (точнее, когда он занимался разными работами в студенческом КБ), руководитель «группы моторов» не уставал повторять:

— Вы можете изобрести лучший в мире мотор, но он никому не будет нужен если его наша промышленность не сможет изготовить.

И основываясь на этом тезисе, он требовал от «конструкторов» дорабатывать существующие моторы таким образом, чтобы эти доработки не вгоняли в шок и трепет заводских технологов. И после перехода Алексей в своих «изобретениях» продолжал придерживаться того же принципа. Правда, «тогда» из КБ руководитель часто выгонял студентов, которые этому тезису следовали «буквально» (и сам Алексей дважды вылетал из группы), подробно при этом объясняя, за какую «непроходимую тупость» студент покидает КБ. Переход помогал парню в группе все же остаться, подробно описанную «глупость» немедленно исправляя — и в новой реальности он уже подобного старался не допустить. Не допустить подгонки конструкции под стремительно устаревающие технологии, занимаясь подгонкой технологии под требуемую конструкцию. А это было сделать не особенно и сложно — если заранее точно знаешь, что необходимо получить в результате.

«Доводить» оршанский минитрактор до уровня «могло быть и хуже, так что пока сойдет» в Орше инженеры и рабочие смогли очень быстро, поменяв рулевое управление на аналог такового от «Универсала». Получилось и в изготовлении заметно проще, и в ремонте удобнее. Но вот мотор был для трактора не самым подходящим: слишком уж он был высокооборотным и в результате в конструкции использовались колесные редукторы. Но главным недостатком мотора было то, что он, разработанный для быстро едущего мотоцикла, в поле быстро перегревался и чтобы этого избежать, пришлось к двигателю приделать два вентилятора (по одному на каждый цилиндр). Поэтому Алексей решил, что мотор нужно заменить, причем лучше всего на дизель (заводы солярки производили больше, чем бензина). Рассмотрев различные варианты, он решил пойти по пути разработчиков танкового В-2, то есть переделать в дизель какой-нибудь массово изготавливаемый мотор бензиновый — а за основу взял укороченный до четырех цилиндров вариант мотора ГАЗ-11. А чтобы переделка мотора бензинового в дизельный имела хоть какой-то практический смысл, он вместе с инженерами и рабочими Витебского завода имени Кирова изготовил полуавтоматический станок, на котором даже малоквалифицированный рабочий мог делать плунжерные пары для топливных форсунок.

То есть делать их мог и не особо опытный рабочий, просто настраивать станок перед работой должен был все же человек исключительно опытный — но на «Красном борце» один-единственный автомат позволял в сутки делать по паре сотен мотор-форсунок, а все остальное…

Со «всем остальным» — благодаря тому, что большая часть деталей была взята от горьковского мотора — стало очень просто: из Горького поступали готовые поршни, поршневые кольца, вкладыши подшипников, клапанов (и сами клапана), а так же заготовки для коленвалов. И уже в декабре товарищ Пономаренко доложил на заседании в ЦК о том, что «выпуск новых дизельных тракторов в Орше достиг уровня в двадцать пять машин ежесуточно». Но при этом он не забыл пожаловаться на то, что заводу (и всем его смежникам в Витебской области) остро не хватает электричества. Ну и, понятное дело, предложил варианты решения этого вопроса…

По окончании совещания товарищ Сталин подошел к товарищу Пономаренко:

— Вот как у вас получилось так быстро производство наладить, причем трактор у вас получился, как мне сообщили, лучше того же «Универсала» и при этом даже дешевле?

— Дешевле он пока получается, то есть пока мы металлолом используем, который на полях у себя собираем. А что лучше… есть у нас там самородок один, партизан Херов…

— Партизан? А за что вы его так…

— Это не я его так, фамилия у него такая была. Правда, с ударением на «о», но не может русский человек ее верно произнести, да и теперь он вообще Воронов. Но — талантище, с ним инженеры которые работают, говорят, что он по многим вопросам лучше них разбирается.

— Инженеров талантливых в стране хватает.

— Ну да. Только этому партизану едва семнадцать стукнуло, а трактора он начал в своей деревне делать еще год назад. И Витебский район в этом году план по продовольствию перевыполнил потому что там во всех колхозах его трактора в полях работали. И картошку собирали, его же комбайн картофелеуборочный используя…

— А к награде его представить?

— У него уже два ордена есть, боевых. Я же говорю: партизан!

— Его надо наверх продвигать…

— Пробовал, не получается. Он же два года вообще в одиночку партизанил… то есть совсем один два года в лесах жил. Он с людьми… общается с трудом. И сам это понимает, что хорошо, но от любой руководящей работы наотрез. Опять же, мальчишка еще, ему учиться надо, он ведь даже школу не окончил. Вот выучится, мы его снова попробуем с пользой повысить…

— Хм… школу не окончил, а трактор сконструировал…

Про первый его трактор инженеры говорили, что его любой некриворукий мастеровой придумать смог бы.

— Но придумал именно он?

— А я не об этом. У него мысль шустрая, а вот знаний все же немного, хотя он вроде и старается их приумножить, читает всякое. И очень много читает немецкой технической литературы: навезли ее изрядно, а у наших специалистов с языком… не могут они ее понять. А парень по-немецки свободно, нахватался языка пока фашистов допрашивал… в лесу у себя. Ну и поэтому и инженеров наших кое-чему научить может.

— По-немецки свободно… А он не шпион часом?

— Шпионы фашистских генералов не стреляют. Это тот самый парень, который за километр фашиста приласкал из карабина.

— Понятно, и орден ему, как я понимаю, и за это дали?

— Второй — да, за генерала, но он много в тылу врага натворить успел. И в нашем тылу тоже, у него не одни трактора в заслугах. Кстати, про ГЭС эту — тоже его идея была. И он же придумал, как ее выстроить, в бюджет особо не залезая. Но вот оборудовать ее…

— Мы, скорее всего, согласимся с вашим предложением насчет нового завода в Гомеле. Я думаю, вам стоит отдельно с товарищем Кржижановским это обсудить… только на меня ссылаться в разговоре не стоит. А по поводу увеличения численности пленных на строительство жилья ничего обещать не стану, точнее, обещаю, что их число в республике даже сократить придется. Разруха-то не только у вас…

Школьные экзамены Алексею удалось сдать на отлично, даже несмотря на то, что о некоторых «обязательных предметах» он раньше и не подозревал. Точнее, не подозревал о том, что нынешняя школа заставляет детей «знать наизусть» — и особенно его в этом плане напрягла литература. Но благодаря тренированной памяти «рассказать стишок» (а экзамен по литературе ему поставили последним, так что «быстро запомнить и быстро забыть» именно в этом предмете было несложно) он смог успешно. Хотя, откровенно говоря, ему это очень не понравилось и он на экзамене все же не удержался. Не счел необходимым сдерживаться: аттестат «с отличием» выдавался даже если в нем было две отметки «хорошо», а учительница литературы, сказав, что «уж на твердую четверку вы ответили, а чтобы я поставила пятерку, задам парочку дополнительных вопросов». Не то, чтобы она хотела «завалить» Алексея, просто делала то, что считала правильным — но ей действительно хотелось, чтобы аттестат с одними пятерками был полностью заслуженным.

Поэтому выслушав этот «дополнительный вопрос», Алексей в свою очередь уточнил:

— Вам рассказывать как школьники читают или как Горький ее написал?

— А в чем разница?

— Ну, школьники читают с завываниями и закатыванием глаз, а Алексей Максимович был все же человеком веселым, пошутить любил.

— С завываниями не нужно, но что вы тут нашли веселого… начинайте, мы слушаем!

И Алексей «стишок рассказал». Рассказал «Песнь о буревестнике», рассказал по мере возможности стараясь копировать исполнение Андрея Урганта — и дажежест его повторил на словах «скоро грянет буря»…

Когда он закончил, учительница, вытирая слезы, сообщила, что больше она «дополнительных вопросов задавать не будет потому что иначе она не сможет детей на уроках без смеха выслушивать». А представительница РОНО — суровая тетка лет под пятьдесят, с тремя медалями на жакете — отсмеявшись, заметила:

— Ну что, в первый раз я не пожалела о потерянном на этих экзаменах времени. Спасибо тебе, Воронов, медаль ты точно заслужил. Аттестат получишь — зайти в РОНО, медаль тебе там выдадим. Кстати, гордись: у тебя будет первая медаль в области… кстати, а почему ты медаль «За победу» не носишь?

Алексей уже обратил внимание на то, что боевые награды тут народ носил практически постоянно и ими искренне гордился, так что и сам он старался «соответствовать» и два ордена на любое важное мероприятие надевать не забывал.

— А мне медаль никто не давал, так что и носить я ее не могу. Да и права не имею.

— Право ты имеешь, я уже прочитала твою автобиографию. А вот что тебя ей не наградили — это безобразие, я этим вопросом займусь. Сегодня же займусь… адрес свой скажи, думаю, военкомат тебя сегодня же и вызовет для вручения награды.

— А я не в Витебске живу. Или в деревне Приреченской, или — чаще — в Орше, в общежитии «Красного борца» ночую.

— Тогда не уходи, сейчас в военкомат вместе пойдем. Безобразия нужно пресекать сразу! А ты… не хочешь в театр пойти работать, народ веселить? Сейчас там в труппе, насколько я знаю, есть вакансии, а с тобой и народ в театр потянется… по крайней мере смогут артисты себя хотя бы зарплатой самостоятельно обеспечить.

— Было бы неплохо, но я пока занят выпуском тракторов. Да и учиться собираюсь по другой специальности.

— Это ты правильно придумал. Ну что, пошли в военкомат?

— Зачем плохо идти если можно хорошо ехать? У меня тут мотоцикл…

— Колхозный?

— Нет, мой личный.

— Богатый ты орденоносец однако. Трофей?

— И это тоже. Но скорее наградной…

Получив первую «заветную корочку» Алексей задумался о дальнейшем своем существовании. То есть на «далекое будущее» план был уже совершенно ясен, а вот чем заниматься еще полгода — в этом у него понимания не было. Правда был один очень позитивный момент: с подачи Пантелеймона Кондратьевича ему дали определенный карт-бланш на любые исследовательские работы и определенный приоритет в получении разного рода сырья. В ограниченных количествах, конечно, но все же. И ему удалось разжиться примерно полутонной нержавейки, причем в виде листа толщиной в миллиметр.

Еще по его просьбе ему привезли откуда-то чертежи придуманного товарищем Капицей турбодетандера, и парня удивило лишь то, что это выдающееся изобретение не отнесли к числу важных государственных секретов. Но раз не отнесли, то тем лучше — и, слегка конструкцию доработав (то есть сделав из нержавейки ректификационную колонну небольшую) он стал потихоньку делать разные относительно чистые газы. Например, кислород — и на «Красном борце» уже в марте начали изготавливать стальные литые поршни для моторов. Просто потому, что если в вагранку подавать не воздух, а сильно нагретый кислород, то в ней, оказывается, и сталь плавить можно.

Такая «мелкая доработка» привела к очень интересному результату: так как в дизеле нагрузка на поршневую группу заметно выше, чем на моторе бензиновом (да еще с низкой компрессией), то в дизеле пришлось заметно снизить обороты и мощность уже «тракторного мотора» была в районе сорока лошадиных сил. А заменив алюминиевые поршни на стальные удалось за счет увеличения оборотов мощность мотора поднять в полтора раза (хотя при этом пришлось заменить и маслосъемные кольца — но Алексей знал, на какие конкретно).

К тому же резко сократилось количество необходимого заводу (и остродефицитного) алюминия — но все, в том числе и сам Алексей — считали это всего лишь «побочным эффектом» внедрения новой технологии, а основным «эффектом» все сочли использование в работе кислородного резака по металлу и плавку любой стали в простой вагранке. То есть не любой, легированные стали такой переплавке не подлежали (поскольку превращались в самые плохонькие) — но стального металлолома было много. Очень много — и его переработка помогла в решении в том числе и «жилищной проблемы».

Несколько странно помогла. Когда Пантелеймон Кондратьевич мобилизовал архитекторов на разработку проектов типовых жилых зданий, эти архитекторы сделали кучу очень неплохих проектов — но вот перекрытия в домах они закладывали деревянные. А Алексей считал, что деревянные перекрытия — это очень плохо (в том числе и потому, что в домах уже трехэтажных возникали серьезные проблемы с установкой отопительных печей), но, хотя цемент с Оршанского известкового завода и считался «локальным ресурсом», сам по себе он делать бетонные перекрытия не позволял. Однако когда в простой печке стало возможно переплавлять и стальной металлолом, картина сильно изменилась. Да, сталь получалась не самая лучшая, но на изготовленном тут же, на «Красном борце» примитивная прокатная машина позволяла их этой стали катать арматурную проволоку — а вот с ней бетонные перекрытия из несбыточной мечты превратились в явь. Тем более превратились, что на заводе уже вторая цементная печь заработала — и тут кислород тоже существенно помог. Просто если в газогенератор, где торф превращался в горючий газ, подавать не воздух, а разогретую смесь кислорода и водяного пара, то «качество» получаемого газа существенно улучшается и в печь уже цементную его можно подавать гораздо меньше. Не вдвое меньше, конечно, но это если в цементную печь газ вместе с воздухом подавать. А вот если и туда вместо воздуха кислорода качнуть…

Правда, в цементную печь качать чистый кислород не стали: все же люди на заводе сидели грамотные, сообразили, что в таком режиме просто печь расплавится, но все же кислородику в воздух изрядно добавили, и теперь одного газогенератора хватало на обе цементных печи.

Оценить достижение в Оршу приехал сам товарищ Пономаренко. Оценил, долго и внимательно поговорил с инженерами с известкового завода. На минуточку зашел к Алексею в цех, где он налаживал второй станок-автомат по выпуску плунжерных пар:

— Привет, партизан. У меня к тебе два вопроса, точнее три. Первый простой: как быстро ты сможешь у себя в деревне наладить массовый выпуск этих кислородных машин и что тебе для этого нужно?

— Это вопрос вообще не ко мне. Где-то, точно не помню, но это у инженеров с завода Кирова спросить можно, сидит такой ученый по фамилии Капица — это он турбодетандер изобрел и знает, как их быстро недорого изготавливать. А в деревне у меня такой агрегат можно по штуке в месяц делать, да и то, если ни есть, ни спать, да и сортир бегать через раз…

— Понятно… но хоть какое оборудование для такого завода понадобится, сказать можешь?

— Сказать — могу.

— Но не говори, а напиши. И напиши, сколько людей на такой завод нужно, а я в деревню твою батальон… роту пленных отправлю, они ее превратят в настоящий промышленный город.

— Не надо деревню в город превращать, там земля хорошая, урожаи высокие, мужики… бабы в основном — справные. Пусть дальше хлеб растят. Но дома им выстроить достойные было бы неплохо.

— Это везде было бы неплохо… но твои — точно заслужили, летом им всем постараемся с жильем помочь. Тогда второй вопрос: ты тут с кислородом три технологии уже внедрил, а еще на что-то он годен? Про врачей я знаю…

— Да дофига для чего он годен. Если в воздух, который в домну идет, добавить сорок процентов кислорода, то ход домны вдвое ускорится и кокса на четверть меньше потребуется. А еще с кислородом очень просто получать удобрения азотные… я могу целый день перечислять.

— День — это хорошо. Значит так, партизан… Воронов. Бросай свою работенку, поедешь со мной в Минск. Да, знаю, ты уже говорил — но я тебя все это делать и проcить не стану. А ты все будешь целый день перечислять другим людям, которые тобой перечисленное попробуют уже сделать. Начальству я скажу, что тебя забрал… ненадолго, послезавтра вернешься. И не спорь!

— Да я и не собирался. Только мне забежать в общагу нужно, хоть переоденусь.

— Пошли уже, по дороге заедем. А еще у меня третий вопрос: откуда ты все это знаешь? Но на этот вопрос можешь не отвечать…

В Минске Алексей застрял на трое суток, и ему даже выспаться там толком не удалось: Пантелеймон Кондратьевич просто «на конвейере» присылал к нему различных специалистов (в основном инженеров и — по отдельной просьбе Алексея — химиков из университета). И ничего нового парень им рассказать не смог, все, что он рассказывал, было в принципе специалистам известно — но раньше они это «просто знали», а теперь могли тому же товарищу Пономаренко довольно толково донести, какая может выйти польза от применения этих знаний и что для такого применения им потребуется. Опять же, не потому что они этого раньше не знали, а потому что их никто раньше и не спрашивал — а с инициативами народ к начальству лезть опасался. Но если начальство само дает поручение «придумать и воплотить», гарантируя при этом обеспечение нужными ресурсами, то отказываться точно глупо.

Тем более глупо, что народ уже заметил: у товарища Пономаренко и за наградами дело не встает, причем награды он не столько почетные, сколько материальные дает. То есть орденами тоже не обделяет, однако сейчас выделенная квартира куда как важнее для человека, чем даже самый высокий орден.

Только вот Алексей Павлович про такую «привычку» «главного белоруса» был не в курсе, он просто делал то, что считал нужным… в том числе и не стеснялся раздавать заслуженные люли: когда он вернулся в Оршу, то узнал, что станок после его внезапного отъезда никто даже не попытался доналадить. Зато Вася Николаев с очень довольной физиономией ему сообщил:

— Леха, тут мы вчера как раз новый дом сдали, и решением парткома и профкома в нем тебе квартиру выделили. А по решению горкома тебе в квартиру уже и телефон поставили. Пошли, я тебе покажу… не сейчас, после смены пойдем. А ты пока подумай, какую тебе мебель нужно будет заказать.

— Это где ты мебель собрался заказывать? — с подозрением в голосе поинтересовался Алексей, который твердо знал, что мебель почти никакая в республике не производится.

— Где-где, в деревяшечном цеху у нас, там мастера ее много делают для рабочих. Ну, табуретки там, столы кухонные, даже кровати. Причем кровати неплохие…

— Знаешь что, Вась… не нужна мне квартира. Я через пару месяцев все равно отсюда уеду, причем надолго. В Минск уеду, в институт поступать. Так что о квартире можно будет лет через пять поговорить, не раньше.

— А если вдруг не поступишь? То есть я-то не сомневаюсь, что поступишь, но в жизни всякие приключения случаются.

— Этот вариант и рассматривать смысла нет: у меня за школу золотая медаль.

— Ну это… а ты и не говорил. Однако поздравляю! А с квартирой… ты хоть пару месяцев поживи как человек, а потом просто квартиру обратно заводу сдашь. А мебель тогда я просто в деревяшке закажу, чтобы к завтрему сделали. Договорились? Соглашайся, там прямо в квартире и гараж для твоего мотоцикла есть. То есть не в квартире, а в доме, но из квартиры в нее отдельный вход…

После тесной работы с Васей, которого товарищ Пономаренко сначала назначил директором «Приреченского тракторного», а после перевода производства в Оршу автоматически назначенного директором уже Оршанского тракторного, Алексей стал лучше понимать, почему Советский Союз все же победил намного превосходящего в техническом обеспечении врага. Побеждала не техника, а люди. Тот же Вася: ну, назначили его директором (причем никто не снял с работы прежнего директора «Красного борца», и формально на одной территории существовали два завода) — но он так и остался «настоящим комсомольцем». СО старым директором он обязанности разделил: тот занимался производством, а Вася — «соцкульбытом», то есть отвечал за строительство жилья для рабочих, за детские сады, за обеспечение продуктами и прочими нудными товарами — но при этом жил в общежитии, и единственную привилегию он себе позволил только женившись, да и то это даже «привилегией» было нельзя назвать: молодоженам была в общежитии отдельная комната предоставлена, но так же старались обеспечить любую молодую семью на заводе. А выстроив очередной уже многоквартирный дом, он и не подумал себе там квартиру урвать, искренне считая, что есть люди куда как более достойные.

Однако и Алексей считал, что есть люди именно достойные, например тот же Вася. А так как ему квартиру Василий дал трехкомнатную, он настоял, чтобы и Вася с денной в нее же переехали. А потом, причем в тайне от соседа и его жены, прописал обоих в этой квартире. Но пока он даже и не собирался им об этом говорить, решил, что пусть это станет для них приятной неожиданностью. Тем более приятной, что пара явно ждала ребенка…

В конце апреля Пантелеймон Кондратьевич срочно умчался в Москву и доложил товарищу Сталину об очень интересном открытии:

— Товарищ Сталин, я думаю, что вы должны немедленно узнать об очень важном открытии. Тут наш юный пионер настоял на том, чтобы мы в республике провели разведочное бурение…

— Нефть нашли?

— Лучше! То есть я даже не знаю, лучше или нет, но нашли большое месторождение калийных солей. Сейчас наши геологи спорят о том, больше оно Соликамского или нет, но, похоже, оно действительно огромное. И если снова поверить нашему юному пионеру…

— Какому это пионеру? И что значит «снова поверить»?

— Да партизану нашему… Воронову. Он сказал, что в этом месте — у Старобина — на глубине в четыреста метров как раз калийная соль и находится. Геологи проверили, скважину пробурили, соль нашли. Много соли нашли. Сейчас в республике мы уже трест создали по строительству там шахты и завода перерабатывающего, который эту соль очищать будет и в удобрение ее превращать…

— И когда только успели? Уже и трест создали… Большой хоть?

— Вчера создали, пока там три человека назначено, они теперь должны и проектировщиков найти, и строителей. Просто я думаю, что если республика своими силами все это обустраивать будет, то быстро не получится…

— Документы об открытии с вами?

— Да. Сейчас еще идет доразведка, окончательно масштабы месторождения будут ясны ближе к середине лета…

— Ясно. Завтра после обеда рассмотрим вопрос на заседании промкомиссии, и, надеюсь, помощь республике окажем, все же с продуктами у нас дела обстоят… в любом случае лишними удобрение не окажется. А насчет этого юного пионера — я думаю, что за такое открытие его точно наградить нужно. Бумаги на награждение когда подготовите?

— А вот летом, когда доразведку закончим. Когда будет понятны масштабы открытия: парень-то говорил, что месторождение второе по масштабу в Европе, а теперь я что-то думаю, что ему верить можно…

— Судя по всему, даже нужно. Он еще чего-то интересного не напророчил?

— Вроде нет. По кислороду я уже докладную в Москву прислал, в еще нового… нет пока.

— А что там по кислороду? Мне никто об этом не говорил.

— Тогда займу у вас еще пять минут, так как если это и менее значимо, чем удобрение, то очень ненамного. То есть машину кислородную не партизан придумал, но вот как он ее использовал… Во первых, можно очень легко увеличить выпуск черных металлов в полтора раза без особых затрат, во вторых…

Глава 9

Иосиф Виссарионович еще раз пролистал доставленный ему из секретариата ЦК отчет белорусской комиссии и задумался. Но не о том, что было написано в этом отчете, а о том, что сделать с членами комиссии, которая дала заключение по работе товарища Капицы. Похоже, товарищу Пономаренко стоит заняться выписыванием представлений на высокие правительственные награды всех членов этой белорусской комиссии. Да и самого его будет необходимо отметить: все же изыскал где-то средства для проведения испытаний новой технологии и постройки опытно-промышленных установок. Очень, между прочим, недешевых — но зато результаты-то получились неоспоримы!

Товарищ Сталин еще раз прочитал запомнившуюся ему фразу из отчета: «хотя для получения жидкого кислорода установка товарища Капицы действительно менее эффективна, однако для получения необходимого промышленности кислорода газообразного она более чем вдвое экономична по сравнению с установками высокого давления». Ну да, промышленности нужен кислород именно в виде газа — а для чего он нужен, было подробно расписано на примерно сорока страницах машинописного текста. Но даже если все применения в промышленности сразу не внедрять, одно увеличение КПД газогенераторов с шестидесяти до более чем восьмидесяти процентов даст такой экономический эффект, что только за это всех причастных к разработке надо наградить так, чтобы эти болтуны из госкомиссии от зависти удавились!

А насчет производства стали… Иосиф Виссарионович снял трубку телефона и попросил товарища Поскребышева срочно пригласить к нему товарища Тевосяна. Пусть нарком слетает в эту Оршу, своими глазами посмотрит на то, как там металлы добывают. А в Казани, раз уж машину один раз изготовили, пусть начинают серийное производство компрессора ТК-2000: даже если Тевосяну такие машины окажутся ненужными, для производства газа, хотя бы в той же Шатуре, они все равно будут востребованы. Сталин про себя хмыкнул, вспомнив пассаж Пантелеймона Кондратьевича:

— Я раньше и подумать не мог, что цементные печи могут на торфе работать, а с кислородом в генераторе они получились раза в полтора экономичнее работающих на угле. Сейчас мы пробуем перевести на генераторный газ Минскую ТЭЦ, и убежден, что уже к лету нам для этой станции уголь больше не потребуется…

Эффект от применения кислорода в Орше был настолько заметным, что по поручению Пономаренко еще несколько таких же кислородных установок были запущены в производство, и делали их сразу на десятке заводов республики. То есть разные части установок делались на разных заводах, а головным предприятием был определен завод имени Кирова в Витебске. Но руководство Кировского завода особо этому поручению не радовалось, ведь все прочие планы с завода не снимали. Однако этому очень радовались рабочие завода: в качестве основного стимула Пантелеймон Кондратьевич выбрал строительство нового жилья и «объектов соцкультбыта». Причем именно эти «объекты» народ сильнее всего и «стимулировали».

Хотя бы потому, что приезжающим в Витебск людям действительно были очень нужны детские сады и школы, поликлиники и магазины. Причем магазины были особенно нужны. И больше всего требовались магазины продуктовые. То есть на самом-то деле нужны были продукты, с которыми в СССР было, мягко говоря, неважно — а Вася Николаев, который отвечал в том числе и за эту часть функционирования Орши, в разговоре с Алексеем охарактеризовал ситуацию с едой исключительно емко:

— Вот ты фамилию сменил, и фамилия твоя старая перекинулась на продовольственное обеспечение. Может, ты ее обратно возьмешь, хотя бы на время? А то ведь людей в городах буквально кормить нечем…

Но после довольно бурного обсуждения текущего положения со своим «новым соседом» Василий «проявил инициативу» и в Орше открыл сразу три интересных магазинчика, занимающихся торговлей продуктами «на рыночных условиях». Только вот в документах условия — по настоянию Алексея — были названы «базарными», да они примерно такими и были: крестьяне (и колхозы как единое «юридическое лицо») просто передавали свои продукты «на реализацию», и цены на них устанавливали полностью самостоятельно. Поэтому в магазине могли стоять рядом два ящика картошки, и в одном цена была пять рублей за килограмм, а в соседнем — три рубля.

«Поставщики» деньги за поставленные в магазины продукты получали после того, как эти продукты продавались, причем получали выручку полностью. За вычетом «расходов на доставку и реализацию» примерно в пять процентов: весь товар у крестьян забирали «на месте», в их родных деревнях прикрепленные к магазинам экспедиторы. Так что мужикам такая торговля было и выгоднее обычной торговли на рынке — вот только если товар не продавался, его привозили обратно… или не привозили, а уценяли, причем уценка составляла десять процентов в день. Или даже больше (в зависимости от товара), а некоторые продукты, вроде куриных яиц, подлежали уценке не на следующий день, а дней через пять — но в целом система всем мужикам была абсолютно понятна. И, как Алексей и предвидел (а Василий считал это невозможным в принципе) цены на «рыночные» продукты стали выше «государственных» уже не на порядки, а всего лишь в пару раз.

Конечно, ассортиментом эти магазинчики население особо не баловали, в них продавалась в основном картошка и лук репчатый, иногда морковь, а из «продуктов животного происхождения» там были лишь яйца. Зато яиц стало довольно много: с подачи Алексея в Приреченском (официально уже ставшим «поселком городского типа» с дюжиной двухэтажных домов) обустроили «завод по переработке макулатуры», на котором из того, что в городах собирали пионеры, делались коробки на десяток яиц. Вроде бы штука нехитрая — но в таких коробках хрупкие яйца теперь стало в город возить очень просто…

Однако для Алексея все это было лишь «побочным занятием», не требующим ни мозговых усилий, ни даже приложения собственных рук: все, что он «придумывал», делали другие люди. Инженеры (как это случилось с новыми дизельными моторами) или вообще простые рабочие (которые по «словесному описанию» изготовили оснастку для яичных коробок). А сам он занимался вещами несколько более интересными. Для него лично интересными…

Афанасий Лукьянович Дедов тоже занимался делами, «лично для него интересными». Потому занимался, что партия его поставила на соответствующую должность и строго спрашивала за результаты работы. А результаты его радовали: после того, как в Витебск прислали чуть ли не полк «фашистов», восстановление города пошло буквально семимильными шагами. То есть пошло оно так быстро в том числе и потому, что в Орше начали совершенно неожиданно цемент делать в приличных количествах, да и Витебский кирпичный завод удалось запустить «на удвоенной мощности». Выстроив для этого довольно непростой газогенератор, причем для того, чтобы этот генератор работал «правильно», ему — секретарю обкома — пришлось «добыть» кучу камня, в области вроде бы не имеющегося. Но он камень добыл (хотя и очень сильно сомневался в том, что от этого будет хоть какая-то польза), а после этого (и очень скоро) сильно порадовался тому, что смог выполнить поручение Пантелеймона Кондратьевича. Странно довольно поручение:

— Афанасий, тут у тебя в районе водится один забавный товарищ, партизан… Воронов его фамилия. То есть партизаном он был героическим, но речь не об этом: у парня фантазия буйная.

— Я много всяких фантазеров повидал…

— Ну да, и я тоже. Однако у этого фантазия очень интересная: он придумывает, как всем известные вещи применить новым способом, и придумывает так, что пользы от воплощения его фантазий на всю республику хватит. Это тот, который трактора придумал с мотоциклетным мотором и выпуск этих моторов наладил. Заметь: у деревне у себя наладил! Так я о чем: он фантазировать не перестает, но для того, чтобы эти фантазии сначала проверить, ему иногда требуется что-то… скажем, не самое доступное. Не то, чтобы редкости какие, а то, чего в области, да и, пожалуй, в республике мы найти не можем. Так вот, если он что-то такое снова попросит, то ты уж посодействуй. А сам не сможешь — мне звони, я других попрошу парню нужное найти.

Однако Афанасий Лукьянович считал, что отрывать от дел работников ЦК из-за мелочей просто несолидно — и вагон базальта по просьбе молодого человека он добыть сумел. И вагон кокса тоже нашел — а потом лично с огромным удовольствием наблюдал за тем, как из этого камня, расплавленного в специально для этого выстроенной вагранке, парень отливал плитки «для защиты топки газогенератора от абразивного износа», как все это парень назвал. Потом эти плитки почему-то в отдельную печь запихивались и там еще неделю выдерживались — но когда их вставили в топку генератора, оказалось, что изобрел молодой человек что-то действительно очень полезное. Не сразу оказалось, но уже через месяц стало понятно: такая топка не пропилится песком очень долго (а в Орше такая же, что просто металлическая, протерлась до дыр месяца за полтора). Оршанский агрегат при ремонте тоже базальтом облицевали, а приехавшая из Москвы комиссия энергетического института уехала, оставив постановление об обустройстве на базе базальтовой вагранки завода по производству «противоабразивных защитных изделий для энергетических котлов». Причем руководил комиссией профессор Рамзин, которого вроде хотели сначала посадить, а потом наградили орденом Ленина…

А фантазия у «партизана» действительно была богатая: по его предложению трое выпускников Политехникума изготовили машину, которая из расплавленного базальта вообще какой-то войлок делала — и из этого войлока стали в новых домах обустраивать теплоизоляцию на чердаках. Хорошую: прошедшая зима показала, что в таких домах (их пока только два выстроить успели) куда как теплее и дров на отопление тратится меньше. Правда, сам «партизан» на «базальтовом заводе» занимался чем-то совсем уже новым и непонятным, но если ото всех его прежних фантазий столько пользы городу, области и стране получается, то пусть и дальше фантазирует. А партия ему в воплощении фантазий безусловно всемерно поможет…

Алексей самой главной для себя проблемой считал отсутствие электричества. То есть электричество вообще было — но было его совершенно недостаточно. И для того, чтобы промышленность побыстрее развивалась, и для вполне конкретных работ, которые сам он счел исключительно важными. А на текущий момент он самой важной работой считал работу «по углероду». С кислородом у него все получилось — но получилось потому, что все, для выработки кислорода нужно, придумал товарищ Капица — а вот с углеродом картина выглядела иначе.

Совсем иначе, и, насколько помнил Алексей, сейчас эту задачу решали… нельзя сказать, что через задницу, но — по его мнению — через задницу получилось бы лучше и быстрее.

Сам он в «простом решении» узнал почти случайно, еще будучи студентом. Как-то разговорился с приятелем с физического факультета, тот поведал ему о забавном казусе в науке физике: большая группа специалистов разработала очень несложную технологию получения продукта, но сам продукт «перестал пользоваться спросом». То есть почти совсем перестал, в результате Чернобыля — но «здесь и сейчас» химически чистый графит был крайне дефицитным (и очень нужным стране) веществом.

И «путешественник во времени» решил нынешнему поколению задачу существенно упростить, что оказалось хотя и сложно (из-за отсутствия ресурсов), но все же возможно: одной из первых возвращаемых на восстанавливаемый завод имени Коминтерна в Витебск привезли заводскую электростанцию. Небольшую, всего лишь с двумя генераторами по восемьсот киловатт — но для проведения «эксперимента» этого вполне хватало. А все прочие ресурсы руководство страны предоставило, хотя совсем в иных целях — на существенное расширение базальтового производства. Но если те же плавильные печи делать из собираемого (все еще собираемого на местах прошедших боев) металлолома, то часть новых ресурсов можно и на более важное дело потратить.

И Алексей их потратил. Прежде всего на небольшую, но довольно прилично оборудованную химлабораторию, куда завез с полтонны плавикового шпата и почти тонну серной кислоты. Похимичил немного (выгнав всех не только из лаборатории, но и с территории базальтового завода вообще), заполнил парочку баллонов нужным для работы (точнее, для «эксперимента») газа (который позднее назовут «хладоном-22»), перегнал в небольшой установке пару сотен кубов генераторного газа на метан, из метана этого в другой установке сделал газовую сажу. Сажу аккуратно смешал с полученной вместе с метаном жидкостью вроде солярки, только «потяжелее», в кирпичном прессе слепил из смеси симпатичный такой черненький кирпичик. И запихнул этот кирпичик в специально для этого сделанную печь Ачесона — и просидел возле нее две недели, потихоньку выпуская в нее газ из баллонов. И закончил он всю эту работу буквально в последний день июня.

А первого июля, разобрав все свои «экспериментальные установки» и даже расплавив свинцовую камеру, в которой он собирал фтороводород, отправился в Минск. Не по работе, а по делу сугубо личному: поступать в мединститут…

Вообще-то набор абитуриентов должен был начинаться в августе, но документы подавать было можно уже с конца июня. Можно было, однако наплыва абитуры в понедельник первого июля не наблюдалось. Настолько не наблюдалось, что Алексей (которого пожилой вахтер на входе пропустил лишь из уважения к орденам парня и после довольно долгого разговора о том, кто где воевал) почти полчаса бродил по пустым коридорам. Вахтер ему, конечно, подсказал, куда именно нужно было сунуться, но указанная им дверь была заперта, так что парень просто ходил по коридорам и дергал двери уже просто все подряд в надежде хоть кого-то живого обнаружить. И в конце концов это ему удалось.

Немолодой мужчина поднял на вошедшего в кабинет Алексея глаза:

— Молодой человек, вы что-то ищете?

— Да, я приехал документы на обучение в институте подавать.

— Тогда вы рановато пришли…

— А мне сказали, что можно еще с прошлой недели…

— Я имею в виду, сегодня рановато. В канцелярию сейчас сотрудники приходят хорошо если после обеда. Не потому, что они прогуливают, просто летом все выезжают в подшефные колхозы, там хотя бы кормят сытно. А оттуда в город ехать далековато, раньше обеда приехать сюда не получается. Но вы все же напрасно сейчас документы подавать решили: экзамены все равно только в августе, и там безразлично, кто когда документы подал.

— А я без экзаменов, у меня медаль золотая. Поэтому и решил пораньше придти: чтобы на мое место уже другие не рассчитывали.

— Похвальная забота о других людях! — улыбнулся мужчина. — А вы на какой факультет идти решили?

— На педиатрию. Ну, еще параллельно фармакопеей позаниматься в свободное время.

— А вы считаете, что у студента медицинского института будет свободное время? То есть… если вам рассказывали про то, как тут до войны студентов готовили…

— Я прекрасно знаю, что до войны тут нужным людям просто дипломы раздавали, но сейчас, надеюсь, картина изменилась.

— Да уж, прежний ректор… да и вообще после того, как институт стараниями Гамарника из состава университета выделили… а знаете что, я, пожалуй, запрещу у вас документы принимать вообще. Ведь у вас намерения, вижу, серьезные, опять же медаль — вы с медалью лучше документы подавайте в ММИ. Там все же и преподавательский состав получше, и традиции — а здесь на педиатрическом… да и на других тоже… в общем, не стараются преподаватели новых студентов качественно обучать, все мечтают о том, что старые времена вернутся…

— Понятно… а вы, извините, кто? Я в том плане спрашиваю, насколько к вашим рекомендациям прислушиваться стоит.

— Я, молодой человек, ректор данного заведения. Могилевчик, Захар Кузьмич, и поверьте: плохого я не посоветую. Не будь у вас медали, то я и слова не сказал бы, но с медалью — и упустить возможность учиться в Москве…

— Спасибо, я понял. У нас в Витебске примерно то же самое… было.

— Приятно поговорить с умным юношей. И да, если у вас по каким-то причинам с Москвой не получится, вы ко мне обращайтесь, в любое время вплоть до начала занятий: вас мы зачислим. Но только если у вас что-то в Москве не так пойдет…

Мысль об обучении в Москве у Алексея Павловича уже была, и какое-то время она была у него основной — но перед самым переходом он передумал. Все же выпускнику московского института, сколь ни странно, было гораздо труднее получить распределение туда, куда он сам захочет — а в других институтах с этим было как-то проще. То есть проще было в конце пятидесятых и начале шестидесятых, но когда он «попал» в середину сороковых, передумывать он не стал. Просто потому, что другим был занят — но после слов Захара Кузьмича он основательно задумался. И товарищ Могилевчик был прав в одном: в Минском институте еще не изжили «привычки» довоенного периода, когда в институте обучались в основном соплеменники покойного Гамарника и вполне себе живого еще предыдущего ректора Шульца. Причем сам Файвель Яковлевич был очень неплохим врачом, однако некоторые его пристрастия красивую картину расцвета советской медицины изрядно портили. И, похоже, картину еще не до конца исправили…

Мысль о поступлении в Ленинградский институт у Алексея даже не возникла: жить несколько лет в городе, больше напоминающем помойку, ему уж точно не хотелось. А про институты киевский или харьковский ему даже и думать противно было: на Украине национализм почти сразу после войны расцветал с невероятной скоростью, а учить вместо медицины мову у парня точно желания не было.

А насчет Москвы… да, насколько смог вспомнить Алексей Павлович, в следующем году и особенно в сорок седьмом там жить будет исключительно трудно. Но все же был небольшой шанс, что уже не так трудно, как в прошлом самого Алексея Павловича, да и всегда можно было попросить о помощи у того же Пантелеймона Кондратьевича: он всех белорусских партизан поддерживал по возможности, и не только тех, кто остался в Белоруссии.

Так что, обдумав по дороге из Минска в Оршу мысль о Москве еще раз, Алексей заехал домой, аккуратно упаковал в оберточную бумагу «экспериментальный образец», на следующий день заехал к товарищу Дедову и взял у него командировочное удостоверение. Обычное такое удостоверение о командировке в Москву «по партийным делам»: с ним можно было получить если не комнату, то хотя бы койку в обкомовской гостинице. И на следующее утро, в среду, он на первом же утреннем поезде выехал в столицу. Исходя из того, что в ближайшее время он обратно уже не вернется…

Лаврентий Павлович внимательно посмотрел на взволнованного Игоря Василевича:

— Так, давайте еще раз, помедленнее и со всеми подробностями.

— Нужно этого военного найти как можно быстрее!

— Найдем, вы не волнуйтесь, найдем обязательно. Но чтобы его найти, нам нужны… мне нужны все детали произошедшего.

— Одна девочка из нашего двора позавчера вечером остановила Игоря Николаевича и сказала, что ее попросили передать посылочку для дяди Игоря. Военный какой-то попросил, и сказал девочке, что дядя Игорь посылочку эту очень ждет. Но выяснилось, что посылка эта не Головину предназначалась, а мне.

— Как выяснилось?

— Игорь Николаевич… это был такой толстый конверт… он конверт открыл, а там лежала тетрадка и маленькая коробочка. И в тетрадке на первой странице было написано: Игорь Васильевич, посылаю вам образец очень нужного вам материала.

— Сам открыл?

— Да, я ему уже сказал о недопустимости, но дело не в этом.

— Продолжайте.

— Там в тетрадке было написано… в общем, в коробочке был графитовый брусок, в котором вредных примесей меньше одной десятимиллионной! То есть это было в тетрадке так написано, а мы, проведя анализ, убедились лишь в том, что с нашими методами мы вообще не можем определить, есть ли там вредные примеси или нет!

— Очень интересно, что дальше?

— В тетрадке было написано буквально следующее: «Если вы найдете мегаватт десять свободной электрической мощности, то сможете изготавливать такого графита по полтонны в сутки». И был еще описан процесс получения такого сверхчистого графита, причем на первый взгляд процесс действительно получается проще и гораздо дешевле того, который мы сейчас используем. Причем плотность получаемого… полученного нами образца составляет один и восемь! Но наши химики…

— Что химики?

— Они сказали, что из всего, что там перечислено, промышленность производит массово только хлороформ. А вот все остальное… там во многих местах отдельно отмечено, что продукты получаются исключительно опасные… ядовитые.

— Ясно, но я про плотность не совсем понял.

— По существующей технологии у нас графитовый блоки получаются с плотностью один — шесть, максимум один — шестьдесят пять. А чем выше плотность, тем эффективнее идет замедление…

— Ясно. Вы описанную технологию воспроизвести можете?

— Мы — точно нет, но если подобрать специалистов, я думаю, что ее воспроизвести несложно. Только вот специалистов, причем разных, потребуются десятки. Однако, если где-то кто-то уже такое производство наладил…

— Я понял, понял. Но у вас есть только нечеткое описание человека, полученное от восьмилетней девочки. А что-то еще, что позволило бы его быстрее найти? Ведь если этот человек прислал образец именно вам, то он точно знает зачем это нужно. И наверняка готов вам в работе помочь — иначе зачем бы он так подробно, по вашим же словам, всю технологию расписал?

— Наверное вы правы. Там в конце тетрадки он и подпись оставил. Странную подпись…

Иосиф Виссарионович внимательно выслушал Лаврентия Павловича:

— То есть у вас в проекте где-то происходит утечка информации, я правильно понимаю?

— Возможно… то есть какая-то информация на сторону ушла, но мы пока не знаем, насколько она критична. Вот возьмем автора записки, расспросим его внимательно…

— И долго искать будете? По вашим словам все, что о нем известно, так это что это был военный мужчина с орденами, и девочка из особых примет указала лишь на то, что он не очень старый. Как искать-то будете?

— Там еще подпись была, не очень правда понятная…

— Ударение тут на «о» ставить нужно, — внезапно улыбнулся товарищ Сталин, дослушав реплику Берии.

— Так вы его знаете⁈

— Его знает Пантелеймон Кондратьевич, причем хорошо знает. Я думаю, что позвонить товарищу Пономаренко труда не составит. И партизана этого… не надо его именно «брать», думаю, его просто пригласить будет достаточно. Пантелеймон Кондратьевич говорил, что парень со странностями, но он полностью наш, советский.

— Со странностями? Этого еще не хватало!

— Он вроде бы один два года по лесам партизанил, совсем один. И с людьми общаться почти разучился. Но это, надеюсь, проходяще… в общем, я буду ждать отчета по этому делу. И чем раньше, тем лучше…

Глава 10

Найти «партизана» оказалось очень несложно: три звонка по телефону — и Алексея «специально обученные люди» довольно вежливо пригласили (именно пригласили) на «непродолжительную беседу» в один интересный институт, расположенный на окраине Москвы. Где с ним побеседовали (именно побеседовали) несколько специалистов института, среди которых он узнал лишь товарища Курчатова. И парочка этих специалистов вообще вопросов не задавали, и парень решил, что под строгими пиджаками у этих двух мужчин наверняка есть погоны, причем с не самыми маленькими звездами.

Но разговор был взаимно интересным, тем более, что Алексей Павлович о вопросах, ему задаваемых, догадался сильно заранее и приготовил всех удовлетворяющие ответы:

— Так, товарищи, судя по тому, как здесь все охраняется, делами вы занимаетесь такими, о которых на улицах болтать не стоит. Поэтому я попрошу мне о своей работе ничего не рассказывайте, а задавайте прямые вопросы — и я постараюсь на них ответить как можно более подробно.

— В логике вам, молодой человек, не откажешь. Тогда первый вопрос будет такой: откуда вам известно, что нам требуется особо чистый графит?

— Да к нам в Орск приехал инженер один, из Гомеля: там, если вы не в курсе, строится завод по выпуску электрических генераторов. И электрических моторов, в том числе и моторов постоянного тока. А в Орске завод тракторный… то есть он раньше был механическим, и там некоторые станки делали, и оборудование специальное — в основном для себя, то есть для выпуска сельхозмашин. Но рабочие есть довольно опытные, для восстановления промышленности там много чего делают для других предприятий…

— А какое это имеет отношение…

— Так вот, этот инженер сказал, что для моторов постоянного тока нужны графитовые щетки, для изготовления которых им нужна специальная электропечка. Печь Ачисона называется. Она вообще-то по сути очень простая, но этот мужик приехал с особыми требованиями для такой печи, которую для Гомеля у нас делать взялись. Он и упомянул, что графит там нужно делать не такой, конечно, чистый, какой требуется Игорю Васильевичу, но желательно очень плотный: ведь чем плотнее получается искусственный графит, тем он прочнее.

— Фамилия инженера?

— На заводе в Орске спросите, я не помню. Но вот из курса физики я помню, что чем меньше в графите примесей, тем меньше у него сопротивление, а в коксе, из которого искусственный графит делается, примесей-то дофига!

— И что?

— И то: нефтяной кокс конечно почище, чем угольный, но там как раз много примесей для сопротивления вредных: я даже о сере не говорю, но там и железные соли растворены, и ванадиевые, и прочие всякие. А вот если взять не кокс, а газовую сажу, да перед этим газ еще через турбодетандер прогнать, то примесей в углероде будет уже не в разы, а на порядки меньше. Ну я и попробовал, а чтобы углерод в графите окончательно очистить, я во время графитизации в печь напустил дифторхлорметан. Составные газы-то при такой температуре расщепляются… называется «диссоциируют», если я не путаю, получается в камере чистый хлор, чистый фтор и немного водорода, а с хлором легкие металлы образуют очень летучие соединения, с фтором — металлы потяжелее — и все примеси просто испаряются. А средние — вроде железа, никеля, кобальта — я на этапе подготовки сажи к прессованию продержал в угарном газе — и они все тоже испарились.

— Вы, я вижу, неплохо химию знаете. Где учились?

— В лесу.

— Это как «в лесу»? — удивился один из Собеседников Алексея, представиться явно забывший.

— Я в лесах партизанил, один. Скучно было, вот я там книжки разные и читал.

— В лесной библиотеке книжки брали? — не удержался один из «и сопровождающих их лиц».

— Нет, в основном у фашистов забирал. Мне фашисты разные попадались… а на немецком я теперь вообще свободно читаю, — добавил Алексей, предваряя уже рвущийся из уст у этого товарища вопрос.

— То есть вы придумали, как сделать очень чистый графит…

— Не я придумал, а прочитал где-то. Но сделал его сам, в лаборатории базальтового завода. Немножко сделал, хотел мужикам в Гомеле показать — но мне в Минске порекомендовали в Москву учиться ехать, я про товарища Курчатова и вспомнил, а в Москве его найти — дело вообще пяти минут, в справочном бюро за адрес у меня всего двадцать пять копеек взяли. Вот и решил с вами поговорить: если, думаю, вам нужно такого графита много, то можно будет в Гомеле производством и не заморачиваться, а просто у вас графит на щетки для моторов брать. Потому что в Гомеле, да и во всей Белоруссии, с электричеством крайне неважно… собственно и завод этот там строится чтобы хоть как-то ситуацию поправить. Но это дело небыстрое…

— Да, технологию вы придумали забавную…

— Да не придумывал я! Просто сделал как написано было… точно уже не скажу в какой книжке или в тетрадке. Ну и получилось так чего же, если кому-то это нужно и возможность есть, не воспроизвести уже в промышленных масштабах? Вы знаете, сколько служат щетки на моторах для электрических локомотивов? А из такого графита прослужат раза в два, а то и в три больше: графит чем плотнее, тем прочнее. А сажа газовая — она очень мелкая, ее в кирпичом прессе можно до очень большой плотности сжать. В принципе, можно сжать и сильнее, чем я написал, но тогда при неравномерном нагреве графит трескаться будет…

— Скажите, Алексей Павлович, а почему вы взяли для очистки… дифторхлорметан?

— Там еще было написано, что можно брать дифтордихлорметан, хотя это и похуже, если легких металлов больше чем тяжелых, но как его сделать, написано не было. А хлороформа у нас — как говна за баней… то есть можно его найти. Но все равно скажу: вы меня о химии напрасно расспрашиваете, я и сам половину тех слов, что вам сказал, не понимаю. Я их просто запомнил — и повторяю, но смысл всего сказанного мне недоступен еще. Вот выучусь — тогда, наверное, пойму…

— Что-то вы, молодой человек, темните, — снова вступил в разговор «специальный товарищ». — Как это получается: вы не понимаете слов, а делаете что-то как профессионалтный химик. Такого не бывает!

— У меня просто память хорошая. А давайте я вам покажу, как я это запоминаю! У все есть какая-то книжка, или бумага с точно неизвестным мне текстом? Я ее пару минут почитаю… надеюсь, голодом вы меня и самих себя заморить не собираетесь? А после обеда я вам прочитанное перескажу. Дословно перескажу. Только если написано будет на понятном мне языке, то есть на русском или немецком.

— Нам вчера пришел последний номер вестника Цюрихского университета, — улыбнулся Курчатов, — я его через пару минут принесу, раз вы так настаиваете.

Алексей быстро пролистал довольно толстый журнал, кивнул каким-то своим мыслям:

— Ну что, пошли обедать?

— Но я же даже не сказал, какую статью… — слегка удивленно прокомментировал увиденное Игорь Васильевич.

— После обеда скажете. Не знаю, как вы, а я ведь даже позавтракать сегодня не успел. Как и всегда, впрочем…

Лаврентий Павлович с легкой усмешкой отложил доклад своего сотрудника. И улыбку у него вызвало то, что окончательно выяснилось: утечек информации по спецпроекту не было. Действительно, в прошлом году по профильным предприятиям был разослан запрос о возможности производства особо чистого графита, а этот мальчишка… Он еще раз пробежал глазами по соответствующим строкам доклада:

— Объект о целях производства не подозревает, считает, что материал нужен для выпуска высококачественных электродов. Но объяснить, как сделан образец, не в состоянии, просто воспроизвел по памяти прочитанный где-то техпроцесс. Обладает действительно феноменальной памятью, после беглого просмотра научного журнала на немецком языке в течение буквально пяти минут через час смог воспроизвести дословно любую из статей…

Лаврентий Павлович о подобных феноменах уже знал, как знал и то, что обладатели подобных талантов в жизни являются людьми весьма неприятными и быстро вообще с ума сходят — так что возможность больше с «партизаном» не связываться по работе он счет определенной личной удачей. А вот то, что работа у товарища Курчатова теперь пойдет заметно быстрее — тоже удача, причем уже для всей страны…

В молодости Алексей несколько раз смотрел фильм «Щит и меч», и с высоты своего опыта с усмешкой вспоминал показанный актером Любшиным момент «запоминания» огромного списка подлежащих ликвидации врагов. Или чего-то еще — вот этот момент как раз в памяти его не отложился. Хотя вполне возможно, что советские психологи после войны все же сильно усовершенствовали технику «быстрого запоминания» и лично его Наталья обучала уже на более высоком уровне — но для него запомнить содержание целого журнала было не особенно и трудно. Так что устроенной им шоу произвело сильное впечатление и почти все вопросы на тему «откуда узнал» сами как-то снялись. Запомнил что-то где-то услышанное или прочитанное, эка невидаль…

Вообще в Москве у него дела все пошли довольно неплохо: и номер в гостинице ему дали приличный (то есть все же койку, но в двухместном всего номере), и с институтом все замечательно получилось. В Московском Медицинском прием документов уже начался, его документы там молча приняли и даже сразу в институт зачислили, выдав и справку «для работы» — по ней работающих товарищей были обязаны в недельный срок уволить, причем по специальной статье «в связи с поступлением в ВУЗ» — и даже предоставив место в общежитии. Правда, насчет общежития отдельно предупредили, что до окончания приемных экзаменов ему там лучше не появляться, поскольку абитуриентов куда как больше, чем кроватей в общаге…

Но так как Афанасий Лукьянович ему командировку выписал «до первого сентября включительно», из гостиницы его никто не выгонял. А поскольку официально Алексей стал уже студентом ММИ и даже студбилет успел получить, то у него открылся свободный доступ в институтскую библиотеку. Там он набрал огромную кучу книг и целыми днями изучал их, сидя в гостинице. Изучал с самой простой целью: сейчас-то он в переход «сбегать и внимательно изучить учебник» не мог, а на свою «нескоростную» память он все же не особо сильно полагался, и старался некоторых знаний набраться заранее — хотя бы для того, чтобы его после первого же семестра за неуспеваемость не отчислили. Ну и для того, чтобы узнать получше именно нынешний уровень медицинской науки…

Этот уровень ему понравился крайне слабо, в особенности из-за того, что с лекарствами в стране ситуация была отвратительной. И он мысленно поставил перед собой задачу ситуацию именно с лекарствами как можно быстрее исправить — причем особенно быстро ее исправить в связи с надвигающимся (как помнил он из «прошлой истории») голодом. То есть с самим голодом он что-то существенное поделать не мог, а вот с его последствиями…

Так что когда в институте начались уже приемные экзамены, он — предупредив работников гостиницы, что «на пару дней отлучится, но все вещи оставит в номере» — рванул в Витебск. И рванул, как выяснилось, очень удачно: Афанасий Лукьянович как раз вернулся в город из Минска с очередного совещания. Как всегда, совещание это было на тему «как сделать хорошо, когда у нас ни хрена нет», и товарищ Дедов, когда ему сказали в том, что «товарищ Воронов срочно хочет с вами встретиться», решил, что парень опять с каким-то полезным изобретением пришел — и сразу же его принял:

— Ну рассказывай, что ты еще придумал?

— Ничего особенно интересного, но, я считаю, кое-что довольно полезное. У нас сейчас в стране с продуктами очень грустно все, народ массово жрет всякую дрянь…

— Думаешь, мы сможем им это запретить?

— Оставь надежду, всяк сюда входящий!

— Что?

— Голодному человеку запретить жрать всякое невозможно. Но вот сделать так, чтобы он от всякой дряни не заболел и не помер… Не буду разводить долгие антимонии, я просто предлагаю тут, в Витебске или в Орше выстроить фармацевтическую фабрику.

— С чего это ты в фармацевтику ударился?

— Так я в медицинский институт поступил, там книжки всякие почитал…

— И что?

— У американцев уже много лет делается очень простой препарат, который сильно помогает при изжоге, от гастритов тоже предохраняет.

— Так что у американцев, а у нас…

— Препарат, я повторяю, простой. Это всего лишь карбонат кальция, сахар или даже сироп какой — и всё. Но эти простенькие таблетки помогают довольно сильно, особенно если люди едят плохо и вообще не совсем то, что есть можно.

— А где этот карбонат… как ты говоришь?

— В переводе с химического на русский это простой мел. А в Орше мел, известняк то есть, очень чистый, так что можно просто этот мел молоть, смешивать его с сиропом каким-то, прессовать из смети таблетки — и всё. Затрат на копейку, а вот пользы людям на много рублей.

— Постой, то есть ты говоришь, что молотый мел с сахаром… а сахара много нужно?

— Не очень. Но суть в том, что пресс для таблеток, вот примерно такого размера, там еще чуток посчитать нужно, на заводе Кирова сделают за полчаса, если перекуры учитывать. Еще, конечно, мельничка для известняка потребуется…

— И получится лекарство? Так просто?

— Ну, не совсем лекарство, у буржуев это называется антацид. То есть препарат против изжоги.

— Ну, штука, думаю полезная, у меня и самого…

— А у нас урожай в стране ожидается… скажем так, очень скромный, и что народ придумает содрать, никто даже представить не может.

— Слушай, я к медицине отношение имею лишь то, что иногда у врачей лечусь. И не поверить я тебе не могу, но и в том, что ты не наврал, то есть не ошибся… Напиши все на бумаге, я с врачами городскими поговорю, потом вместе сядем, обсудим…

— Вот, я тут все расписал. А потом сидеть и обсуждать не смогу, я сегодня же обратно в Москву: мне к учебе всерьез все же готовиться нужно.

— Ну давай… но не ожидал я, что ты на врача учиться пойдешь. Думал на инженера, вон у тебя сколько по технике полезного придумано. Но ты прав, врачи стране тоже нужны… там тебе помощь какая-то потребуется, так ты звони сразу. Ну хоть телеграмму дай, мы тебе уже прилично задолжали.

— Фабрику по выпуску таблеток построите — и считайте, что с долгами рассчитались.

— Вот за это я так нынешнюю молодежь и люблю. Ладно, поезжай, если врачи скажут, что ты здесь не особо наврал, то фабрику запустим. Говоришь, на Кирова станки за день сделают?

Второй препарат, не требующий наличия «специальной химии», Алексей предложил на новой фабрике изготавливать чуть позже, просто послав товарищу Дедову письмо. То есть на самом деле для изготовления аналога еще не изобретенного маалокса в относительно промышленных масштабах был нужен а приличных количествах аммиак и серная кислота, но в стране вроде и то, и другое было вполне доступно: во время войны химики выпуск этих веществ наладили в очень больших количествах. А как товарищ Дедов сможет обеспечить новый завод сырьем, его уже волновало не очень, ведь сам он всем этим обеспечить производство точно не сможет. А вот то, что витебские врачи согласятся с тем, что производимые препараты пользу все же принесут, он не сомневался: по-отдельности и гидроксид магния в медицинскую практику давно вошел, и гидроксид алюминия. Алексея тут удивляло лишь одно: почему никто в мире раньше не догадался совместить в одном препарате и приличное «закрепляющее» вещество, и довольно сильное слабительное — ведь и тот, и другой «эффекты» были всего лишь сугубо побочными, а вот антацидное их действие было для врачей гораздо важнее. То есть наверняка скоро кто-то догадается, ведь народ всякую дрянь еще долго не перестанет, причем во всем мире не перестанет. А вот противоязвенное действие препарата вообще установят где-то в середине пятидесятых — но если есть возможность пораньше советских людей от такой напасти предохранить…

Сидя в гостинице и читая книжки Алексей потихоньку начал понимать, что все, что он здесь и сейчас делает, он делает скорее «по инерции», ведь та девочка, ради счастья которой он «перешагнул барьер», вообще уже никогда не родится. А относительно счастья, доставляемого другим людям, у него бели довольно сильные сомнения. Потому что да, многие люди счастья заслуживали — но очень, очень многие, по его убеждению, вообще не заслуживали даже жизни. И вот как отделить одних от других, было совершенно непонятно.

То есть все же кое-что было понятно, парень уже мысленно составил для себя довольно приличный список «не заслуживающих жизни», но список-то был абсолютно абстрактный. То есть люди в нем были очень даже конкретные, но вот как сделать, чтобы они «получили по заслугам», у Алексея пока ясности не было.

Совсем не было, и он продолжал «жить по инерции». То есть просто ел, пил, писал и какал, книжки по медицине читал — но и в книжках он ничего особо интересного почерпнуть не мог. Все же медицина еще не начала широко использовать знание, почерпнутые из материалов фашистских концлагерей и даже обнаруженный Алексеем учебник по полевой хирургии вызывал у него лишь грустную усмешку…

После ранения сына он подписал контракт с министерством обороны вовсе не как программист. Долгое обучения сразу в двух фармацевтических институтах (отечественном и швейцарском) дали ему очень специфические знания. Он очень хорошо (хотя и чисто теоретически) знал, какие препараты могут спасти жизнь раненому — и на фронт пошел санитаром. Но пошел он не потому, что знал, как «правильно спасать раненых», а потому что до него дошло, что он в состоянии сделать так, чтобы этих людей вообще не ранили! То есть первой мыслью его было «я бы мог вернуть сына невредимым если бы вовремя узнал о его ранении», и только чуть позже понял, что он может не только своих родных таким образом сберечь.

Стрелять он умел очень хорошо, и после очередной «выполненной задачи, сопряженной с потерями» Алексей Павлович «возвращался», брал винтовку и просто ликвидировал «будущую проблему». Да, на войне все равно людей, к сожалению, ранят и даже убивают, и даже если одного получается спасти, то погибнуть может кто-то другой — но и о раненых он старался заботиться. Все же не повторяя произошедшие бои снова и снова, а изучая на практике ту самую полевую хирургию. Одного парня из своего подразделения он прооперировал раз тридцать, но в конце концов доставил его в госпиталь живым…

Отслужив полгода, он с армией покончил: это другие всего полгода воевали, а он на этой войне провел, по собственным подсчетам, больше пяти лет. И четыре с лишним года вытаскивал товарищей практически с того света. Это, к сожалению, получалось не всегда — и Алексей Павлович просто «перегорел». Домой он вернулся с тремя орденами, но именно после этой войны у него начались трудности в общении даже с близкими людьми. Даже с женой — она теперь большую часть времени проводила с внуками и с Алексеем даже виделась всего лишь пару раз в месяц — но, по его мнению, это было в чем-то даже и лучше. По крайней мере он жену все еще сильно любя, ее обижать перестал…

Скорее всего именно такое состояние и подтолкнуло его к переходу за грань — но здесь он тоже чувствовал, что найти общий язык с людьми ему довольно сложно. А еще он твердо знал, что здесь он уде не сможет исправить свои (или чужие) ошибки: зайти в переход до того момента, как он вошел туда в последний раз, уже невозможно…

Однако уже к началу учебы в институте у него хандра слегка угасла: Афанасий Лукьянович поспешил парня порадовать тем, что в республике — и особенно в Витебской и Гомельской областях — урожай был собран даже больше, чем перед войной. За войну люди как-то привыкли к тому, что с продуктами в стране все исключительно плохо, а потому прилагали все силы для того, чтобы с ними стало хорошо. А так как в селах появилась техника, то крестьяне этой техникой пользовались максимально — в том числе и удобряя поля всем, чем возможно. Например, тем же торфом, ведь если торф слегка разбавить молотым доломитом, то удобрение получается довольно неплохое. Особенно неплохое для той же картошки, капусты и овса, а вот посему на ячмень и рожь это действовало не так сильно, никто особо и не разбирался. Раз хорошо растет овес — будем сеять овес!

Сохранности урожаев поспособствовали два фактора. И первым был «кирпичный пресс»: в деревнях успели выстроить прилично так неплохих овощехранилищ. И зернохранилищ тоже. А вторым фактором стало то, что на западе республики начали добывать удобрения фосфорные. Которые и сами по себе полезны, но если из этих удобрений фосфор использовать для немного других целей…

В Орше усилиями товарища Пономаренко был налажен выпуск фосфида алюминия. Химикат не особо сложный в производстве, а получить немного глинозема из Ленинградской области вообще проблемы не представило. Ну и химиков у Пантелеймона Кондратьевича получилось найти и в город пригласить: все же предоставляемая специалистам в Белоруссии жилье было мощнейшим стимулом для «перемены мест жительства» очень многим людям. В Белоруссию Пономаренко сумел сманить чуть ли не четверть выпуска из МГУ, даже несмотря на то, что на него в ЦК после этого поступила целая куча жалоб. То есть он сначала сманил, а потом на него жаловаться начали — но после того, как Пантелеймон Кондратьевич популярно объяснил товарищу Сталину, какую экономию зерна в хранилищах обеспечит этот препарат, жалобщикам рты позатыкали, а секретаря ЦК компартии Белоруссии наградили сразу орденом Ленина.

А Алексей получил «Знак почета» — это ему белорус «припомнил» постройку тракторного завода еще в Приреченском. Причем Пантелеймон Кондратьевич не поленился лично с орденом в гостиницу придти и вручить его «партизану»:

— Носи, ты его заслужил, причем не один раз. Из-за твоих тракторов в республике по крайней мере на картошке и овсе люди сытыми будут… вот никогда бы не подумал, что такое производство вообще наладить можно.

— Служу Советскому Союзу!

— Ну, как был партизаном, так и остался. Ты вот еще, в представительство республики зайди, там тебе выдадут карточки дополнительные… не спорь, положено! А сейчас учись, это ты верно придумал. Только вот что: на каникулы все же домой постарайся заехать. Есть у меня одна идея… не срочная, но… в общем, ты мне будешь очень нужен. Договорились?

Глава 11

Учеба в институте началась «по расписанию», и с первого же дня новые студенты поняли, что учить их взялись всерьез. То есть в первого дня обучения (со вторника, так как первое сентября пришлось на воскресенье) у большинства первокурсников было по четыре пары. Просто потому, что почти восемьдесят процентов поступивших были людьми уже взрослыми, изрядной частью вообще ветераны войны — и им пришлось «напомнить» основательно подзабытые (или вообще не полученные в военное время) школьные знания. Ну а та незначительная часть студентов, у которых со школьными знаниями было все в порядке, в принципе могла наслаждаться свободным временем (у них было максимум по две пары до обеда), но вот что-то никто этой возможностью не пользовался. Хотя бы потому, что все они старались еще и на жизнь подзаработать: стипендия была крошечной, ее даже на очень скромное питание не хватало. Понятно, что некоторой части студентов из числа москвичей голод не грозил, но даже и они в большинстве своем избытком финансов не страдали.

А вот у Алексея ситуация с финансами была, мягко говоря, несколько отличная. А если мягкость убрать, то просто отличная: в Советском Союзе пока еще все законы исполнялись строго, расслабуха послевоенная не наступила — а в Орше и Витебске руководство не забыло оформить все его «придумки» как изобретения. Это, конечно, было весьма почетно — но закон говорил, что автору изобретения выплачивается еще и «процент от экономического эффекта», и только «за трактора» парню раз в квартал государство выдавало по восемьдесят тысяч рублей. Скромность суммы объяснялась тем, что в качестве «экономического эффекта» в Орше считали лишь разницу в цене между «вороновским трактором» и производимым во Владимире «Универсалом». За картофелеуборочную машину деньги ему выплачивались раз в год, после окончания уборки этого ценного фрукта — но тут суммы быстро приближались к миллиону (именно за год): по результатам специально проведенных по приказу товарища Пономаренко испытаний машина собирала корнеплода процентов на десять больше, чем мужики лопатами выкапывали, а еще в «эффект» добавили и «экономию от сокращения привлекаемой рабсилы». А вот за «кислород» — точнее, за использование кислорода в газогенераторах — «авторское вознаграждение» было уже и вовсе неприличным. Причем оно еще и увеличивалось с каждым месяцем: отдельно учитывалось и увеличение срока работы газогенераторов из-за использования базальтовых плиток в быстро изнашивающихся топках. А за большие деньги в послевоенной Москве можно было купить все, что угодно, причем совершенно легально — и парень этим воспользовался, существенно обновив свой гардероб.

Но вот лично Алексея больше всего радовали проросты урожая картошки: машина собирала в том числе и очень мелкие клубни, сантиметров до трех — а таких было все же немало. Для употребления внутрь человеческих организмов такая картошка была все же не очень удобна (хотя с голодухи и не такое сожрешь), но вот в качестве корма для скотины или сырья для получения крахмала она подходила прекрасно. Заменяя, между прочим, крупную картошку на крахмальных заводах, а скорее, вообще ее вытесняя: много было «мелочи», крахмальные заводы теперь вообще с перегрузкой работали. Производя заметно больше крахмала — а в Белоруссии, пользуясь наличием этого ценного сырья, сразу на трех фабриках наладили выпуск продукта, о котором Алексей раньше только от родителей слышал: киселя в брикетах. Конечно, для этого брикета еще и сахар требовался, причем сахара вдвое больше, чем крахмала, а еще — раз уж речь шла именно о киселе — и какой-то сироп, но с этими компонентами к осени сорок шестого тоже стало получше. В Белоруссии случился очень неплохой урожай яблок, опять же народ насобирал много ягод в лесу (и особенно много клюквы на болотах насобирали), так что «продукт пошел в массы». Еще для киселя нужна была лимонная кислота, но ее все равно делали из сахара или крахмала, так что по большому счету кисель делался из трех компонентов.

Его вообще-то еще до войны начали производить, но делали его тогда в основном для армии, а теперь он и в магазинах появился. Точнее, появлялся, и по карточкам брикет белорусского или российского производства стоил три рубля двадцать копеек, а Днепропетровского завода — всего два-восемьдесят, но почему-то украинский брикет был весом в двести граммов, а другие — по двести пятьдесят. И украинские народ в Москве вообще не брал (на карточки не брал), так как он продавался по карточкам на сахар, и вместо килограмма сахара людям давали пять брикетов, причем любых. Кисель этот имелся (причем практически всегда) и в «коммерческих» магазинах, но там брикет стоил уже двенадцать рублей… собственно, потому он там и всегда был: его почти никто не покупал за такие деньги. Ну, почти никто.

Особенно студенты не покупали. В первом меде стипендия на первом курсе составляла всего сто сорок рублей, тут уж не до киселя. Хорошо еще, что карточки студентам выдавали по высшей рабочей категории, а еще руководство института старалось хоть как-то студентов еще подкормить. Очень старалось, однако успехи их в этом деле были довольно скромными, тем более что в сорок шестом на Украине и в Молдавии случился, мягко говоря, «неурожай». Проще говоря, там крестьяне просто забили на сельхозработы, да и с погодой было не очень — и две республики остались без хлеба. Но тем не менее Хрущев «планы по сдаче зерна государству» выполнил, попросту выметя под метлу собранное зерно в колхозах и полностью забрав урожай у оставшихся единоличников. Но в стране зерна больше-то не появилось, просто в деревне жрать стало нечего.

Неурожай (причем без кавычек) случился и в Поволжье — но там действительно случилась засуха, и туда были направлены изрядные запасы как хлеба из госрезерва, так и «сверхплановые» сборы из других республик. Но суть от этого тоже не поменялась: в подмосковных колхозах институт ничего закупить не мог, да и в неподмосковных тоже — а приобретать продукты на рынке было нельзя, да и цены там были совершенно неподъемные…

Андрей Гаврилович Лихачев на работу приходил довольно рано, а уходил поздно — но все равно времени катастрофически не хватало. Потому что руководство одним из крупнейших ВУЗов страны отнимало очень много времени, а ведь и медицинскую работу никто не отменял. То есть формально профессор Лихачев от научно-медицинской и преподавтальской работы был освобожден, но он прекрасно понимал, что новые врачи сами собой в стране не появятся и новые способы лечения — тоже. Однако чтобы эти новые врачи все же появлялись, их требовалось не только обучить: как заметил товарищ Бурденко на вчерашнем совещании, теперь задача усложнилась и институт должен не просто дать стране много хорошо подготовленных врачей, но и сделать так, чтобы они в процессе обучения просто не поумирали от голода. И в этой грустной шутке была, к сожалению, немалая доля суровой правды.

Так что на работу Андрей Гаврилович шел в настроении не самом веселом, и, вероятно поэтому, он ответил перехватившему его у дверей института товарищу довольно неприветливо:

— Вы из горкома комсомола? К сожалению, у меня нет времени на разговоры с вами.

— Я не из горкома, а просто студент первого курса.

— Тогда запишитесь на прием в канцелярии.

— Времени на это нет. У нас студентам буквально жрать нечего…

— Вы ошибаетесь, все студенты — и даже имеющие невысокие оценки — получают карточки по рабочей норме.

— Это замечательно, но стипендии не хватает даже на то, чтобы выкупить продукты по карточкам. Но я вообще не об этом, лично у меня денег хватит чтобы в коммерческих ресторанах питаться. Однако я такой один здесь, а вот студенческие столовые…

Этот студент категорически не желал отстать от директора института. И тот, забыв на минуту о своих обычных заботах, едва не сорвался:

— С подобными вопросами обращайтесь в профсоюз, или…

— Времени нет. Я могу хоть завтра… точнее через неделю, привезти в институт четыреста тонн картошки…

— И по какой же цене вы предлагаете институту приобрести эту картошку? — вкладывая максимум сарказма в свои слова, поинтересовался директор ММИ. — Институт на рынке даже мешка купить права не имеет…

— Я могу помочь институту приобрести ее по закупочной цене, то есть по пятьдесят рублей за тонну. И приобрести ее по безналичному расчету, но это нужно проделать очень быстро.

— Почему быстро? — озвученная цена его так удивила, что он даже остановился.

— Потому что картошка сейчас лежит в поселке под Витебском, и если ее не перевезти сюда до ноября, то потом ее можно будет доставить в Москву только мороженной. Но в институте ее сейчас хранить негде…

— Четыреста тонн, вы говорите? — он уже совершенно иначе посмотрел на молодого человека, стоящего рядом с ним в коридоре.

— Да. Но я знаю, как эту проблему решить, да и не только эту.

— Это действительно интересно… сколько времени займет… сколько времени вам нужно, чтобы рассказать все более подробно?

— Минут десять, не больше. Но потом…

— Давайте зайдем ко мне в кабинет и вы мне там все расскажете. Итак, вы сказали, что где-то в Белоруссии…

— Да, в моем поселке, там картошки много собрали в этом году. Очень много, ее даже хранить негде…

— Но вы же сами сказали, что и здесь ее негде хранить.

— Да, однако в конце улицы лежит большой пустырь. Если вы, как директор института, договоритесь, чтобы их этого пустыря пару гектаров выделили институту под хознужды, то силами студентов за пару субботников там можно будет легко выкопать временное картофелехранилище. И каждый наш студент будет иметь в запасе почти что центнер картошки сверх всяких пайковых норм. И если эту картошку готовить в столовых, то и студент не разорится, потому что порция в столовой уложится в гривенник, и вообще…

— Понятно… а почему вы говорите о двух гектарах пустыря? Мне кажется, что для хранилища вполне хватит участка соток в двадцать.

— Для хранилища — да, но я думаю, что одним хранилищем мы не отделаемся. Вы и сами знаете, что творится у нас в общежитии: в комнате по шест, а то и по восемь человек, и все равно четь ли не половине абитуриентов институт вынужден отказывать в приеме из-за того, что их селить негде. А на пустыре можно будет, кроме хранилища, выстроить новое общежитие, по моим прикидкам, на паре гектаров получится четыре корпуса поставить, на три с половиной тысячи метров каждый. То есть на бедного студента получится уже метров по шесть, даже если прием иногородних втрое увеличить. А чтобы это побыстрее обеспечить, то опять студентов на субботники привлечем, причем я уверен, что энтузиазма на стройке у тех, кто сейчас в общежитии живет, будет не меньше, чем на постройке хранилища.

— Звучит, конечно, вдохновляющее, — Андрей Гаврилович все еще помнил про эшелон картошки, а потому постарался с молодым человеком говорить все же повежливее. — Но у института нет средств на постройку хотя бы сарая. То есть на картофелехранилище мы средства изыщем, а вот…

— А я и не говорил, что стройка пойдет за счет института, а сказал, что студенты в этом активно… помогут строителям. Я же не от балды про два гектара говорил и про четыре корпуса, у меня сейчас денег только на четыре и хватит.

— Молодой человек!

— Точно хватит: мне за изобретения разные довольно много премий выплачивают, и еще больше чем два года выплачивать будут. А куда мне еще деньги девать?

— Вы… вы это серьезно говорите? Ведь выстроить большое здание…

— Совершенно серьезно. Мне за несколько изобретений выплачивают… очень много а через два года денег хватит и мне на всю жизнь, и детям, если у меня такие будут, и внукам останется. И все равно всех денег потратить не выйдет, а с собой… Мне знающие люди говорили, что в саване карманов нет, а вот общежитие для будущих врачей пользы принесет немало. В том числе и мне.

— Вы… если вы думаете, что вам в учебе будут какие-то поблажки…

— Вы, Андрей Гаврилович, сами подумайте: зачем мне поблажки? Я учиться сюда пришел именно чтобы учиться, мне о том, чтобы на хлеб как-то заработать, вообще не надо. А польза мне будет оттого, что если я вдруг заболею, то лечить меня будут все же профессионалы, а не… довоенные выпускники Минского мединститута.

— Я понял… а вот что мне теперь делать нужно, хотелось бы с вами подетальнее обсудить.

— Вот с этим я вам точно не помогу, я знаю как фашиста в лесу выслеживать, а не как с чиновниками вопросы решать. Я тут в тетрадочке написал, что было бы хорошо от московских властей получить, и там указано, после какого этапа уже меня звать нужно. Ну, чтобы о перевозке картошки договариваться или о строительстве — уж это я точно лучше вас проделать сумею. Но давайте так договоримся: о том, что все эти стройки будут вестись за мой счет, вы никому в институте не говорите. И вообще никому не говорите, а если кто-то будет вопросы всякие задавать, посылайте их всех…

— Молодой человек!

— Посылайте их в представительство Белоруссии, там им все объяснят насчет того, куда им нос совать не стоит. У меня там знакомые хорошие, тоже из партизан.

— Так вы ордена эти… понятно. Считайте, что договорились. И даже если не получится, спасибо вам ха то, что хотя бы постарались институту помочь.

— Во-первых, получится. Во-вторых, я помогаю себе… в будущем не особо о собственном здоровье волноваться. А в-третьих, вы и сами работаете с утра и до ночи, и знаете, для чего вы это делаете. Так вот, таких, как вы — много. Я тоже, например, знаю, для чего делаю то, что делаю — и спасибо вам, что вы мне в этом помогаете…

Насчет общежитий Алексей вообще ни на йоту не лукавил. По двум причинам: денег у него было действительно очень много, но, насколько он помнил, в сорок седьмом случится денежная реформа и во что все эти деньги превратятся, он совершенно не представлял — а потому их стоило потратить на что-то полезное. А так как он не помнил, когда именно в сорок седьмом эта реформа произойдет, то потратить их следовало как можно быстрее. Вторая причина была попроще: белорусский архитектор Липницкий по заказу Витебского обкома разработал проект общежития, в котором метр жилой площади обходился всего в девятьсот рублей. И это при том, что в каждой комнате имелся свой отдельный санузел, в котором даже душ был! Но главное достоинство проекта состояло в том, что четырехэтажное здание возводилось менее чем за пару месяцев, при наличии должного числа рабочих, конечно, и нужных стройматериалов.

Со стройматериалами именно для зданий этого проекта было все просто: три верхних этажа из четырех вообще строились из «упрощенного прессованного кирпича», то есть из того, которых делался на обычных прессах, обеспечивающих давление всего тонн до пяти. Правда, чтобы такой кирпич превращался в камень, нужно было в землю еще и цемента процентов пять подсыпать, а для совсем уже хорошего результата — и мелкую угольную золу, но при этом грунт можно было брать для работы любой, а не только лишь с содержанием глины меньше трети.

А вот с рабочими — здесь нужны были в основном прессовщики этого кирпича и носильщики (с подъемными кранами было все же еще очень трудно в стране, так что кирпич на стены поднимали в основном именно «на горбу»), но с окончанием уборочной страды можно было колхозников на такую работу набрать вообще в любых количествах. Так то когда уже через неделю, в самом конце сентября, директор Лихачев отловил студента Воронова и сообщил ему, что все вопросы с выделением институту участка «под застройку» урегулированы, работы начались. И хранилище для картошки было выкопано и обустроено вообще за неделю, а с общежитиями получилось не так хорошо, как предполагал Алексей. В том числе и потому, что руководство института договорилось о выделении участка под застройку, а вот относительно инженерных коммуникаций все еще находилось «в стадии согласования», причем на самом раннем уровне…

И только перед ноябрьскими праздниками, когда Лихачев через Бурденко достучался с этой проблемой до самого товарища Сталина, дело сдвинулось с мертвой точки. Причем сдвинулось очень существенно: Георгий Михайлович Попов, получив от Сталина втык по партийной линии как секретарь МГК партии, роздал по нисходящей втыки уже как председатель горисполкома, причем втыки были такой силы, что еще до декабря на участке были проложены и канализация, и водопровод, причем трубы были заведены и в фундаменты строящихся зданий. Небольшая проблема осталась относительно электричества: московские энергетики просто не могли понять, почему в четыре относительно небольших дома нужно подавать так много электроэнергии (да и, откровенно говоря, не знали, откуда столько электричества вообще взять). Но этот вопрос — после того, как вообще о его существовании узнал, Алексей тоже взялся решить «своими силами». Не сразу, но из-за задержки в строительстве сдача общежитий в эксплуатацию вообще переносилась на весну, так что время было. И было его достаточно…

Перед началом зимней сессии Андрей Гаврилович поинтересовался у преподавателей педиатрического факультета, как они оценивают «первокурсника Воронова» — и получил очень удививший его ответ:

— Вы считаете, что он слишком много времени тратит на подработку? Напрасно, учится он неплохо, возможно, что сессию сдаст на «отлично». А работаю у нас почти все студенты, все же у студентов лишних денег никогда не бывает. Воронов, конечно, несколько с этим и перебирает, но в клинике говорят, что такого санитара у них давно не было. По крайней мере умеющего делать довольно сложные операции — так точно не было, а тот случай в клинике… по крайней мере шум поднимать они не стали.

— Какой конкретно случай?

— Ну когда привезли мужчину, под трамвай попавшего. По хорошему следовало бы, конечно, ампутацию провести, но раз пациент жив и даже почти уже здоров…

— Ну да, конечно, если жив и здоров… Значит, ему дежурства в клинике учиться не мешают? Тогда не станем ему мешать…

Алексей работать устроился санитаром в приемном покое институтской больницы, на ночные дежурства. В «прошлой реальности» на курсах интенсивного обучения в Академии Дзержинского его научили, как можно высыпаться за четыре часа в сутки, так что ночные дежурства его не особенно и утомляли, а иногда получалось и некоторые практические навыки освоить. Даже, скорее, обновить — хотя при отсутствии кучи инструментов, препаратов и приборов многое пришлось именно осваивать.

В тот день дежурить ему выпало вместе с работавшей там же третьекурсницей, которая еще в войну успела поработать в качестве медсестры в госпитале. Операционной сестры — и поэтому приведенному в клинику парню очень сильно повезло. Хотя когда парня закатили в приемный покой, девушка с грустью сказала:

— Да, ту только ампутация и остается… беги, буди хирурга!

— Щяз, прям все бросил и побежал! На улице мороз, конечность еще может восстановиться, а пока хирург проснется и в себя придет, будет уже поздно руку обратно пришивать. Да не дергайся, я такую операцию вообще в окопе делал, раз пять подряд… становись, ассистировать будешь. Тут все и не особо сложно, только муторно и противно… но мы же заранее знали, на что подписывались. Делать будем под… там вроде закись азота была? Ну, на счет три — поехали!

Девчонка вообще-то училась на терапевта, но военные навыки она еще не растеряла — и через полчаса, когда разбуженный кем-то еще дежурный хирург вбежал в операционную, все уже закончилось — о чем Алексей ему и сообщил:

— Можете обратно спать идти, мы закончили. Там самое сложное было артерии и вены соединить, но это мы умеем. Было бы неплохо парня пять дней еще на антибиотиках подержать. Есть в клинике пенициллин?

— Есть немного…

— Думаю, ему по сто тысяч единиц трижды в сутки внутривенно… но это уже у специалистов спрашивайте, я свою работу закончил.

— Твоя работа — это меня вызывать!

— Моя работа, как и ваша — людей спасать. Что в такой ситуации делать надо, я, пожалуй, лучше вас знаю — просто потому что подобных операций точно больше вас провел.

— А вот это ты, парень, ошибаешься, я в войну…

— Не сомневаюсь, что и вы в войну героически трудились на фронте. Но на фронте в таких случаях просто проводили ампутацию, а в лесу у нас другие приоритеты были. И не потому, что мы хоть чем-то лучше вас были, а потому, что инвалидов в лесу пришлось бы просто пристрелить: там инвалиды не выживают. И давайте не будем припираться: операция закончилась, и вроде закончилась удачно — а если я что-то и напорол, так после того, как все срастется, можно и корректирующую операцию сделать…

— Слушай, парень, а посмотреть на твоих пациентов можно? Если ты придумал, как после травматической ампутации…

— Оля, сделай доброе дело, принеси чайку, желательно очень сладкого — а то у меня уже руки дрожать стали от усталости, — очень вежливо попросил Алексей, а когда девушка вышла, он ответил на вопрос хирурга:

— Нет, на моих пациентов поглядеть нельзя. Нет у меня сейчас живых пациентов.

— То есть этого парня…

— Я в лесу на фашистах тренировался. Не из садизма, а чтобы вот таких, как этот парень, спасть при необходимости.

— То есть ты немцев специально…

— Не немцев, а фашистов. Предателей в основном. Я их специально из винтовки в ад отправлял. А если кто-то из них не сразу туда попадал, то зачем добру пропадать? И не надо на меня так смотреть, вы просто не знаете, что они на оккупированных территориях творили. Из моей деревни я один остался, да и то потому, что в лес за грибами ушел, а остальных убили так… Хотя вам лучше и не знать об этом, а то ночью спасть не сможете. Да, пенициллин-то где? Этот наш парень ждать не может…

Глава 12

Марина Уткина на вопросы сидящего перед ней майора госбезопасности отвечала спокойно и вдумчиво, все же до нее дошло, что этот санитар-первокурсник сделал что-то очень необычное. И поэтому она, перед тем как дать ответ на очередной вопрос, все тщательно продумывала:

— Нет, товарищ майор, он все же не хирург. Во-первых, он даже не знает, как называются некоторые инструменты, а во-вторых… — тут она задумалась, но майор терпеливо ждал продолжения. — Мне все же показалось, что он не совсем даже был уверен в том, что делает. То есть сначала он делал все вообще автоматически, как хирург, который такие операции по два раза в день делает, а вот когда он добрался до раздробленной кости… мне показалось, что он даже про себя пробормотал что-то вроде «а это что тут такое?».

— То есть молодой человек делал операцию, не понимая…

— Он делал, в общем-то понимая, что именно он сделать хочет, но… Я у него потом спросила, а он сказал, что «от пули кость не так ломается». Но снова подтвердил, что таких или почти таких операций он штук пять уже делал. И врачу нашему то же самое говорил. Но в то же время он про группы крови совсем не знает: попросил подготовить кровь какой-то нулевой группы.

— А что не так?

— Группы существуют с первой по четвертую, я ему это и сказала, а он тогда спросил, какая группа годится для всех. Но вот переливание крови он сделал очень хорошо, не каждая медсестра так хорошо… так быстро это проделать может. Странный он какой-то… то есть некоторые самые простые вещи не знает, а иногда такое делает, что врачи в клинике удивляются.

— То есть он уже не первую операцию сделал?

— Нет. То есть в клинике он раньше никого не оперировал, он научил врачей как высыпаться за четыре часа. Причем для этого он в дежурке даже кресло специальное сделал. То есть откуда-то с барахолки принес и отпилил задние ножки. Врачи сначала смеялись, а потом, когда сами в этом кресле спать научились…

— То есть человек может полностью выспаться за четыре часа? — удивился майор.

— Вроде да, сейчас многие врачи, когда дежурят на сутках, так спать стали. Но он всех, кого учил, предупреждал, что так спать больше недели подряд нельзя, иначе свихнешься. А сам он спит… вообще интересно: он на дежурство приходит за час до начала и просто спит в ординаторской, а после этого всю ночь он бодрячком ходит если нужно, и даже с утра на лекции ходит, что по нему и на скажешь, что он ночь не спал…

Ведомство товарища Берии за студентом Алексеем Павловичем Вороновым наблюдало давно, задолго до того, как он принес Курчатову технологию производства сверхчистого графита. Только «до графита» НКВДшники не считали, что парень для них особо интересен: хотя за два года его деятельности никто поручиться не мог, однако то, что определенные «партизанские» навыки у него имеются, сомнений ни у кого не было. А то, что он творил в Приреченском и в Орше с Витебском, напрямую НКВД не касалось. Однако когда никому особо не интересный парень притащил технологию, которую не смогли придумать даже прославленные физхимики, ведомство заинтересовалось — и теперь все не совсем обычное, что касалось «товарища Воронова», очень внимательно изучалось соответствующими специалистами.

А известие о том, что студент-первокурсник выполнил операцию, на которую вряд ли решились бы и опытные врачи, снова обострило интерес НКВД к данному товарищу — но обострило лишь на время. После того, как Лаврентий Павлович лично побеседовал с Николаем Ниловичем Бурденко (который, в свою очередь, очень подробно расспросил студента об этой операции), интерес к нему снова угас. А в беседе со Сталиным Берия это объяснил так:

— Мы опросили всех, кто хоть как-то с этой операцией был связан, и выяснили, что тут все имеет простейшее объяснение. Правда, товарищ Бурденко обозвал этого парня бездушным циником, но в целом, сколь ни странно, его деятельность одобрил. Хотя…

— Что-то непонятное?

— Товарищу Бурденко он рассказал, что отрабатывал такую операцию на своих подранках, говорил, что всегда стрелял в тело врага, но если неправильно учитывал ветер, то часто пуля попадала в руку. Вот он таких подранков и лечил… точнее, на них тренировался. Проверял, как можно их излечить… а потом все равно уничтожал. То есть он знает как делать операцию, если сильно повреждена рука, а вот все прочее ему еще предстоит выучить, и Николай Нилович считает, что он станет очень неплохим врачом.

— Но чтобы делать операции, нужны хоть какие-то знания!

— Да, его какой-то немец, тоже из его подранков, учил. Немец сам такие операции отрабатывал… на наших пленных, в концлагере. И этот Воронов решил, что такой опыт не должен напрасно пропасть. А вот как он потом этого немца ликвидировал… он сказал, что нормальным людям об этом лучше не знать: парень немца вроде тоже на опыты использовал. И, судя по тому, что о нем говорили в институтской больнице, его это точно не смущало: он от вида крови не бледнел и в обморок не падал, а иногда и анестезию проводил… жестко.

— Это как?

— Там же студентам присутствовать на операциях разрешается, даже поощряется такое. И пару раз было, что пациенты начинали врачей за руки хватать или что-то в этом роде, так он их как-то хитро бил, что они просто сознание теряли. И бил он как-то даже не напрягаясь, при этом приговаривал, что руки хирурга ценнее даже жизни одного пациента. Грубо, но… в целом верно. Но все же в хирургии он знает весьма мало, однако даже то, что он Николаю Ниловичу рассказал, очень сильно советской военной хирургии помочь может, по прикидкам товарища Бурденко если этот опыт у нас внедрить, то количество инвалидов после бытовых травм в стране сократится минимум вдвое.

— А с самим им вы беседу провели? Что сам этот товарищ говорит?

— Пока не говорили, он на каникулы куда-то уехал. Вернется — тогда и поговорим, но, думаю, ничего нового уже не узнаем…

Однако интерес к «партизану» проявляло не только НКВД, с ним довольно сильно хотел побеседовать и Пантелеймон Кондратьевич. Просто потому, что товарищ Пономаренко знал, какую пользу уже принес этот нелюдимый партизан республике. Поэтому-то он и попросил Алексея на каникулах заехать «на родину». А Алексей Павлович счел, что не выполнить просьбу белорусского руководителя было бы невежливо, ведь ему по указанию Пантелеймона Кондратьевича даже доппаек выдавала. Ну и все его изобретения тоже были зарегистрированы с помощью белорусского руководства. Так что как только все экзамены были сданы, Алексей — предупредив в клинике, что на каникулы он уезжает по распоряжению ЦК Белоруссии — отбыл на первом же поезде в Минск. Вечером уехал, так и не дождавшись приехавшего в общежитие на следующее утро по его душу полковника госбезопасности…

В Минск поезд приехал рано утром, так что Алексей не спеша позавтракал в вокзальном ресторане (цены в котором могли, вообще говоря, любого человека вогнать в ступор), походил немного по городу, разглядывая новостройки, а затем отправился «в гости» к товарищу Пономаренко. Сначала его даже в здание пускать охрана не хотела, но когда он предъявил удостоверение «главного инженера Причеречнского опытного тракторного завода», его все же пропустили. А секретарь, поинтересовавшись о цели визита, скользнул в кабинет начальника, а выйдя, сообщил:

— Сейчас у товарища Пономаренко совещания, но он вас просил его подождать, не больше часа. Если желаете, то я провожу вас в столовую, но Пантелеймон Кондратьевич хотел бы с вами пообедать и там обсудить интересующие его вопросы. А если вы решите подождать здесь, то я могу предложить вам чай…

Совещание закончилось минут через сорок, и Пантелеймон Кондратьевич, выйдя из кабинета с группой товарищей, радостно Алексея поприветствовал:

— Ну, здравствуй, партизан… такой. Ты, гляжу, совсем в Москве франтом стал, — с легкой усмешкой прокомментировал он костюм Алексея. Парень его заказал в московском ателье, и очень долго убеждал закройщицу сшить ему именно клубный блайзер из синей английской шерсти — но костюм получился действительно очень ему подходящий и вид у Алексея был… с одной стороны вроде бы и солидный, а с другой сразу становилось ясно, что обладатель этого костюма — совсем еще молодой человек.

— Ну что, готов пообедать? А то я сам даже позавтракать не успел, дела. Да и к тебе у меня вопросы именно по делу. А если есть не хочешь… да, тебе есть где остановиться? — и, услышав отрицательный ответ, приказал секретарю обеспечить парню номер в обкомовской гостинице. — Есть не хочешь, так хоть салат какой возьмешь. Но, думаю, как в столовую зайдешь, от запахов и аппетит у тебя проснется. А вопросов у меня несколько, и первый насчет сталей. Это ведь ты гомельчанам сказал, из какого сплава турбины делать надо? Значит ты у нас специалист в этом деле, и вопросы будут следующие…

— Я не специалист, просто прочитал как-то справочник немецкий…

— Ты его один раз прочитал и запомнил, а наши, на столе его держа, нужную сталь подобрать не могут… — не дал Алексею отвертеться Пантелеймон Кондратьевич, усаживаясь за стол. — Так что выходит, что ты может и не сталевар, но что-то все же знаешь, и знаешь хорошо. Так вот, первый вопрос к тебе, несрочный: тут товарищ Тевосян своих металлургов присылал, для изучения опыта работы с кислородом в Орше. А потом предложил в республике выстроить металлургический завод. Руды у нас конечно нет, и угля металлургического тоже, но он предложил его для переработке лома выстроить.

— Так ведь есть уже завод, где из лома арматуру для бетона делают.

— Не завод, фабрика — а он предложил выстроить завод на полмиллиона тонн стали в год. Республика, конечно, отказываться не стала… а вопрос к тебе такой: люди Тевосяна сказали, что сталь на заводе будет средненькая, на арматуру только годная. А можно из металлолома качественные стали делать? Завод-то наркомат Тевосяна строить будет, а ту же сталь для турбин мы в Орше варим чуть ли не килограммы считая…

— Сварить можно любую сталь, но это если о цене ее не думать. А мое мнение заключается в том, что в Гомеле нужно свое производство организовывать, малотоннажное. Сварили, допустим десять тонн, отлили заготовки для турбины — и на этом успокоились. А чтобы цена не стала заоблачной, то в качестве сырья в Гомеле нужно использовать корпуса немецких танков, их такому производству лет на двадцать хватит. Еще и хром, конечно — но его-то немного потребуется. Но учтите: это мое непрофессиональное мнение.

— Вот мне именно оно и нужно: ты, со своим непрофессиональным, трактор придумал лучше и дешевле «Универсала», дилетантскими приемчиками производство газа в республике вдвое увеличил, про картошку я уже и не говорю. С этим разобрались… то есть я примерно так и думал, только вот ты насчет танков свежую идею подсказал, спасибо. А теперь второй вопрос к дилетанту… да ты ешь, в Москве, небось, так не кормят… насчет лекарств твоих. И вопрос серьезный…

— Пантелеймон Кондратьевич, за обед, конечно, спасибо, но вот по лекарствам я вам даже непрофессионального мнения не сообщу. Я же всего четыре месяца в медицинском отучиться успел.

— Ты мне очки-то не втирай! Ладно, мел с сахаром, но и он сейчас закупается весь, что фабрика делать успевает, и Наркомздрав денег уже выдал на вторую очередь с требованием ее пустить уже к марту. Тут наши фармацевты сказали, что химия, которую ты наладил для выпуска своих алюминиевых сиропов, не очень-то и простая, и додуматься до того, чтобы такой сироп делать, было очень даже непросто. А ты — додумался! Это я к чему: нам на развитие химии такой фонды выделены, в том числе и в валюте немало. А валюту на алюминиевый сироп тратить жалко, мы для него все нужное в республике сделаем. Так что ты, если придумаешь еще какое-то лекарство недорогое и нужное, сразу и скажи. Ведь мы теперь оборудование и за границей для фармфабрики закупить сможем. В основном, конечно, в Германии, но и то…

— Сколько денег дали? Я имею в виду, в валюте?

— Много.

— Мне точно знать нужно.

— А зачем?

— Затем. Я знаю про два лекарства, которые в Германии делались… почти делались, но Гитлер работу приостановил. А мы можем работенку-то эту перехватить и у себя дело наладить.

— А что за лекарства?

— Одно — это ацетаминофен, его немецкий фон Меринг еще в восемьдесят седьмом применять начал. В тысяча восемьсот восемьдесят седьмом, но товар не взлетел: технология получения была отсталая, к тому же вскоре немцы и фенацетин придумали. Но эта штука — куда как лучше фенацетина, и она прекрасно заменит и его, и пирамидон… она вреда организму гораздо меньше приносит. И всё оборудование для его выпуска можно в Германии как раз и заказать…

— Значит закажем. Я тебе людей пришлю, которые этим заниматься будут, специалистов. И химиков, и фармацевтов, и торговцев.

— А второе лекарство какое?

— Я даже не стану пытаться его название произнести. Но оно действительно будет очень востребовано. У нас сколько народу от сердечно-сосудистых болезней помирает?

— Не знаю, наверное, немало, раз ты об этом с такой серьезной мордой говоришь.

— Будет тут морда серьезная: у нас в СССР от сердечно-сосудистых помирает каждый четвертый. То есть каждый четвертый покойник помер из-за проблем с сердцем или сосудами, а с этим препаратом человека можно вытащить даже после инфаркта. Таи, конечно, одного этого препарата маловато, но без него у больного точно шанса выжить не будет. Вру, будет, но гораздо меньший, чем с ним.

— Тоже германская разработка?

— Не совсем… я точно не помню…

— Ну да, мне чекисты наши говорили, что такие… вроде тебя которые, чаще всего не помнят, откуда знания получили. Но знания сохраняют, так что… денег много потребуется?

— Пока не знаю. Тут как раз сначала нужно с химиками и фармацевтами плотно пообщаться…

— Общайся. Доел? Пошли, секретарь тебе ордер на гостиницу отдаст, но ты постарайся оттуда далеко не уходить. То есть будешь уходить — предупреждай на вахте, куда: я к тебе людей пошлю, чтобы они тебя долго все же не искали. Договорились? И да, если в Витебск на обратном пути заедешь, то хай не поднимай: постройку Витебской ГРЭС я отложил.

— Почему? Зачем?

— Тут тебе будет еще подарочек от межколхозников: межколхозную ГЭС весной уже запустят, пока правда с одним небольшим генератором, но до конца года все в Гомеле уже сделать обещали. А станция даже в межень десяток мегаватт даст, всяко больше шести, которые на ГРЭС планировались.

— Электричества много не бывает!

— Это ты верно сказал, но не бывает и много денег, а у нас пока средств не хватает. Так что год-другой пусть река забесплатно потрудится для счастья советского народа — и это решение окончательное, спорить бесполезно. Заходи, потом ордер возьмешь. Значит так, за активную организаторскую работу по постройке Витебской ГЭС Верховный совет награждает Воронова Алексея Павловича орденом Красного знамени. Носи с гордостью! Все, иди отсюда, только ордер взять не забудь…

Алексей так и не понял, зачем, собственно, его так настойчиво приглашал к себе Пантелеймон Кондратьевич, ведь все вопросы, которые он ему задал, были и без него решены. Разве что с производством парацетамола получилось «слегка ускорить прогресс». А сам Пантелеймон Кондратьевич проводил парня с большим облегчением в душе: теперь, если кто-то его и обвинит в волюнтаризме, он всегда может сослаться на то, что руководство республики прислушалась к мнению уже показавшего себя крупным специалистом товарища. Говорить о том, что товарищу всего семнадцать, было не обязательно, тем более ему скоро и восемнадцать уже стукнет — а газогенераторы высокоэффективные, трактора и качественную сталь можно будет любому под нос сунуть. А когда заработает «говноперерабатывающий завод», строительство которого уже заканчивалось, то парню можно (и, скорее всего, нужно) будет еще орден выдать — и тогда «ссылка на авторитет» будет вообще неубиваемой…

ПГТ «Приреченский» за год внешне почти не изменился: в нем прошлым летом построили единственное здание, совмещающее школу и поселковый клуб, а еще успели отделать доломитовыми плитами поселковую больницу. И на этом внешнее развитие поселка закончилось — но вот внутреннее его развитие не прекратилось. Например, во всех домах теперь появилось центральное отопление, по всем квартирам развели трубы с горячей водой (и в половине квартир даже успели поставить чугунные ванны). Но главное, что очень высоко оценили жители поселка, стало газоснабжение кухонь. А газ в поселок поступал с небольшого газового заводика, выстроенного в паре километров в стороне. И выстроили его так далеко потому, что уж очень специфическим было сырье, на заводике используемое.

И работало на нем всего шесть человек, включая четырех «дерьмовозов»: теперь выгребные ямы, в которые выходили канализационные трубы из домов, становились «источником ценного сырья», регулярно переливаемого в стоящие на заводике шесть метановых биореакторов. И хотя дерьмо было лишь малой добавкой к заполняемому реакторы сырью, заводик все именно «дерьмоперерабатывающим» и называли. А в основном туда загружали любые сельхозотходы (ту же картофельную ботву, например), солому, торф — и в обязательном порядке коровий навоз (который, по идее, должен был поставлять в реактор метановых бактерий). Ну и вообще любой навоз с деревенских ферм. Заводик был небольшой, но «высокотехнологичный»: получаемый биогаз очищался с помощью турбодетандера и в трубу подавался уже чистый метан. А все «ароматы» сжигались в котле установленной так же на заводе местной электростанции. И газа с этого заводика хватало и на все дома, и на общую для всего поселка водогрейную установку. Правда зимой на отопление его уже не хватало, но именно поэтому сами жители с большим энтузиазмом принялись строить дополнительные газовые реакторы: котельная, работающая на торфяных брикетах, придавала зимой воздуху в поселке особую «свежесть», а газовый водонагреватель атмосферу совершенно не портил. К тому же торф, пропущенный через реактор, превращался в очень качественное удобрение, а в «первозданном виде» он, конечно, тоже полям урожайности добавлял, но заметно меньше. А насчет того, что в исходном виде сам торф был «менее концентрированным», работники организованного в поселке совхоза вообще не задумывались.

А вот Пантелеймон Кондратьевич, узнав про выстроенный Алексеем «газовый заводик», задумался. Послал инженеров разобраться, как там и что — и теперь под Минском строился завод, в котором намечалось запустить сразу полсотни реакторов по тысяче кубометров: по прикидкам такой завод мог столицу республики полностью «природным газом» обеспечить. Для бытовых нужд только, но и это было бы прекрасно, ведь только на кухнях в городе можно было сэкономить ежедневно почти пятьсот тонн дров. А если таких заводов еще понастроить в разных местах — но сначала нужно было показать многочисленным скептикам, что завод действительно является рентабельным производством. А сокращение риска отравлений газом (которые, несмотря на все предосторожности, регулярно случались) при замене светильного (то есть генераторного) газа на метан уже само по себе должно было оправдать подобные стройки. Но все равно чтобы доказать пользу таких заводов наглядно, требовался, как говорил «партизан», референтный объект — и Пантелеймон Кондратьевич с нетерпением ждал, когда же он сможет в торжественной обстановке кинуть первую лопату дерьма в метановый реактор…

Аппарат у товарища Пономаренко работал великолепно: специалисты к Алексею приезжали (точнее, его забирали из гостиницы и отвозили на совещания в профильные институты) по четкому расписанию, и все разговоры велись строго по делу. Причем на первом же таком совещании один их фармацевтов ему сообщил:

— Товарищ Пономаренко предупредил нас, что вы на источники информации сослаться не можете, но некоторые детали могут быть не совсем верно вами поняты, поэтому было бы очень хорошо, если вы с своих объяснениях особо указывали то, что вы знаете достоверно, а что для вас является хотя бы в малой степени сомнительным. Мы в этом случае попытаемся с вами в деталях разобраться, а не получится — то мы позже проведем нужные исследования и эксперименты.

Алексею эта оговорка очень понравилась — но относительно синтеза парацетамола и даже клопидогрела у него проблем с «деталями» не возникло, все же не просто так он сразу в двух фармацевтических институтах обучался. Да и представленные ему фармацевты тоже были неплохими профессионалами, у них даже технологических вопросов почти не возникало. И «путешественник» решил, что товарищам стоит рассказать и про ибупрофен:

— Препарат просто идеален: токсическая доза у него достаточно велика, вред для человека — минимален. Потому что он для микробов вообще не ядовит…

— Но вы же его предлагаете для борьбы с микробами, как же тогда…

— Он микробов не убивает, он их лишает способности размножаться. Такой получается контрацептив для болезнетворных бактерий, причем весьма широкого спектра действия. И заодно у него и не сильное, но все же заметное обезболивающее свойство, так что в борьбе с рядом инфекций — я вам потом списочек напишу, с какими именно — он будет крайне востребован. Тут только один непростой технологический момент возникает: на последнем этапе в качестве базового реактива нужен сверхкритический углекислый газ. А это все же и давление свыше семидесяти атмосфер, и температура… хотя и не особо высокая, слегка за тридцать градусов Цельсия.

— И что в этом особо сложного? Семьдесят атмосфер — это, в принципе, не особо и много.

— Понятно, вы с этим еще не сталкивались. Дело в том, что сверхкритический углекислый газ — просто идеальный растворитель, и он растворяет… даже натуральные каучуки растворяется в нем быстрее, чем сахар в кипятке. Зато, если вы проблему с уплотнителями решите, то у вас появится изумительно простой способ вытаскивания кофеина из кофе: вы заливаете зерна этим газом — и весь кофеин вымывается. А потом слегка стравливаете давление — и чистый кофеин просто осыпается в виде порошка на дно реактора. А если вы давление поднимете до сотни атмосфер, то кофе можно будет даже из мешков не доставать, он и так прекрасно вытянется.

— Вы это так шутите? — и сильным сомнением в голосе поинтересовался один из фармацевтов.

— Мы же договорились: если я в чем-то не уверен, то вас предупрежу. А здесь я уверен на сто процентов. Так, что у нас еще осталось?

— Примерно триста тысяч марок, — ответил ему сидящий на совещании «финансист», — но я бы порекомендовал их пока оставить на всякие непредвиденные случаи.

— Приятно пообщаться с действительно понимающим проблемы человеком! — улыбнулся Алексей. — А то дай нам, медикам, волю — и сами без штанов останемся, и всех окружающих разденем. Тогда я предлагаю на этом наше общение завершить, если возникнут какие-то вопросы, то вы меня найти, надеюсь, сможете. А когда эти препараты пойдут в продажу, причем в том числе и за границу, то мы посмотрим что еще там нам будет нужно купить. Но я надеюсь, что именно там нам уже ничего нужно не будет, просто потому, что и сами все необходимое делать научимся.

— Вот в этом я не уверен, — с легким скепсисом ответил ему один из фармацевтов.

— А я уверен. Потому что по поводу парочки следующих препаратов я точно знаю, что никто в мире нужного оборудования произвести сейчас не в состоянии. А когда советская медицина докажет, что нужда в них у нас огромная, нам просто придется научиться делать такое оборудование. И, уверен, мы это сделаем, причем сделаем очень скоро…

Глава 13

Когда Алексей усаживался в поезд, направляющийся в Москву, в Москве как раз шло совещание в Кремле. И обсуждались на нем вопросы, касающиеся проблем с продовольствием в стране, а проще говоря, люди обсуждали, как же все же пройти голодный период с минимальными потерями. Совещание было исключительно партийным, на нем собрались секретари обкомов и первые секретари ЦК республик, правда, далеко не все секретари: в некоторых областях и республиках дела шли настолько паршиво, что тамошние секретари должны были в ближайшее время собраться совсем в другом месте.

Впрочем, паршиво дела шли практически везде, так что Сталин даже не стал выслушивать все отчеты собравшихся товарищей, и после доклада секретаря Владимирского обкома задал внешне вопрос риторический, но на самом деле ответ на него был нужен всем. И ответил товарищ Попов, только не московский Георгий Михайлович, а смоленский Дмитрий Михайлович, который московскому даже дальним родственником не приходился (хотя многие и думали иначе):

— Ответом, мне кажется, может очень хорошо послужить наша Смоленская область. Отдельно хочу отметить, что область от фашистской оккупации пострадала исключительно сильно, да и население, особенно мужское, упало катастрофически…

— Товарищ Попов, про трудности вы можете нам не рассказывать, — прервал его Сталин, — у нас в стране все области пострадали.

— Я это как пример дал, и пример в чем-то положительный. Не в страданиях дело, а в том, что в западных районах области колхозники, воодушевленные примером соседних областей Белоруссии — ну и при значительной помощи со стороны Витебского обкома — провели довольно серьезную работу по восстановлению разрушенных деревень. И, хотя во многих деревнях мужчин после войны вообще почти не осталось, в прилично обустроенные деревни все же приехало довольно много демобилизовавшихся солдат, а так же там осело немало возвращающихся из фашистского плена советских граждан. Скорее всего, временно осело — но весной сорок шестого, и опять-таки с помощью колхозников Витебской области, отправивших на наши поля трактора после завершения полевых работ у себя, в шести… в семи западных районах области, включая Смоленский, были засеяны и засажены поля в количестве, заметно превышающие плановые задания. Да и при уборке урожая белорусы оказали большую помощь, особенно поставками картофелеуборочных машин.

— Это имеет какое-то отношение к обсуждаемому вопросу?

— Прямое. Так вот эти семь районов дали больше половины урожая области, так что мы и себя смогли обеспечить продуктами, и заметно перевыполнить планы по сдаче продовольствия государству. То есть две тысячи тракторов, которые мы получили даже не в лучшее для полевых работ время, позволили области справиться с плановыми заданиями и дать весомую прибавку в продовольственные запасы страны. Я на этом примере хочу показать, что максимально быстрая механизация сел нечерноземной полосы дает гораздо больший эффект, чем первоочередное обеспечение техникой Черноземья.

— Может, вы еще скажете, что урожаи собрали выше, чем на Кубани? — с изрядным сарказмом спросил Попова товарищ Каганович.

— Если считать исключительно по питательности выращиваемых продуктов, то именно так и выходит. Простой пример: в прошлом году максимальный урожай зерновых на Кубани составил около двадцати двух центнеров с гектара, за что председатель колхоза получил Трудовое Знамя. А средний урожай по всей Кубани оказался меньше семнадцати центнеров…

— Но у вас в области…

— В районах, которые я упомянул, средний, я подчеркиваю — средний урожай картофеля составил чуть больше двухсот центнеров с гектара. Если считать, что питательная ценность картошки впятеро ниже, чем у пшеницы, то оказывается, что в пересчете на питательные вещества Смоленщина более чем в два с половиной раза продуктивнее Кубани. И я даже не говорю, что по витаминам картошка в два, а по некоторым и в три раза превосходит пшеницу.

— Но мы же не можем из картошки печь хлеб… — уже менее уверенно прокомментировал слова Дмитрия Михайловича Лазарь Моисеевич.

— Не можем, но можем печь ржаной хлеб, и можем печь хлеб с добавлением картофельной муки. Или можно печь овсяные печенья: выглядит, конечно, баловством, но врачи утверждают, что у такого печенья мало что питательность выше, чем у белого хлеба, так еще и множество незаменимых витаминов… А урожаи овса в области, точнее, в рассматриваемых районах, в среднем превысили двадцать центнеров.

— Вот интересно, — задумчиво и ни к кому лично не обращаясь, высказался Иосиф Виссарионович, — почему тогда все страны стараются больше пшеницу выращивать, а не картофель с овсом?

Но Попов его вопрос услышал и принял его на свой счет:

— Потому что урожаи в Нечерноземье — это результат упорного и тяжелого труда, а в Черноземье — дар природы, вдобавок очень сильно от погоды зависящий. И эти результаты мы сейчас и наблюдаем: русский мужик в Нечерноземье знает, что нужно много и тяжко работать — и он тут работал. А на юге мужик зерно в поле бросил — и расселся на завалинке, не желая больше пальцем о палец ударить. Лично я считаю, что нынешний голод — это на девяносто процентов результат полного провала партийной работы на Украине и в Молдавии.

Сталин на товарища Попова посмотрел после этих слов с явным неодобрением, однако смолянина неожиданно поддержал Андрей Александрович Жданов:

— А ведь Дмитрий Михайлович прав. В Ленинградской, Псковской и Новгородской областях колхозники тоже полностью выполнили планы по сельскому хозяйству, и главным образом за счет того, что партийное руководство обратило особое внимание именно на восстановление сельского хозяйства путем его всемерной механизации. В Пскове на базе трофейного станочного парка, оставшегося от фашистских механизированных соединений, то есть фактически путем объединения ряда восстанавливаемых МТС, был организован ремонт тракторного и автомобильного парка… это только называется ремонт, а на самом деле там буквально из металлолома что-то работающее собирали… так вот, несмотря на разруху и существенную убыль сельского населения в Псковской области и урожай собрали приличный, и вывезли его практически без потерь. На Новогородчине тоже очень серьезно отнеслись к восстановлению парка сельхозмашин, и особо отмечу то, что большая часть работ по восстановлению и созданию ремонтных мощностей проводилась на субботниках. Тот же Кировский завод именно на субботниках дал МТС Ленинградской и смежных областей более двухсот необходимых станков.

— Но ведь станкам нужно электричество, откуда…

— Здесь считаю необходимым особо отметить работу Оршанского завода, который в большом количестве делал электростанции на основе собственных моторов, переделанных для работы от газогенераторов. Да, слабенькие электростанции, всего по тридцать киловатт — но каждая обеспечивала работу минимум трех станков. Более семидесяти МТС только в этих трех областях были обеспечены электричеством этими генераторами!

— Я вижу, что разговор плавно переходит в обсуждение вопроса о том, каким орденом мы должны наградить товарища Пономаренко, — хмыкнул Сталин. — Но этот вопрос мы решим позже, а сейчас предлагаю вернуться к решению вопросов об обеспечении населения пострадавших областей продовольствием.

— А что обсуждать-то? — бурно вступил в дискуссию Пантелеймон Кондратьевич. — Мы там у себя подсчитали, и с уверенностью можем сказать, что почти миллион тонн картошки Белоруссия может отправить в Поволжье и на Урал.

— А голодает Украина и Молдавия… — не удержался Каганович.

— Пусть их товарищ Хрущев кормит, — едва удержался от того, чтобы не сплюнуть, Пономаренко. — Развел у себя националистов, пусть о них и заботится лично! Эти недобитки нацистские в войну столько людей в Белоруссии уничтожили, а вы предлагаете теперь нам их кормить⁈

— То есть, по вашему, пусть простые люди с голоду помирают? — очень недобро отреагировал на эту реплику Иосиф Виссарионович. — Там же далеко не все люди… недобитки, или вы решили всех украинцев под одну гребенку…

Пантелеймон Кондратьевич на несколько секунд задумался, а затем выдал странную идею, очень странную для советского руководителя:

— А вы поручите нам самим разобраться, кто там недобиток, а кто простой человек. У наших партизан глаз наметанный, быстро разберемся. Давайте передадим Волынскую и Ровенскую области в Белоруссию, мы и народ тамошний прокормим, и прихвостней фашистских окончательно вычистим. А то у них там теперь гнездо, нужно бы его разорить, пока птенцы нацистские оттуда разлетаться по стране не начали…

На состоявшемся на следующий день расширенном совещании ЦК идею Пономаренко неожиданно поддержали Лаврентий Павлович и Виктор Семенович, причем Абакумов выдвинул дополнительные — и довольно веские — аргументы:

— В этих областях, еще и во Львовской, до сих пор по лесам бродят нацистские банды, а у Пантелеймона Кондратьевича и милиция на высоте, и опыт партизанской в борьбе с полицаями и прочими фашистскими прихвостнями огромный. У себя в Западной Белоруссии он порядок быстро навел — и тут наведет, а ГБ сможет серьезнее сосредоточиться на Львовщине. Мы, конечно, товарищу Пономаренко поможем…

— А товарищ Пономаренко поможет вам.

— И всей стране. Он уже стране более чем изрядно помог, в том числе и с продовольствием.

— Это — другой вопрос.

— Не совсем, ведь в Белоруссии высокие урожаи собрали и в западных областях, то есть у Пономаренко порядок наведен во всей республике. Конечно, местами у него имеют место вылазки литовских бандитов, но с ними товарищ Пономаренко как правило справляется своими силами.

— Я, пожалуй, полностью поддержу тезисы товарища Абакумова, — высказал свое мнение Лаврентий Павлович. — Я тут посмотрел кое-какую статистику, и получается, кроме всего прочего, что на границе Украины с Белоруссией у нас вообще климат меняется: в Белоруссии урожай на полях один, а парой километров к югу — уже вдвое меньший. Надо бы климат там поправить…

— Кто-то еще считает, что предложение товарища Пономаренко следует принять? Так, понятно… поставим вопрос на ближайшей сессии Верховного Совета. Когда она по графику?

— Я думаю, что надо ее пораньше созвать, — с места подал предложение Николай Михайлович Шверник. — Я сегодня же соберу Президиум, примем решение — и сессию проведем до начала посевных работ.

— Первого апреля сессию начнете? — усмехнулся Лазарь Моисеевич.

— Если объявим о созыве сегодня — а мы объявим — то сессию проведем тридцать первого марта. Закон нарушать не будем…

— Но и тянуть резину тоже, — резюмировал Иосиф Виссарионович. — Переходим к следующему вопросу… а вы, Николай Михайлович, собирайте Президиум, время действительно не терпит…

Алексей не знал, почему Пономаренко не велел своим специалистам расспрашивать его об «источниках информации», просто принял это, как какую-то хитрую игру партийного руководителя — а причина была совсем иная. Когда Пантелеймон Кондратьевич «добывал» ему орден, он в Москве практически случайно пересекся с Лаврентием Павловичем и поинтересовался, зачем так срочно тот разыскивал какого-то вчерашнего школьника. А Лаврентий Павлович ему и рассказал:

— Он не совсем простой школьник, у него память странная.

— Это верно, но если два года просидеть в лесу, причем точно знаю, что толпы врагов просто мечтают тебя найти и уничтожить наиболее зверским способом, то станешь странным…

— А я про другое сказать хочу. Этот парень очень много полезного запоминает…

— Ну да, и потом запомненное делает. Трактора у нас сделал, потом с кислородом всякого навнедрял.

— Вот именно. Но память у него… Александр Лурия, который наблюдает этого циркача Шершевского, говорит, что такие люди — они вроде эйдемиками называются, и непонятно, это болезнь или дар божий — запоминают не больше, чем другие люди, просто они запоминают не то и не так. Тот же Шершевский, например, даже лица людей запомнить не может, а профессора от прочих отличает исключительно по халату. Так я вам вот что сказать хочу: эти эйдемики как правило не помнят, откуда у них та или иная информация, и главное — они не помнят о том, что именно они не помнят. А если их об этом начинать расспрашивать… Профессор Лурия сказал, что они станут пытаться это вспомнить, и настолько сильно на этом сосредоточатся… Короче, если у этого вашего странного молодого человека спрашивать, откуда он то или иное знает, то он скорее всего через несколько дней просто спятит. Окончательно и бесповоротно.

— Спасибо, что предупредили, а то я хотел у него кое-что уточнить…

— ПО фактам его можете расспрашивать сколько угодно, и он все, что знает, вам расскажет. Причем, что особенно интересно, расскажет именно то, что знает, эти эйдемики не умеют что-то выдумывать или врать. Так что их и проверять особо не нужно — но вот спрашивать откуда он что-то знает, я бы не рекомендовал.

— Спасибо, вы меня успокоили. Мне-то вообще неважно, откуда человек что-то знает… но да, другим я тоже об этом расспрашивать его запрещу. А вы тогда за ним здесь, в Москве проследите, он сейчас сюда учиться приехал.

— Да, об этом мне известно. И мы за ним проследим… ненавязчиво.

В начале марта заработала Витебская ГЭС. Точнее, на ней заработал один генератор «для внутренних нужд станции» на тысячу двести киловатт мощности и первый гомельский агрегат мощностью уже в семь с четвертью мегаватт. Вроде и немного, но город теперь засиял электрическими огнями. То есть он и раньше потихоньку сиял, так как в дома электричество подавалось от заводской электростанции — но теперь электричество в розетке было по двадцать четыре часа в сутки и даже улицы ночами освещались лампочками, висящими на столбах. Довольно редкими лампочками, но теперь по большинству улиц можно было и в темноте пройти без риска переломать ноги. До конца года на станции предполагалось поставить еще пять «больших» агрегатов — но республике все равно мегаваттов сильно не хватало, и Пантелеймон Кондратьевич сильно напряг своих энергетиков на предмет получения дополнительной «бесплатной» энергии. Неплохо так напряг, эти энергетики наметили постройку еще трех станций только на Двине, а одну (и опять «межколхозную») возле Полоцка уже и строить начали.

Благо, на такие стройки цемента в республике уже хватало. Оршанский известковый завод уже запустил четвертую цементную печь, а еще две практически достроили в Смоленской области, и товарищ Дедов, эту стройку у «соседей» инициировавший, заранее договорился, что пять лет четверть продукции нового цементного завода пойдет в Белоруссию. Вроде как в качестве оплаты «за топливо»: рядом со Смоленской областью у села Великий Мох уже достраивался новый газовый завод, работающий на местном торфе, откуда уже был проложен газопровод к Кричеву, а теперь срочно тянулась и двадцатикилометровая труба к смоленскому ПГТ Шумячи. С трубами было в стране все же напряженно, но Пантелеймон Кондратьевич как-то договорился о поставке полусотни километров труб из Германии…

И весна в плане восстановления народного хозяйства выдалась бурной — однако бурность эту было даже невозможно сравнить с разгоревшимися на сессии Верховного совета страстями. То есть заранее было понятно, что украинские товарищи будут категорически против передачи двух областей в соседнюю республику — но они, отправляясь в Москву, и представить не могли что эта передача будет самой меньшей из их проблем. После того, как товарищ Шверник поставил вопрос на голосование, кроме украинских делегатов «против» проголосовало человек десять (потому что большинству депутатов «из республик» вообще было на это плевать) — а вот как раз из украинских больше двух десятков проголосовали «за». Но когда это голосование закончилось, выступил делегат из Сталино и предложил, раз уж такое дело, проголосовать за передачу в РСФСР областей, ранее бывших частью донецко-криворожской республики. Николай Михайлович вопрос с огромным трудом «замял», однако Верховный Совет большинством голосов принял решение рассмотреть этот вопрос на следующей сессии…

Алексей за сессией следил буквально вполглаза, да и то лишь потому, что преподаватели «научного коммунизма» требовали газеты читать и «политику партии одобрять». Но результат ему понравился, и он подумал что все же он успел хоть что-то сделать правильно, разумно сопоставив решение сессии с «повышенным урожаем» в Белоруссии. Который в немалой степени был обусловлен инициируемым им «белорусским тракторостроением». Правда, само это тракторостроение прилично уже изменилось: все же мотор на базе бензинового для тракторов был явно не лучшим, и завод поменял их на оригинальную разработку отечественных конструкторов. «Новый» мотор был, правда, почти на центнер тяжелее «старого», но он прекрасно работал и на отвратительного качества солярке, и даже мог работать вообще на флотском мазуте (правда, перед этим его нужно было все же завести именно на солярке, а на мазут переключать когда мотор как следует прогреется).

Однако осознание совершения «доброго дела» грело душу, но ни в малейшей степени не помогало в работе. А работа у парня началась и вовсе интересная: на втором семестре Алексей записался в студенческий «химический кружок», причем не на своем педиатрическом факультете, а к фармацевтам. Студенты в кружке занимались работой совершенно практической, придумывая (или, чаще, отрабатывая предложенные преподавателями) более совершенные способы приготовления лекарственных препаратов. Вот только окончившему два фармацевтических института парню было не очень интересно «дорабатывать» способы развешивания порошков в аптеках (а больше половины лекарств именно в самих аптеках и готовились), поэтому еще в апреле товарищ Лихачёв снова посетил товарища Попова — и институту «прирезали» еще три гектара «под застройку». А по просьбе Алексея, переданного через представительство Белоруссии в Москве, Пантелеймон Кондратьевич прислал к нему знакомого Алексею архитектора.

Вообще-то в представительстве к Алексею относились своеобразно. Понятно, что герой войны, и ему покровительствует сам Пантелеймон Кондратьевич, подкармливает парня. И вообще он на врача учится, то есть знает, чем заниматься будет на благо народа — но вот то, что ведет себя парень несколько… развязно, избытка симпатий ему не добавляло. Однако товарища Воронова в представительстве все же уважали: судя по тому, что все его просьбы (все же довольно нечастые) руководство партии исполняло очень быстро, парень явно запрашивал что-то весьма важное. Так что когда он зашел и попросил отправить телеграмму со словами «срочно пришлите мне архитектора Липницкого», секретарь представительства лишь спросила:

— Этому товарищу Липницкому мы должны будем жилье предоставить или он по партийной линии пойдет?

— А вот этого я не знаю… давайте вы на всякий случай ему где-нибудь номер в гостинице забронируйте на неделю, а потом я вопрос сам решу. Только было бы неплохо гостиницу подыскать поближе к Киевскому вокзалу.

В Москву Станислав Викентьевич Липницкий приехал уже не впервые, он еще прошлой осенью занимался привязкой своего проекта общежития к местности на площадке первого мединститута. И тогда же он познакомился с молодым парнем, который — по словам директора института — его и порекомендовал. А теперь его в столице именно этот парень и встретил, за затем, привезя на ту же площадку, где четыре корпуса общежития были уже почти достроены, обрисовал новую задачу:

— Станислав Викентьевич, это будет опять местом вашей трудовой славы. Вон там вам нужно будет вытроить еще три или четыре жилых здания, внешне в таком же стиле, только уже не общежития, а многоквартирные дома. А за ними… то есть на краю участка, нужно будет выстроить здание фармацевтической фабрики и рядом с ним что-то вроде небольшого заводика. Именно небольшого, там будут изготавливаться приборы и машины, необходимые для производства лекарств.

— Какие машины?

— В основном небольшие, очень небольшие. Лично мне, например, надоело то, что больше половины лекарственных препаратов у нас производятся в виде порошков, которые в аптеках развешивают на порции и в бумажки заворачивают. Это, во-первых, не очень точно получается, а во-вторых, просто долго. Вот представьте, что у вас понос случился, приходите вы в аптеку за лекарством — а вам говорят «зайдите через три часа». И не потому говорят, что аптекарям очень интересно поглядеть как вы обосретесь, а потому что они быстрее отвесить нужные дозы лекарств физически не успеют! А вот если эти порошки еще на фабрике с помощью маленьких прессов превратят в таблетки, то вы в аптеку зайдете, заплатите в кассе пять копеек, таблеточку готовую тут же проглотите — и дойдете до дому так штаны и не запачкав. Или получите тот же порошок — но уже на фабрике в пакетик отвешенный, по коробкам разложенный — но вот машины, которые таблетированием, развешиванием и упаковкой будут заниматься, нужно будет придумать и сделать. В институте кому машины придумать есть, но некоторых — то есть инженеров-станочников — придется со стороны нанимать, вот им жилье-то поблизости от работы и пригодится. И рабочим, которые машинки эти здесь же сделают, тоже жилье нужно, хотя и попроще… Посмотрели поле боя? Идемте, я вам теперь расскажу какие квартиры в домах желательно иметь и что, собственно, для фармацевтической фабрики нужно…

— Я понял, а платить…

— Вы же руководитель Витебского архитектурного бюро, и вашу зарплату никто не отнимет. Премию за срочное выполнение проекта я в бюро ваше перечислю…

— Спасибо, но я не об этом. Но вы предлагаете начинать строительство еще до того, как будут подробные сметы составлены, так? А хватит ли в бюджете проекта денег? А то, я гляжу, общежития-то снаружи еще не отделаны, и вообще к отделке даже не приступали. Нехватка средств или…

— Щелковский карьер зимой не работал. То есть там доломит только для металлургов добывали, взрывные работы не прекращались, а вот с пилкой отделочного камня… Но там обещали еще до лета отставание по поставкам наверстать. Собственно поэтому я и прошу вас так ударно потрудиться, чтобы к октябрю здесь стройку закончить.

— Вы с ума сошли? До октября всего пять месяцев…

— В Петербурге до революции за три месяца дворцы пятиэтажные выстроить успевали. А советские строители, я думаю, гораздо лучше дореволюционных рукожопов. То есть тогда народ тоже все же работал великолепно, но их еще хозяева пинали крепко за срывы планов. А здесь и сейчас… поверьте, я их пинать смогу куда как качественнее, чем проклятые буржуи: я же тоже советский человек и пинать их буду используя лучшие достижения советской науки.

Станислав Викентьевич рассмеялся:

— Ну, если вы лично этим займетесь… хотя да, я помню, как вы в Орше народ на стройках работать хорошо заставляли. Договорились, а что мне сейчас еще предстоит сделать?

— Сегодня отдыхайте, а завтра сюда придут студенты-геодезисты, вы их уж сами попинайте, чтобы они вам всю площадку промерили. А как с этим закончите, отправляйтесь домой и приступайте к проектированию.

— Я думаю, что жилые дома можно уже закладывать, нам же только внутреннюю планировку поменять нужно будет, а фундаменты точно такие же будут. Кто у вас строительством занимается? Вы меня к ним не проводите?

На заседании комиссии по Сталинским премиям Иосиф Виссарионович, еще раз прочитав очередное представление, недовольно заметил:

— Товарищ Пономаренко считает, что такое открытие заслуживает премии первой степени…

— А что, вы думаете, что не заслуживает? — слегка удивленно спросил Иван Александрович Бенедиктов, бывший министром сельского хозяйства СССР. — Даже первая очередь завода уже дает столько ценнейшего удобрения…

— Вот именно! Мы думаем, что за такое открытие следует человека наградить не менее чем орденом Ленина.

— Одно другому не мешает, — тут же сообщил входящий в состав комиссии товарищ Струмилин. — Орден — награда от всей страны, премия — знак уважения заслуг лично товарищем Сталиным.

— Я против, — высказал свое мнение Лев Захарович, — у него и без премии денег куры не клюют.

— Нет у него денег, Лев Захарович, — тут же встрял Лаврентий Павлович, — он все свои премии до копейки уже потратил.

— На что же? — поинтересовался Иосиф Виссарионович.

— Он на все свои премии выстроил общежития для мединститута. А на ежемесячные премии за газогенераторы он теперь мебель для этих общежитий в двух артелях заказал. Очень дорогую мебель, но великолепную, теперь студенты-медики будут вообще как в раю жить.

— Интересно… тогда я, пожалуй, приму во внимание предложение Станислава Густавовича. А вы мне потом скажите, успеет ли он премию потратить до… до конца года.

— Этот — успеет, — хмыкнул Струмилин. — Он вроде теперь при институте и фабрику фармацевтическую строить начал. И ведь выстроит!

— Да уж, обделить такого товарища премией… нашего, советского товарища… Хорошо, Лаврентий Павлович, а теперь давайте ваш список будущих лауреатов…

Глава 14

Довольно давно Алексей Павлович, изучая историю где-то вычитал, что в сорок шестом-сорок седьмом коварный Сталин втрое повысил цены на продукты и одновременно понизил зарплаты рабочим в полтора раза. А сейчас Алексей увидел все это в реальности. Правда, оказалось, что при взгляде изнутри картина выглядит несколько иначе: просто в сорок шестом как раз полностью закончился переход на «режим мирного времени» и те же рабочие стали работать не по десять-двенадцать часов в сутки практически без выходных, а всего по восемь, и по воскресеньям почти все они, как и положено по закону, отдыхали. И, соответственно, за переработку денег уже не получали — однако большинству людей это пришлось по вкусу, все же постоянно существовать в режиме бешеного аврала никому не нравилось. А еще в стране появилось очень много низкооплачиваемой работы, на которую, например, с огромным удовольствием переходили женщины, уступая свои места за станком вернувшимся с фронта мужчинам: в одной Москве, например, работой по озеленению города занималось уже чуть больше двадцати тысяч человек — и эти люди тоже прилично «снижали среднюю зарплату по стране».

А «глядеть изнутри» на это парню пришлось из-за того, что началась «комсомольско-молодежная стройка» новой «институтской» фармфабрики и жилья для будущих ее работников. И велось это строительство силами вообще-то Витебского стройуправления (хотя здесь из витебских были только главный инженер, бухгалтер «московского отделения», женщина-кадровичка и пара прорабов — а всех рабочих управление нанимало на месте. Причем нанимались на работу большей частью как раз демобилизованные солдаты, квалификации практически никакой не имеющие, а потому готовые работать за довольно скромные деньги. И вот эти рабочие в подавляющем большинстве своем вовсе были не против существенно поднять себе зарплату путем регулярных переработок, а в Витебске вышло постановление товарища Дедова о том, что «на стройках жилого фонда в целях скорейшей ликвидации последствий войны допускаются сверхурочные работы в объеме до трех часов в сутки». А стройка хотя и велась в Москве, правила на ней — в силу формальной подчиненности управления — были именно «витебские». Правда, за сверурочную работу при начислении заработка вводился полуторный коэффициент, а на этой конкретной стройке вся зарплата шла из денег, получаемых именно Алексеем — так что за расходом денег ему приходилось следить очень внимательно.

Но полученная им Сталинская премия все же позволила обеспечивать сверхурочную работу в почти постоянном режиме, так что уже в начале мая все четыре корпуса нового общежития были достроены. Что очень сильно порадовало руководство института вообще и товарища Лихачёва в частности: Минздрав, видя возможность серьезного увеличения числа набираемых студентов, прилично увеличил и штатное расписание преподавателей и прочих сотрудников мединститута. И даже выделил средства на «строительство жилого дома для преподавательского состава методом народной стройки». То есть дал деньги и выбил какие-то фонды на стройматериалы, но имея в виду, что зарплаты строителям не будет…

На самом деле этот метод «народных строек» уже довольно широко применялся, но в основном на промышленных предприятиях, и при выдаче разрешений на такое строительство подразумевалось, что предприятие наймет несколько профессионалов, но в основном работы будут вести простые рабочие, чьи плановые задания будут выполнять другие люди. Но чиновники из Минздрава, выдавая такое «разрешение» мединституту, вероятно забыли мозги включить и подумать о том, что ни в самом институте, ни в клиниках его избытка рабочих явно не наблюдается. И поэтому Андрей Гаврилович, тщательно обдумав ситуацию, пошел разыскивать в институте студента Воронова…

Иосиф Виссарионович, закончив очередное совещание, посвященное работе Спецкомитета (на котором в том числе обсуждался и досрочный пуск нового, уже «энергетического» котла), поинтересовался у Лаврентия Павловича:

— Кстати, а как там этот графитовый наш лауреат поживает? Деньги-то с премии еще не промотал?

— Неплохо поживает, наши врачи, за ним наблюдающие, говорят, что у него потихоньку и мозги на место встают. То есть он уже с людьми начинает нормально общаться… хотя изобретать всякое он чуть ли не больше прежнего стал. А с деньгами… Полученные в качестве премии он в первый же день все потратил, до копейки премию перевел на счета Витебского стройуправления, которое теперь приступило к постройке опытной фабрики по выпуску лекарств и жилья для будущих ее работников.

— Я думаю, что мы не будем на него тогда сердиться, что он ничего не тратит на облигации восстановительного займа: все-то месячную зарплату в год стране взаймы дают, а он сразу все свои деньги тратит, причем именно на восстановление. А что он нового изобрести успел? Ему, наверное, теперь за изобретения еще больше платить придется?

— Это не моя епархия, но я бы точно ему за новые препараты заплатил. Он для Витебской фабрики придумал три новых лекарственных препарата, причем довольно дешевых, но — по первым отзывам врачей — довольно интересных в плане применения в медицинской практике. Но лично мне интересно, что про один довольно давно известно, еще с прошлого века буквально, его просто никто не применял потому что его врачи даже не исследовали всерьез. А вот еще два… уже наши специалисты всё прорыли: нет о них никаких упоминаний нигде. Однако если в описании того, как они действуют, парень не наврал… Один в производстве будет обходиться дешевле аспирина, а пользы от него даже побольше получится. А вот второй… сейчас его произвели немного в лаборатории, начали проводить клинические исследования…

— Так сразу и клинические?

— Да, сразу. Товарищу Пономаренко, который приказал сразу к ним приступать, было сделано предупреждение о недопустимости нарушения процедуры проверки лекарственных препаратов, а он в ответ лишь матом минздравовцев покрыл и сказал, что у нас времени на раскачку нет, а «партизан» плохого не посоветует. Тут я виноват, конечно, это именно я Пантелеймону Кондратьевичу и сказал, что парень не может что-то от себя выдумывать. Но тут вообще все интересно: если первые результаты подтвердятся, то…

— Что? Продолжайте.

— Смертность от инфарктов у нас сократится раз в пять. А если применить его в профилактических целях, то половину инфарктов можно будет вообще заранее предупредить. И почти полностью исключить тромбозы…

— Интересно… тут мы, пожалуй, одной Сталинской премией не отделаемся…

— Мне другое интересно, причем вообще с нескольких сторон. Наши химики, причем очень хорошие, по спецпроекту работающие, сказали, что придумать такой техпроцесс, который он витебским фармацевтам предложил, способен далеко не каждый академик — но ладно, допустим, он просто где-то про него прочитал. Но в описании препарата он указал на возможные побочки, причем на то, что они возможны в одном случае на миллион — но если препарат нигде никогда не производился и не применялся, то как он это вычислил? Я, конечно, ответов на такие вопросы никогда не получу…

— Да, человека, способного такое выдумать, доводить до сумасшедшего дома было бы просто глупо. А вот помочь ему в постройке фармацевтической фабрики…

— Сейчас мы пока не нашли законного способа… точнее, не вызывающего подозрений способа увеличить ему выплаты. Но когда в следующем году в Витебске наладят производство этого ибупрофена, помощь оказать сможем. Надо будет товарищу Струмилину поручить просчитать экономический эффект…

— Пожалуй мы так и сделаем…

Алексей, выслушав Андрея Гавриловича, с трудом подавил в себе желание рассмеяться:

— Боюсь, Андрей Гаврилович, что с мечтами о новом доме для преподавателей вам придется расстаться. Причем чем скорее, тем лучше: если вы хотя бы попробуете использовать выделенные средства на оплату строителей, то мгновенно познакомитесь с очень интересными людьми из партконтроля.

— Жалко, я все же надеялся, что вы хоть что-то придумать сможете. Потому что фонды на стройматериалы выделяются только на текущий год, а в следующем мы их точно уже не получим.

— Не получите, верно. Но я всё, что у меня было, уже перевел стройтресту, и еще им до ноября буду все будущие поступления переводить, все же текущие стройки получаются недешевыми. А на новый дом нужно будет тысяч уже четыреста… нет, я просто не знаю, где их взять. Вот в следующем году… но институту никто кредит не даст, вы же представляете бюджетную организацию, у вас своих доходов нет. Хотя… Андрей Гаврилович, а вы какое-то влияние на комиссию по распределению выпускников имеете?

— Вероятно да, я же председателем этой комиссии и являюсь. Но планы распределения нам минздрав дает, комиссия может разве что одного выпускника другим заменить.

— Это плохо, я просто подумал, что можно было бы продать сотню выпускников…

— Как это «продать»?

— Обыкновенно. Выдать, скажем, пару сотен направлений в больницы Белоруссии, а за это с товарища Пономаренко денежек слупить. Но раз не получится… а на прием студентов повлиять можете? Принять, скажем, двести-двести пятьдесят человек по целевым программам? То есть если тот же Пантелеймон Кондратьевич направит в институт на обучение пару сотен человек…

— Если они смогут сдать вступительные…

— Смогут. Давайте сделаем так… попробуем сделать: вы подготовьте два десятка преподавателей, которые примут эти вступительные экзамены еще в июне, прямо на местах, в Минске, Гомеле, Витебске и Могилеве — и вы тех, кто экзамены сдаст, сразу же в институт и зачислите. Общежития-то для иногородних уже имеются, я большим запасом — а я попробую эту идею в ЦК Белоруссии продать подороже. Скажем, двести пятьдесят студентов за два жилых дома.

— Вы… вы предлагаете вещи вроде и не противозаконные, но я начинаю чувствовать себя чуть ли не работорговцем.

— Можно подумать, что распределяя выпускников по стране, вы себя иначе чувствовать можете. Смотрите на вещи шире и глубже: вы всего лишь помогаете молодежи, которая еще при поступлении брала на себя вполне конкретные обязательства перед страной, эти обязательства выполнить. А страна у нас большая, и институт, беря на себя обязательства перед той же Белоруссией, одновременно резко улучшает условия жизни преподавателей, тем самым улучшая и уровень преподавания, принося тем самым больше пользы всей стране.

— Алексей, а вы знаете, как это называется?

— Знаю, это называется демагогией. Но если руководство минздрава ей занимается, то кто мы такие, чтобы идти против министерства? То есть против болванов, там засевших? А вот когда не болваны, министерством руководящие, наши трюки заметят и оценят…

— То меня уволят, и хорошо еще, если не лишат права медициной заниматься.

— Нет, там уволят болванов и специалистов по демагогии. Вас эти болваны поставили в безвыходное положение, вы, причем совершенно в рамках закона, выход все же нашли… Я вам больше скажу: там не только болваны сидят, но и просто вредители. И если какие-то вопросы к вам появятся, зовите меня: я вопрошающим… и другим очень специальным людям популярно объясню, чем и как эти вредители занимаются. Орден вам, конечно, обещать я не стану, но как минимум благодарность…

— Да, это уже не демагогия получается…

— Давайте не углубляться в филологические споры.

— Но устраивать приемные экзамены, как вы говорите, на местах…

— А вы заранее в министерстве об этом договоритесь. У вас же ситуация складывается, можно сказать, экстраординарная. А вы в министерстве вот что по этому поводу сказать можете…

Андрей Гаврилович внимательно студента выслушал, подумал немного:

— Хорошо, а когда вы сможете… договориться с белорусским руководством?

— Андрей Гаврилович, я всего лишь попытаюсь договориться. А вот получится ли… Зачеты у нас двадцатого заканчиваются… двадцать второго, первый экзамен четвертого — вот как раз на это время я все узнаю. Не договорюсь, а узнаю, получится ли договориться…

Когда разговор закончился, товарищ Лихачёв пошел по своим делам в состоянии легкой задумчивости, а Алексей — тот, еще раз обдумав свое же собственное предложение, отправился на телеграф.

Яна Петрович испытывала настоящий восторг: ведь она летела на самолете! И летела в Москву!‼ Позавчера матери пришла телеграмма от Лешки, в которой тот просто приказал матери отправить дочь к нему, причем именно самолетом. Правда, зачем ему это было нужно, в телеграмме написано не было — но оно и понятно, в телеграмме за каждое слово платить нужно. Но ни у кого даже и вопроса такого не возникло: раз Лешка просит, то нужно все немедленно так и сделать — так что девочка с огромной радостью смотрела в окошко на проносящуюся внизу землю.

Лешка ее встретил в аэропорту и на машине (!) отвез ее куда-то, в очень красивый дом. Причем он еще попросил водителя специально проехать по Красной площади… жалко, что выйти там и все хорошенько рассмотреть, не получилось. Но все равно!

А дома у себя (Лешка сказал, что это общежитие института, в котором он учится) он отвел ее в какую-то большую комнату (судя по флагу и бюсту Ленина — в местный красный уголок) и рассказал подробно, зачем он девочку к себе позвал и что ей нужно будет сделать по возвращении. А потом отвел в комнату, в которой девушки жили, и попросил их Яну на одну ночь пристроить. Девушки очень обрадовались, долго Яну расспрашивали о Лешке, напоили чаем, еду откуда-то принесли. Правда еда у них была так себе, драники — так и вовсе, похоже, без яйца были сделаны. Но мама говорила, что в городах вообще с продуктами неважно…

Утром Лешка снова зашел за ней, опять на машине отвез в аэропорт и отправил обратно в Витебск, где ей — председателю совета дружины Приреченской школы — нужно было сделать одно важное дело. Очень важное, как сказал Лешка, а значит подвести его было недопустимо…

Вернувшись с обеда Владимир Георгиевич Кудряев увидел сидящую в приемной пионерку. Классическую пионерку, в галстуке и с бантами на косичках, а секретарь, кивнув на нее, сообщил:

— Вот, пришла по вашу душу, но зачем — не говорит, вас ждет.

— Девочка, а ты кто? — поинтересовался первый секретарь Витебского обкома партии.

— Я — председатель совета дружины Приреченской школы Яна Петрович.

— Тогда ты, скорее всего, не туда пришла. Пионерскими делами у нас занимается обком комсомола. Это тебе надо на второй этаж…

— Я к вам пришла. Со срочным поручением от товарища Воронова. То есть это Лешка мне срочно поручил вам кое-что передать.

— Ну передавай, — Владимир Георгиевич протянул руку.

— На словах передать, — ответила девочка и, немного подумав, добавила: — конфиденциально…

Про товарища Воронова Владимир Георгиевич кое-что знал, правда, больше об этом товарище разные байки ходили. Однако товарищ Дедов, бывший тогда вторым секретарем обкома и курировавший деятельность этого «партизана», на повышение ушел с новым орденом, а на каком-то совещании сам товарищ Пономаренко заметил мимоходом:

— Парень, конечно, странный, но все, что он делает, почему-то превращается в ордена на груди тех, кто ему в его затеях помогал. И дело даже не в орденах, он как-то чуть ли не мимоходом решает такие задачи, над которыми мы, люди уже весьма взрослые, годами безуспешно бьемся. Конечно, опыт у него… специфический, и общаться с ним непросто — но если общий язык находится, то такие славные дела твориться начинают!

А детали «славных дел» тогда Пантелеймон Кондратьевич вникать не стал, но и о тракторном заводе, и о кислородных машинах, и о многом другом первый секретарь обкома был в курсе, а потому, даже не пытаясь что-то «заранее придумать», пригласил девочку в кабинет и предупредил секретаря:

— Меня ни для кого нет пока мы с… Яной Петрович не закончим. Яна, ты голодная? Сообразите что-нибудь девочке перекусить…

А затем, усадив пионерку в кресло, он стал внимательно слушать — и уже через пару минут понял, что «партизан» придумал что-то очень интересное. И даже не противозаконное. А еще через пятнадцать минут он, вызвав машину и распорядившись отвезти девочку домой, он позвонил товарищу Пономаренко: в рамках своей области он мог, пожалуй, все, предлагаемое «партизаном» сделать — но ведь этого будет маловато, а вот если все это проделать по всем областям республики…

Сдав последний зачет, Алексей зашел в ректорат и сообщил товарищу Лихачеву:

— Добрый день, Андрей Гаврилович, и я рад сообщить, что день сегодня по-настоящему добрый. Вопрос с финансированием строительства жилых домов для преподавателей практически решен…

— Домов, вы говорите? Но фонды нам выделены только на один…

— При необходимости фонды тоже появятся, а все прочее от вас зависит. Товарищ Пономаренко предложил простую схему: Если институт принимает — после экзаменов, конечно — двести белорусских студентов, то получается один жилой дом. Если от каждой области будет принято по тридцать студентов — то есть общим счетом триста шестьдесят — то два, и все фонды на второй дом Белоруссия изыщет. А если у вас получится взять шестьсот человек, то домов уже будет три, и не таких, как сейчас для работников фабрики строятся, а шестиэтажных. С лифтами и прочими прелестями цивилизации.

— Очень интересно, но шестьсот человек…

— С новыми общежитиями институт иногородних может принять уже почти четыре тысячи…

— Тоже верно. А когда нужно будет договор подписывать? И где? В смысле, мне придется в Белоруссию ехать или в представительстве…

— Никаких формальных договоров никто подписывать не будет. Вполне достаточно того, что я с вам договорюсь.

— Но ведь финансовая сторона…

— Я думаю, что вам вопрос о том, как руководство республики будет рассчитываться с Витебским стройуправлением, вообще беспокоить не должно. Вы общежития на баланс приняли?

— Институт принял…

— А там хоть какие-то сметы фигурировали? И здесь все будет так же.

— Я просто не знаю…

— В министерстве предложение о наборе студентов на местах вы согласовали?

— Да, им очень идея понравилась. Ведь о том, что в институт можно иногородних почти в десять раз больше принять, в «Правде» сообщать не будут, а набирать студентов, едва экзамены на «удовлетворительно» сдать сумевших, в медицинский…

— Ну и отлично. Хотя один договор все же подписать придется, но как раз в представительстве. По поводу командировок преподавателей, которые там экзамены принимать станут: это ведь не стройка, командировочные через кассу института пройдут. Можно уже завтра туда заехать…

Договоренность с Белоруссией о строительстве ряда зданий в Москве подразумевала, что Алексей потраченные деньги республике чуть позже вернет, из отчислений за изобретения вернет. То есть сам он имел в виду, что из денег, получаемых от уже зарегистрированный «изобретений». Однако белорусские товарищи посчитали иначе. То есть они посчитали (сами, без привлечения товарищей из Москвы) какой эффект дает применение в медицине парацетамола и ибупрофена — и подготовили постановление Совмина республики о выплате Алексею установленных законом авторских вознаграждений — и решили, что затраты на стройку будут возмещены еще до завершения этой самой стройки. Правда «партизану» об этом заранее сообщать не стали.

А Алексей, откровенно говоря, заботился о «счастье советских медиков» вовсе не из альтруизма. Он вдруг понял, что на самом деле хочет стать хорошим врачом — а для этого нужно, чтобы и преподаватели были хорошими. Очень хорошими, и к тому же испытывающими желание именно Алексею в учебе сильно помочь. Потому что учеба у него шла с огромным напряжением: все же возможность пять раз подряд прослушать одну и ту же лекцию или в операционной повторить операцию до тех пор, пока все не пройдет идеально, у него больше не было. И единственное, что его выручало — так это навык «волчьего сна», который он получил в центре интенсивной подготовки в Академии Дзержинского, но он прекрасно знал, что долго в таком режиме человеку продержаться не получится.

Хотя ему помогала еще одна вещь: студенты в общежитии никогда не отказывались объяснить ему что-то непонятное. В том числе и потому, что эти студенты точно знали: именно этот немного странноватый парень обеспечил студенческие столовые продуктами, как-то договорившись, что его родной колхоз поставит институту сначала эшелон картошки, а потом ежедневно посылающий в столовую по полторы сотни яиц. А возможность сытно и без хлопот поесть когда угодно, причем всего за гривенник, для любого студента очень много значила.

Однако даже желание «стать хорошим врачом» было лишь первой опорой намеченной самим Алексеем «высшей цели», так что уже почти выстроенная фармацевтическая фабрика (именно «опытная», позволяющее всякое творить вне спущенных сверху планов) стало второй опорой. А чтобы иметь право именно «творить всякое», ни перед кем за творимое не отчитываясь, нужно было еще кое-что. Замаскированное под «механическую мастерскую» этого завода.

Мастерскую (именуемую опытным производством) выстроили очень быстро, и так же быстро оснастили разными станками оборудованием, а — что парня больше всего порадовало — выделили довольно больший «лимит» на электроэнергию. Так что по окончании сессии он почти все время проводил в этой мастерской, работая с разными железками. Причем он не только железяки точил и резал, а в специально подготовленных тиглях их еще и плавил разнообразно. И работал он там буквально днями и ночами, довольно часто даже в общежитие поспать не приходя — но к намеченному сроку он все же успел сделать то, что хотел…

Приехавший в Москву на очередное заседание ЦК Пантелеймон Кондратьевич был хмур: до него уже дошли слухи о том, что товарищ Сталин собирается его снять с поста секретаря ЦК республики. Хотя те же слухи сообщали, что с должности предсовмина его пока снимать не собираются — то есть довести до конца именно хозяйственную работу ему все же позволят. Возможно, оно и лучше получится, ведь можно будет сосредоточиться именно на хозяйственной работе, в которой уже стали заметны серьезные успехи. А с новым секретарем — кто бы он ни был — в принципе поладить будет можно.

Вот только одного он не ожидал: что его прямо на вокзале встретит «партизан». А когда парень сказал, зачем он его тут подкарауливал, Пантелеймон Кондратьевич тут же усадил его в свою машину:

— Сейчас в представительство заедем, все покажешь и расскажешь, только постарайся побыстрее: у нас совещание в Кремле через полтора часа начинается.

А когда совещание началось и его попросили кратко «отчитаться о проделанной работе», он усмехнулся:

— Работа проделана самая разнообразная, и проделана она, как я считаю, неплохо. В особенности в плане подъема творчества масс. Например, один наш парень, партизан молодой, который сейчас в Москве на врача учится, партизанских своих навыков — в плане из любого дерьма быстро на коленке конфетку сделать — не растерял. И сделал кое-что, вот, сами можете посмотреть.

Он наклонился к портфелю, но вытащил из него не только довольно толстую пачку бумаг. То есть сначала вытащил и положил на стол бумаги, а затем, оглядев всех хитрым взглядом, снова наклонился к портфелю, чем-то под столом пощелкал, снова оглядел собравшихся — поставил на стол пулемет…

Глава 15

В зале совещаний воцарилась тишина, спустя полминуты прерванная вопросом товарища Сталина:

— Что вы хотите этим сказать, товарищ Пономаренко?

— Когда час назад мне партизан передал эту игрушку, у меня появилось два вопроса. Теперь у меня их три, но, надеюсь, на вопрос какого хрена охрана не проверила мой портфель, вы и сами ответ найдете. Остальные два вопроса звучат так: откуда студент-первокурсник медицинского института узнал обо все еще секретном патроне образца сорок третьего года и почему у него до сих пор никто не забрал разрешение на изготовление стрелкового оружия, выданное еще в сорок четвертом генералом Крыловым. Кстати, я разрешение у него отобрал, нечего мальчишкам оружие потихоньку в сараях где-то делать…

— Час назад? — с долей сарказма решил уточнить Сталин. — Вы же в Москву прибыли полтора часа как.

— Я его сам на вокзал придти попросил… Черт, я же из-за пулемета этого забыл ему орден вручить! Минздрав республики его за два новых лекарства к ордену представил, Совмин представление поддержал… ладно, он в представительстве пока остался, после совещания ему вручу. Заслужил, он уже много чего сделать успел.

— А этот пулемет ваш партизан в сарае сделал? — уже с совершенно другими интонациями поинтересовался Иосиф Виссарионович.

— Не в сарае, а в мастерской медицинской фабрики какой-то. Кстати, партизан сказал, что пулемет этот, конечно, полное говно, но все равно на порядок лучше «Дегтярева». И для него можно и ленты использовать, и рожок от… сейчас вспомню… он сказал «машинки Калачникова», только кто такой этот Калачников, я не знаю. Надеюсь, фамилию не перепутал…

Сталин и Берия хором внимательно посмотрели на сидящего тут же товарища Абакумова, но оба промолчали.

— Но, думаю, в любом случае этот пулемет нужно будет военным специалистам посмотреть внимательно. Здесь у меня, как партизан это назвал, технологические карты по его изготовлению, все нужные марки сталей перечислены, режимы их обработки, прочее все. И он сказал — словами сказал, в бумагах это не написано — что в Коврове этот пулемет можно будет в производство запустить за месяц, а в Вятских Полянах — месяца за два.

— Все это… очень интересно, а теперь, Пантелеймон Кондратьевич, эту штуку со стола уберите… передайте ее товарищам, они пусть ее у себя пока подержат, а сейчас все же давайте пойдем по повестке. Нам тут товарищи… отдельные товарищи написали, что в Белоруссии случилась нежелательная концентрация власти в руках одного человека. В ваших руках, товарищ Пономаренко, и эти товарищи предлагают все же должности Первого секретаря ЦК и Предсовмина разделить. Вы что-то по этому поводу сказать можете?

Алексей изготовил на «минизаводике» практически копию бельгийского FN-Minimi под патрон сорок третьего года. Пулемет более чем неплохой, а некоторые конструктивные (и технологические) детали могли, по его мнению, серьезно помочь Михаилу Тимофеевичу побыстрее довести свой автомат: все же в значительной степени «малютка» эта заимствовала ряд деталей именно у АК, причем гораздо более поздней (и более совершенной) версии. Сам он пулемет (правда под НАТОвский патрон того же калибра) в «работе» использовал несколько раз, а вернувшись домой в процессе восстановления после микроинфаркта очень внимательно машинку эту изучил — в том числе и с точки зрения собственного производства «нелицензионных копий» где-нибудь в «дружественных странах». Но тогда пришел к выводу, что производство ее будет заметно сложнее РПК, и воплощением идеи на практике заниматься не стал — но как изготовить «Миними», он знал, а вот насчет произведений Михаила Тимофеевича у него полезных идей не было. Так что сделал то, что сделал — и, помня о том, что «вернуться и переделать» теперь у него не выходит, заранее соломки подстелил: в ящике верстака на механическом участке минизаводика лежала опубликованное в справочнике для военных хирургов описание знаменитого патрона «образца сорок третьего года». В справочнике, конечно, с грифом «ДСП», но с печатью библиотеки мединститута…

У него вообще сложилось впечатление, что всерьез обеспечением секретности в стране занимались исключительно в Спецкомитете, хотя периодически у него мелькала мысль о том, что военные вместе с НКВД специально устраивали утечки не особо секретной информации для того, чтобы враги думали, будто в СССР секретность соблюдается отвратительно и просто не копали в областях, действительно относящихся с государственным секретам особой важности. Или чтобы вместе с «мелкими секретиками» подсунуть врагам откровенную дезу, причел дезу очень тщательно подготовленную. По крайней мере, как Алексей узнал гораздо позднее, янки на попытки создать аналог «советской подземной лодки» потратили в свое время больше двух с половиной миллиардов полновесных тогда еще долларов. А сколько денег они истратили из своих военных бюджетов на разработку системы «раннего обнаружения» этого порождения воспаленного творения советских фантастов, трудно было даже представить…

Но с пулеметом у него получилось довольно неплохо: ему в сентябре «пришлось узнать» о том, что машинку военные испытали, пришли к выводу, что она очень даже соответствует их требованиями и вроде бы даже приняли программу по ее серийному производству. По крайней мере его некоторое время изрядно донимали спецы из Коврова, главным образом расспрашивая насчет используемых в конструкции сталей. Однако вопросом именно по сталям ему даже не задавали. Точнее, один раз спросили — а он в ответ просто процитировал страниц десять из германского справочника по сталям, сообщив, что слова-то он повторить может, но вот пока еще отдельные термины не понимает…

А вот на вопрос про патрон он ответил — не оружейникам, а сотруднику ведомства товарища Абакумова — исчерпывающе, просто достав из ящика ту самую статью из медсправочника, где довольно подробно разбиралось (с упором, конечно, на хирургию) отличие германского промежуточного патрона от советского. И на этом интерес разнообразных «специалистов» к нему вроде бы угас.

И у самого Алексея интерес к стреляющим железкам угас. Потому что начался новый семестр, и заниматься учебой ему пришлось еще более усердно, чем в прошлом году. Люди, как он подумал, твари в основном неблагодарные, с отменой карточной системы и появлением относительного изобилия продуктов в магазинах «интерес» к парню со стороны других студентов (и главным образом, со стороны старшекурсников, ранее ему серьезно в учебе помогавших) резко угас. Не у всех, но теперь Алексею приходилось полагаться в основном на собственные силы.

Однако если студент оказался в массе своей скотинкой неблагодарной, то преподаватели института напротив стали парню помогать в учебе с большей охотой. В начале октября был сдан первый жилой дом для преподавателей, до конца месяца квартиры во всех четырех новых домах обрели жильцов — а Андрей Гаврилович, похоже, где-то проговорился, что дома эти были выстроены благодаря в том числе и активной деятельности первокурсника Воронова. Правда, о том, что они были вообще за его деньги построены, он не знал — но вот уважения со стороны преподавателей этому «партизану» это сильно добавило. А когда он пришел на праздничную демонстрацию, надев все свои ордена и медали, уровень уважения вообще стал зашкаливать: оказалось, что в институте он стал вообще первым студентом с орденом Ленина. А ведь еще Алексей никому не рассказывал о Сталинской премии…

Не рассказывал потому, что постановление о присуждении этой премии было закрытым: по настоянию Лаврентия Павловича было решено отнести открытие калийного месторождения к «разведывательной работе». Просто потому, что никто из геологов не смог внятно объяснить, как вообще можно было сделать такое открытие не проводя бурения. А еще потому, что выстроенный рядом с новой шахтой завод кроме удобрения производил и кое-что еще. То есть в основном все же тоже удобрение…

Новенькая фармацевтическая фабрика была именно «опытной», то есть на ней отрабатывались главным образом технологии производства разнообразных лекарств. Поэтому и «минизаводик» занялся производством различных образцов новейшего технологического оборудования именно фармацевтического назначения, поэтому и рабочий коллектив там подбирался особый. То есть рабочему, имеющему разряд ниже пятого, на завод и соваться было бессмысленно — а вот относительно инженерного состава у Алексея с Андреем Гавриловичем вышел довольно бурный спор. Окончившийся, к некоторому удивлению «партизана», его полной победой: товарищ Лихачёв просто назначил студента второго курса «главным технологом» заводика и предоставил ему право самостоятельно набирать персонал.

И сделал он это не потому, что знал, что завод вообще был выстроен Алексеем за свой счет, а потому, что парень пригласил «немного поработать» на заводе выпускницу биофака Горьковского университета, которая к середине сентября на привезенной из того же Горького «лабораторной установке» почти по миллиону единиц пенициллина в сутки. Не в одиночку, вместе с мужем-химиком, выпускником того же университета сорок пятого года, и двумя лаборантками — А Алексей тогда сказал Андрею Гавриловичу по этому поводу:

— Они же не знают, что это сделать «невозможно», поэтому и результат получают. Лично я убежден, что именно такие, «не знающие», нашу фармацевтику и поднимут на мировую высоту…

А если учесть, что два московских фармзавода с сотнями работников пенициллина производили аж пятьсот миллионов единиц в год, это был очень веский аргумент. Ну а о том, что установку, поместившуюся в комнате площадью в шестьдесят метров, на нескольких горьковских заводах изготовили по предоставленным туда Алексеем чертежам, он никому, естественно, рассказывать не стал.

Следующей стала установка по производству стрептомицина, причем по производительности «лабораторный образец» втрое превосходил промышленную установку, только что запущенную в Кирове. Что было вполне объяснимо: Алексей в обеих случаях попросту заказал именно лабораторные установки, использующиеся в компании Сандоз в самом конце двадцатого века. Конечно, автоматика на изготовленных в Горьком установках слегка «отставала» от «оригиналов», например температурные режимы в ней поддерживались с точностью даже чуть больше одного градуса, а не сотой доли этого градуса, как у швейцарцев — но по нынешним временам это был буквально прорыв в фармакопее. И кое-кто этот прорыв все же заметил…

Перед совещанием в Совмине республики к Пантелеймону Кондратьевичу зашел Николай Иванович и с порога задал ему простой вопрос:

— Что делать будем с Минским фармацевтическим заводом? Нам же по нему в ЦК отчитываться…

— А что мы можем сделать-то? Я только вчера отчет получил: Уралхиммаш к изготовлению оборудования даже не приступил, а Сумской завод, как мне сказали, о том, что он должен был оборудовании для нас изготовить, вообще узнал месяц назад. Так что свою часть работы мы выполнили, здания все выстроили, коммуникации проложили — а все прочее от нас вообще не зависит. Если ты думаешь, как отбояриться…

— Я не думаю как отбояриться. Я о другом думаю. У тебя же были неплохие отношения с этим, как его, партизаном хреновым.

— С партизаном Херовым, фамилия у него такая была! И ударение правильно ставить на «о» — Херов. Впрочем это неважно, он теперь Воронов.

— Да я вообще о другом: тут добрые люди из Москвы мне кое-что рассказали. И людям этим я верю, а вот все остальное, мне кажется, будет от тебя зависеть. Так что на пятнадцать минут ты дверь закрой и послушай вот что…

Жизнь в новом учебном году у Алексея стала резко налаживаться. Решением руководства института ему — как кавалеру ордена Ленина — была выделена в общежитии отдельная комната (которая была, по сути, очень малогабаритной квартиркой со своим санузлом и крошечной кухонькой), так что ему заниматься соседи точно не мешали. А это сильно помогло ему осень серьезно сосредоточиться на учебе и зачетную сессию он закрыл вовремя и без «хвостов». Но когда он, проснувшись утром после сдачи последнего зачета, валялся в кровати и раздумывал, сразу начинать готовиться к экзамену или все же денек побить баклуши, в дверь к нему постучали. А когда он эту дверь открыл, в комнату буквально ввалились два человека, одного из которых он хорошо знал.

— Привет, партизан, знакомься: это новый первый секретарь республики товарищ Гусаров Николай Иванович, и тебе, мне кажется, нужно с ним поближе познакомиться. То есть это мы к тебе приехали чтобы его с тобой познакомить, потому что у нас возникла серьезная проблема. Если кратко, то в стране у нас полная жопа в части кое-чего.

— Назовите мне хоть что-то, в чем у нас еще не жопа.

— Как был грубияном… потом такие слова повспоминаем. В стране, по последним данным, в месяц двенадцать тысяч заражений сифилисом, по двадцать пять — гонореей. В Белоруссии пока не так все грустно, но Украина — это вообще всесоюзный рассадник такой заразы, там каждый третий взрослый болеет! А лечить их нечем. То есть страна через ООН эту пенициллин заводит в огромных количествах из Америки, но все равно мало, а свои заводы мы уже который год выстроить не можем. Заказы на оборудование уже два года как разместили, но никто эти заказы исполнять не чешется!

— Это печально. Но если вы построите вдоль украинской границу забор из колючей проволоки…

— Вопрос к тебе простой. У тебя же тут на опытном заводе, который наши витебские строители поставили, по слухам установка какая-то по миллиону единиц в стуки дает.

— Ну, когда она не сломана, то дает.

— Кто тебе эту установку делал? Мы их пару дюжин там закажем…

— А… понятно, вы присаживайтесь. Мне установку на трех заводах делали, год делали. Повторить — одну повторить — они, возможно, и смогут, но я даже этого не гарантирую. У них в прошлом году кое-какое оборудование было в простое, да и платил я им наличными деньгами, так что у рабочих и инженеров стимул мой заказ выполнить был весомый. А теперь вы им такого стимула обеспечить не сможете.

— Изыщем средства, даже если речь о наличных, — вставил свои три копейки Николай Иванович.

— А речь не о средствах, а о стимуле. Сейчас два завода из этих трех полностью работают на Спецкомитет.

— Печально… то есть хорошо, но с нашим вопросом… да уж.

— В чем-то печально, а в чем-то, если головой подумать, наоборот хорошо. Вы с нашими специалистами с фабрики поговорите, они вам расскажут, как установка такая же, но в десять раз больше по размеру, сможет продукции выдавать в сто раз больше. Я-то особо этим не интересовался, но ребята там грамотные… думаю, половину оборудования в Орше и Витебске изготовить смогут, кое-что в Гомеле — это я про насосы электрические, а кое-что и здесь изготовить можно. Получится, конечно, не особо быстро, но новую пенициллиновую линию вы у себя сможете запустить… у вас есть куда оборудование-то поставить?

— Завод мы уже выстроили, он пустой стоит, — ответил на этот вопрос товарищ Пономаренко. Но строили его под американское химическое оборудование и под котлы отечественные, а как туда то, что ты предлагаешь, встанет…

— Я пока ничего не предлагаю. Ладно, погодите минутку, сейчас оденусь и на фабрику сходим, я вас со спецами нашими познакомлю — а дальше вы уж сами с ними все обсуждайте. Но учтите: сманивать их к себе я категорически не рекомендую!

— Но ведь нам и специалисты потребуются… — как-то с одной стороны жалостно, а с другой довольно настойчиво высказался Николай Иванович.

— Думаю, места в гостиницах вы для десятка спецов найдете, тут их подучат… в принципе, все довольно несложно. А то, что вы задумали — забудьте, я буду сильно против. А еще сильно против будут совсем другие товарищи.

— Понятно, — хмыкнул товарищ Пономаренко, — ты очень доходчиво все объясняешь. Ну что, оделся? Пошли знакомиться. Пошли-пошли, нас познакомишь — и тогда уже позавтракаешь, время-то не ждет!

В конце февраля сорок восьмого года Лаврентий Павлович, сидя в кресле в очень напряженной позе, докладывал Иосифу Виссарионовичу:

— По заключению специалистов Главпенициллинпрома производительность запускаемой сейчас в Минске установки втрое превышает производительность установок, предполагаемых к закупке в США, в то же время цена произведенной на ней дозы в миллион единиц составит уже два рубля сорок копеек против ожидаемой в шесть рублей двадцать копеек на американском оборудовании. То есть наша установка выходит и в изготовлении заметно дешевле, и в производстве.

— Это замечательно, а по существу вопроса…

— Теперь перейду к существу. Опытная установка спроектирована одновременно с основной в Горьковском политехническом в течении второй половины сорок шестого года, в производство была пущена одна… то есть сразу два экземпляра опытной установки, в основном силами завода имени Орджоникидзе.

— Нужно разработчиков с политехнического особо отметить… и заводчан, конечно, тоже.

— Не нужно. В Политехе вообще не знали, для чего они разрабатывают эту установку, там просто студенты провели прочностные расчеты по готовому техзаданию и уточнили некоторые техпроцессы для производства, ориентируясь на возможности как раз завода Орджоникидзе. Причем в техзадании уже было специально оговорено, что производство установки предполагается именно на этом заводе. Двух установок, которые отличаются лишь автоматикой, которую разрабатывали — так же по готовому техзаданию — в радиоинституте.

— Дальше?

— Дальше — больше. И страшнее. Техзадания в Политех и в радиоинститут поступили из Орши, с тракторного завода, за подписью директора завода Василия Николаева…

— Не страшнее, а страннее.

— Пожалуй. Но это лишь начало странностей. Наши специалисты получили оригиналы техзаданий, внимательно их изучили. Обратили внимание на то, что там вообще не упоминаются… то есть вообще нигде не указано, для чего установки будут использоваться, но очень подробно указано, из каких материалов они должны изготавливаться. С указанием марок и составов сталей, режимов их обработки. А для большой промышленной установки отдельно указано, что определенные части… не так, определенное оборудование, используемое в технологическом процессе, желательно заказывать в Германии — с указанием конкретных предприятий, и в Швейцарии, и там не только с перечнем предприятий-изготовителей, но и ожидаемых цен закупки. Минский завод как раз и запускается с германским оборудованием.

— А какой получается вывод? У нас завелся немецкий агент?

— Это вряд ли, тут как раз — и это мы проверили — все нацелено на снижение стоимости строительства и запуска завода. При том, что за границей сейчас нет даже близко по качеству производства близкого. Но я еще не договорил: мы провели текстовый анализ техзаданий, и обнаружили очень интересную вещь: документы отпечатаны на пишущих машинках…

— Вы их уже нашли?

— Пока не искали… впрочем, мы почти уверены, что печатали все на машинке секретарши Орского завода, но это неважно. В документе постоянно встречаются одинаковые ошибки, вызванные скорее не безграмотностью печатающего их человека, а тем, что человек постоянно промахивается мимо определенных клавиш. Довольно редко встречающийся тип ошибок…

— И?

— Точно такие же ошибки имеются в технологическом описании производства ручного пулемета «Ворон». Машинка — совершенно другая, а ошибки — те же самые.

— То есть…

— С гарантией девяносто девять процентов оба… все три документа составлял один человек.

— Партизан Херов…

— Именно так.

— Значит, он не тот, за кого себя выдает, мальчишка семнадцатилетний на такое не способен.

— Это мы как раз тоже проверили, благо медкомиссию все молодые люди пройти обязаны. Возраст у него соответствует, ну, плюс-минус год. Контакты… тоже проверили тщательно, мы же за ним два года очень внимательно следили, нет у него подозрительных контактов. Правда он пару раз использовал девчонку-пионерку для передачи разной информации, но и информацию он передавал только партийному руководству, в основном в Витебске. Причем я понимаю, почему он просто по телефону не звонил: все же затеи у него бывают… не то, чтобы противозаконные, но местами не совсем соответствующие моральным нормам. То есть могут быть отдельными товарищами интерпретированы как несоответствующие.

— Это какие?

— Это он практически за взятку устроил в мединститут три сотни белорусских студентов.

— Так…

— Не так: он за свой счет выстроил для мединститута четыре жилых дома для новых преподавателей. То есть взятка тут как бы и есть, но как бы и нет — а набор новых студентов в республиках министерством был санкционирован. Тут уж с какой стороны на такое дело посмотреть, точнее, какой интерес проявить…

— Действительно, странный молодой человек, очень странный.

— Странный, но гениальный. Точнее, гениальный, а поэтому странный: что у него в голове, простым людям понять практически невозможно. Но и гениальность у него… тоже странная: последнюю сессию он сдал с огромным напряжением, и два экзамена с трудом вытянул на «удовлетворительно». Однако все предложения о переходе с лечебного факультета на фармацевтический отверг, предпочитая отдельным преподавателям, которые ему в учебе помогают, за это приличные деньги платить.

— А вот это уже взятки!

— Тоже нет, он за помощью обращается только к тем, кто к его обучению отношения вообще не имеет. У нас товарищи даже высказывали предположение, что он за соблюдением законов следит даже больше, чем за… за всем остальным. Хотя… вы же знаете, сколько ему денег за изобретения платят — так он на дату объявления о реформе в сберкассе имел вклад на три тысячи и наличными меньше тысячи. То есть финансово вообще не пострадал.

— А куда он последнюю выплату деть успел? Мне просто интересно, куда советский человек за три дня может истратить полмиллиона.

— Он на всю сумму накупил стеклянных бутылочек молочных и сосок для младенцев. Не себе, а детским поликлиникам нескольких областей. Причем конкретно — Смоленской, Ярославской, Костромской и Владимирской. Очень, знаете ли, показательно — и лично мне становится яснее, почему он так старается выучиться на педиатра.

— А какая тут связь? Пояснить можете?

Глава 16

На очередной сессии Верховного Совета было принято важное решение: на начало весны в ряде областей в республиках были назначены референдумы по поводу перевода этих областей в другую юрисдикцию. Причем вопрос не ограничился только областями бывшей Донецко-Криворожской республики, предстояло голосование и в ряде областей Казахстана, Армении, Грузии и Азербайджана. Местные власти сразу же развернули мощную агитацию, но некоторые результаты такого голосования были уже вполне предсказуемы и в ЦК уже развернулись споры о том, кого назначать в руководство этих областей. Но, понятно, споры эти в народ не выносились и внешне все было довольно спокойно.

Спокойствия добавило то, что урожай сорок седьмого года получился довольно хорошим, отмена продовольственных карточек продуктовые магазины не опустошила, а вот цены на рынках просто рухнули. Чему колхозное крестьянство отнюдь не радовалось, но его, по большому счету, никто особо и не спрашивал. То есть спрашивали, но не рядовых колхозников, а все же председателей колхозов, и спрашивали их в основном по поводу того, как они (председатели эти) собираются все же поддержать уровень жизни своих односельчан и что им для этого нужно.

И первым по этой части подсуетился Дмитрий Михайлович Попов, все еще работающий первым секретарем Смоленского обкома партии. В Ярцево на базе ремонтного предприятия «объединенных МТС Ярцевского района» (то есть просто очень большой мастерской по ремонту тракторов и сельхозмашин) он организовал производство небольших мотоблоков с моторами, аккуратно передранными с немецкого мотоцикла (на этот раз с Цундаппа), причем в качестве образца взяли мотоцикл начала тридцатых годов с мотором около шести лошадиных сил. Но хотя мотор был давно уже устаревшим, его было производить несложно даже на небольшом предприятии, а еще его было очень просто ремонтировать (хотя, по словам двух инженеров, занявшихся этим производством, там вообще ломаться было нечему). И маленький заводик таких мотоблоков выпускал уже штук по пятнадцать в сутки. Выпускал, даже не взирая на то, что почти девяносто процентов работающих на заводике были женщины (то есть ровно девяносто человек из ста двух сотрудников), а мужчины трудились исключительно в литейном цехе.

Ну а сырье для производства этой техники — как и в Белоруссии — в главным образом просто «собралось по полям». В смысле, по полям былых сражений. И собирали металлолом в основном пионеры — но именно «в основном». Потому что собирали они металлы, используя производимые в Минске металлоискатели, которые от прочих отличались тем, что в зависимости от размера железяки они сильно меняли тон сигнала, и если пионеры обнаруживали что-то, похожее на снаряд, то они все же вызывали саперов, но в основном они притаскивали с полей стреляные гильзы буквально мешками, осколки снарядов, элементы амуниции. Потому что снарядов и мин в полях уже не было, почти не было: все поля за прошедшее время «прокатали» отремонтированными немецкими танками (точнее, самодвижущимися машинами, кое-как собранными из обломков этих танков, еще в Белоруссии собранными) и противоминными тралами. А по лесам пионерам шастать все же запрещали, там разминирование (и сбор металлолома) все же саперы проводили. И, по прикидкам, в области такого металла должно было хватить еще лет на пять работы подобных заводов. Именно заводов: еще один заводик по производству мотоблоков строился на Брянщине.

А в Коврове весной началось серийное производство новеньких пулеметов РПВД-47, впервые в практике Советского Союза получивший официальное название «Ворон». Товарищ Дегтярев пулемет оценил довольно высоко, но все же для постановки его на производство изрядно машинку «усовершенствовал и упростил», выкинув «двойное заряжание» и оставив только ленточное питание. Тем самым удешевив его в производстве в полтора раза — и заслуженно получив за проделанную работу Сталинскую премию первой степени. Разделив ее с товарищем Вороновым, который еще одну такую же премию получил «за разработку медикаментов нового поколения». Проведенные в Витебске по распоряжению Пантелеймона Кондратьевича «клинические испытания» показали, что вероятность повторного инфаркта при использовании клопидогрела сокращается чуть ли не впятеро, а дешевый ибупрофен уже не в разы, а на порядки сократил потребление довольно ядовитого (и совсем не дешевого) пирамидона…

Правда, в постановлении о награждении (открытом, «за лекарства») вообще никакие препараты не упоминались: генерал-лейтенант Аничков, работающий так же президентом Академии медицинских наук, высказал мнение, что «особенно не стоит вообще упоминать новый противоинфарктый препарат до тех пор, пока его производство не покроет полностью нужды населения СССР и мы не решим поставлять его на экспорт». А в отношении инфарктов (и причин, его вызывающих) Николай Николаевич был авторитетом абсолютным, так что его предложение «забыть указать название препарата» было принято вообще без обсуждений.

Николай Николаевич лично в Москву на вручение премии приехал, чтобы просто выразить свою признательность первооткрывателю препарата. А когда он этого «первооткрывателя» увидел, то некоторое время пребывал в состоянии легкого ступора, но все же взял себя в руки и горячую признательность этому студенту второго курса выразил. И, как заранее и хотел, поинтересовался, как парень «дошел до жизни такой», то есть как ему вообще в голову пришла мысль о том, что подобный препарат в принципе можно создать — ведь сам по себе он вообще на организм не влияет никак, и только в этом организме распадаясь, он начинает приносить ему пользу. Поинтересовался, выслушал ответ. Согласился с ним пообедать и обсудить некоторые другие вопросы профилактики и лечения сердечнососудистых заболеваний. Пообедал, после обеда сходил с Алексеем в институтскую фабрику, очень внимательно посмотрел на то, как небольшая проволочная конструкция, смятая в комок, при сорока градусах распрямляется и превращается в ажурную трубочку…

— Интересный у вас сплав получился, но совать металл в сосуды…

— Это не сплав, а интерметаллид. К тому же с точки зрения живых организмов абсолютно инертный, он вообще ни с кровью, ни с тканями не реагирует. И через сто лет останется таким же новеньким и сверкающим.

— Возможно… но как его поместить в нужное место? Ведь если делать операцию на сердце…

— Эта фиговинка как раз и сделана для того, чтобы никаких операций на сердце не делать. Ее можно поместить на место через, скажем, паховую артерию. Конечно, это будет не просто… отработать такую методику, нужно будет и зонды соответствующие придумать, и продумать, как железку подогреть не поджарив при этом сердце и сосуды — но это уже специалистам все разрабатывать нужно, а я мало что второкурсник, так еще вообще на педиатра учусь. Но тут нужно еще вот что учесть будет: спиралька все же может стимулировать образование мелких тромбов, так что после ее установки человеку придется до конца жизни глотать клопидогрел. Но раз клопилогрел у нас уже производится… а с этой проволочиной и клопидогрелом человек сможет полноценно после небольшого инфаркта жить десятки лет, так что заняться такой работой, я думаю, все же стоит.

— А вам долго делать такие спиральки? Про цену я даже спрашивать не буду, жизнь человека вообще бесценна…

— Делать — недолго. Да и цена получится копеечная. Так что когда вы захотите этим заняться, просто пришлите мне размеры спиралек, вам для работы необходимые, и я вам их сделаю. То есть не я, вам их рабочие на заводе сделают столько, сколько нужно будет.

— Да, задали вы мне задачку… спасибо огромное. Мы, я думаю, сразу же и начнем такую разработку… если я вам пришлю размеры, скажем, через неделю… не для людей, надо же сначала на животных технику отработать…

— Сейчас одну спиральку рабочие сделают часа за два. Тысячу спиралек — за три часа, — усмехнулся Алексей, — но вам поначалу столько и не нужно будет. Только вот сомневаюсь я, что вы за неделю зонд придумать сможете… в любом случае буду рад, если у вас все получится быстро. И очень рад, что с вами познакомился…

Про стенты Алексей Павлович знал практически все: у него когда-то два таких стояло. А выработанная годами привычка все, с чем ему сталкиваться приходилось, подробно изучать привела к тому, что нитиноловые стенты он «в прошлой жизни» изготавливать научился — узнав, что в России они просто не делаются, научился. Когда у тебя в нескольких восточных банках просто так валяется много миллионов иностранных денег, такое проделывается быстро и не особо и сложно. А денег у него было… достаточно: Вирджилл перед тем, как окончательно покинуть этот мир, перевел на счета Алексея суммы, способные многих заставить скрипеть зубами от зависти. Не миллиарды, конечно, но на несколько небольших предприятий денег должно было хватить. На несколько предприятий, производящих то, что закупить за границей стало трудновато. Например, на фабрику по выпуску стентов. И процесс их производства Алексей Павлович тогда детально изучил — а вот зонды в стране уже то ли выпускались, то ли поставлялись из «дружеских стран» — и в этой области у Алексея ни малейших знаний просто не было.

Посевная сорок восьмого года прошла успешно, и особенно успешно она прошла в «нечерноземных областях России». Товарищ Сталин очень высоко оценил «опыт Смоленской области» и в Нечерноземье техники отправили заметно больше, чем в «основные зернопроизводящие регионы». Ну и с удобрениями там не поскупились — благо было, чем «не скупиться». С калийными удобрениями было все понятно, их уже на двух довольно больших предприятиях буквально миллионами тонн производили, с фосфоритами тоже все было довольно неплохо: кроме Кольского полуострова их добывали и в Подмосковье, и в Поволжье, и на западе Белоруссии. А вот с удобрениями азотными картина начала кардинально меняться начиная с сорок шестого года. Оказалось, что с использованием «кислородных газогенераторов» водород для производства аммиака довольно недорого получается из обычного угля, включая даже самые «паршивые» его сорта, и даже из торфа — и относительно небольших заводов по производству азотных удобрений было за год выстроено уже больше двадцати штук. А чуть ли не самый большой такой завод был построен возле Старобинского завода по производству хлористого калия: там для работы электростанций, обеспечивающих этот завод электричеством, поставили несколько больших «торфяных газогенераторов», ну а работающие на заводе химики не смогли спокойно смотреть на вырабатываемый в них водород.

Так как в Гомеле уже начал работать завод по производству химической аппаратуры, в республике «своими силами» изготовили первую аммиачную колонну, а для обеспечения Старобинской электростанции газом там поставили еще парочку больших газогенераторов — и за год, увеличивая число генераторов и количество «газоразделительных станций» топки основной электростанции перевели вообще на чистый угарный газ (чтобы котлы при этом пар с нужными параметрами давали, туда вместо воздуха начали тоже кислород подавать), а углекислый газ из труб электростанции собирали и отправляли на производство карбамида. А электричества на всю эту «химию» на получившемся «комбинате химических удобрений» хватало с избытком, ведь газ на выходе из газогенератора был нагрет до девятисот градусов и его «охлаждали» как раз в котлах, вырабатывающих пар для других, не особо и мощных турбогенераторов — но в результате и КПД этих энергоустановок подняли почти до девяносто процентов, и получили «практически бесплатно» еще больше тридцати мегаватт электрической мощности. Ну и карбамид в количествах, позволяющих удобрить поля не только в Белоруссии. А так как для достижения такого результата были налажены и серийное производство мощных газогенераторов, и «попутных электростанций», и реакторов для выпуска карбамида, то таких установок стало появляться много по всему Союзу. То есть в основном там, где с торфом было хорошо или с бурым углем…

Перед заседанием Совмина, на котором собирались обсудить ход посевной, Предсовмина поинтересовался, сугубо «неофициально»:

— Слава, вот ты мне скажи, а то Николай Алексеевич темнит что-то: почему в Белоруссии с подготовкой к посевной все просто прекрасно, а на Украине — просто задница какая-то.

— А можно я не буду отвечать?

— Не знаешь, стало быть…

— Знаю, и товарищ Вознесенский тоже знает. Но он-то помалкивает, так чего я-то поперед начальства полезу?

— Ясно… тогда попробую по-другому. Товарищ Струмилин, изложите мне свое личное неофициально мнение, по какой такой причине на Украине с подготовкой к посевной полная задница, а в Белоруссии мало что у себя подготовку на отлично провели, так еще и в десятке областей России оказали помощь более чем существенную.

— Потому что, Иосиф Виссарионович, товарищ Пономаренко, кроме исполнения планов, спускаемых Госпланом, из республиканского бюджета очень много тратит на развитие местной промышленности, на сельское хозяйство ориентированной. Госплан об этом не информируя и ничего из фондов Союза для этого не запрашивая. А в отмеченных вами областях РСФСР руководство подобные предприятия организует либо как филиалы белорусских местпромовских заводов, либо вообще как артельные — и там удовлетворяется в основном именно нужды области, но они как раз и удовлетворяются. Что же касается Украины, то я все же промолчу.

— Это почему?

— Потому что вы товарищу Хрущеву доверяете, а я полностью согласен с товарищем Кагановичем относительно этого… товарища.

— В чем именно?

— Да во всем. Сейчас уже совещание начинается, пойдемте в зал…

Алексей изо всех сил постигал науку медицину, но постижение шло у него с переменным успехом. Средненько так шло, ту же «нормальную физиологию человека» он смог сдать только с третьей попытки. Но все же сдал, хотя преподаватель его и предупредил:

— Если вы и в следующем семестре так же к учебе относиться будете, то как минимум без стипендии останетесь. «Удовлетворительно» вы сейчас все же вымучили, причем непонятно, кто из нас двоих здесь больше мучился, но в следующем семестре я вам рекомендую к занятиям относиться… более систематически. Вижу, что вы можете, но вы же в феврале шесть занятий подряд пропустили!

— Извините, я на другой предмет отвлекся… наверное, излишне отвлекся.

— И на какой же? У вас, я гляжу, в зачетке только одна оценка «отлично», по общей хирургии. Хотя я слышал, что в клинике вы себя еще в прошлом году неплохо показали, но учитесь-то вы в педиатрии! Или хотите сменить факультет?

— Нет, не хочу. Просто тогда так получилось, но я постараюсь исправиться.

— Очень на это надеюсь. Но даже если моя оценка вам помешает в следующем семестре получить стипендию, то предупреждаю сразу: я вам еще раз пересдать предмет не разрешу. Идите…

В конце мая на опытном фармзаводе заработала линия по производству нового полностью синтетического антибиотика, названного (Алексеем) «синтомицином». В описании к препарату он предупредил о возможности сильнейших осложнений, но его производство он наладил не потому, что «альтернатив не было», а потому что получившийся очень дешевый препарат можно было очень эффективно использовать в ветеринарии, и в частности, при выращивании кур. Тоже препарат не из лучших, но в нынешних условиях он явно был «лучше, чем ничего», поскольку куры при попытке разведения на больших фермах, насчитывающих сотни голов, как правило дохли в течение пары месяцев из-за «локальных эпидемий». А в стране ни яиц, ни курятины избытка уж точно не наблюдалось. Но так как «рекомендации» по части куроводства со стороны студента второго курса, к тому же вообще педиатра, никакого влияния на руководство сельских хозяйством страны оказать не могли (их бы никто и выслушивать не стал), то первые порции продукта он отправил в Приреченский, где председателем местного колхоза работала как раз Янина мать — а вот она, относясь к парню почти как к наместнику бога на земле, все его рекомендации и советы выполняла беспрекословно…

В конце июля на очередном совещании руководителей Спецкомитета после доклада товарища Курчатова о том, что в сентябре скорее всего необходимый для изготовления специзделия материал будет не просто получен, но и приобретет требуемую форму, и особо подчеркнувшего то, что все получилось так быстро сделать из-за наличие очень качественного графита, Иосиф Виссарионович в разговоре с Лаврентием Павловичем спросил:

— Как думаешь, парня за графит отблагодарить нужно? Он, конечно, не знает, для чего наши физики этот графит используют, но ведь придумал-то его он.

— Если намеченное испытание пройдет успешно, то орден ему точно нужно будет дать. И даже не «Знамя»: Игорь Васильевич сказал, что этот графит всем им минимум год сэкономил.

— Значит… раз награду он заслужил, то ее получит. Кстати, а сейчас этот… партизан чем занят?

После выяснения того факта, что молодой человек лично придумал, как быстро и дешево нарастить производство пенициллина (и стрептомицина, который теперь тоже на четырех заводах производился), Сталин и Берия решили «странного гения» по возможности не трогать и не трясти его на предмет выяснений «откуда он все это взял». Гении — они непредсказуемы, а если специалисты говорят, что от таких расспросов человек может окончательно спятить… А так он, возможно, и еще что-то полезное придумает.

— Всяким он занят. Весной отправил в свой колхоз какой-то новый препарат, на курях его проверять попросил. Получается вроде интересно: там ферму выстроили, на которой сейчас выращивают сразу две тысячи кур-несушек, и за три месяца на ферме ни одна курица не сдохла. То есть все же сдохла парочка, но остальные куры от них не заразились и скоро уже яйца нести начнут. А это в плане обеспечения яйцом советского народа очень интересно.

— Посмотрим, как оно там дальше пойдет. Он сейчас в колхозе?

— В колхозе, только не в Белорусском. Он — тоже весной еще — через сокурсника договорился с колхозом уже в Азербайджане… причем и с Гусаровым договорился, туда по партийной линии отправили четыре трактора Оршанских, еще кучу техники — и вот в колхозе поле довольно немаленькое засеяли полынью. Так что теперь партизан наш в этом колхозе сидит и, как наш товарищ сообщает, наблюдает за ростом этой полыни. С собой целую лабораторию приволок…

— А колхозники так радостно согласились для него полынь эту сеять?

— Очень радостно, он тамошнему председателю каждый месяц по двадцать тысяч наличными выдает. А за такие деньги они бы хоть все поля полынью этой засеяли…

— А… а зачем ему полынь?

— Думаю, что скоро узнаем. Вчера пришло сообщение, что колхозники начали полынь эту собирать, сушить ее и по ящикам складывать, а парень уже договорился, что ему железная дорога предоставит пять вагонов для перевозки этой травы в Москву.

— Тем же способом договорился?

— Ну наш человек свечку не держал. А куда он свои премиальные деньги тратит, дело вообще не наше.

— Куда он тратит — не наше, а вот кто и за что у него эти деньги берет… кстати, нужно бы узнать, сколько он эту затею потратил и еще потратит: если… когда он нам покажет что-то новенькое, то, возможно, имело бы смысл затраты его как-то скомпенсировать.

— Если честно, то я сильно подозреваю, что он тогда премий столько огребет, причем строго по закону, что все свои затраты сто раз окупит. Вот интересный все же нам партизан попался: может и дом купить, и автомобиль, и вообще что угодно — а живет в общежитии, питается в столовой студенческой… из личных вещей себе только парочку костюмов построил. Еще и обувь, конечно, очень себе интересную заказывает.

— Какую-то особо модную?

— Какую-то особо удобную. Мы того сапожника, который ему ботинки эти делал… уже несколько раз делал, попросили и нашим людям такие же стачать. Красота у них, конечно, неописуемая — то есть без мата описать ее невозможно, но парни говорят, что в таких ботинках можно целый день бегать, причем хоть в городе, хоть по лесам иди даже по горам: ноги не устают и не натираются, но главное — даже если постараться, то подвернуть в них ногу почти невозможно. Думаю, для армии они бы пригодились, ну, по крайней мере для осназа.

— И что мешает?

— Особо ничего, мы наших людей у сапожника этого обучили, сейчас для своих парней уже потихоньку тачать такие начали. Но получается все же дороговато, пара ботинок обходится рублей в триста.

— Действительно…

— Первую партию испытали у десантников-парашютистов: ни один человек из роты ногу не подвернул. Так что думаем к осени их выпуск на какую-нибудь фабрику передавать.

— Еще и сапоги… Интересно, есть хоть что-то, что этот партизан улучшить не может?

— Он все улучшить может, — заулыбался Лаврентий Павлович, — даже, подозреваю, человеческую породу. У нас, если ты еще не узнал, есть сейчас много колхозов, в которых мужиков вообще не осталось. То есть не мало мужиков осталось, а вообще ни одного нет. Так вот, наш партизан уже десяток таких… То есть он председательш таких колхозов к себе приглашал и с ними договаривался о том, что каждая баба в этом колхозе, как только забеременеет, получит новый дом и до того, как ребенку двенадцать лет исполнится, будет еще и денег получать по двести рублей в месяц. И ведь он не просто обещал, он для таких колхозов в сберкассе специальные счета открывал, с которых деньги можно только на детей получать, и денег на каждый счет положил… не на все, конечно, время, но лет на пять хватит.

— Думаешь, наши бабы за это к нему в койку прям толпой и помчатся? Некоторые конечно…

— Нет, он об этом вообще не говорил, ему плевать, от кого бабы понесут. Единственное, особо предупреждал насчет венерических болезней, но и на медицинскую проверку — как самих баб, так и… претендентов деньги отдельно оставлял.

— Очень интересно.

— А я об этом уже говорил, когда рассказывал что он всю премию за сентябрь на бутылки и соски потратил. Лично я думаю… Пантелеймон Кондратьевич вроде упомянул, что парень своими глазами видел, как латышские эсэсовцы в деревнях детишек убивали, и у него на этом пунктик образовался.

— Тогда понятно… но непонятно, почему у нас такого пунктика нет!

— У нас на такое в стране денег не хватит.

— Значит, надо изыскать. И не денег, а, как он начал, бутылочки изыскать, соски, пеленки, прочее все. Надо, и я подумаю, кто этим у нас лично займется.

— Товарищ Пономаренко?

— Нет, конечно. Сказал же: подумаю. Но если у тебя правильная мысль по этому поводу появится, то ты ее не таи…

Глава 17

Тридцатого августа в далекой (уже российской) степи что-то очень громко взорвалось, и по этому поводу было созвано специальное совещание в ЦК. На совещании было принято решение «пока информацию не публиковать», а большую группу товарищей — наградить. И группа была очень большой, да и награды были в основном высокие. Награждение высшими орденами было проведено в Георгиевском зале Кремля, и собравшиеся (в основном все же друг с другом знакомые) с некоторым недоумением поглядывали на очень молодого парня, которому орден Ленина вручили третьим, сразу после Курчатова и Харитона. Причем недоумение вызывал не сам факт присутствия незнакомого человека, а то, что на довольно выпендрежном темно-синем пиджаке парня уже висели два ордена Ленина и явно боевые «Знамя» и «Звезда». И уже не военные два «Трудовых Знамени» и «Знак почета».

Юлий Борисович, который знал в лицо практически всех награждаемых высшими орденами, с недоумением поинтересовался у Игоря Васильевича:

— А кто такой этот Воронов?

— Воронов — это тот, кто дал нам технологию высокоплотного сверхчистого графита… черт, да он совсем еще мальчишка! Но, похоже, он не одним нам существенно помог… Однако, думаю, расспрашивать об этом мальчике Лаврентия Павловича мы не станем. Если нам это будет нужно знать, он и сам нам про него расскажет…

Спустя неделю на очередном совещании Берия подошел к Сталину:

— Я вот думал, что мы все же напрасно партизана… этого так высоко наградили…

— Товарищ Курчатов сказал, что он им минимум год сэкономил.

— А я не о том: просто думал, что у него случайно нужные знания оказались. А теперь не думаю: он действительно знает, или придумывать успевает, столько, что любых наград ему мало будет.

— Что-то еще придумал?

— Да. Лекарство от малярии. Сейчас-то она на спад пошла, но еще людей довольно много… В Колхиде опять вспышка была, а поставки хинина сильно задержались. И врачи попробовали то, что он придумал. То есть то, что он из травы, которую в азербайджанском колхозе ему накосили. Так вот, полное излечение даже в довольно тяжелых случаях происходит за трое суток, еще два дня — в соответствии с инструкцией, которую он написал — больных его пилюлями докармливают. И человек уже здоров, причем никаких побочек врачи не наблюдали.

— То есть он просто попросил себе вырастить пару стогов какой-то травы и сразу получил из нее лекарство? Но малярия во всех странах, если бы это лекарство раньше было хоть где-то известно…

— А оно и было раньше известно, но вот где оно известно было, вызывает удивление. Не тем, что известно было, а тем, что он об этом узнал.

— А поподробнее можно?

Малярия была бичом большинства стран, в СССР в сорок седьмом ей болело около трех миллионов человек, и в сорок восьмом численность заболевших упала крайне ненамного, так что появление нового, причем довольно дешевого и, главное, отечественного препарата вызвало в медицинской среде огромный интерес. А то, что препарат предложил «партизан Воронов», вызвало интерес и у Лаврентия Павловича, так что он, как только получил предварительный отчет о «полевых испытаниях» лекарства, лично приехал на «опытный завод» мединститута и пообщался на эту тему с «автором»:

— Алексей, мне тут сказали, что это вы придумали лекарство от малярии.

— Наврали. То есть не совсем наврали, но я его не придумал, я просто его попробовал произвести с использованием современных технологий.

— Но мне говорили, что раньше никто…

— Снова наврали. Китайский врач Гэ Хун в своей книжке под названием, если на русский перевести, «Предписания по оказанию неотложной помощи», про это лекарство довольно подробно написал.

— А где этот врач находится? С ним можно нашим фармацевтам как-то связаться, уточнить…

— Это вряд ли. Товарищ Гэ помер тысячу шестьсот лет назад, а книжку свою написал в триста сороковом. Но за это время иероглифы практически не изменились, так что ее прочитать и сейчас несложно — ну, тем, кто китайский язык знает.

— А ты умеешь и по-китайски читать? — всерьез удивился Лаврентий Павлович.

— Я умею читать по-немецки, и этого мне хватило. А вот оборудования не хватило, я из травы лекарства извлек раза в три меньше, чем это технически возможно… очень жалко, потому что, по отчетам, присланным из Колхиды, там этим препаратом всего десяток человек вылечить смогли.

— А травой твоей было засажено два гектара… то есть в лучшем случае получается гектар полей для лечения пятнадцати человек. С хинином пожалуй подешевле выйдет.

— Нет, я только маленькую копну обработать успел. Говорю же: оборудования не хватает. А так на полный курс лечения одному человеку нужно два грамма, меньше даже, а из гектара полыни можно препарата извлечь килограмм пятьдесят. То есть тридцать-то наверняка, а пятьдесят — это если поля хорошо подготовить и за посадками правильно ухаживать…

— А оборудование тебе сильно дорогое нужно? На такое лекарство…

— Мне оно вообще не нужно, его в корпус опытной фабрики просто не втащить. Но на серьезную фабрику фармацевтическую… нет, не особо оно и дорогое, так и нужно-то… хорошо бы реактор высокого давления: там препарат из травы экстрактировать лучше всего углекислых газом под давлением в сотню атмосфер, да и дешевле других вариантов это будет раз в десять. Но пусть этим занимаются люди, которые на фармацевтов и учились, я этим точно заниматься не буду.

— Но ведь у нас миллионы малярией болеют, им же лекарства нужны — а ты уже его делать можешь!

— Я технологию экстракции в тетрадочке описал, там три странички всего — пусть специалисты прочитают и им этого вполне хватит. А я все равно пока оборудование не поступит много препарата сделать не смогу, так что смысла бросать учебу и заниматься ерундой я не вижу. Да, там много чистого углекислого газа потребуется, поэтому есть смысл фабрики по выпуску артемизинина ставить рядом с нынешними заводами азотных удобрений: там как раз из генераторного газа в электростанциях чистая углекислота получается и ее отдельно собирают, причем с большим запасом…

— Как ты назвал? Арти…

— Если препарат попросту вытаскивается из растения с названием «артемизия», то и название препарата как бы само образуется.

— Хорошо, сейчас зима скоро, малярия временно отступит… у тебя этого сена много?

— Думаю, еще килограмм шестьдесят-семьдесят экстракта извлечь получится.

— Мало, нужно будет поручить эту полынь… она же в диком виде много где растет?

— Не нужно ничего поручать, ее собирать нужно когда она цветет, а сейчас в соломе нужного вещества уже не осталось. А вот весной поля эй засеять огромные… если кому-то интересно мое мнение…

— Очень интересно, и не только мне. Говори!

— Вероятно лучше всего эти поля в степи в Нижнем Поволжье разбить. Правда, поливать придется, но там Волга рядом, можно и водопроводы от реки проложить…

— Ладно, ты прав: пусть этим занимаются люди, которые всему этому учились. А у тебя еще что-то интересное не придумано?

— Думаю пока: артемизинин в воде почти не растворяется. А если сделать водорастворимую форму, то в тяжелых случаях можно его и внутривенно использовать… но я пока именно думаю.

— Хорошо, думай дальше. Если тебе вдруг что-то потребуется, из оборудования или просто поесть чего-то вкусного и экзотического…

— Спасибо, буду иметь это в виду…

Иосиф Виссарионович, выслушав рассказ Лаврентия Павловича, заметил:

— Повезло нам, что у парня такая память… странная. Одно то, что он рассказал про углекислый газ… ведь теперь получать тот же кофеин в чистом виде обходится впятеро дешевле, а то, что из кок-сагыза каучук теперь выделяется более качественный и получается его процентов на десять больше, чем раньше…

— Это верно, но у него вроде мозги в норму уже приходят. И он это и сам, кстати, понимает: все, что где-то запомнил, записывает и, что особенно важно, записки свои передает тем, кто из них может что-то полезное извлечь. Недавно в ВИАМ принес написанный им справочник по сплавам, так там народ от счастья аж до потолка подпрыгивает! Только по материалам для реактивных двигателей он столько интересного в справочнике своем записал… товарищ Люлька, прочитав написанное, сказал, что если там не особо сильно наврали, то он через год мотор построит с тягой тонн в пять, если не больше. Правда, в ВИАМе так и не поняли, откуда дровишки… то есть никто и не слышал, что у немцев именно этими вопросами кто-то занимался. А если кто-то и занимался, то непонятно, почему сами они моторы реактивные такие… средненькие делали. Но если эта же информация ушла к американцам…

— У них пока вроде по бомбардировщикам заметных прорывов не замечено.

— Я о другом: товарищ Надирадзе в этом справочнике тоже очень много интересного нашел, а еще ему по почте другой документ кто-то прислал, там составы интересных порохов описаны были. Но того, кто это письмо ему отправил, товарищ Абакумов найти не смог…

— Думаешь…

— Практически убежден. Но доказательств-то ни малейших… впрочем, Абакумов руки не опускает, так что пока просто будем ждать результатов. И пользоваться тем, что получили.

Двадцатого октября было принято постановление Совмина СССР и ЦК партии, которое чуть позже, как помнил Алексей, назовут «Сталинским планом преобразования природы». И почему-то он, узнав об этом постановлении, сразу вспомнил о страшных засухах девяносто восьмого- девяносто девятого годов и «сельскохозяйственный кошмар» десятого, когда в довесок к засухе еще и нашествие саранчи произошло. И вместе с этим вспомнил и про тех, кто сталинский план сорвал. Причем первым на память пришло имя вовсе не Никиты Сергеевича…

Однако что-то предпринимать против Георгия Максимилиановича он пока не собирался: Маленков крупно стране гадить начал уже после смерти Сталина, а пока он был занят делами очень для Советского Союза полезными. Правда, чем он был занят с сорок седьмого по сорок девятый, для Алексея было покрыто мраком тайны — но по косвенным признакам именно он обеспечил победу коммунистов в Китае, и в Корее неплохо так отметился. Так что «попаданец» решил, что «пусть пока работает», а вот со многими другими «товарищами» следовало уже плотно поработать. Потому что то, что они натворили… то есть натворят… то есть не натворят, если об этом заранее позаботиться…

Так как «по первоначальному плану» Алексей Павлович собирался перейти в пятьдесят шестой-пятьдесят седьмой, то историю родной страны этих лет он изучил весьма подробно. И изучил даже то, о чем в учебниках не рассказывалось. И даже то, о чем тщательно умалчивали «перестройщики»: в девяностых и начале двухтысячных за зеленые бумажки, поставляемые в должных количествах, можно было из самых засекреченных архивов очень интересные документы извлечь. Конечно, архивы эти «кукурузником» и его соучастниками были изрядно подчищены — но зачищались-то в основном центральные архивы, а «на местах» очень много интересных бумажек сохранилось. А после начала перестройки с деньгами у Алексея проблем вообще не стало, Вирджилл по его просьбам на бирже периодически вообще чудеса творил. И не только на бирже: именно он сильно подтолкнул австрийский «Раффайзен» к открытию своих отделений в «перестроечной России» — хотя в самом банке об этом и не подозревали…

Так что списочек тех, «кому жить в СССР не надо», у Алексея уже имелся — а вот как поставленной им самим себе цели достичь, у него тоже определенные идеи имелись. И даже некоторые довольно полезные в достижении таких целей знания: он их приобрел — тоже за весьма приличные суммы — после того, как какие-то подонки ограбили его отца. Тогда Алексей, посетив переход больше двух сотен раз, отца от гибели и ограбления спас, а с подонками поступил очень… жестоко, но «обретенные знания» оказались весьма полезными, и он в течение пары месяцев «реального времени» их более чем изрядно «углубил и расширил»…

И был готов их применить уже в этой реальности. То есть морально готов, а вот технически ему требовалась еще определенная подготовка, которой он и занялся. Без фанатизма занялся, посвящая большую часть времени все же учебе и некоторую часть этого времени — «разработке» разных лекарственных препаратов. Тот же артемизинин с одной стороны вроде и был «прорывом в борьбе с малярией», но синтезированный Алексеем спустя месяц дигидроартемизинин был гораздо эффективнее, а полученный еще до Нового года артесунат позволял использовать препарат внутривенно при тяжелом течении болезни. К тому же парень помнил, что в чистом виде все эти препараты могут вызвать появление устойчивых к лекарству мутаций паразита, так что пришлось ему «изобретать» и пиперахин для производства комплексного препарата против достающей страну болячки…

Но то, что он всю эту «химию» «придумал», существенно развязало ему руки в проведении «технологической подготовки» к намеченной им зачистке «ненужных людей»: рядом с опытным фармзаводом практически специально для него построили еще одну лабораторию (большую, трехэтажную), его заказы на различное оборудование было приказано (причем лично товарищем Сталиным) исполнять с наивысшим приоритетом — и никто вообще не совался в то, чем Алексей в этой лаборатории занимался.

Пенициллина в Союзе стало производиться уже достаточно, так что на опытном заводе в мединституте со спокойной совестью прекратили его производство — и приступили к выпуску на той же, хотя и изрядно доработанной, установке хлортетрациклина. А после того, как Мария Петрович (председатель Приреченского колхоза) получила орден Трудового Красного Знамени за то, что в Приреченской заработала птицеферма, выдающая ежедневно по сорок с лишним тысяч яиц — в основном благодаря тому, что кур там этим хлортетрациклином периодически кормили — производство ценного ветеринарного препарата стали налаживать и в Витебске, и на фармацевтической фабрике в Уфе: руководство страны денег на фармацевтику не жалело. Тем более не жалело, что препараты получались заметно дешевле, чем зарубежные, и изрядную часть лекарств удавалось с выгодой и за рубежом продавать, закупая на вырученные деньги очень нужные стране вещи. И помогая там, за рубежом, тем, кто мог помочь Советскому Союзу устоять «в борьбе с происками империализма»…

Собственно, в том числе и по этой причине никто особо и не интересовался, чем именно в лаборатории мединститута занимается студент второго курса. То есть был приказ «не интересоваться» и все его старались выполнять. Почти все старались…

Товарищ Лихачев, завершая работу в качестве директора института, с Алексеем очень серьезно поговорил:

— Алексей… Павлович, из вас же может получиться… уже получился блестящий фармацевт, почему же вы так упорно отказываетесь перейти с лечебного факультета на фармацевтический?

— Просто потому, что с медпрепаратами я просто смог осуществить то, что когда-то случайно запомнил. А вот придумать что-то новое у меня вряд ли получится. Так что я продолжу учиться тому, в чем надеюсь хоть какую-то пользу стране принести.

— Но у вас успехи в этой учебе… довольно посредственные, а если вы уже имеете серьезную базу в фармацевтике, то, скорее всего, вы бы смогли в ней достичь гораздо больших успехов и пользы, как вы говорите, принести тоже гораздо больше.

— Это вряд ли, моих знаний хватило лишь на то, чтобы воспроизвести что-то механически заученное, но вот понимания того, что я делал, у меня нет ни малейшего. А в педиатрии у меня такое понимание уже появляется. Да и мне просто неинтересно фармакопеей заниматься.

— Он врет, причем врет нагло, — Андрей Гаврилович высказал свое мнение об этой беседе Лаврентию Павловичу в исключительно жесткой форме. — Причем он ведь не может не понимать, что я понимаю, что он врет, но все равно…

— А почему вы считаете, что он понимает что вы понимаете…

— Тот же хлортетрациклин впервые был получен только в сорок пятом, уже после окончания войны, и он ни от каких фашистов узнать технологии его производства точно не мог. Даже у американцев, которые его, собственно, и открыли, нет ничего близкого по эффективности тем технологиям, которые предложены Вороновым. И я уверен, что он это прекрасно знает — но категорически отказывается заниматься… официально заниматься хотя бы антибиотиками. А препараты и материалы, которые им предложены для кардиохирургии… вы же знаете, я этими вопросами занимаюсь уже очень долго, и вообще-то в курсе всего, что в этой области в мире делается. Поэтому я могу с уверенностью говорить, что то, что он предложил, до него никто в мире не делал и даже не работал в этом направлении! И ведь если бы не его изобретения, то, боюсь, мы бы не смогли спасти товарища Жданова, а сейчас я могу с определенной уверенностью говорить, что скоро Андрей Александрович практически полностью поправится. Конечно, ему придется, как предупреждал Воронов, до конца жизни ежедневно глотать эти таблетки, но их глотать ему нужно будет, я надеюсь, еще очень много лет…

— У нас некоторые товарищи говорили, что этому Воронову очень понравилось меню торжественных обедов, устраиваемых для товарищей, получивших высокие награды — так что, возможно, он думает, что за открытия, совершенные не по профилю работ, награды будут выше и его чаще на такие обеды приглашать станут… Шучу, конечно. Однако и насильно заставлять его заниматься тем, чем он заниматься не хочет, мы не станем.

— Хм… а насчет того, что его чаще нужно на такие обеды приглашать, я, пожалуй, соглашусь. За эти спиральки нитиновые и клопидогрел… он же не только товарища Жданова спас, мы же подобных операций довольно много провели, а когда хирургов побольше обучим, то речь пойдет уже о сотнях, даже тысячах спасенных жизней…

— Вот вы его и пригласите. Я… товарищ Сталин ждет от вас соответствующего представления о награждении, и лично я его точно поддержу. Подготовьте представление и мне его занесите, так оно гораздо быстрее по инстанциям пройдет. И большое спасибо за то, что выкроили время это все со мной обсудить…

Когда Берия доложил об этом разговоре Сталину, тот поинтересовался:

— А вы выяснили, кто прислал в секретариат записку о том, что у товарища Жданова был инфаркт? И кто сообщил о том, что именно у товарища Лихачёва уже отработана методика излечения подобных… неприятностей?

— Соображения есть, доказательств нет. Больше всего непонятно во всем этом деле то, что письмо в секретариат было направлено за несколько дней до того, как Андрей Александрович почувствовал себя плохо, так что разные мнения по этому поводу имеются. Но лично меня смущает больше всего то, что в этом письме были поименно перечислены те товарищи, которые категорически настаивали на неверном диагнозе — то есть у меня есть серьезные подозрения в том, что все это не само по себе случилось. Так что пока — разбираемся, а эту врачиху… Тимашук, ее, думаю, нужно наградить. В том числе и за то, что не побоялась против таких авторитетных товарищей выступить.

— Наградить, безусловно, мы ее наградим. Но и насчет письма — ведь если бы его не было, то мы бы этим докторам… мы бы им поверили. Так что следует и докторов всех очень тщательно проверить, а товарища Лихачёва и Воронова, конечно, тоже не отметить было бы неверно. Этим вопросом кто-то у тебя занимается?

— Нет, у Абакумова есть неплохие специалисты. Виктор Семенович предлагает дело это провести без особой шумихи: он тоже убежден, что Жданов не сам по себе заболел, а если все делать тихо, то можно будет выйти и на инициаторов. Вряд ли доктора эти… — из уст Берии сорвалось очень специфическое и совершенно русское определение, — сами все это затеяли.

— Хорошо. Займись этим сам… тоже, держи все на контроле. А наградить тех, кто товарища Жданова из этой жопы вытащил, будет тем более правильно. Будет выглядеть так, что мы высоко оценили их борьбу с безжалостной природой — а с теми, кто природу такое проделать заставил, мы, безусловно, разберемся. Тихо и особо даже не спеша. Мне пока кажется, что время для этого у нас еще есть. По крайней мере, хочется на это надеяться…

В первом меде с началом нового года обстановка стала потихоньку накаляться, и особенно сильно она стала накаляться на факультете фармакологии. Главным образом потому, что старшекурсники стали массово предлагать новые фармпрепараты, которые ни в учебных, ни в исследовательских планах никак не фигурировали — однако создатели этих лекарств во-первых принципиально отказывались упоминать в заявках своих преподавателей как «соавторов», а во-вторых, вообще подавали эти заявки «мимо института», непосредственно в комиссию минздрава. И все эти студены наотрез отказывались говорить, как им вообще в голову пришло такими разработками заняться.

Склока получилась громкой, настолько громкой, что ей пришлось заниматься на высшем уровне. Хотя бы потому, что многие из предложенных студентами лекарств вообще являлись не только «новым словом в фармакопее», но и очень нужными стране лекарствами, позволяющими людей лечить быстрее и качественнее. Но для этого требовалось и фармацевтические фабрики изрядно модернизировать — а суммы, для такой модернизации необходимые, заставили даже Госплан изрядно напрячься. И с вопросами о выделении таких сумм выйти «на самый верх».

У товарища Сталина уже было свое мнение по причинам происходящего в первом мединституте, но кое-что он решил все же уточнить. И на его вопрос о том, «как там поживает наш партизан», Лаврентий Павлович ответил с лукавой улыбкой:

— Поживает он очень… весело, даже жаль, что мы уже переросли возможность так веселиться. Так что будем просто ему завидовать…

Глава 18

Официально пуск Оршанского автозавода состоялся первого января, но первый автомобиль с конвейера сошел только третьего, в понедельник. А завод этот появился потому, что на тракторном-то производство дизельных моторов на основе ГАЗ-11 наладили очень неплохо, но для тракторов мотор пошел все же другой — но разваливать уже готовое производство было сочтено делом совершенно неправильным — и на народном энтузиазме, направляемом умелой рукой партии и правительства, за год был выстроен новый завод. Энтузиазм объяснялся просто: в городе велось массовое жилищное строительство, строителям (и будущим рабочим завода) практически сразу предоставляли довольно неплохое жилье, да и зарплаты были довольно приличные — так что очень много бывших воинов Советской армии пришли к выводу, что здесь осесть и приступить к работе будет самым верным решением.

А руководство партии и правительства заключалось в том, что оно — как раз руководство — грамотно агитировало рабочих местпромовских предприятий, и те с огромной радостью устраивали субботники (а так же «вечерники», отрабатывая добровольно по паре часов после окончания рабочих смен), во время которых для строящегося завода изготавливались необходимые станки. Причем рабочим за такую работу никаких сверхурочных вроде и не полагалось, но вот скорость движения очередей на предоставление жилья как-то сильно коррелировалось с проявленным на подобных субботниках энтузиазме. И это было очень заметно: жилищное строительство (тоже ускорившееся благодаря таким же «субботникам») велось не только в Орше, но и во всех других городах республики. А вот материальное обеспечение всех этих «сверхплановых работ» тоже в основном обеспечивалось предприятиями местпрома…

Алексей раньше не совсем точно представлял, что из себя представлял местпром в послевоенные годы. Искренне думал, что предприятия этой самой местной промышленности занимаются выпуском сувениров большей частью для иностранных туристов, рискнувших посетить Советский Союз, делают балалайки и деревянные игрушки и вообще стараются изготовить что-то «используя местные ресурсы», плетя корзины и лапти. То есть лапти он даже в магазинах видел, уже в двухтысячных, по цене немного уступающей ценам на качественную французскую или бельгийскую обувь элитных брендов…

Но оказалось, что его представления были несколько ошибочными. Например, он узнал, что самым большим предприятием именно местпрома был Могилевский металлургический комбинат, самую малость уступающий Липецкому (ну, в первые послевоенные годы самую малость уступающий), а в стране чуть ли не восемьдесят процентов всех товаров именно местпромовцами и производилась. Большая часть фарфоровой и фаянсовой посуды, девяносто процентов товаров канцелярских, три четверти производства мыла, почти вся готовая одежда и обувь, а так же патефоны, радиоприемники, практически вся мебель…

Единственная отрасль народного хозяйства, в которую местпром не проник, было производство фармпрепаратов: все же лекарства требовалось делать под строжайшим государственным контролем. И даже сбор «дикорастущих лекарственных трав» государство на откуп министерствам местной промышленности не отдавало. Именно министерствам, в каждой республике такое министерство было свое. Собственно, поэтому-то и уровень жизни людей в разных республиках был довольно разный — но это вовсе не означало, что продукция местрома строго для одной республики производилась. А означало лишь то, что «свою» республику каждое министерство обеспечивало продукцией в первую очередь, а «на сторону» пускало лишь то, что в республике уже в таких количествах не требовалось.

Или пускало то, что можно было «поменять» на другую, тоже очень нужную продукцию. А маленькие дизельные грузовички, перевозящие тонну с четвертью всякого разного, можно было «выменять» очень много на что, так что пуск завода в Орше товарища Пономаренко очень радовал. И товарища Гусарова тоже радовал, хотя и по совсем другому поводу. Потому что автомобили выпускались в двух вариантах: грузовички с деревянной кабиной и с деревянным же кузовом и цельнометаллические фургончики (последних предполагалось делать примерно треть от общего производства — просто на все металла не хватало). И половину фургончиков делали в «медицинском» варианте, что — по мнению Пантелеймона Кондратьевича — в самое ближайшее время должно было обеспечить доступность качественного медобслуживания в каждой деревне. А половину собирали в «пассажирском» варианте, на девять пассажиров — и их он планировал поставить на линии, обеспечивающие перевозки между деревнями и райцентрами, что тоже было крайне важно.

А вот Николай Иванович рассчитывал — хотя бы из-за того, что ходовую автомобиля почти без переделок взяли от «Победы» — укрепить «горизонтальные связи» с автопредприятиями других республик и существенно повысить авторитет как Белоруссии, так и ее партийной организации по всей стране. И свои личный авторитет в том числе: довольно много «старых кадров» в республике мешали, по его мнению, нормальному развитию — но пока ему не удавалось их хоть как-то нейтрализовать, так как у них была довольно серьезная поддержка в Москве. И особенно в столице почему-то поддерживали товарищей из «новых областей», а там именно политическая обстановка ему очень сильно не нравилась…

А Алексею пуск автозавода в Орше понравился вообще по довольно странным причинам: хотя плановой производительности в пятьдесят автомобилей за день завод по плану должен был достигнуть лишь к лету, заказов на грузовички пришло довольно много, причем заметную часть заказчики (в основном это были колхозы и городские торговые организации) оплатили авансом — и у белорусского местпрома появилось довольно много денег. Не бешеные миллионы, конечно, но их хватило на расширение, причем существенное, химического производства в Старобине. То есть калиево-азотный комбинат все же был «всесоюзным», а вот работающий «на отходах калийного производства» завод по добыче поваренной соли был уже местпромовским. И работающий на этой соли завод уже содовый — тоже, а сода почти целиком шла на нужды завода уже стекольного — и тоже местпромовского. Потому что если фармацевтика в сферу деятельности местпрома не входила, то химия (причем самая разнообразная, а не только мыловарение) там развивалась довольно неплохо. И вот на базе «старобинской зимии» с подачи Алексея было налажено производство одного довольно интересного (и крайне востребованного в свете последних постановлений правительства) препарата. То есть Алексей лишь написал товарищу Пономаренко письмо по поводу того, что «было бы неплохо наладить выпуск», а уж республиканское правительство изыскало необходимые для постройки нового производства деньги (как раз разрешив «авансовую оплату» поставляемых в другие республики грузовичков) — и уже в конце февраля новых цех выдал первую продукцию: калиевую соль индолилтримасляной кислоты. Вроде бы очередная «химическая ерунда», но опущенная в очень слабый раствор этой «химии» ветка того же татарского клена выпускала корни за третий-четвертый день. Причем если ветку взять достаточно большую, от метра до полутора, то через полтора месяца в банке (довольно большой, не менее трех литров, а лучше в пятилитровой) появлялся «трехлетний саженец дерева». Такой же эффект препарат давал и на вязах, и на тополях (причем тополя можно было укоренять вообще трехметровыми ветками в ведре, и на желтую акацию, и на почти любые другие кустарники. То есть практически на всей растительности, перечисленный в рекомендациях комиссии по лесозащитным насаждениям — кроме, разве что, дуба, да и то лишь потому, что на дубах никто препарат не попробовал применить…

На совещании, посвященным началу работ по посадкам лесозащитных полос, руководитель Богдинского опорного пункта по поводу этого препарата высказался исчерпывающе:

— По данным академика Высоцкого одна сосна в степной зоне собирает за зиму свыше центнера воды буквально из воздуха. Но для этого сосна должна примерно десять лет расти, а этот препарат позволяет, что лично я считаю настоящим чудом, быстро укоренять трех, и даже пятилетние ветви сосен, что при создании лесополос сэкономит несколько лет. Сосен в нашей стране много, но пересаживать уже выросшие растения возрастом старше года — дело практически безнадежное, а вот посадка укорененных ветвей выглядит весьма перспективно. Я уже не говорю о лиственных растениях, мы только силами работников нашей станции заложили на укоренение почти десять тысяч кленов, более пяти тысяч вязов, свыше двадцати тысяч кустов смородины. Сейчас мы смогли доставить на нашу станцию несколько вагонов с ветками желтой акации из-под Челябинска, и я практически не сомневаюсь, что уже в этом году мы сможем передать для посадки в лесополосах несколько десятков тысяч этих кустов.

— Но… сейчас ведь только начало марта, в степи еще снег не сошел, — удивленно прокомментировал этот доклад Сталин.

— Это верно, однако для того, чтобы корни выросли достаточно для использования ветвей в качестве рассады, по нашим расчетам может пройти до двух месяцев. То есть рассада будет готова уже в мае, в лучшее для посадки время.

— А вы можете увеличить количество готовящейся рассады? Ведь, насколько я понял, вы даже свой материал, то есть с вашего опорного пункта, использовали, как у вас написано, менее чем на десять процентов.

— У нас на станции есть довольно небольшая теплица, и мы ее заполнили уже до предела, а часть рассады наши работники даже у себя в домах готовят. Нам просто больше некуда новую помещать… все же, как вы верно заметили, на улице еще практически зима. Но мы предполагаем подготовить гораздо больше саженцев летом, под осеннюю посадку…

Сталин повернулся к секретарю совещания:

— Запишите: дать поручение Госплану подготовить предложения по строительству в зоне лесонасаждений тепличных хозяйств для зимнего выращивания рассады. — Он снова повернулся в докладчику: — Так вы говорите, что этот препарат может нам сэкономить несколько лет на создании лесополос? Мне кажется, что разработчиков препарата следует отметить правительственными наградами. Препарат, по вашим словам, производят в Белоруссии?

— Да, но пока, как нам кажется, они его выпускают недостаточно.

— Вероятно, товарищам следует помочь в увеличении его производства, и мы постараемся им в этом помощь оказать как можно быстрее. Я жду от вас данных о потребности в этом препарате. Желательно до конца недели…

Однако спустя неделю Иосиф Виссарионович вообще забыл о лесополосах, у него возникли совершенно другие заботы. Впрочем, он все же отдал поручение все такие вопросы тщательно проработать в Комиссии по учреждению лесозащитных станций, так что работа в этом направлении не прекратилась — но сам он погрузился в совершенно другие заботы. После доклада Лаврентия Павловича погрузился, а Берии материалы для этого доклада предоставил Виктор Семенович. Правда, начал свой доклад товарищ Абакумов ну очень уж издалека:

— Я теперь абсолютно уверен, почему этот товарищ партизан упорно учится на педиатра и любые предложения о смене специальности категорически отвергает.

— И почему? — Лаврентий Павлович вообще-то ждал совершенно другого, но от вопроса не удержался.

— Потому что он точно знает, какие медицинские препараты он делает, а то, что такое может придумать простой детский врач, никому и в голову не придет.

— «Такое» — это что вы имеете в виду? И как насчет прочих… лекарств?

— Так он же все свои разработки через… подруг своих проводит, сам он вроде как вообще не причем. А девки, я думаю, даже под пыткой не признаются, что под его руководством работы вели. Но это — просто медикаменты, хотя и весьма, вроде бы, хорошие, а вот такой препарат…

— Поподробнее про препарат можно?

— Собственно, к тому и веду. Он, когда нашим специалистам препарат принес, сказал, что человек без специальной и очень непростой подготовки во-первых расскажет все, что он знает, и даже то, что он когда-то знал, но полностью забыл. А во-вторых, по его словам, врать под воздействием препарата человек не в состоянии физиологически.

— И вы ему верите?

— Мы провели проверку, очень, кстати, удачную… но об этом чуть позже.

— На нем самом?

— Нет, он предупредил, что себе ввел какую-то сыворотку заранее, и если препарат применить на нем, то он попросту сдохнет. Причем в мучениях, но — я его просто цитирую — уж лучше сдохнуть в мучениях, чем вспоминать то, что нормальному человеку помнить нельзя.

— То есть он, возможно, все же чей-то шпион и боится раскрытия?

— Убежден, что нет. Мне кажется, я знаю, о чем он говорил. При расчистке… при разминировании лесов в Белоруссии недалеко от его родной деревни саперы нашли… в общем, останки нескольких фашистов. Они были привязаны колючей проволокой к деревьям… по сути распяты на земле…

— И это вы считаете…

— А у них на животах были остатки костров. Небольших, но… наши эксперты уверены, что фашистов там живьем… я бы тоже не хотел о таком вспоминать. Но, спешу заметить, даже если это и работа партизана нашего, в чем я почти уверен, осуждать его… там несколько деревень были уничтожены полностью, и жителей фашисты именно живьем сжигали.

— Понятно, а по существу вопроса?

— А по существу… вот протоколы допросов, допросов с применением препарата правды, как его партизан назвал, трех фигурантов.

— Почему трех? В списке же было пятеро?

— Один при аресте самоубился: знал, сука, что за такое не прощают. Один после применения препарата впал в кому. Наши врачи его, конечно, откачали — слава богу, что партизан и на такой случай инструкцию подготовил. Но еще с месяц его трогать нельзя, скорее всего он на допросе и без препарата сейчас помрет. Потом допросим, конечно, но это будет уже чистой формальностью…

— Так, — задумчиво произнес Лаврентий Павлович, просмотрев протоколы. — Это очень интересно…

— Я дал санкцию, и мы допросили еще пятерых, о которых тут речь идет. Получается даже еще интереснее, но на то, чтобы всю эту шоблу раскрутить, нужна соответствующая санкция. И я такую давать не вправе.

— Думаю, Виктор Семенович, санкцию вы получите… очень скоро получите. Завтра с утра будьте у себя, я с вами свяжусь…

Алексей Павлович, изучая историю пятидесятых, не смог не заметить так называемое «дело врачей». И из чистого любопытства решил узнать о нем побольше — но то, что он узнал, оказалось исключительно странным. То есть о самом «деле» информации было много, но в основном эта информация исходила от «жертв сталинского террора», а вот другой информации практически не было. И, что Алексею Павловичу тогда показалось особенно любопытным, практически все следственные «дела» — а их за почти два года следствия должно было набраться немало — из архивов исчезли бесследно. То есть пропали все материалы именно «дела», а вот материалы по его «последствиям» остались. И они натолкнули Алексея Павловича на очень интересные мысли…

Ему удалось выяснить чуть больше о причинах закрытия этого дела: его прекратили не по распоряжению Берии — как гласила «официальная версия», а по постановлению какой-то комиссии ЦК, подписанного сразу «группой товарищей», и первыми на постановлении стояли подписи Хрущева и Куусинена. А вот подписей Маленкова и Берии на постановлении не было. Правда, Алексею достался не оригинал постановления (он тоже «испарился»), а всего лишь копия без оригинальных подписей, но тогда он сильно задумался. А еще он узнал, что все следователи, ведущие эти «дело», были арестованы почти сразу после официального его прекращения и в течении года поголовно были расстреляны — но ни в одном приговоре «дело» даже не упоминалось.

Все это давало простор для самых невероятных конспирологических теорий. Но Алексей Павлович, как профессиональный программист, привык рассуждать строго логически. И логика ему подсказывала, что «что-то тут не так», а когда он узнал (за очень большие деньги узнал), что довольно много «подследственных» как-то быстро и незаметно покинули Советский Союз, очень неплохо устроившись за рубежом, получив неизвестно откуда более чем изрядные средства, эта самая логика выдала ему довольно предсказуемые ответы на возникшие вопросы. Но это было «давно и неправда», а в этой жизни Алексей, так же располагающий очень даже приличными средствами, постарался кое-что для себя прояснить. И прояснил, хотя совсем не то, что он ожидал. Поэтому «анонимное письмо в секретариат ЦК» он составил исключительно грамотно — не с точки зрения языка, а точными указаниями на легко проверяемые факты…

Иосиф Виссарионович, получив от Лаврентия Павловича краткий отчет о расследовании, пришел в бешенство:

— Эти суки… мы им доверяли, а они… да их расстрелять мало!

— Боюсь, если расстреливать, то политически это будет неверно. Даже просто сообщать народу, что ими руководили мерзавцы и подлецы будет неверно: это может существенно подорвать доверие к партии и правительству. Да и к медицине, ведь люди подумают, что если руководство врачей такое, то и сами врачи…

— А у тебя есть другие предложения?

— Я бы поступил так, как наш партизан с фашистами поступал, которые наши деревни сжигали вместе с жителями, но в таком случае я был бы не прав. А вот товарищ Абакумов предложил кое-что другое. То есть он тоже вроде как ахинею понес, но мне почему-то кажется, что в его ахинее все же крупицы здравого смысла отыскать можно. Правда, при одном условии.

— При каком?

— Я в медицине понимаю крайне мало, но есть люди, которые в ней разбираются гораздо лучше. И нам прежде всего следует нашу медицину поднять на огромную высоту. Сейчас в производство запускается сразу очень большое количество исключительно хороших препаратов, с которыми мы здоровье советских граждан можем существенно улучшить — и я думаю, что мы, то есть правительство, должно будет демонстративно авторов этих лекарств наградить. Серьезно наградить, чтобы люди, об этих наградах читая, сами поняли, что страна и правительство исключительно сильно заботится об их благополучии. Так мы сможем по крайней мере на подорвать впоследствии доверие народа к медицине в целом…

— То есть предлагаешь увешать Воронова орденами с головы до пят?

— Нет, конечно. Он все свои новые препараты по сути дела просто дарит своим подругам, а они и под пыткой не признаются, что лекарства не они придумали.

— И много у него… подруг?

— Я, конечно, не считал, но в этом институте три четверти студентов, даже больше — девушки. До которых потихоньку доходит, что найти себе мужа у них просто не получится: нет у нас мужиков, выбили за войну. А партизан пообещал всем, кто даже без мужа ребенка родит, безбедную жизнь.

— Его фамилия не Рокфеллер?

— Нет, но за изобретения у нас процент авторам выплачивается весьма приличный. Я специально проверил: все, придумавшие новые медпрепараты, ходят теперь с пузом. А лекарства он проталкивает через Минздрав Белоруссии: товарищ Пономаренко насчет лекарств верит ему, как господу богу и все его препараты сразу отправляет в производство.

— И сколько же него… будет детей?

— Не знаю, но думаю, что в институте каждая вторая старшекурсница с радостью ребенка ему родит. Или не ему: парню-то, в принципе, этот момент безразличен. Одна наша внештатная сотрудница сообщила, что он всех этих… подруг предупреждает: помочь в деторождении он может — если та никого другого не найдет, но с наступлением беременности такие отношения тут же прекратятся… кстати, он придумал и наладил на опытном заводе производство весьма точных тестов, показывающих беременность уже на первом месяце… отвлекся. В общем, подруг… близких подруг у него хватает: парень он видный, даже красивый — почему бы от такого ребенка не родить? Но насчет учинения разврата в общежитии жалоб не поступало, там все по взаимному согласию происходит. И, мне кажется, и стране от этого всяко хуже не будет: дети нам нужны, а кто у них отцом будет числиться…

— Да уж… а мы этот вопрос как-то подзапустили.

— Верно, но он за всех нас один пока отдувается, — хмыкнул Лаврентий Павлович, — но один он при всем старании страну не спасет.

— Предлагаешь нам ему в помощь этим заняться?

— Наша… сотрудница еще сообщила, что все эти… будущие матери подписывают с ним забавный договор: изрядную часть выплат за изобретения все они обязуются перечислять в помощь другим матерям-одиночкам. То есть юридической силы эта писулька не имеет, но пока ни одна от выполнения этого условия не отказывается…

— Ладно, об отце-герое потом поговорим, а вот что с докторами этими делать будем?

— И не только с докторами. Так вот, Виктор Семенович предлагает следующее…

К массовой беременности студенток своего института Алексей отношения почти не имел. А началось все еще прошлой осенью, когда у одной студентки с четвертого курса случился быстротечный роман — а результат вогнал ее в жуткую депрессию. Медики вообще-то — народ достаточно циничный, случившееся обсуждалось в общежитии широко — и среди женской части коллектива обсуждение шло большей частью на тему «у кого из врачей лучше аборт делать». Обсуждался этот вариант даже не смотря на то, что официально аборты (для впервые забеременевших) в стране были запрещены. Алексей думал очень недолго: он просто зашел к впавшей в депрессию студентке и сделал ей предложение. Не «руки и сердца», а предложение ребенка родить на радость будущей маме, и очень популярно объяснил девице, почему это будет для нее именно радостью. Та поначалу не поверила, но спустя всего три недели она подала (через Алексея) заявку на препарат каптоприл — и еще перед Новым годом она получила из Минска положительное заключение о проведенных клинических исследованиях, авторское свидетельство и «предварительное заключение о возможном экономическом эффекте», согласно которому молодая женщина на начисленные в течение трех следующих лет премии за изобретения могла бы всю оставшуюся жизнь вообще ничего не делать и жить в свое удовольствие. Ну а пока шли все эти процедуры, она тоже ни в чем себе не отказывала. Конечно, и запросы у нее были довольно скромные, так что пять сотен в дополнение к стипендии, которые ей Алексей выдавал, ее из депрессии вывели. А когда пришли бумаги из Минска, среди студенток случилось массовое «переосмысление» нынешней ситуации с «нулевыми шансами выйти замуж». Ведь любящий муж — это надежная опора в жизни, но и муж может оказаться… так себе, к тому же его скорее всего вообще никакого не будет. Но если найдется опора несколько иная…

А чтобы сделать эту «опору» весомой и зримой, Алексей в промежутке между зачетной и экзаменационной сессиями съездил в гости в Пантелеймону Кондратьевичу, и его предложения встретили у товарища Пономаренко полное понимание. Однако в зримую форму они превратились лишь в конце марта, и в свете ряда прочих событий это превращение не стало особо заметным. Но все же многие его заметили, и больше всего на него обратили внимание молодые женщины.

Глава 19

Вообще-то съездить в гости к Пантелеймону Кондратьевичу было очень просто, можно было воспользоваться трамваем или автобусом, а можно было и на метро прокатиться: товарищ Пономаренко еще летом сам «переехал в Москву». Но и связи с республикой не потерял, поэтому предложения Алексея «выстроить в Белоруссии что-то очень нужное» он поддержал (благо, сам он как раз работал в том числе и в области распределения финансов, причем распределения в части промышленного и транспортного строительства). Но согласился он далеко не сразу, а первая его реакция была совсем простой:

— Ты, партизан, гляжу, жениться решил? Очень это одобряю, но знаешь, если тебе хочется для дитя своего что-то такое красивое и удобное… у тебя же деньги есть, хотя… я Николаю Ивановичу скажу, Белоруссия тебе кроватку такую из бюджета оплатит. Республика у тебя и так в большом долгу, так что хоть частично рассчитается…

— Пантелеймон Когдратьевич, вот вы все правильно сказали. То есть что у меня денег достаточно, чтобы такую кроватку себе заказать хоть из красного дерева, хоть из палисандра или самшита. Но как раз мне кроватка не нужна, и жениться я пока вроде не собираюсь — а вот женщинам, у которых дети родятся, такие кроватки кроме всего прочего позволят меньше на детей время тратить, им не придется все время за младенцами следить. А если женщина вообще не замужем, то по моему мнению страна им кроватку, причем с кучей других нужных младенцу вещей, обязана просто подарить. А поэтому кроватка должна получиться во-первых недорогой в производстве, а во-вторых, очень надежной, чтобы и последующим младенцам в семье послужить.

— То есть как это не замужем? А… ты, гляжу, по государственному на вещи смотришь, суть улавливаешь. Но людей у нас не только бабам не хватает…

— Вот, посмотрите, я тут проект конструкции набросал. Все очень несложно, делать можно их хоть из березы, причем с производством справятся и артели инвалидов. Вот как раз для таких артелей специальные мебельные фабрички строить и нужно будет чтобы в стране младенцам хорошо жилось.

— Хм… а зачем ты такую гайку кривую придумал?

— А затем: здесь отверстия для крепежа можно будет простой фрезой выбрать за десять секунд, а не корячиться полчаса со стамеской. Потом можно будет вообще на вот такой хитрый зацеп перейти, но для их производства нужно будет отработать точное стальное литье в кокиль, а с таким инвалиды не справятся.

— А затраты, говоришь…

— Сколько будет стоить цех, я не знаю, а по оборудованию получается, что если два грузовичка оршанских колхозам продать, то уже денег хватит. И будет такая артель в двадцать инвалидов по десять тысяч кроваток в год собирать.

— Тебе десять тысяч-то хватит?

— Мне — точно хватит, а вот всей стране… а кто запретит двадцать, пятьдесят таких заводиков поставить? И не только в Белоруссии, у нас в стране береза много где растет.

— Ты точно по государственному мыслишь, и это мне нравится. Я Николая Ивановича попрошу вопрос проработать… да не корчи ты рожи-то мне, на пару заводиков деньги у него есть, через месяц… нет, месяца через три, потому что в мороз строить хорошо не получится, будут тебе кроватки. И за всех не скажу, а вот в своей республике товарищ Гусаров одиноким матерям их точно дарить будет бесплатно. Еще кое с кем поговорю, среди первых и по областям нормальных мужиков хватает. А я гляжу, что у тебя еще что-то предложить есть, так?

— Есть. Потому что кроватки — это для дома, а с младенцами еще и гулять надо. Я тут набросал парочку конструкций детских колясок… недорогих, их тоже стране миллионы потребуются.

— И одиноким матерям чтобы бесплатно, так? Ты мне лекции за советскую власть не читай, эта власть уже такую задачу поставила, а ты просто для решения такой задачи что-то умное приволок, и я не критикую тебя, а думаю, как бы половчее производство такое наладить. Тут же уже березой не отделаешься, здесь металл нужен не самый простой… и резина. Ладно, с резиной вопрос Николай Иванович решит, у него теперь картошки с избытком… благодаря тебе, кстати. Но насчет станков — тут придется подумать. И мы подумаем, ты не волнуйся. Пока в Москве на мое старое постановление о сверхурочных в республике внимания особого не обратили, попробуем… Николай Иванович попробует снова народный энтузиазм на такое дело поднять. Но все равно денег потребуется немало… но дело-то нужное, найдем на него копейку. А у тебя поди и планы строительства заводика колясочного готовы?

— В Приреченском-то трактора больше не делают, а цеха уже готовые есть. И оборудование кой-какое…

— И руководит там бой-баба всем, так что ты, пожалуй, это правильно придумал. И где ты такую откопал: она и в школе директорствует, и колхозом руководит, и председателем поссовета успевает… Договорились, оставляй все свои бумажки, а через месяц… нет, давай весной уже ты зайди, я тебе расскажу как дела пойдут. Но если жениться все же решишь, то учти: кроватку я лично для тебя закажу… из красного дерева.

— Ага, и коляску с литыми колесами из чистого золота…

С началом сорок девятого года Алексею учиться стало полегче: он все же сумел организовать неплохой «творческий» студенческий коллектив, который выполнял большую часть работ по разработке и внедрению новых медицинских препаратов. И скандалы, устраиваемые некоторыми преподавателями института, как-то быстро затихли — в том числе и потому, что самые «скандальные» товарищи работу в институте прекратили. Как в институте шутили, «по собственному желанию руководства» прекратили, сразу после того, как товарищ Лихачев озвучил в Минздраве результаты применения некоторых таких препаратов. За неполный год «студенты разработали и внедрили в медицинскую практику» четырнадцать весьма эффективных кардиологических препаратов, еще двенадцать препаратов оказались исключительно полезными в лечении заболеваний простудных и инфекционных, а почти три десятка совершенно новых лекарств, причем два из которых предназначались для лечения довольно редких заболеваний, о которых даже немногие врачи знали, проходили клинические испытания. А разработанный в институте тетрациклин (получаемый довольно несложно из совершенно «ветеринарного» хлортетрациклина) показал настолько высокую эффективность при лечении пневмоний, что Минздрав выдвинул автора технологии на орден Ленина.

— Ну да, давай за каждый препарат студентам ордена раздавать, — незлобливо пробурчал Иосиф Виссарионович, когда ему на подпись принесли список на награждение различными орденами как раз за разработку новых лекарств.

— Тут сколько народу-то в списке? — решил уточнить Виктор Семенович.

— Да человек тридцать, тут и за лекарства для людей, и по ветеринарии…

— Я предлагаю всем им вручить по «Знаку почета», все же старались девки-то.

— Ну да, и выстроить их всех сразу перед товарищем Калининым, — не удержался Лаврентий Павлович, — то-то картина веселая получится. Причем выстраивать нужно будет не по росту, а по размеру пуза…

— Они что, все…

— Все до единой. Товарищ Воронов им препараты в разработку дает строго после того, как тесты его показывают беременность. А не беременным новые лекарства придумывать у него не положено.

— То есть он один все эти препараты придумал?

— И не только эти, — заметил Виктор Семенович. — Я вот думаю, как бы с ним и про другие препараты поговорить…

— Так пойди и поговори, — демонстративно равнодушно порекомендовал Лаврентий Павлович. — Потому что других способов с ним о чем-то договориться я не вижу. Вон товарищ Пономаренко с ним поговорит-поговорит — и опять что-то новенькое появляется. В Белоруссии запустил сразу три заводика по выпуску кроваток для младенцев, и еще четыре в областях уже России. А в деревне у товарища Воронова начали коляски детские выпускать, очень, кстати, неплохие. Правда, из-за этого у нас другие проблемы могут возникнуть…

— Какие проблемы? — нервно отреагировал на эти слова Иосиф Виссарионович.

— Мелкие. Совмин Белоруссии выпустил постановление о том, что матерям-одиночкам при рождении ребенка такие кроватка и коляска бесплатно передаются, а еще набор пеленок, одежда для младенца, бутылочки для молока с сосками, прочего всякого по мелочи… прилично набегает.

— Глупости это, — поморщился Виктор Семенович, — так бабы замуж выходить перестанут.

— Не перестанут, семейным там тоже пряников отвешивается немало, и для младенцев многое продадут со скидкой. Но вот в республике одинокие бабы уже ребенка заводить не побоятся, и вроде как результат даже какой-то проявляться стал.

— Это когда же результат-то проявиться успел? — с явно читающимся в глазах любопытством спросил товарищ Сталин.

— Вот как постановление вышло, так и успел. В Минске на фабрике фармацевтической наладили производство тестов на беременность — ну те, которые Воронов для своих подруг придумал, и теперь бабы стараются в женских консультациях пораньше на учет стать: в Белоруссии у беременных много других льгот предусматривается. А консультации-то отчетность наверх отсылают, и количество одиноких женщин, на такой учет вставших, за месяц чуть ли не впятеро…

— Ну, это все же новость неплохая, а как потом с кучей младенцев мы справляться будем…

— Мы потом и решим, благо есть варианты.

— Вот почему у нас, пока какой-то партизан не решил всех баб осеменить, такие вопросы никто не решал? Только потому что у других по одному-два-три ребенка было, а у него… сколько ты там говоришь, тридцать с чем-то?

— А у него как раз вообще ни одного, — хмыкнул Лаврентий Павлович.

— То ты же сам говорил, что он своим подругам…

— Вот именно: подругам, а не любовницам. У него просто какой-то пунктик по поводу детей, и не своих, а вообще. Так что нам должно быть стыдно за то, что не мы, а мальчишка какой-то эти проблемы решать стал…

Лаврентий Павлович замолчал, вспоминая недавний разговор со своей «нештатной сотрудницей». На самом деле как раз штатной, но в текущей ситуации «светить» лейтенантские погоны товарища Ковалевой он счел абсолютно недопустимым. А разговор с ней его очень сильно удивил, ведь лейтенант Ковалева считалась в этой секретной группе, наблюдающей за непонятным парнем, одной из самых талантливых специалистов. К тому же уже с дипломом врача, но работала она, изображая студентку четвертого курса.

— Ну, как в институте у него дела? — поинтересовался тогда у нее Лаврентий Павлович.

— Непонятно, но, мне кажется, довольно неплохо. То есть с учебой у него проблем поубавилось, некоторые преподаватели его даже хвалить начали. Ну, это-то понятно, он теперь почти все время на учебу и тратит.

— А на личном фронте у него как?

Девушка неожиданно густо покраснела:

— Да никак. То есть… он меня, конечно, оскорблять не хотел, но я в разговоре с ним почувствовала себя последней… девкой подзаборной.

— Не понравилась ты ему?

— Да не в этом дело! Я-то просто напомнила ему его же слова, что если не получится иначе, то он с рождением ребенка поможет. Вот я к нему вся такая готовая на все и заявилась, а он… Вы знаете, он на меня посмотрел как старый дед, и с улыбкой сообщил, что я его немного не так поняла. То есть помочь-то он поможет, но не… не так. Причем даже пожалел меня, но… Он из девчонок из гинекологии такую бригаду организовал, и эти девчонки желающим проводят… искусственное осеменение. А… материал для этого привозят из больницы в Орше, там у него… он назвал это «банком», так вот оттуда и привозят. А женщинам просто предоставляется выбор: отец будущего ребенка должен быть блондином или брюнетом, глаза карие, зеленые или голубые, рост… и вот с таким выбором они… процедуру и проводят. Нам… девушкам только номер… донора сообщают, это чтобы если кто еще захочет ребенка родить, то чтобы все дети были от одного отца.

— Из Орши… это же далеко. И как это: все дети от одного отца? У него там что, лагерь для… доноров устроен?

— Очень просто: у него… материал приходит в жидком азоте замороженный, он говорит, что в таком виде он не портится хоть двадцать лет. А у гинекологов процедура заморозки и разморозки хорошо отработана, ее же для скотины там отрабатывали, а теперь и на людях применять вот стали…

— Так он что, на женщин вообще не реагирует?

— Я так не думаю, мне кажется, что у него все же кто-то есть. Но точно не из института, у нас такое утаить в принципе невозможно.

— Тогда непонятно, почему он девушкам… женщинам дарит свои технологии приготовления лекарств. Ведь это, кроме всего прочего, и репутация в медицине, и весьма немаленькие деньги… А это, мне кажется, для него тоже должно быть важно, ведь авторские за прежние изобретения у него уже заканчиваются… за большинство таких изобретений, а жить он уже привык на широкую ногу.

— Ну да, на ногу пятьдесят седьмого размера. Кормится в столовке в общаге, даже в институтскую не ходит потому что там дороже, лишнего вообще ничего не покупает. Но вот девчонкам, которые… ну, в положении оказались, он и платья в ателье заказывает специальные, за свой счет конечно, и даже белье покупать не стесняется. А выплаты за новые лекарства… он со всеми девушками договаривается так: сколько бы они не получали, себе оставлять будут не выше, чем зарплата доцента в институте, а все сверх того отдают в кассу взаимопомощи будущим матерям. Потому что лекарства-то очень не все способны по его рецептам приготовить…

— А деньги из этой кассы…

— Комиссия студсовета распределяет, он к ней отношения вообще не имеет. Меня тоже в эту комиссию выбрали, ведь по легенде я в войну в роддоме медсестрой, должна вроде знать, что беременным нужно…

После того, как Лаврентий Павлович очень кратко изложил ситуацию с «детьми партизана», Виктор Семенович разочарованно протянул:

— А я то думал ему девицу какую подсунуть, чтобы на мысль, нам нужную, его натолкнуть как бы невзначай…

— Думать нужно проще, — довольно сердито ответил на эту реплику Иосиф Виссарионович. — Парень ведь и тогда знал, что он вам принес — но принес именно вам. То есть он прекрасно понимает, что вам нужно, и, мне кажется, что если с ним так же прямо поговорить…

— А если он откажется? И информация просочится?

— А хоть кто-то еще знает, что он вам это принес? И что он вообще с вами как-то контактирует?

— Нет. То есть скорее всего нет. Я же и раньше говорил: он даже на педиатра учится скорее всего потому, что так никто его с препаратами связать не догадается.

— То есть он и это понимает. А в крайнем случае ему просто никто не поверит, ведь все знают лишь то, что он немного улучшил технологии производства антибиотиков. Тоже немало, но к разработке препаратов это вообще никакого отношения… Вы все же с ним поговорите, а если откажется, то… значит откажется. И — всё…

Когда прозвенел звонок, возвещающий об окончании последней на сегодня пары, Алексея встретила у двери аудитории секретарша декана:

— Воронов, тебя в деканат вызывают, пошли быстрее.

— Вроде у меня хвостов нет, зачем я там понадобился?

— А говорили тебе, что с девушками так нельзя… там из горкома комсомола по твою душу кто-то приехал. Наверное, даже там решили тебя взгреть за твое… поведение.

Однако в деканате Алексей увидел уже знакомого ему товарища, правда, одетого в серый костюм с галстуком:

— Товарищ Воронов? В горкоме прослышали о том, что вы организовали что-то вроде кассы взаимопомощи для…. будущих матерей, нам было бы интересно выслушать ваши предложения по организации чего-то подобного и в других… местах. Если у вас нет ничего срочного, то я вас сейчас для этого разговора и заберу…

Все же опыт, набранный за долгие годы, не пропадает: Алексей даже не улыбнулся и, несколько секунд поизображав размышления, согласился «поехать в горком». И даже не поинтересовался, куда они, собственно, едут, когда машина свернула в какой-то переулок. Конечно, всегда был сильно ненулевой шанс, что о его проделках узнал кто-то, кому об этом знать не стоило — но когда-то Алексей Павлович понял, почему ни Вирджилл, ни Йенс не «вернулись в детство» чтобы продолжить земное существование. И решил, что даже в плохом случае он уже сделал для страны (и для себя) достаточно, а то, что он не узнает, чем все это закончится, особо и неважно.

Но додумать такую грустную мысль он не успел: в небольшой комнате его встретил Виктор Семенович и стало понятно, что Алексею Павловичу предстоит еще потрудиться на благо Родины. Очень серьезно потрудиться:

— Товарищ Воронов, у меня к вам есть несколько серьезных вопросов, и первый касается вашей записки относительно здоровья… и лечения товарища Жданова. Не старайтесь изобразить удивление, мы достоверно выяснили, что записку написали именно вы. И вопрос простой: откуда вам стало это известно… заранее?

— Можно ответить просто: имеющий уши, да услышит. В институт к нам много кто ходит, а на студентов визитеры внимания, как правило, не обращают. А я все же старался хорошо учиться и слова «предынфарктное состояние» понять способен. Ну и слова о том, что человека в таком состоянии можно лечить, а можно и не лечить.

— Принято. То есть вы считаете, что инфаркт у него не был вызван какими-то медикаментами, или просто вам о таких медикаментах не известно?

— Ну… я могу придумать препарат, вызывающий инфаркт, хотя сделать его будет и не очень просто…

— Второй вопрос: преподаватели довольно высоко оценивают ваши знания в диагностике. А то, что вы, как только узнаете о каком-то новом виде болезней, сразу придумываете лекарства от нее…

— Я не придумываю. То есть придумываю не я, в институте…

— Я даже не стану интересоваться, как вы добились того, что девушки даже под пыткой не расскажут, что все эти препараты вы придумали, но мы-то в этом абсолютно уверены. Можете поверить, мы умеем собирать и анализировать информацию. Но вопрос в другом: раз вы знаете… почти всегда знаете, как болезнь лечить, знаете ли вы по каким признакам можно определить, врач просто ошибся или специально лечил человека неправильно?

— А, вот вы о чем. Это сделать просто…. в вашем случае просто, хотя работы будет много и быстро такое не сделать. Вы берете истории болезней других пациентов этого же врача, выбираете людей со сходной симптоматикой и смотрите, как врач лечил других… в особенности — я говорю именно о вашей ситуации — как он лечил своих соплеменников с аналогичными диагнозами. Если лечил так же — то он просто допускал врачебную ошибку, от которых ни один врач не застрахован. А если он лечил их совершенно иначе, то ответ очевиден.

— Хм… до такого мы как-то не додумались. Спасибо, мы, пожалуй, именно так и поступим… а тогда вернувшись… вы сказали, что знаете препарат, вызывающий инфаркт? Какой именно?

— Вы меня не так поняли. Я примерно представляю, как такой препарат изготовить, но во-первых, он будет так действовать не на каждого человека… то есть мне сначала потребуется медицинская карта человека, и только после этого я. с определенной вероятностью, смогу изготовить препарат, который именно его отправит в ад. Вы от меня этого ответа ждали?

— Примерно. А как трудно будет определить, что такой препарат был применен?

— Нетрудно, если заранее знать, что его следует искать. Но если вам… а знаете, я могу предложить вам иные подходы в решении… определенных проблем.

— Слушаю вас.

— Человек может заболеть, причем заболеть он может не чем-то экзотическим, а, скажем, простой простудой… нет, пневмонией.

— От которой изобретенный вами тетрациклин излечивает за пару дней.

— Ну да, излечивает. Практически всех излечивает, но у конкретного человека может оказаться аллергия как раз на тетрациклин. Это я для примера только говорю…

— А если человек не заболеет? Ведь пневмонией той же люди поголовно не болеют по несколько раз в год. И даже по разу в несколько лет.

— А вот это уже не ваша забота. Если человеку потребуется заболеть, он заболеет. А уж как он будет лечиться… он же, как я понимаю, сам врач, причем довольно опытный, тут даже на участкового свалить не получится…

— Я вижу, что мы друг друга поняли. Что вам нужно для приготовления… подобных препаратов?

— Миллион долларов и самолет. Извините, каков вопрос, таков и ответ. Я же уже вроде сказал, что мне нужна подробнейшая медицинская карта… пациента. А уж чем он заболеет и как будет лечиться — это будет уже моей заботой.

— Вы уверены?

— Абсолютно. То есть я понимаю, что вам моя идея может сильно не понравиться и вы можете… Но вот без меня вы точно не сможете проделать то, что я вам сейчас рассказал.

— Ну, судя по тому, что вы один за пару лет придумали очень хороших лекарств больше, чем вся мировая фармакопея за предыдущие двадцать, в последнем вы правы. А вот первая, недоговоренная часть вашего высказывания — просто глупость. Тогда я все же хочу кое-что уточнить: техническую часть вы готовы самостоятельно проделать, но ведь вам что-то наверняка потребуется для этой работы? Какое-то сырье, материалы, установки специальные, еще что-то…

— Что мне потребуется для работы, я пока сказать не могу. Это относительно материалов. Но мне нужны какие-то гарантии, очень серьезные гарантии, что впоследствии мне эту работу никто не припомнит…

— Я уполномочен дать вам такие гарантии.

— К сожалению, все люди смертны. Вы, Лаврентий Павлович, даже Иосиф Виссарионович. И я абсолютно точно знаю, что если что-то нехорошее случится с товарищем Сталиным, вполне определенные люди… если они просто меня уничтожат, это не страшно, но они уничтожат все завоевания социализма, они Советский Союз уничтожат!

— И вы знаете, кто конкретно? У вас есть какие-то доказательства ваших слов?

— Доказательства вы и сами можете найти, я вам просто подскажу, где искать. Но — и тут наши интересы совпадают — когда вы их найдете, у меня должно уже все быть готово. Вас такое сотрудничество устроит?

— То есть вы ставите условия…

— Виктор Семенович, я уже умер, а мертвые смерти не боятся. Я умер там, в белорусском лесу, когда латышские эсэсовцы сожгли мою деревню вместе со всеми жителями. А теперь я просто существую, и хочу всю эту сволочь, позволившую уничтожить и мою, и много других деревень и городов, отправить в ад. И вы мне можете в этом помочь — а я с радостью помогу вам. Не нарушая советских законов помогу: вы докажете, что определенные люди — последние сволочи и заслуживают смерти, а я… я просто поработаю палачом.

— Ну, если так…

— И еще одна просьба. Есть некоторые люди… вы их не знаете, но знаю я… точнее, я знаю, что они существуют. Когда мы закончим работу по… основным персонажам, я вам о них расскажу. Но пообещайте, что вы… что вы просто постараетесь и с ними… разобраться, не спрашивая почему они тоже не должны жить. Я не смогу ответить на этот вопрос, я просто это знаю. И я прошу не выполнить мою просьбу не задумываясь, а просто… постарайтесь, а? А там уж как получится…

Глава 20

В самом начале сорок девятого года в поселке Владимировка рядом со строящимся аэродромом испытательного центра НИИ ВВС с невероятной скоростью поднялся новый фармацевтический завод. В такой глуши его выстроили по очень простой причине: ботаники пришли к выводу, что выращивать полынь лучше всего в орошаемой приволжской степи — а завод по производству противомалярийных лекарств было желательно возвести поближе к полям, так как ценнейшее лекарственное вещество из полынного сена довольно быстро улетучивалось, так что далеко его возить было бы неправильно.

Кроме заводика рядом с Владимировкой началось и другое строительство: ведь поля нужно было орошать (и защищать от всяких вредных суховеев), а для орошения требовалась вода. С водой, конечно, особых проблем вроде и не было, рядом Волга протекала (точнее, Ахтуба) — но из реки воду требовалось все же до полей как-то доставить — и выделенные саперные части очень быстро стали прокладывать водопроводы, по которым должна была столь нужная вода перекачиваться в поля. Но чтобы воду качать, нужны были насосы — которым требовалось или топливо какое-то, или электричество. Но топлива (то есть бензина или солярки) в стране и так не хватало, да и возить его было в такую глушь все же накладно, и поэтому проектировщики всего комплекса остановились на электричестве. Однако и тут было не все так хорошо: волжские ГЭС пока еще существовали лишь в проектах.

Но героический советский народ смог… Но сообразительные советские инженеры смогли эту проблему решить относительно простым и довольно недорогим способом: в степи начали ставить ветряки с генераторами киловатт по двести. Эти генераторы, конечно, будут не всегда работать — но ведь и воду нужно качать не по строгому расписанию, а если воды будет слишком много… Менее чем в двадцати километрах от Владимировки нашлось довольно интересное место: обширный участок степи, поднимающийся над уровнем Ахтубы почти на двадцать пять метров, а рядом — довольно глубокий овраг. И если овраг слегка так расширить и углубить, то там можно выстроить электростанцию уже гидроаккумулирующую. Небольшую, на пару мегаватт всего, но зато и стоить она будет довольно недорого…

А так как новой фармацевтической фабрике электричества все же требовалось гораздо больше, и требовалось оно вне зависимости от наличия ветра, в поселке и электростанцию угольную строили. То есть ее — угольную электростанцию — уже простроили для аэродрома и военного городка при нем, а теперь быстро ее расширяли, планируя до конца весны поставить на ней еще два генератора. Но это все было «промышленным строительством», а нужно было еще и поля подготовить. Впрочем, с полями было решено поработать немного позже…

Виктор Семенович рассказал Лаврентию Павловичу о том, что ему очень не понравился настрой товарища Воронова:

— Странный он какой-то…

— Ты только сейчас об этом узнал? — не удержался от ехидства Берия.

— Нет, но именно сейчас он стал… мне кажется, что ему стало вдруг неинтересно жить, сказал, что он давно умер, а теперь только существует чтобы отомстить кому-то за смерть родных. Ну и других людей. И, боюсь, он всерьез задумался о том, что можно со всеми своими проблемами разом покончить. Я, конечно, попросил за ним повнимательнее приглядывать, но кто его знает, что ему в голову придти может? Он же способен такие препараты приготовить, что мы уже ничего сделать не сможем. А так как пользы от него стране…

— Я понял, понял. Подумаем, что тут можно сделать. То есть очень серьезно подумаем.

Своими соображениями Берия поделился со Сталиным, но ничего нового им в голову не пришло. Однако Иосиф Виссарионович решил, что пока можно будет и «без нового» кое-что сделать, и подписал очередное постановление. Закрытое постановление.

А вот предложение Лаврентия Павловича насчет веселого празднования Международного женского дня он поддержал, и восьмого марта товарищ Калинин вручил ордена «Знак почета» тридцати двум молодым женщинам. Правда, выстраивать их в ряд «по размеру пуза» никто не стал, но народ там изрядно повеселился — и особенно много веселья это мероприятие вызвало у награждаемых медиков.

А в среду в Кремле товарищ Сталин вручил товарищу Воронову очередной значок лауреата Сталинской премии первой степени и очередной орден Ленина. «За разработку серии высокоэффективных лекарственных средств», но каких именно — в постановлении указано не было. И награждал Иосиф Виссарионович Алексея «индивидуально», а после вручения ему наград за «торжественным обедом», на котором еще присутствовали Лаврентий Павлович и Виктор Семенович, Сталин спросил «юного медика»:

— Алексей Павлович, вам так сильно не нравятся предложения товарища Абакумова? Но вам по этому поводу волноваться все же не стоит: мы все тщательно продумали и теперь считаем, что ваша помощь… такая ваша помощь нам все же не потребуется. Мы в Советском Союзе соблюдали и будем соблюдать законы, и нарушителей этих законов будем карать лишь тогда, когда суд, причем с соблюдением всех процессуальных норм, приговорит их к соответствующим наказаниям. И исполнит наказания тоже в полном соответствии с нашими законами.

— А я в этом и не сомневаюсь, хотя все же думаю, что деяния некоторых… граждан публичной огласке предавать не стоит. С врачами, которые специально народу вредили — согласен, их нужно публично судить и расстреливать, если они этого заслужили. А вот отдельных деятелей партии и правительства… Довольно многих таких деятелей…

— Товарищ Абакумов передал нам ваш список, и мы ведем проверку изложенных вами сведений. Но мне было бы интересно узнать: откуда вы-то их получили?

— Мертвые знают гораздо больше живых, просто чаще всего они живым это рассказать не могут. А мне повезло, я рассказать могу… — и, глядя на ошарашенное лицо Сталина, Алексей тут же уточнил: — Вероятно, два года жизни в состоянии непрерывного стресса обострили некоторые мои чувства. Например, иногда я могу расслышать, что говорят люди, находящиеся от меня в полусотне метров, или даже расслышать, что говорится за закрытой дверью. Не всегда, но я действительно иногда так могу, и при этом я абсолютно уверен, что это не галлюцинации и не игра моего воображения. То есть я различаю игру воображения и происходящее на самом деле, а еще у меня очень хорошая память. Я могу запомнить кучу всякой информации — то есть запомнить и тут же ее как бы забыть — но когда возникает подходящая ситуация и мне для осмысления какой-то новой информации нужно это вспомнить — оно само в памяти всплывает. Очень в работе помогает, я, собственно, и лекарства почти все подобным образом придумываю. Не то, что я вспоминаю, как их делали раньше где-то — их-то раньше никто и нигде не делал, но сочетание новой и старой информации у меня в голове как-то дает решения и для новых, только что появившихся задач. Своеобразное озарение — но, к сожалению, оно не всегда бывает верным, да и случается такое нечасто.

— Нечасто — это вы имеете в виду не чаще раза в неделю? — усмехнулся Иосиф Виссарионович.

— Нечасто — это значит, что такое озарение случается в основном когда появляются новые задачи. Я вот учился, узнавал про новые заболевания, против которых нет лекарства или лекарства есть, но… малоэффективные или просто для здоровья опасные — и у меня как-то само придумывалось как препарат новый сделать. А сейчас… сейчас я изучаю диагностику, способы выбора подходящей терапии и так далее — и новых задач у меня не возникает. То есть иногда возникают, но гораздо реже. Тот же Виктор Семенович мне новую задачку обрисовал — и я прямо во время разговора с ним понял, как ее можно решить. Но еще понял, что это будет крайне дорого и, скорее всего, игра не будет стоить свеч — и вот детали реализации я пока придумать не могу. То есть мне нужны не просто новые задачи, а такие новые задачи, от решения которых я смогу увидеть реальную пользу множеству людей…

— И вы решили эту пользу приносить вашим… девушкам?

— По крайней мере у них будет семья. Неполная, но семья, и им будет о ком заботиться — а поэтому у них будет больше стимулов жить и работать. Хорошо работать и счастливо жить.

— Неожиданный довод… хотя, скорее всего, и верный. А вы сами-то не хотите этот стимул к себе применить?

— Нет. Пока нет, и я не стану объяснять почему.

— Ваше «пока» все же обнадеживает. А напоследок позвольте поинтересоваться: вы сейчас чем-то новым нас порадовать не собираетесь? Чтобы мы уже хорошо заработали и счастливо зажили.

— Вовремя вы напомнили. Я тут придумал простенький препарат… от простуды. Но чтобы его можно было эффективно применять, пришлось еще кое-что придумать… относительно упаковки препарата. Я придумал, но… пока никто в мире не будет знать, что именно я придумал, страна может получить огромное преимущество не в одной лишь медицине. То есть делать то, что придумано, нужно где-то… очень далеко, в сибирской тайге, например, или даже в тундре какой-нибудь. Или в пустыне… кстати, я случайно знаю… вспомнил как раз, одно неплохое место для такого завода. Правда там не то что люди — верблюды и те с трудом выжить могут. Но это лишь пока…

Вероятно, Сталин принял во внимание доводы Алексея относительно того, кого следует наказывать публично. Тем более, что люди Абакумова провели очень тщательный анализ того, как отдельные граждане лечили советских людей, а после обстоятельного разговора с этими (все же довольно отдельными) гражданами с применением «новейших достижений отечественной фармакопеи» советский суд вынес им заслуженные приговоры. Правда сам Виктор Семенович был не очень доволен тем, что многим врачам, с которыми ему очень хотелось «поговорить наедине», по результатам проверок историй болезни предъявить было нечего (кроме — да и то иногда — обвинений в некомпетентности), но он «героически поборол» личную неприязнь к таким товарищам. Скорее всего потому, что по тем делам, которые по результатам анализа этих историй болезни были возбуждены, приговоры оказались даже более суровыми, чем он ожидал.

А вот с партийными руководителями картина выглядела иначе: в Петрозаводске как-то внезапно скончался видный деятель международного коммунистического движения (после чего всех его выдвиженцев тщательно подчистили, частью просто выгнав с работы, а частью — причем более значительной — отправили «на перевоспитание» в отдаленные и очень северные районы. И в самом начале марта в Петропавловской области случилось несчастье с только что назначенным туда первым секретарем: он, вероятно, привык к центральному отоплению и слишком рано закрыл задвижку на обогревающей его спальню печи.

Алексей с удовлетворением воспринял новости о том, что Куусинен и Хрущев больше не будут гадить стране, а еще его сильно порадовало то, что приказом товарища Булганина «товарища Жукова Г. К. за развал работы в Уральском военном округе отправить в отставку без права ношения формы».

Но воспринял все это он как бы между прочим, ну порадовался немного — и хорошо, надо дальше делом заниматься. Тем более что руководство страны его больше не дергало — так что он спокойно закончил очередной семестр, все экзамены сдал неплохо. И отправился на лето, как и большинство студентов, поработать «в полях». На самом деле не совсем в полях, студенты — по призыву ЦК комсомола — рванули «сажать лесополосы в засушливых степях». На самом-то деле никто летом лесополосы, тем более в засушливых степях, не сажал, и студенты занимались в основном либо прокладкой водопроводов от рек, либо строительством зданий для лесозащитных станций. И все же немножко и посадками — но сажали они все же не лес, а укорененные ветки разных кустов на плантациях, откуда уже выросшие кусты пересадят на место осенью или даже следующей весной.

Но сам Алексей поехал в Поволжье даже не лес выращивать: его «сильно попросили» помочь в наладке производства на заводе по выпуску противомалярийных препаратов. Попросили потому, что во время пусконаладочных работ артемизинина из полыни (которую для этого специально привозили аж из Ленкорани) получалось слишком мало. Но оказалось, что его и в исходном сырье было маловато: ленкоранские колхозники спешили плантации свои более привычными культурами засадить и полынь скосили слишком рано. Зато поучаствовать в обустройстве городка во Владимировке Алексею удалось на славу. То есть не столько таская и укладывая кирпичи, сколько работая фельдшером в отряде собравшейся здесь молодежи: энтузиазма у студентов и даже школьников, приехавших сюда буквально со всей страны было много — а вот строгого исполнения правил техники безопасности явно не хватало, так что «летний отдых» у парня получился довольно напряженный. Хорошо еще, что его работа большей частью заключалась в перевязывании небольших ран и несколько раз пришлось ему вправлять вывихнутые конечности, причем последним страдали чаще солдаты из саперного батальона…

В Москву он в двадцатых числах августа возвращался с группой старших школьников. Точнее, с выпускниками московских десятилеток, не захотевших поступать в институты. Таких в стране было много, и они, как правило, сразу старались найти работу чтобы деньги в семью приносить — но на лесопосадках можно было заработать гораздо больше, чем в городе человеку «без рабочей профессии». А на работу-то можно и осенью устроиться…

И в поезде Алексею «повезло»: ему досталось купе с тремя вчерашними школьницами. Не то, чтобы он стремился путешествовать с комфортом, но таких школьников и студентов толпы в Москву возвращались и в плацкартных вагонах просто мест не оказалось, так что почти двое суток он провел время в очень «интересной компании». Тем более интересной, что эти девчонки практически все свои деньги потратили на эти билеты (а зарплату за лето им должны были уже в Москве выдать) и поначалу все разговоры (вообще не смолкающие ни на минуту) крутились вокруг того, что они могут себе купить насчет пожрать. Алексей не выдержал, на первой же станции (а это был Капустин Яр) накупил хлеба, овощей разных, даже пару арбузов — ну а потом был вынужден все оставшуюся дорогу общаться со счастливыми школьницами. Правда одно его слегка так царапнуло: самая мелкая школьница, поблагодарив за заботу, попросила Алексея дать свой московский адрес. Причем не потому, что ей парень понравился:

— Мы, когда в Москве деньги за летнюю работу получим, тебе обязательно отдадим то, что ты на нас потратил. Потому что мы сами виноваты, что без еды поехали.

— Ты это серьезно? А как бы вы поехали с едой, если у вас денег не осталось? Как бы вы еду-то купили?

— Были у нас деньги… только мы пить хотели и купили газировки шесть бутылок, хотя вода на станции и бесплатная была хоть упейся. Так что мы виноваты, поэтому говори, как мы тебе деньги отдать сможем — или мы ничего у тебя не возьмем…

Вообще-то Алексей еще «в прошлой жизни» привык, что в поездах — по крайней мере во времена Советского Союза — народ в купе никогда… то есть почти никогда не оставлял соседей голодными если сами есть садились. То есть почти везде люди, доставая нехитрую дорожную снедь, по крайней мере спрашивали соседей «Будешь? Давай, присоединяйся», а сейчас, даже в самое голодное время, в поезде до Витебска или Минска люди по крайней мере предлагали детям перекусить. Но девица, похоже, то ли раньше в поездах не ездила, то ли всерьез считала себя во всем виноватой… А когда Алексей сказал ей, где его можно застать, она еще так снисходительно заметила:

— Так ты студент? У нас сосед студент, он вечно голодный ходит: на стипендию-то не разъешься. Но ты не волнуйся, нам обещали деньги до первого сентября заплатить, я лично приеду и тебе отдам…

Из «интересного» — кроме бесконечных разговоров — Алексею в этом путешествии запомнилось одно: эта мелкая пигалица умудрилась еще и с верхней полки сверзиться когда поезд неожиданно резко затормозил. Правда он успел ее поймать — а запомнилось это событие потому, что в процессе ловли он сильно ударился рукой о столик, и рука еще долго болела. Хотя его опасения насчет того, что кость треснула, не оправдались…

А в институте с началом учебного года тоже стало «интересно». Потому что руководство страны (и конкретно товарищи Пономаренко, Берия и, скорее всего, лично товарищ Сталин) информацию «о ценном упаковочном материале, проходящим под грифом совсекретно» восприняли очень всерьез — и участок по производству полипропилена заработал еще в конце августа. А Алексей с «группой товарищей» начал отлаживать процесс промышленного изготовления аэрозольных баллончиков с каметоном. Вроде штука-то несложная — если не считать того, что сами баллончики делались стеклянными, с амортизирующим покрытием из полипропилена, а заправка их фреоном была вообще отдельным квестом. Тоже проблема решаемая — но при наличии хороших инженеров, а отработкой технологии на институтском опытном заводе занимались четыре девицы с фармакологического факультета. С нулевым результатом занимались, так что пришлось Алексею искать помощь «на стороне». Это у него все же получилось — через комитет комсомола института, который связался с комитетом комсомола другого института (Бауманского), но выступать «переводчиком с фармацевтического на инженерный» пришлось именно ему — и это отнимало довольно много времени и сил.

Второй препарат, в производстве которого пришлось заниматься упаковкой больше, чем самой «химией», был аналогом хорошо известного попаданцу «Терафлю». То есть и с химией пришлось поработать, но тут уже именно студенты (двое парней) с фармфакультета с задачкой справились, а вот с остальными вопросами пришлось опять самому Алексею справляться. В чем ему очень помогли знания, полученные еще в МИСИСе — ну и наладившееся сотрудничество с бауманцами. Будущие инженеры с огромным энтузиазмом соорудили аппарат по ультразвуковой сварке алюминиевой фольги, а вот саму фольгу (и способ ее приклеивания к бумаге) кроме самого Алексея, пожалуй, сейчас никто и придумать не смог бы. То есть не в фольге было дело, а в составе сплава, который ультразвуком можно было легко сварить…

А расфасовочную машину для порошка разработали уже инженеры Минского фармзавода: они уже придумали и даже запустили автомат, который пенициллин развешивал по пузырькам с точностью буквально в доли миллиграмма, а доработать его для расфасовки порошка по пакетикам было, по их словам, не особенно и трудно. То есть нетрудно, когда уже есть и готовые сварочные аппараты, и линия по производству фольгированной бумаги — но выпуск порошка под названием «антипростудин» начался еще до Нового года.

А Лаврентий Павлович рассказал товарищу Сталину о выдающихся достижениях отечественной химии, причем «большой химии»:

— Этот катализатор, который Воронов придумал… то есть мы проверили, немцы с ним действительно еще до войны что-то сделать пробовали, хотя и без особого успеха… В общем, с ним у нас получается не только этот полипропилен, но и полиэтилен раз в пять дешевле, чем ранее известными способами, и разные резины интересные. И еще очень много чего исключительно полезного, так что он был в одном прав: пока за границей о нем не знают, мы свою промышленность может развивать гораздо быстрее империалистов. Просто потому, что они делают то же самое, но в несколько раз дороже.

— Меня что тут удивляет: он это придумал только для того, чтобы какое-то простенькое лекарство поудобнее людям применять было. Действительно эти самые озарения у него какие-то непредсказуемые: никогда заранее нельзя понять, чего ему еще вдруг понадобиться может.

— Мне кажется, что дело тут в другом: я обратил внимание, что у него все эти изобретения появляются при двух условиях: во-первых, когда оно становится очень нужным людям и во-вторых, когда произвести то, что нужно, становится возможно. Он никогда не придумывает ничего, что здесь и сейчас сделать нельзя…

— Ну конечно, он же и придумывает все, опираясь на уже достигнутое… за катализатор ему премию еще одну дадим или орден?

— Товарищ Первухин у нас уже интересовался, кто это такой умный у нас катализаторы изобретает. Сказал, что не из любопытства, а чтобы выдвинуть товарища на звание Героя соцтруда: по его словам это открытие…

— Изобретение…

— Он говорит, что это — открытие и вообще переворот в науке, и в этом министру химпрома я перечить не берусь…

— Ну ладно, открытие. Но вот открывать имя автора мы не станем, у нас и без того предателей хватает, которые только и мечтают, как бы побольше стране навредить. И им мы парня в качестве новой мишени не будем… я поговорю с Михаилом Георгиевичем, пусть он представление без имени в Президиум подает. Мы потом сами нужную фамилию подставим… по линии ГБ. Не возражаешь?

— Сам хотел предложить, правда не Звезду героя, а орден Ленина. Но так, пожалуй, даже лучше будет. Но проведем по линии все же Спецкомитета, так вопросов меньше будет. И желающих такие вопросы задавать…

Закрутившись с делами производственными и при этом и учебу не запуская, Алексей вообще забыл о летнем «приключении». Но шестого ноября в дверь его комнаты в общежитии постучалась та самая мелкая девчонка из поезда:

— Ты извини, что я так поздно деньги отдать приехала. Вообще-то я уже раза три приезжала, но застать тебя никак не могла, а отдавать деньги неизвестно кому я побоялась. Вот держи… мы с девчонками посчитали, сколько ты на нас тогда потратил, а если мало здесь, то ты сразу и скажи, у меня еще немного есть.

— Послушай… Соня, надеюсь, я имя твое не забыл…

— Сона.

— Ладно, пусть Сона. Так вот, Сона, тебя в детстве что, пороли мало?

— Меня никто не порол!

— Оно и видно. Деньги я у тебя возьму, так как это ты считаешь долгом чести. Я думаю, что ты могла бы ич и на другое дело потратить — но все же от себя оторвала и мне их принесла, и за это я тебя уважаю. Но и ты меня уважь, ответь мне, только честно: а на чем ты их сэкономила?

— Я не… ладно, я с девчонками в кино не пошла. Они думают, что их отдавать было не нужно, но ведь ты просто студент, у тебя лишних денег нет…

— Есть, хотя и не особо лишние. Но за то, что ты так хорошо поступила, я тоже тебя отблагодарить должен. Пойдешь со мной в кино? Я от чистого сердца…

— Ну… ладно. А в какое?

— А в какое захочешь: сегодня выходной, мне особо делать нечего, так почему бы нам и в кино не сходить?

Глава 21

Четверокурсников уже активно привлекали к работе в поликлиниках, в качестве практикантов конечно. Так что у Алексея «подработка» в институтской клинике закончилась, но он по этому поводу и не переживал особо. Но хотя работа в районной детской поликлинике его сильно не напрягала, времени на все прочее у него практически не оставалось. И это сказалось на скорости «разработки новых лекарств»: за полгода ММИ «выдал» всего шесть новых препаратов. Впрочем, работа в поликлинике и нехватка времени у Алексея на это все же влияла не особенно сильно: у него просто «закончились фармацевтические знания» — не вообще, а в той части, которую было возможно реализовать на существующем технологическом уровне.

И он, подумав, решил заняться именно «уровнем», для чего стал налаживать «горизонтальные связи» с университетом. Тоже через комитет комсомола, и обосновывая необходимость таких «связей» нуждами фармацевтики. Точнее — и в разговорах уже с университетскими математиками — необходимостью рассчитывать требуемые концентрации химикатов и особенности течения газов и жидкостей в используемых химических реакторах. Получилась очень интересная связка из университетских математиков и физиков, инженеров-бауманцев и фармацевтов из Первого ММИ. Причем принимающие в работе участие студенты и аспиранты общались не только по «производственным вопросам», да и «вопросы», решаемые в таком неформальном коллективе, не только фармацевтики касались. Те же бауманцы пришли в бурный восторг, ознакомившись с возможностями «экспериментального производства опытной фармацевтической фабрики» — и теперь этот «завод» вообще стал работать круглосуточно, а будущие инженеры там много и по своим темам делали.

И однажды на посиделках, когда собравшиеся разношерстные студенты обсуждали «вопросы мирового устройства», Алексей как бы вскользь заметил, что довольно много высказываемых здесь идей реализовать невозможно просто потому, что человек не в состоянии что-то изготовить с требуемой точностью.

— Это ты зря так говоришь, — со снисходительной улыбкой ответил на это замечание бауманец Сережа Барышников. — Сейчас уже начали делать устройства, на которых детали с микронной точностью сделанные устанавливаются.

— А я вовсе не про детали говорю. Вот, у меня, допустим, есть препарат, очень, кстати, в педиатрии востребованный. То есть он сам по себе востребованный, но в педиатрии он не используется потому что его просто произвести невозможно. Там в процессе его изготовления нужно следить за температурой с точностью до десятой доли градуса…

— Вы, врачи, все усложняете, а ведь изготовить датчик, который и сотую, и даже тысячную долю градуса отследить может, вообще не проблема.

— Просто отследить температуру очень просто, но там сложность заключается в том, что температура должна быть разная при разном давлении и… в общем, там порядка двух десятков параметров учитывать нужно. И ведь для каждого параметра датчики сделать не просто, а очень даже просто — но вот рассчитать параметры управления промышленной установкой за разумное время не получается. Пока считаешь, то или давление атмосферное изменится, или вода из крана с другой температурой потечет. Или напряжение в сети… как раз с электричеством там проблем больше всего: и напряжение плавает, и частота.

— То есть лекарство есть, а сделать его возможности нет?

— Есть, только я не знаю как нужные приборы сделать. Я тут почитал книжки разные, думаю, что можно сделать такую электрическую машину, которая сможет с датчиков информацию как-то считывать и автоматически, причем со скоростью света, менять настройки реактора. Тут же теоретически все просто: допустим, ток с датчика увеличился, значит нужно на систему управления так воздействовать, то есть тоже электрически воздействовать, чтобы параметры тут же в норму пришли. У нас на реакторах для производства антибиотиков что-то похожее уже стоит, но там управление идет по одному или по двум параметрам: по температуре и насыщенности кислорода, причем по каждому параметру отдельно. А вот как сделать машину, чтобы она сразу по всем параметрам режим работы подстраивала…

— Наверное, это невозможно, то есть я думаю, что на практике такую машину не сделать, она слишком уж большой окажется.

— И вовсе не большой, смотри, я тут вот какую схемку предложить могу, ведь по сути в реакторе два-три параметра регулироваться должно, просто на разные внешние воздействия реагировать нужно будет с разной силой. Так что если подобрать соответствующие параметры электронных цепей…

— Ну… в принципе такое-то сделать можно. Но тогда под каждый твой реактор нужно будет машину заново проектировать. И для каждого датчика отдельный анализатор придумывать.

— Зачем заново? И зачем для каждого датчика разные? Можно ведь сделать вот этот блочок настраиваемый, сопротивления там переменные поставить с ручками на передней панели, конденсаторы подстроечные…

— А у тебя голова варит! Знаешь что, я еще над этим подумаю, с ребятами посоветуюсь… выглядит-то все интересно, к тому же эту штуку можно будет не только под твои лекарства приспособить…

Алексей Сереже рассказал про аналоговую вычислительную машину, которые он в физическом институте застать успел. И об устройстве которых имел довольно неплохое представление – не досконально, но в целом на электротехнике все же их устройство студентам давали. Правда тогда те же операционные усилители использовались транзисторные, а сейчас…

Насчет «сейчас» он пошел вопрос изучать в ГПНТБ, куда ему уже года три как был предоставлен свободный допуск. В принципе, поскольку научно-техническая библиотека была именно «публичной», в нее можно было и просто «с улицы» придти и записаться, но с допуском там можно было запрашивать и материалы с грифами «ДСП» и даже «секретные» — в зависимости от уровня доступа. А Алексею (и он был практически уверен, что с подачи или Берии, или Абакумова) был предоставлен высший уровень допуска, и он в библиотеке мог вообще что угодно запрашивать. А работали там библиотекари исключительно профессиональные, могли по нескольким ключевым словам литературу подобрать…

На следующей «неформальной» встрече, посвященной празднованию Нового года, он снова встретился с Барышниковым, и тот пожаловался:

— Лёха, мы аналоговый вычислитель сделать смогли, причем сразу четырехканальный. Но ты знаешь, идея твоя оказалась такой же, для какой мы его и разрабатывать стали: нереализуемой на нынешнем уровне развития техники. Качество… точность работы зависит в том числе и от параметров применяемых электронных ламп, а они сами и от температуры зависят, и от напряжения с частотой сети. Сейчас ребята стараются придумать блок питания стабилизированный, но у них в нем тоже минимум пять или шесть ламп предусматривается, у которых тоже параметры плавающие, так что…

— Нужно другим путем идти. Я тут узнал, что в Америке придумали новые приборы под названием «транзисторы», у них никакого накала нет и термоэмиссии нет. И с ними можно легко от зависимости по питанию уйти. Тоже, конечно, повыпендриваться придется, но это уже будет гораздо проще.

— Я что-то такое слышал, но это ж в Америке, у нас такого нет и неизвестно когда будет!

— Сереж, ты же физик? Поговори с ребятами, которые кристаллами занимаются, к нам в компанию их пригласи… ну хоть на вечеринку, мы их за хобот возьмем, расскажем о сияющих перспективах — и они нам все эти транзисторы и сделают!

— Ну да, как же! Там, поди, такое оборудование для изготовления транзисторов потребуется, и с химией… я с ребятами-кристаллографами знаком немного, у них с химиками постоянно по этому поводу война идет тихая.

— Значит и химиков приглашай. А оборудование у нас на экспериментальном производстве сделаем.

— Ну у тебя и замах! Хотя попробовать можно, от нас уж точно не убудет… Да, на мехмате доцент Демидович очень заинтересовался твоей запиской по поводу разработки управляющих алгоритмов. Кира ему показала, у нее какие-то вопросы по математической части были… Сможешь выкроить время к нам в университет подъехать с ним поговорить? Если что, то он может сильно по математической части в твоих разработках помочь…

— А по физике кристаллов?

— Он — точно нет, но я тогда тебя познакомлю с нашими профессорами. Мне кажется, что или ты где-то сильно врешь, или они что-то не знают — но пообщаешься с ними, и тебе… или им удастся много полезного узнать.

В университет Алексей попал уже после окончания зимней сессии, и там ему удалось договориться о проведении «некоторых исследовательских работ». Не сразу это получилось, сначала ему пришлось снова к Пономаренко заглянуть — но с помощью Пантелеймона Кондратьевича «процесс пошел». Причем быстро пошел, насчет отставания Советского Союза от Америки по части радиоаппаратуры товарищ Пономаренко был в курсе, а когда Алексей ему буквально в двух словах рассказал о пользе транзисторов, он ответил просто:

— Партизан, сам же знаешь, мне все эти научные слова понять трудно. Скажи проще: мы с этим американцев догнать сможем?

— Нет, мы их сможем только обогнать, причем лет на десять сразу. Мне тут в голову она идея пришла…

— Ну, идеи к тебе приходят, как я уже привык даже, довольно полезные. А денег на твою идею много потребуется? Потому что избытка…

— Избытка денег всегда будет сильный недостаток, это я знаю. Но по моим прикидкам на экспериментальном производстве придется потратить тысяч сто, не больше — а столько я и из своих премий заплатить могу…

— Ты мне даже слов таких не говори: ишь какой, Рокфеллера из себя строит. Твоя фабрика лекарственная стране уже миллионы… сотни миллионов, наверное, уже дала, так что на очередное развлечение партия тебе денег выделить просто обязана. А что еще?

— А еще — я сам все сделать не смогу, и даже весь мединститут не сможет. Нужно университет подключать, причем даже не столько студентов, сколько профессуру. Потому что там много чего еще просто придумать нужно… даже не так, нужно придуманное придумать как в железо воплотить. Бауманцы железо сделать сумеют, тут у меня и сомнений нет. А вот рассказать им какое именно железо потребуется — тут и физики нужны, и химики.

— Которым ты расскажешь, что делать нужно?

— А что, могу и я рассказать. Вам же рассказал, только вы не поняли потому что не физик и не химик, а они-то точно поймут! В принципе, они все это и так уже знают, но вот как все эти знания в одну кучу собрать и получить из них что-то стране очень нужное…

— А ты это знаешь.

— Я это помню, но не понимаю что именно я помню. А они — точно поймут. А вот как сделать так, чтобы они захотели понять…

— Это уж моей заботой будет. Да, товарищ Сталин велел тебе при случае привет передать и попросил еще четыре дырочки на пиджаке твоем моднявом просверлить: прямо он не сказал, но есть у меня подозрение, что ты успел еще на две премии Сталинских наработать, а еще две… орден Ленина-то не за каждую премию дают? Ладно, я тебя потом поздравлять буду, когда узнаю с чем именно, а пока что ходи заинтригованный. А с университетом я поговорю. Ты бумажки по своим предложениям, как всегда, уже приготовил? Давай их сюда. Знаю я, как ученых заинтересовать…

Александр Николаевич с товарищем Пономаренко вообще-то раньше не сталкивался, но прекрасно знал, что тот курирует в ЦК в том числе и все назначения на ответственные должности, и то, что своим назначением на должность ректора он обязан в том числе и Пантелеймону Кондратьевичу. Поэтому, когда товарищ Пономаренко ему позвонил и сказал, что «им нужно поговорить», он лишь спросил:

— Когда мне нужно к вам подъехать?

— Не нужно, тут вопрос такой… я лучше сам к вам подъеду. Через полчаса удобно будет?

И разговор ректора МГУ с Пантелеймоном Кондратьевичем вышел несколько странным:

— Тут, Александр Николаевич, у нас новая тема проклевывается, а ведет ее студент один, из мединститута. Но сам он с работой не справится, ему помощь нужна, университетских физиков и химиков. Вот тут вкратце написано, что ему от вас нужно…

— Интересно… но я не уверен… хотя вот эту тему я брату подсуну, посмотрим, что он скажет. Но относительно помощи…

— Я вот еще что сказать хочу: помощь ему оказать нужно. Тут такие перспективы открываются…

— А откуда студент-медик может знать о перспективах… тут же физика и химия, причем и физика очень, мне кажется, непростая, а уж химия…

— Этот студент — может. Откуда — спрашивать категорически не стоит, но насчет знаний… По физике сказать не могу, я в ней и не разбираюсь почти, а вот по химии — это он почти все новые лекарства придумал. То есть не сами лекарства, хотя про некоторые тоже вроде до него никто и не слышал, а как их делать. То есть по химии… вы же органической химией вроде занимаетесь? Так вот по этой самой химии вы с ним точно общий язык найдете. Об одном хочу предупредить: он немножко… странный, поэтому спрашивать его откуда он все это знает, категорически не рекомендуется. Врачи… другие врачи, очень хорошие специалисты, говорят, что от таких расспросов он просто спятить может. Поэтому когда он ко мне со своими изобретениями приходит, я его даже не спрашиваю зачем это нужно, а стараюсь его запросы удовлетворить. Причем с санкции лично Иосифа Виссарионовича. И вы постарайтесь, а насчет финансирования всех этих работ не беспокойтесь, со всем вопросами просто мне звоните, я вам это финансирование обеспечу.

— Даже так? Тут же… я даже примерно не могу сказать, сколько денег может потребоваться.

— И не говорите, а скажете потом, когда по каждой части станет понятно сколько нужно. Я думаю, что вам стоит сначала составить общую программу работ, людей назначить — а когда станет понятно, кто какую работу выполнить в принципе сможет, я ему скажу и он приедет уже предметно все обсудить. С конкретными людьми…

Андрей Николаевич Несмеянов по просьбе брата согласился поговорить со «студентом-медиком», но, скорее, лишь для того, чтобы придумать веский повод отказаться от предлагаемой работы. Потому что ректору и без того приходилось буквально на части разрываться, одна постройка новых зданий университета требовала огромных организационных усилий. А ведь ни учебную, ни научную работу никто в университете не отменял, так что сразу четыре новых научных работы могли очень серьезно помешать основной деятельности «главного университета страны». И поэтому в разговоре с несколько странным визитером он сразу «зашел с козырей»:

— Вы, Алексей… Павлович, хотя бы примерно представляете, насколько предлагаемые вами исследования сложны? Хотя правильнее было бы их назвать невыполнимыми, ведь у вас указываются такие требования по чистоте веществ…

— Ну почему же невыполнимыми? По кремнию чистота требуется всего в шесть девяток…

— Всего⁈ Да вы представляете себе, что это означает? Я же не говорю, что такой чистоты по любому веществу достичь практически невозможно, ну не умеет химия такие чистые вещества создавать!

— Вот тут вы все же ошибаетесь, химия и на такое очень даже способна. Я, между прочим, второй орден Ленина получил за то, что разработал технологию получения графита с чистотой в восемь девяток, а тут всего-то шесть нужно.

— У вас… два ордена Ленина?

— Уже три, но не в этом дело. Смотрите сами: американцы свои транзисторы делают из германия с чистотой всего в две девятки, и поэтому у них эти транзисторы получаются… хреновыми они получаются. А даже если использовать пять девяток… даже четыре, то можно делать транзисторы не точечные, а планарные, так как шансов наткнуться на крупную дислокацию будет крайне мало. Пять девяток позволят изготавливать транзисторы уже не управляющие, а силовые: вероятность пробоя тоже на два порядка упадет. А кремний позволит их использовать на напряжениях в сотни вольт и токах в десятки ампер…

— То есть вы знаете, как получить кремний такой чистоты…

— Знаю, теоретически знаю. И даже знаю, как получить кремний такой в виде монокристалла. Но опять-таки — чисто теоретически. Нужно будет продумать… дофига всякого разного, но для продумывания — и для проведения экспериментов нужны и очень хорошие химики, и физики не из последних. Я, откровенно говоря, хотел товарища Семенова к этой работе как-то подключить, но это уже вне моих полномочий, тут уж ваш брат решать должен…

— Ну… — Андрей Николаевич чуть более внимательно проглядел предоставленную ему «пояснительную записку», — принципиальных возражений по предлагаемому способу я пока найти не могу. Но… вот тут вы пишите, что монокристалл должен быть равномерно насыщен фосфором. Как вы себе представляете такое насыщение? Ведь при такой плавке любые примеси будут удаляться из кристалла?

— А потом мы абсолютно чистый кристаллический кремний сунем в атомный котел. Кремний превратится в фосфор, причем равномерно по объему кристалла.

— И кристалл сам станет радиоактивным.

— Ненадолго, очень ненадолго. Так как там период полураспада составляет часы, то уже через неделю вы эту радиоактивность даже обнаружить будете не в состоянии.

— Вы даже про радиоизотопы что-то знаете? Так, Алексей… какого хрена вы вообще в медицинском делаете? Вам нужно в университет, на химфак, причем, возможно, не студентом, а сразу преподавателем…

— Андрей Николаевич, я знаю, зачем я учусь на врача. И мне вся вот эта фигня нужна лишь для того, чтобы людей было проще лечить и лечить их лучше.

— Радиохимия чтобы лучше лечить людей?

— Да. Дайте мне радиоактивный кобальт — и я смогу людей вылечить от многих форм рака. Причем быстро и, главное, безболезненно…

— Я… я понял. Так, заканчиваем этот разговор. Вставайте, пойдемте к Николаю Николаевичу и там уже поговорим более предметно. Тему вашу я, конечно же, беру, но одному мне ее просто не поднять, а вот если вы и ему все так же… доступно объяснить все сможете… Ну что сидите, пошли, он сегодня здесь и пока не ушел, мы должны его отловить…

С Николаем Николаевичем разговор получился очень короткий: тот выслушал Алексея, быстро (но внимательно) прочитал постановку задачи:

— Молодой человек, сам я вам тут помочь не смогу. Но если вы сможете подъехать завтра, то я приглашу несколько аспирантов, которые помочь уже смогут: тема весьма интересная, и им такую работу поручить было бы крайне полезно. Вы, как я понимаю, точно знаете, что вам нужно, а когда узнают и они… вы же сможете ответить на некоторые вопросы?

— Хорошо, я приеду.

— Часов в одиннадцать вас устроит? Значит договорились, а заодно и я послушаю, чем молодежь нынче живет. Потому что, как я вижу, живет она очень интересно…

На следующий день Алексей очень подробно рассказал Семенову и четырем приглашенным Николаем Николаевичем товарищам все, что он знал о производстве полупроводниковых приборов. То есть не все, конечно, а именно «основы производства» в части планарных МОП-приборов, вызвав у собеседников неподдельный интерес. И он даже внимания не обратил на то, что ни один из них не поинтересовался «а откуда он все знает». Скорее всего, просто к такому положению дел привык. А заодно он отдал Семенову и один экземпляр когда-то воспроизведенного «по памяти» справочника по сплавам и керамическим материалам: все же при изготовлении чистого кремния и оборудование должно быть «достаточно чистым».

И на этом его непосредственное участие в полупроводниковой программе закончилось: теперь заниматься ей стали люди весьма грамотные, способные сами до многих вещей догадаться. Или вынужденные догадываться: все же Лаврентий Павлович довольно внимательно следил за «партизаном Херовым», буквально пригоршнями таскавшим для страны новые — и самые разнообразные — изобретения, поэтому и товарища Семенова, и всех остальных «причастных» уже предупредили насчет абсолютного запрета интересоваться у парня «источниками информации». А еще им сообщили, что парень «рассказывает всё, что знает, а если чего-то не рассказывает, то он этого не знает и спрашивать его бесполезно». Так что весенний семестр у Алексея начался без необходимости отвлекаться на «всякую ерунду».

Он и не отвлекался, продолжая «практиковаться» в районной детской поликлинике и усердно осваивая новые знания. А вот с «новыми изобретениями» стало несколько сложнее: «экспериментальное производство опытного завода» как раз за время зимних каникул переехало в район деревни Нагатино, по дороге переименовавшись в «Завод фармацевтического оборудования». Не очень и далеко, но добираться до него «своим ходом» стало очень непросто. Поэтому Алексей решил заняться тем, что не требует для производства какого-то особо сложного оборудования, и для начала синтезировал простенький ветеринарный препарат на основе пенициллина. Этот препарат, насколько он помнил, довольно активно применяли в США в начале двадцать первого века, а вот в Европейском Союзе он был почему-то запрещен, и Алексею стало интересно, был ли этот запрет как-то связан с остаточными количествами антибиотика в мясе или яйцах или это случалось «по политическим мотивам». Но как «швейцарский фармацевт» он знал лишь о факте запрета — а вот для чего этот препарат использовался, он был не в курсе. То есть не знал, применялся ли он для животных или для птицы, да и про дозировки не имел ни малейшего понятия. Но то, что какие-то болезни животных препарат даже не излечивает, а предотвращает, он был в курсе — и о подготовке методик его применения сумел договориться с институтом ветеринарии.

Забавно договоренность проходила: его там сначала и слушать не захотели. Но когда он сказал, что препарат требуется испытать и все нужные методики разработать, а он этим заниматься не может и не хочет, то ситуации мгновенно развернулась на сто восемьдесят градусов. Что Алексею было понятно: одно дело просто «подтвердить применимость» — тут тебе ни славы, ни премий. И другое дело — выступить автором методики лечения животных, за что пряники могли обломиться исключительно серьезные.

Пенициллин в ветеринарии уже применялся, но в основном с крупными животными, причем уже больными: его все же колоть требовалось, но новый препарат, хотя и был раза в три менее губительным для микробов, противно не вонял и на вкус мерзким не казался, поэтому его вроде бы можно было добавлять скотине в пищу или даже в питье, что давало ветеринарам много новых возможностей — однако они Алексея не разочаровали. То есть они даже отказались «руку протянуть за пряниками», и пришлось парню лично отвезти партию препарата в ветлабораторию. Которая размещалась в здании рядом с Птичьим рынком…

Выбрав пару свободных часов, он заехал в лабораторию с коробкой, но встретившаяся ему там женщина сообщила, что подписывать накладную нужно у начальника, и только после этого она коробку заберет. А когда Алексей поднялся на второй этаж и зашел в дверь с табличкой «Заведующий лабораторией», он увидел там знакомую личность, напряженно, одним пальцем что-то печатающую на машинке.

— Привет, Сона, а ты что тут делаешь?

— Я-то тут работаю, а ты что делаешь?

— Мне накладную нужно у начальника вашего подписать.

— Тогда садись и жди, он на обед ушел. И сиди тихо: мне тут еще печатать и печатать, а если собьюсь, то все придется переделывать.

— А что печатаешь?

— Да характеристику, их нужно только в печатном виде куда-то сдавать, а у нас никто на машинке не умеет. А у меня сейчас дел нет, вот меня печатать и послали.

— Давай я напечатаю, я умею.

— Точно умеешь? Тогда садись!

Через пару минут девушка, взяв отпечатанный лист (там и было то меньше страницы текста), с долей ехидства в голосе поинтересовалась:

— Это ты специально сделал?

— Что «специально»?

— Напечатал «характеристика на страшного научного сотрудника»?

— Извини, ошибся… машинка незнакомая. Но это же не на бланке, я сейчас перепечатаю.

— Ага, ошибся он… ты это специально сделал, чтобы меня потом взгрели.

— Говорю же: ошибся. И готов вину тут же искупить: приглашаю тебя в кино. Только я не знаю, что в «Иллюзионе» идет.

— Нет, мне после работы нужно будет домой ехать, а это далеко. Но если ты всерьез извиняться решил, что можешь меня в воскресенье в кино сводить. Запиши телефон домашний…

— У тебя и телефон дома есть? Отлично…

— Отец же на автобазе работает, и соседи тоже, а их часто вызывают… вызывали на работу хоть ночью, хоть в выходной. Но ты ночью не звони!

— Договорились, в воскресенье жди звонка. А где ты хоть живешь-то? Это я спрашиваю, чтобы на сеанс билеты взять заранее и чтобы ты не опоздала. И кинотеатр поближе к тебе выбрать…

Глава 22

На самом деле Алексею стало просто жаль эту шестнадцатилетнюю девчонку, все же мужчина в возрасте за семьдесят к таким относится почти как к правнучкам. А жаль ее было потому, что еще когда Сона принесла ему деньги, она — правда, после того, как они вышли из кинотеатра — все же рассказала, почему на самом деле это затянулось так надолго: пока она трудилась «в поле», отец, работавший водителем на автобазе, устроил аварию, и ОРУД лишил его водительских прав — и хорошо, что лишь «на время». Начальство перевело «на год» в слесари в гараже, а суд постановил, что он обязан выплатить нанесенный ущерб. Так что у него мало что зарплата уменьшилась почти что вдвое, так еще и треть бухгалтерия из нее вычитала, а младший брат за лето сильно вырос, ему пришлось к началу учебного года новую форму покупать и новую обувь — так что родители не только все накопленные деньги потратили, так еще и занять им пришлось изрядно — и вся зарплата девушки ушла в семейный бюджет. Так что даже посещение кино стало для нее на долгое время роскошью практически недоступной…

Но с работой ей все же хоть немного, но повезло: ее взяли лаборантом в ветлабораторию. Зарплата, конечно, была весьма скромная, но Сона благодаря своей работе сильно помогала семье решить проблемы питания: в лаборатории постоянно проводились испытания различных ветеринарных препаратов и «новых кормовых добавок» на цыплятах — на одномесячных цыплятах. Которых через месяц-полтора забивали и изучали на предмет съедобности получившегося в результате мяса. И почему-то чаще всего мясо оказывалось совершенно несъедобным (почему в лаборатории почти год пытались кормить кур ДДТ, каждый раз получая все тот же «отрицательный» результат, Алексей так и не понял), и тушки подопытных кур просто сжигались в специальной печи. Но вместе с каждой «подопытной» партией цыплят рядом в тех же условиях выращивалась и «контрольная группа», которой всякие гадости в корм не добавляли — и вот этих птиц лаборантки честно делили между собой. Так что девушка раз в неделю или в две приносила домой до десятка цыплят. Худосочных (курица в два месяца обычно и до размеров голубя не вырастала), но все же вполне съедобных.

Завлаб на такое «нарушение трудовой дисциплины» не то что сквозь пальцы смотрел, он даже отдал всем трем лаборанткам негласное распоряжение «всех контрольных в теплое время года сразу не забивать чтобы мясо не протухло». Потому что был он мужиком умным и заботливым. Хорошо понимающим, что на зарплату в сто шестьдесят рублей женщины без такой «подкормки» просто не выживут. И он внимательно следил, чтобы лаборантки «несъедобную живность» все же не забирали.

Еще пару раз в лаборатории с кроликами эксперименты ставили, но кролики Соне «не понравились». Не потому что мясо оказалось невкусным, а потому, что их было просто мало — а вот цыплят было много. Но девушка, хотя и со смехом, пожаловалась Алексею, когда он проводил ее домой после фильма, что с птицей тоже хлопот у нее многовато получается, так как ей — самой младшей и неумелой — поручали работу по общипыванию этих цыплят, а это было довольно утомительно.

Алексей подумал, вспомнил когда-то увиденный на ютубе клип о том, как из старой стиральной машины какие-то сельские умельцы изготовили машину «для общипывания курей» и решил, что для решения проблемы съездить на новенький завод по изготовлению специальной (и сугубо фармацевтической) техники можно и на такси. Съездил, объяснил рабочим, что он хочет увидеть в результате — и в конце апреля снова заехал на завод за уже готовым агрегатом. Там он взял развозной оршанский фургончик (на заводе все, включая директора, считали его «начальником» и возражать не стали) и поехал в ветлабораторию, привезя туда «новейшую перьевыколачивательную машину». Формально он это проделал «в рамках договора о совместной работе» с лабораторией, а завлабу он, показав агрегат в работе, предложил подать заявку на изобретение от своего имени: уж больно понравилась ему забота этого мужика с двумя военными орденами на груди о своих сотрудниках. В результате он узнал много совершенно ему не знакомых ранее идиоматических выражений, но в конце концов (в качестве довода приведя тот простой факт, что другого способа объяснить, откуда и зачем такой агрегат появился в лаборатории, не видно), он договорился о «совместной заявке». А приберегаемый в качестве «крайней меры» аргумент о том, что у него — уже четырежды лауреата Сталинской премии — некоторый недостаток «изобретательских» выплат не приведет к появлению невосполнимой дыры в семейном бюджете, использовать даже не пришлось…

Машину Алексей в лабораторию привез, выбрав самый лучший момент, как раз когда очередная партия «контрольных цыплят» пошла под нож. А в результате оказалось, что Сона — которую в лаборатории на этот день «назначили куроощипывательницей», оказалась еще до обеда совершенно свободной и начальник ее отпустил после обеда. То есть «отпустил погулять где-нибудь»: цыплят лаборантки обычно делили уже после того, как все «научные работники» уже по домам расходились — и Алексей был буквально вынужден снова сводить Сону в кино. В «Иллюзион», который был ближайшим к лаборатории, и где показывали новый фильм под названием «Алитет уходит в горы». Точнее, ему Сона предложила сходить в кино в ожидании цыплят, так как «днем билет стоит всего рубль, а у нее рубль есть, и даже два рубля есть!» Понятно, что билеты все же Алексей сам купил, так как ему тоже было интересно это кино посмотреть.

Алексей Павлович о таком фильме даже и не слышал, точнее «что-то слышал», но кроме названия ничего о нем вспомнить так и не смог — поэтому кино посмотрел с удовольствием. А после фильма вернулся в лабораторию, отвез Сону с готовыми цыплятами домой (ведь с Таганки до Нагатино дорога как раз мимо Красносельской, где жила девушка, и проходит… почти мимо), и вернулся к своим делам. То есть на следующий день он с недовольным видом объяснял в деканате, по какой такой причине пропустил «очень важное занятие», затем бегал за преподавателями, договариваясь о том, где и когда он сможет все же пройти «пропущенную практику» — в общем, жил полноценной студенческой жизнью.

И жизнь эта била ключом, а времени на подготовку ко всем зачетам и экзаменам Алексею хватало с огромным трудом — так что пришлось снова вспомнить навыки высыпания за четыре часа в сутки. Которым его очень неплохо обучили в свое время в центре интенсивного обучении академии Дзержинского, но теперь — скорее всего из-за того, что «организм был молодой», это у него получалось гораздо легче, и к началу зачетной сессии он не только не вымотался, а наоборот, чувствовал изрядный прилив сил. И сессию он прошел успешно, всего лишь один предмет пришлось пересдавать — да и то лишь потому, что «зачет с оценкой» мог повлиять на стипендию и он решил по нему обязательно получить отличную отметку. Преподаватели тоже обратили внимание на старательность «студента Воронова» и сессия уже экзаменационная для него прошла гораздо легче.

А еще во время сессии случилась еще одна неожиданность: Сона, специально приехав в общежитие, пригласила его к себе «на день рождения». Правда, обоснование этого приглашения Алексея слегка позабавило:

— Та хоть поешь нормально, я много чего вкусного наготовлю. А если ты придешь, то Ленка обзавидуется… да и Мишка, надеюсь, перестанет за мной волочиться.

— А Мишка — это кто? И Ленка…

— Ленку ты видел, это одноклассница, мы с ней вместе из Астрахани ехали. А Мишка — это сосед с третьего этажа, парень вообще-то неплохой, но если честно, то надоел. Вдобавок, по нему Машка сохнет, а он… Приезжай, а? Я на самом деле умею очень вкусно готовить…

— А почему ты именно меня решила позвать? Мы же с тобой раза три всего встречались, почти случайно.

— Почему-почему… мне просто некого больше приглашать. То есть из парней некого, чтобы Мишку уж точно отвадить…

«Старые привычки» похоже сыграли с Алексеем плохую шутку: пораскинув мозгами он не придумал ничего иного, как подарить девушке какую-нибудь безделушку. И нашел в обычном галантерейном магазине, в отделе, где продавались пуговицы и нитки, простенький серебряный перстенек, украшенный россыпью маленьких камешков. То есть взглянув на цену, парень решил, что стекляшками — но так как раньше здесь он по ювелиркам как-то не шастал, то не сообразил, что серебряные украшения пока продаются по цене мало отличающейся от украшений из какого-нибудь мельхиора. Ну это если просто серебряные, а тот перстень, который он приобрел в качестве подарка, был не со стекляшками, а с настоящими камнями. Хотя все же не с бриллиантами, а с топазами и сапфирами. Но все же с маленькими топазами и сапфирами…

Еще он в подарок принес торт — настоящий «Киевский», которые привозились из Киева и продавались возле Киевского вокзала, что тоже на собравшуюся молодежь произвело сильное впечатление. Но в целом праздник Алексею понравился, особенно тем, как вела себя «молодежь»: как-то очень спокойно и без выпендрежа.

А спустя всего четыре дня, восемнадцатого июня, Алексея после сдачи последнего экзамена «срочно вызвали» в деканат, где он с огромным удивлением увидел товарища Абакумова. Однако Виктор Семенович даже вида не подал, что он с парнем раньше был знаком и сразу перешел к делу:

— Алексей… Павлович? Насколько нам известно, вы обладаете очень хорошими навыками в хирургии…

— Боюсь, что вас неверно проинформировали.

— Нас проинформировали, что вы очень хорошо разбираетесь в одной, прямо скажем, довольно узкой области этой хирургии, то есть что вы имеете громадный опыт работы с пулевыми ранениями.

— Ну, с пулевыми — да. Но даже в еще более узкой области: у меня есть опыт работы с пулевыми ранениями верхних конечностей… проще говоря, с ранами рук.

— К сожалению, там и таких ран ожидается слишком много, а опрошенные нами врачи говорят, что вы умеете их лечить чуть ли не лучше всех.

— Там — это где?

— В Корее. Клика Ли Сын Мана начала войну, и мы должны помочь братскому корейскому народу одержать в этой войне победу. И, конечно, постараться минимизировать потери. Поэтому мы просим… мы приглашаем вас оказать… методическую помощь нашим и корейских хирургам, в госпитале Хабаровска или во Владивостоке. Если вы согласны, то отправляйтесь как можно скорее. Мы можем вас отправить туда даже сегодня.

— Если туда ехать почти две недели, то один день роли не играет.

— Полетите самолетом. Он уже ждет в Монино, так что…

— Значит, едем в Монино. Надеюсь, смену белья мне там выдадут.

По пути на аэродром Алексей поинтересовался:

— А что там на самом-то деле случилось?

— Как это «на самом деле»? Война там началась.

— А кто ее, собственно, начал-то?

— Лично я думаю, что американцы. Ночью… прошлой ночью в очередной раз диверсионный отряд южан попытался прорваться в Пхеньяну, но уже не десятком человек с автоматами, а минимум ротой, причем с пулеметами и даже с минометами. И товарищ Ким решил, что дальше терпеть такие провокации он не намерен. Плохо, что нас он о своем решении не предупредил…

— Понятно. Но у меня есть опыт полевой хирургии, в Хабаровске и даже во Владивостоке от меня пользы будет ноль, так что лучше мне сразу в Пхеньян лететь. А вообще по ситуации… если вас интересует мое мнение…

— Меня — интересует.

— Киму надо помочь, причем всерьез так помочь. Для начала было бы неплохо ему предоставить пулеметы РПВД, тысяч десять, если у нас столько найдется.

— Найдется, но… зачем?

— Чтобы войскам Кима легче наступалось, чтобы они успели очистить Корею до того, как американцы спохватятся и введут свои войска. И вообще давать им столько оружия, сколько они… сколько мы туда доставить успеем. Ну и наших… консультантов, военных советников… особенно летчиков и, пожалуй, танкистов бурятской национальности. С самолетами и танками, понятное дело…

— Вы предлагаете развязать войну с Америкой?

— Нет, я предлагаю сделать так, чтобы у американцев не было ни повода, ни желания, ни даже возможности начать войну с нами. Сейчас янки заняты сохранением Гоминьдана на Тайване, до Кореи у них руки могут дойти где-то через месяц-полтора, а то и через два — и если к этому времени товарищ Ким окончательно Корею от буржуев очистит, то американцам будет попросту негде в войну влезать.

— Забавный ты человек, партизан Херов, — усмехнулся Виктор Семенович. — а ты уверен, что если товарищ Ким к победе быстро приблизится, то американцы не жахнут атомной бомбой?

— Не то чтобы я такого поворота не опасаюсь, но… надо будет допустить утечку, чтобы янки как бы случайно узнали что в таком случае их база на Окинаве превратится в радиоактивную пустыню. Ведь у нас атомных бомб всяко не меньше, чем у них.

— Меньше, к сожалению гораздо меньше, и мне кажется что ты…

— Надо сделать так, чтобы американцам стало известно что у нас их уже больше. Причем так известно, чтобы у них штаны от радости потяжелели.

— Это как?

— Это так: чтобы у них полные штаны дерьма оказались в результате непроизвольной дефекации.

— Это-то я понял… то есть намек твой. А вот как страх такой вызвать… на самом-то деле по нашим данным по числу зарядов мы все же сильно отстаем.

— Значит, нужно мощностью брать. Провести испытание, килотонн так на пятьсот или даже на мегатонну…

— Тебе бы физику подучить, не нес бы пургу.

— Ну хорошо… — Алексей замолк и стал просто разглядывать пролетавшую дорогу. А затем достал из сумки тетрадь с лекциями и стал в ней что-то записывать. Товарищ Абакумов, думая, что парень размышляет о грядущей работе хирургом, постарался ему не мешать. А когда Виктор Семенович проводил парня к трапу самолета, тот протянул ему вырванный из тетради листок:

— Передайте это Лаврентию Павловичу, пусть он подумает, кому это дальше отдать — но я думаю, что лучше Курчатову и Харитону — но только им. Помните мою просьбу насчет неизвестных людей? Постарайтесь Андрея Сахарова под любым предлогом из проекта убрать, а лучше вообще прикопайте его потихоньку где-нибудь под кустиком: он — сволочь и предатель. А здесь, — Алексей показал на тетрадный листок, — бомба мощностью в мегатонну и больше, Курчатов разберется, как ее быстро собрать.

— А откуда… — растерянно начал было Виктор Семенович.

— Я же уже говорил: мертвые знают больше живых. Я — знаю, но меня к этому делу привлекать смысла нет совсем: на бумажке изложено вообще всё, что мне об этом известно. Ладно, вы договорились о том, куда мне лететь?

— Да, полетишь в Пхеньян… Только, партизан, ты там все же поосторожнее. Нам еще многое из… знаний мертвых пригодиться может. А раз ты у нас один такой… Успеха! А Лаврентий Павлович бумажку твою уже через час прочитает, обещаю.

В голове у сидящего в кабине самолета Алексея почему-то в голове крутились слова когда-то популярной песни: «Паровоз — хорошо! Пароход — хорошо! Самолёт — ничего. А олени лучше!» Наверное потому, что даже самолетом до Пхеньяна было добираться почти двое суток. В том числе и потому, что прямой рейс на бомбардировщике Ту-4 в Корею никто разрешать не собирался уже по «политическим мотивам»…

Уже поздней ночью на совещании в Кремле Иосиф Виссарионович поинтересовался:

— И что товарищ Ким ответил на наши предложения?

— Помощь оружием он примет с радостью, — ответил товарищ Абакумов. — И наши военные советники… он готов их принять в любых количествах. А насчет простых солдат… у него, оказывается, уже есть предварительная договоренность с товарищем Мао, и исходя из этого мне кажется, что передача в Корею пулеметов, о которых упомянул этот партизан, была бы несколько… несвоевременной. Я не убежден в том, что передавать уже Китаю наше лучшее стрелковое оружие…

— А мне замечание товарища Воронова насчет того, что товарищу Киму нужно успеть победить до того, как проснутся американцы, нравится. Пулеметы мы еще наделаем, а вот время — времени у нас… у товарища Кима крайне мало. И если пулеметы помогут это время хоть немного выиграть… Сколько штук мы можем передать корейской армии в ближайшую неделю?

— Если передавать из штатных запасов расположенных на Дальнем Востоке наших частей, то предлагаемые Вороновым десять тысяч мы как раз за неделю и передадим. И тогда стоит всерьез уже подумать и о предоставлении им карабинов Симонова, чтобы не создавать проблемы с различными патронами. Но в любом варианте тут возникнет проблема с обучением корейских бойцов…

— А повнимательнее отнестись к замечанию этого партизана о бойцах, как вы сообщили, бурятской национальности? У нас в стране есть весьма неплохо подготовленные части войск НКВД, у которых большую часть бойцов составляют представители Узбекистана…

— Думаю, что с пулеметчиками мы в течение нескольких дней проблему решим, — мгновенно откликнулся Виктор Семенович, что же касается передислокации этих бойцов…

— Ли-2, — подал с места голос Лаврентий Павлович, — мы в состоянии направить на перевозку людей до тысячи самолетов, и с ними за примерно двое суток доставить во Владивосток…

— Я займусь этим вопросом, — тут же отреагировал Николай Александрович Булганин. — И мне кажется, что выделить еще сотню самолетов для перевозки людей в Пхеньян было бы целесообразно.

— Думаю, там хватит и пары десятков машин, хотя бы потому, что в Пхеньяне аэродром вряд ли больше бортов принять сможет. Но замечание правильное, и нужно будет направить на аэродромы наших специалистов. Корея небольшая, железнодорожная сеть там… достаточная, так что если мы сможем изыскать какие-то иные пути перевозки техники и людей…

— Товарищ Мао готов предоставить свои возможности…

— Задачи всем понятны? На этом, я думаю, закончим… на сегодня. А вы, Лаврентий Павлович, задержитесь еще минут на пятнадцать.

Когда все остальные вышли и Сталин с Берией остались вдвоем. Иосиф Виссарионович задал последнему единственный вопрос:

— А по этой записке что-то есть?

— Я, как попросил Воронов, передал ее на рассмотрение товарищу Курчатову, но тот при первом прочтении сказал, что пока ничего не понятно. И обещал немедленно, как только он разберется в написанном, мне сообщить. Скорее всего это будет уже завтра… то есть я на это надеюсь. Уж больно глаза у Игоря Васильевича при чтении записки были… горящими.

— Ну что же, это обнадеживает. А вернуть Воронова обратно…

— Вероятно, особого смысла в этом нет. Он всегда предупреждает, когда сообщает именно все, что ему известно. То есть больше, чем в этой записке было, из него не вытянуть…

Алексей приземлился в Пхеньяне уже поздно вечером (по местному времени вечером), и на аэродроме его уже встретили врачи из военного госпиталя и два переводчика из советского посольства. Из Владивостока он прилетел на довольно обшарпанном Ли-2 и при перелете попал в сильную болтанку, так что вид у него после посадки был довольно бледный. А вот у Лаврентия Павловича этим утром вид был просто разъяренным: вчера товарищ Курчатов сообщил ему, что «предложения, изложенные в предоставленной записке, выглядят обнадеживающими, однако на то, чтобы произвести указанное обогащение, по самым оптимистичным прикидкам может потребоваться не менее полугода». То есть замечание Воронова о том, что «изделие можно будет продемонстрировать врагам хоть через месяц» оказалось пустым трепом. Но в целом Игорь Васильевич саму идею оценил очень высоко.

А ярость товарища Берии вызвала телеграмма, отправленная Вороновым перед вылетом из Владивостока: «забыл сказать что центнер третьего с восемьюдесятью процентами шестого дядя Игорь может взять у меня в общаге под кроватью». И там специально посланные люди действительно нашли два больших деревянных ящика с брусками металла, завернутых в густо промасленную бумагу…

Иосифу Виссарионовичу Лаврентий Павлович доложил об этом на специально созванном по этому поводу совещании где-то в час дня, на что Сталин, глубоко затянувшись, как-то философски заметил:

— Он не забыл, он все это хорошо помнил, причем давно помнил. Но, я думаю, он очень не хотел, чтобы мы не пустили его в Корею. Наверное, не надо товарища Воронова за это наказывать… пока. А когда он вернется…

— Если вернется, там же, бывает, и стреляют, и даже бомбы кидают… — угрюмо отозвался Лаврентий Павлович.

— Когда он вернется, мы с ним об этом и поговорим.

— Я понял, Иосиф Виссарионович. Он вернется.

— Хорошо, а теперь, я думаю, пора пригласить и товарищей физиков. И у них уже уточнить, какой эффект даст этот центнер металла…

С аэродрома Алексей сразу направился в госпиталь. В том числе и потому, что ему и жилье прямо в госпитале приготовили. А слегка очухавшись в машине он, после того как сопровождающие товарищи показали ему комнату и приготовленные для него вещи, в сопровождении корейского врача (специально подобранного, со знание русского языка), пошел осмотреть операционные. В которых, несмотря на довольно позднее время, шли операции. С разрешения врача-корейца он зашел и на операции посмотреть, причем ничего особо интересного он там не увидел: все же работали «братские коллеги» весьма профессионально.

Очень даже профессионально, но вот чаще всего, как понял попаданец, серьезно помочь раненым они не могли. И не потому, что профессионализма у них не хватало, а просто потому, что «поздно было»: время, которое потребовалось для перевозки раненого в госпиталь, было потеряно безвозвратно — и это его очень сильно опечалило. Но печалило это Алексея недолго, уже почти ночью в госпиталь заглянул товарищ, с которым Алексей очень сильно захотел уже поговорить. То есть он это захотел еще летя на бомбардировщике из Иркутска в Хабаровск, а при наблюдении за местными хирургами захотел этого уже очень сильно — а если чего-то очень хочешь, то чаще всего желание сбывается. Точнее, сбывается все же иногда, но о том, что что-то не сбылось, люди обычно быстро забывают: все же хорошее лучше запоминается. Так что Алексею «просто повезло», и он даже сумел поговорить с товарищем Ким Ирсеном. Будущий Великий Вождь и Солнце Нации пока был человеком вполне, по мнению Алексея, адекватным. Разговор с ним растянулся почти на полтора часа, и в конце товарищ Ким к предложению Алексея перевести его в какой-нибудь полевой госпиталь отнесся с пониманием. А так же пообещал достать для него «нормальную снайперскую винтовку».

А еще товарищ Ким был человеком слова. То есть винтовку Алексею на следующее утро все же не поднесли ни на блюдечке с требуемой каемочкой, ни как-либо иначе — но ту, которую попросил Алексей, быстро достать было просто невозможно. А вот автомобиль, который должен был перевезти его в полевой госпиталь, расположенный в только что освобожденном Сеуле, Алексея ждал у дверей госпиталя еще до того, как он проснулся. Автомобиль с водителем и четырьмя солдатами из «личной гвардии» товарища Кима, и все они прекрасно говорили по-русски. А на переднем сидении, рядом с водителем, восседал лично товарищ Ким…

Глава 23

На замечание Алексея о том, что руководителю государства не стоит ехать на фронт, Ирсен спокойно ответил:

— В этом вы правы, и я вас провожу только до моего штаба, там вас ждет еще несколько солдат, хорошо знающих русский язык. Но вы были правы вчера и в том, что времени мы терять не имеем права, поэтому я решил с вами как раз по дороге и поговорить. А врачи, которые вас поймут, уже в Сеуле. Итак, не будем терять времени: расскажите мне чуть поподробнее о привлечении сил товарища Мао…

Короткий получился разговор, а затем уже две машины с солдатами отправились в Сеул, откуда вечером Алексей выехал уже непосредственно к линии фронта. Товарищ Ким действительно хорошо умел выполнять обещание: в полевые госпиталя, следующие непосредственно за передовыми частями северокорейской армии, действительно было направлено несколько десятков хирургов обученных в Советском Союзе. Но Алексей был вынужден констатировать, что врачей обучили очень неплохо — однако особенности именно полевой хирургии они себе представляли очень неважно, и следующие две недели он, переезжая из одного госпиталя в другой, снова и снова объяснял корейским коллегам:

— Ну постарайтесь запомнить: вы не должны заниматься излечением раненых бойцов, ваша работа заключается лишь в том, чтобы не дать бойцу умереть и подготовить его к транспортировке в нормальный госпиталь в тылу, причем в таком виде, чтобы уже тыловые хирурги могли раненого спокойно и, главное, уверенно вылечить. Здесь, на передовой, у вас просто нет времени на то, чтобы делать сложные операции — так и не занимайтесь этим! Я уверен, что многие из вас в состоянии такие операции выполнить — но тогда вы просто слишком сильно устанете и когда поток раненых, например, при наступлении на сильно укрепленные вражеские позиции, резко вырастет, то вы окажетесь просто не в состоянии всем им помочь.

— То есть вы предлагаете нам не оказывать раненым необходимую помощь? — с недобрым прищуром поинтересовался один из корейских хирургов.

— Я предлагаю оказывать лишь минимально необходимую помощь. Достаточную для того, чтобы раненого можно было перевезти в нормальный тыловой госпиталь, где за ним в спокойной обстановке будут ухаживать в том числе и люди с медицинским опытом, но не имеющие возможности работать на фронте. В большом госпитале в тылу даже медиков на каждого раненого потребуется меньше, чем в поле, ведь у нас тут поток раненых прерывистый и изрядную часть времени мы простаиваем, работая с огромной перегрузкой лишь малую часть имеющегося у нас времени. А там, куда раненых привозят со всех фронтов, нагрузка на врачей и младший персонал просто более равномерная, и они там без перенапряжения смогут оказать помощь гораздо большему числу бойцов. Но в любом случае наша задача тут — обеспечить, чтобы раненые могли до тылового госпиталя добраться без фатальных последствий. И поэтому… вот, смотрите: парню пулей раздробило кость. Так вот, мы не должны эту раздробленную кость пытаться даже соединить, в тылу это сделают и без нас. Причем сделают лучше просто потому, что там обстановка спокойная. А мы… мы сейчас… вот, смотрите, мы сейчас сделаем так, чтобы он не истекал кровью и не получил вторичного заражения… а вот эту шину поставим чтобы он при транспортировке на машине по неровным дорогам болевой шок не заработал… всё. Дальше уже не наше дело, у нас в предбаннике еще куча раненых в очереди.

— Но мы могли бы…

— Да, мы могли бы потратить на него еще полчаса, но у нас нет этого получаса! Там другие раненые…

— Легкораненые…

— А вот того мы не знаем. Да, возможно у того парня просто царапина, а возможно… ну что я говорил: осколок прижат к артерии, если парня просто тряхнет посильнее в кузове машины, он умрет от кровопотери…

— Спасибо, товарищ Воронов, мы теперь поняли…

— Еще показывать нужно?

— Мы бы не отказались получить еще вашу помощь, но здесь мы и без вас уже постараемся серьезных ошибок не наделать, а у вас, как нам сказали, еще почти полтора десятка полевых госпиталей срочно нуждаются в столь полезных советах и демонстрациях…

На самом-то деле Алексей увидел, что хирурги на фронте были действительно довольно умелыми, и они, приняв предлагаемое им «разделение труда» между полевыми госпиталями и тыловыми, сами прекрасно с потоком раненых справятся. Они бы и без его «полезных советов» прекрасно бы справлялись — но у них имелись свои полевые уставы, нарушать которые было запрещено, а теперь врачи просто вписывали в эти уставы «рекомендации старшего товарища» и делали свою работу не опасаясь «оргвыводов». Ведь он товарища Ким Ирсена поступила четкое указание: 'рекомендации русского врача выполнять — а указания товарища Кима стоят выше всех уставов…

За неделю Алексей успел поработать в шестнадцати таких полевых госпиталях, и лишь в одном ему пришлось задержаться больше чем на полдня: в начале июля в бой вступила американская пехотная дивизия, вооруженная гораздо лучше, чем южнокорейцы, и при штурме Чинчхона (успешном штурме) поток раненых в госпиталь просто зашкалил. Алексей взял на себя только раненых в конечности (поскольку именно такие операции он умел делать достаточно хорошо) и простоял у стола весь день — но на этом свою работу в качестве полевого хирурга он закончил. Потому что с товарищем Ким Ирсеном он договаривался немного о другой «работе в поле», и сопровождающие его «лучшие бойцы отряда товарища Кима» терпеливо ждали, когда «русский доктор» начнет делать то, что он обещал их командиру…

Обстановка на фронтах складывалась в целом неплохо, то есть слегка «отставала» от того, что происходило в «прежней реальности» Алексея, но в чем-то она была даже более хорошей. Например, хотя американцы уже две недели старались разбомбить северокорейские города, аэродромы и железнодорожные станции, им это удавалось куда как хуже, чем «раньше»: внезапно оказалось, что у Северной Кореи самолетов гораздо больше, чем предполагали американцы и корейская авиация весьма успешно «приземляла» вражеские самолеты, так что большая часть попыток провести бомбардировки просто срывалась. Алексей еще подумал, что вероятно товарищ Сталин воспринял его доводы относительно «необходимости не терять время», а товарищ Мао к просьбам товарища Сталина относился весьма трепетно — и для янки стал очень неприятным сюрпризом тот печальный факт, что в небе нал Кореей только истребителей «Як-9» стало летать заметно больше тысячи штук.

Правда американцы уже с самого начала участия в боевых действиях стали довольно активно применять там реактивные истребители, однако в боях потери американских Ф-80 и корейских Як-9 были примерно равными. А «китайские добровольцы» тоже не остались в стороне и откуда-то добыли знаменитые (позднее знаменитые) Миг-15. Но все это творилось где-то «в небе», а вот Алексей начал «творить на земле». Творить, максимально используя свой опыт участия в боевых действиях на закате своей жизни в «другой реальности»…

Но начал он этим заниматься вовсе не потому, что решил закончить с «передачей медицинских знаний» корейским коллегам, а потому, что как раз к этому моменту товарищ Ким смог доставить из Советского Союза то, о чем просил Алексей: его снайперскую винтовку. То есть карабин с глушителем, ну и со специальными патронами. Конечно, никто в Союзе не собирался искать именно тот карабин, из которого Алексей когда-то фашистского генерала подстрелил — то тогда эффективность карабина произвела серьезное такое впечатление на руководство Осназа и такие же карабины (и соответствующие патроны) начали производить малыми сериями еще во время войны. Так что просьбу товарища Кима «поставить пару десятков бесшумных снайперских винтовок с боеприпасами» выполнить получилось без особых проблем.

И на фронте у северных корейцев появилась небольшая, но исключительно полезная «команда». Товарищ Ким Алексею «для обучения» послал своих старых соратников, партизанивших с ним еще с сорок третьего года, то есть мужиков достаточно взрослых, умелых в части именно «партизанского образа боевых действий» и достаточно спокойных. Причем спокойствие это проистекало в том числе и из-за уверенности в своих силах. Так что с ними попаданцу работать легко и комфортно И они совершенно спокойно впитывали излагаемую Алексеем «полевую народную мудрость»:

— Перед нами не стоит задача уничтожить как можно больше врагов. Наша задача — посеять среди врагов панику, пусть они в этой панике начинают стрелять из всего, что у них есть — а уже специально подготовленные товарищи внимательно посмотрят, откуда враг стреляет, и туда направит уже артиллерию. Хотя, если вдруг вы увидите действительно достойную мишень…

— А как определить, достойная мишень или нет?

— Думаю, это несложно. Заметили американского офицера — его подчиненным нужно тут же показать, что им здесь, на корейской земле, не рады. Стоит обратить внимание и на пулеметчиков… и на сами пулеметы, а уж если артиллеристов заметите, то патронов на них жалеть точно не стоит. Что же до офицеров корейских, то меньше, чем на командира роты вам отвлекаться не стоит. То есть именно убивать их специально, а вот солдат все же лучше не убивать, а только ранить.

— Но они же враги!

— Да. Но живого врага, если он в наших руках окажется, можно перевоспитать, а мертвого перевоспитать уже невозможно — и это первое. А второе — раненого врага вражеским солдатам придется куда-то утаскивать, отвлекаясь с фронта, а это поможет уже нашим солдатам в наступлении. И последнее… мы ведь не просто отряд снайперов, а отряд бесшумных снайперов-диверсантов, и устроить панику в тылу врага мы сможем довольно серьезную. Хотя бы потому, что враг — те же американцы, например — даже не подозревает о том, что можно воевать таким образом, а поэтому враг просто не готов нам противостоять. И поэтому мы его победим… ну что, вы все задачу поняли, а теперь пойдем и попробуем все, что нужно, проделать на практике…

Враг действительно был «не готов», так что первый же выход показал, что тактика использования диверсионно-разведывательных групп действительно весьма эффективна. А так как парни с собой захватили еще дюжину специально изготовленных мин вроде хорошо известных Алексею МОНок, то пошуметь они смогли в тылу врага знатно. В ближнем тылу, куда пройти вообще проблем не представляло. Так как сплошного фронта не было, а войска Ли Сын Мана с американцами и уже присоединившимися к ним англичанами в основном устраивали «опорники» вокруг населенных пунктов, причем в основном вокруг довольно больших городов, то пройти между этими опорниками можно было свободно, а затем, обосновавшись возле дороги, ведущей в такой опорник, устроить изрядную панику в тылу и осень серьезно подорвать снабжение сидящих там войск.

Руководство армии товарища Кима подход оценило, уже после третьего выхода группу Алексея поделили на три, а его самого аккуратно отозвали в Пхеньян. И там товарищ Ким ему сообщил:

— Товарищ Воронов, мы очень высоко ценим вашу помощь, и как врача, и как бойца… командира ДРГ. Очень грамотного командира, и, надеюсь, мы сможем продемонстрировать вам нашу благодарность. Но сейчас ваше руководство… товарищ Сталин попросил нас отправить вас как можно скорее обратно в Советский Союз. Он давно уже это просил, но мы просто раньше вас найти не могли… извините.

— За что извиняться-то? За то, что не смогли найти? Так это работа такая в ДРГ: делать свое дело так, чтобы никто группу обнаружить не мог.

— Извините, что прямо сейчас мы не можем вас достойно наградить… а там товарищи из советского посольства уже ждут, и самолет уже вторую неделю на аэродроме для вас подготовлен. Надеюсь, что мы с вами еще встретимся, довольно скоро встретимся. А сейчас давайте я вас провожу к советским товарищам…

Десятого августа, когда Алексей добрался до Хабаровска, в степи в семидесяти километрах от Семипалатинска было проведено испытание нового советского изделия. В Сарове его собирали буквально днем и ночью, а товарищ Курчатов в это время очень плотно общался с товарищем Берией, снова и снова повторяя одно и то же:

— Теоретически все выкладки, которые вы нам предоставили, выглядят довольно разумно, но все равно у нас нет ни малейшей гарантии того, что они верны. По нашим расчетам на изделие в одну мегатонну нужно четыре килограмма трития, а по тому, что изложено в этой записке, его можно заменить десятью килограммами дейтерида лития — но уверенности в том, что такая замена будет эффективна…

— Но у вас… у нас этого непростого лития почти что центнер, так? Положите его вдвое больше, двадцать килограммов, или даже пятьдесят. Ведь если кто-то сделал целый центнер, то кто ему помешает сделать еще один? Или даже не один, в конце концов мы в худшем случае потеряем несколько килограммов…

— Да, но если учесть, что в стране за год добывается вообще лития меньше двадцати тонн…

— Уже больше, этот… неважно. Вам предоставлен материал для проведения эксперимента, и мы… советское правительство ждет, что вы этот… эксперимент проведете максимально быстро.

— Мы и стараемся провести его как можно быстрее, тем более изготовить дейтерид — вообще не проблема. Но проводить испытания, даже не представляя порядок получаемой мощности…

— Насколько я понял ваши же слова, то получиться может от трехсот килотонн до мегатонны, чуть больше. Так что испытания будем проводить исходя из верхней границы ваших оценок, а сколько получится в результате…

— Если получится.

— Вот мы и посмотрим, в записке ересь была написана или что-то действительно важное. Когда вы будете готовы к проведению испытаний?

— Изделие уже готово, вечером отправляем его в Семипалатинск.

— Я, пожалуй, поеду с вами, погляжу, что же понаписал этот… Вы когда выезжаете?

— Поезд заказан сегодня на восемнадцать часов.

— Тогда меня не ждите, я отдельно поеду…

В кабинете Сталина Лаврентий Павлович дал волю эмоциям:

— Какого хрена вы вообще ему позволили куда-то уехать из Москвы? — кричал он на товарища Абакумова. — Тем более за границу, и тем более в Корею?

— Нам поступил запрос от товарища Кима на опытных полевых хирургов, а в Москве, в мединституте сообщили, что вероятнее всего именно в полевой хирургии Воронов имеет самый полезный опыт. Он, будучи студентом, подрабатывал в институтской клинике и несколько раз… в общем, он с удовольствием ездил с бригадами Скорой помощи на вызовы и несколько раз дейтвительно спасал пострадавших, привозя их в больницы в живом и относительно удовлетворительном состоянии. Причем врачи скорой помощи были практически единодушны в том, что если бы он следовал общим правилам для таких случаев, то живыми бы этих… жертв несчастных случаев до больницы бы не довезли. И он каждый раз ссылался на какие-то навыки, полученные, как он говорил, «в поле» — но городским врачам их перенимать было неинтересно… вот я и решил, что пусть он попробует нашим корейским друзьям помочь. Я же не знал, что он как-то участвует в работе Спецкомитета!

— И никто этого не знал, — примиряюще заметил Иосиф Виссарионович, — даже он сам не знал. Точнее, что-то он все же знал, раз заказал через фармпредприятия эту довольно дорогую очистку лития… но вы же сами, Лаврентий Павлович, мне неоднократно говорили, что он передает нашим специалистам — всем специалистам, и фармацевтам, и врачам, и… и физикам всё что он знает. И передает когда сам об этом… вспоминает.

— И он полтора года добывал шестой изотоп, не помня, зачем это вообще нужно, так?

— Вы знаете, Лаврентий Павлович, я даже не особо удивлюсь, если вы в этом окажетесь правы. Я вполне могу допустить, что он это проделывал, скажем, для создания более легких авиационных сплавов, ведь в его справочнике уже имелись данные по сплавам алюминия с литием для авиации… он же этот справочник по сплавам товарищу Семенову не просто так передал?

— Я так не думаю, — угрюмо ответил Лаврентий Павлович, но все же постарался взять себя в руки. — И когда нам удастся его в этой Корее разыскать…

— Его товарищ Ким уже отыскал, и даже уже отправил в Советский Союз. Утром… корейским утром отправил нам телеграмму… довольно интересную телеграмму. Извиняется, что сам не смог Воронова должным образом наградить и просит, чтобы мы его в том числе и от его имени наградили. И сообщает, что в составе какой-то разведывательно-диверсионной группы товарищ Воронов лично уничтожил больше сотни врагов…

— Запросите подробности… только не по телеграфу, конечно. Товарищ Ким прав, за такие подвиги наградить его необходимо, но чем именно… мы должны о его подвигах разузнать все досконально. И соответствующим образом всё это задокументировать.

Двенадцатого августа на вечеринке, устроенной шведским посольством в связи с каким-то то ли национальным праздником, то ли днем рождения какого-то важного шведа, Андрей Януарьевич Вышинский как бы ненароком подошел к американскому военному атташе:

— До меня дошли слухи о том, что президент Трумен рассматривает возможность использования атомной бомбы в Корее.

— Это всего лишь слухи, причем, скорее всего, ложные.

— А еще до меня дошли ложные слухи, что в таком случае СССР может применить новейшую бомбу по американской базе на Окинаве. А так как мне очень не хочется, чтобы наши страны начали такие бомбы ронять на головы друг другу… Кстати, наша новая бомба примерно в сто раз мощнее той, что вы сбросили на Хиросиму.

— Да что вы говорите!

— Если желаете, я могу вам устроить… экскурсию на следующее испытание: бомб таких у нас уже достаточно, а наши экспериментаторы собираются мощность ее еще раза в три увеличить. Так что если вы сможете донести мою мысль до вашего президента… по крайней мере воздержаться от необдуманных шагов до тех пор, пока вы лично в правоте моих слов не убедитесь, то это было бы крайне полезно для обеих наших стран.

— Я постараюсь… а когда вы мне можете такую экскурсию устроить?

— В сентябре. Сейчас я точную дату вам не назову, но, думаю, что уже в первой половине сентября или во второй декаде… извините, тут меня ждут господа из шведского посольства, я им кое-что пообещал…

В Корее все шло примерно так, как и в «прошлый раз»: к середине августа за Ли Сын Маном осталась крохотная территория вокруг Пусана, на которой противнику удалось собрать примерно пять южнокорейских дивизий, а так же пять уже американских, одну британскую и одну «сборную» из Австралии, Новой Зеландии и Канады. И янки, все еще делая вид, что они действуют под мандатом ООН, приготовились всеми силами перейти в наступление и разгромить «проклятых коммунистов». Но «в новой реальности» все пошло совсем не так, как ожидали американцы. За день до намеченного наступления почти полумиллионная северокорейская армия сама перешла в наступление сразу на всем фронте в сто пятьдесят километров, предварив это наступление мощнейшей артиллерийской подготовкой. Сколько у Кима было задействовано пушек, американцы даже подсчитать не смогли, но им хватило и того, что они узнали о восьми сотнях задействованных в этом мероприятии «Катюшах». Нужно американцам отдать должное: они за четыре дня смогли почти все свои войска эвакуировать морем, а вот британскую и «сборную» дивизии они с собой брать даже не собирались, и они — эти дивизии — были практически полностью уничтожены. А после взятия Пусана вместе с изрядным количеством кораблей в порту войска Северной Кореи высадили десант на Чеджу и заняли остров практически без сопротивления. Трумен по этому поводу закатил истерику командующему ВМС, но тот очень спокойно ответил:

— Мы получили информацию от нашей разведки, что русские действительно взорвали бомбу мощностью до двух миллионов тонн, а из Госдепа нам сообщили, что Сталин уже отдал приказ на уничтожение нашего флота в случае дальнейшего вмешательства… во внутренние дела Кореи. Лично я не считаю, что нашей стране ради каких-то обезьян необходимо подвергать флот столь сильному риску уничтожения, а ведь дядюшка Джо может на уничтожении нашего флота и не остановиться. А бомб таких у него наверняка много, ведь русские даже пригласили нашего военного атташе поглядеть на очередные испытания своей супербомбы…

В это же время Иосиф Виссарионович с очень усталым видом расспрашивал Алексея:

— Вы, насколько я понял, в своей записке сообщили, что по вашему чертежу можно сделать бомбу мощностью в миллион тонн…

— По эскизу…

— Это неважно. А в результате, согласно измерениям, мощность получилась более двух миллионов…

— Это плохо?

— Были жертвы, в Семипалатинске один человек погиб и несколько десятков были серьезно ранены выбитыми стеклами, вроде и в степных поселках были пострадавшие. Однако это все же терпимые жертвы, а меня интересует вопрос, в чем вы… и наши физики просчитались?

— Насколько я понял, они запихнули в бомбу, — Алексей кивнул на положенный перед ним лист бумаги, — двадцать килограммов моего металла, так?

— Так.

— Для взрыва мощностью в мегатонну теоретически нужно чуть даже меньше килограмма трития…

— А вы откуда это знаете?

— Из учебника физики, это подсчитать довольно легко. Так вот, шестого лития в этом металле было примерно шестнадцать килограммов, при взрыве инициатора из него получилось почти семь килограммов трития… теоретически должно было получиться. То есть на самом деле было в реакции использовано меньше трети материала, то есть КПД бомбы был меньше тридцати процентов. Но, хочу сказать, даже это — очень хороший результат, тем, кто сумел такую бомбу сделать, нужно сразу по несколько медалей Героев Соцтруда выдать.

— Мы товарищей, безусловно, наградим. А вот вы, товарищ Воронов, поступили безответственно, уехав, вместо того, чтобы товарищам физикам помогать, на войну. Да, по просьбе товарища Кима вам присваивается звание Героя Советского Союза… вот, держите медаль и орден. Постановление об этом награждении закрытое, как и о награждениях за новую бомбу будет… Ладно, ваше объяснение я понял, с предложением о награждениях, пожалуй, соглашусь… Все, идите. Только выезжать из страны мы вам пока запрещаем. И даже из Москвы… А когда вы нам понадобитесь снова… Самое удивительное, что хочется, чтобы вы больше уже не понадобились, но… До свидания, Алексей Павлович. До скорого свидания…

Глава 24

Алексей, выйдя из Кремля, решил, что товарищ Сталин на него сильно обиделся. И вообще-то было за что — но по мнению попаданца раньше передавать участникам атомного проекта те немногие знания об устройстве термоядерной бомбы, которые у него имелись, было бы совершенно неправильно. Во-первых, в проекте были отдельные товарищи, которых он считал «совсем не товарищами», и до их удаления из проекта имелся серьезный риск того, что эта информация попадет не туда, куда надо. А во-вторых, пока они не изготовят «нормальную плутониевую бомбу», эта информация пользы бы не принесла, но сильно отвлекла бы ученых от главного проекта. Поэтому он к неудовольствию Иосифа Виссарионовича отнесся довольно безразлично, в том числе и потому, что считал свою деятельность «в новой реальности» малозначимой и особой пользы не приносящей. То есть конечно новые лекарства помогали, причем каждый день помогали спасать жизни огромного числа людей — но ему-то на всех этих людей было вообще плевать, он с ними даже знаком не был и знакомиться не собирался.

То есть все же не плевать, Алексей искренне радовался, когда читал очередную сводку Минздрава о том, сколько людей были вылечены с применением новых лекарственных препаратов. И сколько денег сэкономила страна на том, что этим людям не требовалось оплачивать больничные листы. А о том, сколько этих сэкономленных денег страна направила на поддержку детства и материнства…

Почему-то поддержка этого самого детства и материнства была возложена немного на профсоюзы (в части оплаты декретных отпусков и выплат по уходу за больными детьми), но в основном материальную поддержку страна возложила на Минместпром. То есть на республиканские Минместпромы, поскольку общесоюзного не существовало — и эта поддержка в разных республиках получилась очень разной. Самой, что ли, основательной она была в Белоруссии: там с рождением первого ребенка в семье (или «без семьи») матери выдавали бесплатно и кроватку, и коляску детскую, и полный комплект одеяний для младенца, а так же ежемесячно выплачивали довольно приличную сумму деньгами. Не гигантскую, в Белоруссии ежемесячная доплата «за первенца» составляла сто двадцать рублей, но в республике и срок послеродового оплачиваемого отпуска установили в полгода, так что поначалу прибавка к семейному бюджету получалась заметной. А матерям-одиночкам (но не «разведенкам», что, по мнению Алексея было весьма разумно) старались сразу и жилье получше предоставить, и работу надомную подыскать, и таким еще отдельные доплаты полагались, которые в народе иногда называли довольно неприлично, но позволяли все же жить молодой матери относительно безбедно.

За второго ребенка коляску уже не давали (зато давали кроватку побольше для старшего), а за третьего — которых в результате в республике появлялось все больше — благосостояние семьи вырастало уж совсем серьезно: с таких семей не взимались коммунальные платежи, выдавались бесплатные путевки в санатории и дома отдыха, дети бесплатное питание в школах получали не только до четвертого класса, а до окончания школы — что рост населения стимулировало весьма серьезно.

В РСФСР благ было несколько меньше: и доплата «за первенца» была поскромнее (всего восемьдесят пять рублей), и прочие блага в меньших количествах на людей сыпались, но все же и здесь ситуация с деторождением руководство страны радовала. А особенно радовала эта «ситуация» тех, у кого рождались близнецы: таким матерям благ отсыпали столько, что до года матери вообще не требовалось ни о чем волноваться. А тот немного удивлявший медиков факт, что при искусственном оплодотворении близнецы рождались впятеро чаще, оставшиеся без мужчин одинокие женщины тоже успели принять во внимание…

В остальных республиках такая «забота о материнстве» все же была пока в зачаточном состоянии, но, допустим, в среднеазиатских республиках в силу местного менталитета это никому детей рожать не мешало (да и «недостатка мужчин» за войну там заметного не образовалось), а на Кавказе обычаи вообще практически исключали возможность для одинокой женщины обзавестись ребенком. Правда, в результате стала довольно заметной «эмиграция» таких женщин в Россию и Белоруссию, но все же чтобы ее заметить, требовалось очень внимательно приглядываться.

А относительно того, как «поднять рождаемость» в Казахстане, с Алексеем обстоятельно побеседовал Пантелеймон Кондратьевич — после того, как ему была предложена работа первым секретарем этой (заметно сократившейся в размерах) республики:

— Партизан, я же лучше всех знаю, что как в Белоруссии рождаемость поднять, ты придумал. Но там ситуация с населением была…не буду тебе объяснять то, что ты лучше меня знаешь. А что ты для Казахстана посоветуешь?

— Я, Пантелеймон Кондратьевич, вам по этому поводу ничего, кроме сугубо матерных слов, сказать не могу. Но если совершенно абстрактно, в порядке бреда…

— Давай, у тебя даже бредить получается полезно для страны.

— Бездушная статистика говорит, что максимальный прирост населения происходит в деревнях и селах. Так что если вы там понастроите деревень…

— Там же почти везде голая степь безжизненная, какие деревни?

— А никто и не говорит, что будет просто. У нас план преобразования природы принят? А насчет безжизненности степи, а как весна, паводком Петропавловск чуть ли не сносится. Вот если эту воду как-то задержать… но повторю: я не специалист, я просто советы даю… бредовые. А уж из моего бреда извлекать пользу пусть специально обученные люди будут.

— Так где же людей-то таких взять?

— Как где? Нужно взять людей и их специально обучить. А где людей взять…

— Я об этом с тобой и говорю: нужно рождаемость поднимать, а как это сделать…

— Мы с вами, Пантелеймон Кондратьевич, даже если очень сильно напряжемся, стране сможем дать хорошо если по сотне новых граждан, хотя опять лишь с посторонней помощью и скорее всего даже до сотни дойти не успеем: ревнивые бабы нас раньше где-нибудь удавят потихоньку. По части медпрепаратов я, конечно, смогу чем-то помочь… А знаете что, вы приглашайте в республику одиноких женщин, беременных, и пенсию им давайте официально «по потере кормильца», думаю, многие согласятся на такое.

— А денег где на пенсии эти брать? Там же местпром только сок яблочный да мясные консервы…

— У Лаврентия Павловича денег попросите, он даст, много даст.

— Ага, как же! Потом догонит и еще добавит.

— А я вам расскажу, где урана под землей много, а вы ему про это расскажете когда там уран уже живьем найдете, и денег у вас будет просто завались!

— Уран под землей… это опять фашист из Магдебурга?

— Нет, строго казахские геологи под мудрым руководством нового первого секретаря. А я там ведь даже мимо не проходил, откуда мне про Казахстан что-то знать? Тем более про недра…

— Ты какой-то склизкий стал… хотя всегда таким был. Когда мне документы показали про то, что ты в Корее натворил, я, признаться, поначалу и не поверил… а теперь думаю, что ты про свою партизанскую юность очень много недоговорил. А совет твой про баб беременных я, пожалуй, послушаю. Посчитаю все, конечно, тщательно, а потом… Если что, то в Алма-Ате, говорят, яблоки лучшие в стране, я тебе пришлю потом. Ты готовься: я тебе за каждого нового гражданина Союза по одному яблоку пришлю!

— Угрожаете?

— Тебе угрозишь, ты же, партизан, вообще ничего не боишься! И совести у тебя нет… Ладно, поговорили — и хватит. А про недра… я с тобой где-то ближе к весне свяжусь, хорошо?

Тридцать первого августа к Лаврентию Павловичу с «важнейшим сообщением» пришел Николай Николаевич, то есть академик Семенов. Пришел очень взволнованный:

— Лаврентий Павлович, я тут на днях дочитал справочник, который мне товарищ Воронов принес…

— Что, интересное чтиво?

— Очень, в особенности примечания в конце. Там этот Воронов, описывая области применения отдельных специальных сплавов, указал, что некоторые из алюминиевых сплавов, цитирую, «идеально подходят для газовых центрифуг, предназначенных для разделения изотопов урана».

— Очень интересно, откуда… впрочем, неважно. Вы проверили сплав?

— Нет еще, он довольно непростой и ряд компонентов его еще требуется как-то получить. Мы примерно знаем как, людям уже соответствующая задача поставлена и они работают. Но меня сильно удивило примечание: конкретно по скандию там отмечено, что проще всего его получать из руды уранового месторождения у Желтой реки.

— В Китае что ли? Нужно с товарищем Мао по этому поводу…

— Нет, из руды уранового месторождения на Украине.

— Наш пострел везде…

— Но о том, что у поселка Желтая река есть урановая руда, стало известно только этим летом, а Воронов свой справочник составил больше года назад…много больше: я запросил копию его же справочника, который он передал на Оршанский завод, и там написано то же самое.

— Про газовые центрифуги⁈

— Нет, про месторождение. Причем там было просто указано «месторождение тяжелых металлов» без расшифровки, но процент содержания скандия в руде был указан тот же. И отмечено, что при условии добычи нескольких ценных металлов одновременно рентабельность их добычи увеличится не менее чем наполовину…

— То есть, вы хотите сказать, что Воронов скорее всего знал о наличии там урана практически сразу после войны, но никому об этом не сообщал?

— Вот этого я утверждать не буду. Он знал, что там есть скандий, и, как я понял, его именно наличие скандия и заинтересовало, а то, что в руде есть и какой-то тяжелый металл… скорее всего, он считал его — я имею в виду уран — каким-то побочным продуктом, лично для него интереса не представляющим. А вот когда у нас появилась бомба и мы даже в журнале «Пионер» стали писать о том, что стране нужен уран, он в новой копии своего справочника и про него упомянул.

— Остается непонятным лишь одно: почему до вас никто так плотно этим справочником не заинтересовался, ведь он вроде уже раз десять его в разные организации предоставлял.

— Ну почему же, самим справочником многие интересовались. А вот относительно спецсплавов тоже объяснимо: он же в основной части рядом с указанием состава, параметров прочности и способов термообработки ставил графу «ориентировочная стоимость производства» — а когда специалисты видят числа с тремя-четырьмя нулями за килограмм, интерес читать дальше уже пропадает. Лично я знаю лишь одного человека, пожелавшего продолжить чтение про сплав ценой за килограмм такой же, как у автомобиля «ЗиМ».

— И кто же это был?

— Товарищ Люлька из ЦИАМа, он даже подсчитал, что применение такого сплава в его моторах все равно окажется выгодным. Но смог ли он это доказать своему руководству, я не в курсе.

— Надо будет с товарищем… как его, Люлькой побеседовать… Спасибо, Николай Николаевич, вы сообщили действительно важную информацию…

А первого сентября уже товарищ Сталин, выслушав доклад товарища Берии, довольно спокойно заметил:

— Этот товарищ Воронов дает нам очень важную информацию, и дает он ее тогда, когда мы оказываемся в состоянии понять, что же он нам сообщает. То есть он дает ее раньше, но мы просто не понимаем, о чем он нам пишет, так что винить его в том, что он что-то скрывает… А вот в том, что он не старается объяснить нам важность его информации, мы его винить вправе.

— Я об этом и говорю!

— И я говорю об этом же: у него просто нет возможности нам это объяснять! Хотя тут, пожалуй, товарищ Семенов тоже в чем-то прав: он ведь и сам чаще всего не знает, какая информация важна. Про тот же металл… скандий, я верно запомнил? Он про него узнал из немецкого справочника, но в том, немецком справочнике про важность урана ничего не было, и пока мы не написали об этом в журнале «Пионер»… кстати, кто придумал об этом в «Пионере» написать-то?

— Было принято решение на заседании Спецкомитета, по результатам расследования дела о сокрытии геологических данных об урановой руде. Пионеры-то часто геологам помогали, была надежда, что они что-то полезное расскажут.

— И что, рассказали?

— Сколь ни удивительно, рассказали. Пионеры помогли найти два довольно интересных месторождения, правда небольших, но одно по качеству руды, то есть по содержанию металла, оказалось вообще самым богатым в СССР. А это уже даст стране не меньше сотни тонн чистого металла…

— Остается лишь придумать, как пионерам… и особенно нашему товарищу Воронову без ущерба для обороноспособности страны сообщать, в чем страна очень нуждается.

— Мы сейчас этим уже занимаемся… то есть не по пионерам, у меня сформирована группа, которая будет аккуратно формировать вопросы этому… партизану Херову.

— А заранее узнать, что его заинтересовать может и на какие вопросы он вообще в состоянии ответить…

— В этом-то и загвоздка: никто не понимает, что у него в голове творится. Я, например, вообще понять не могу, какого рожна он в Корее полез руководить диверсионно-разведывательной группой, действующей во вражеских тылах. Пользы-то от этого товарищу Киму перепало очень много, но ведь обычно в таких группах человек выживает… у нас было, что около месяца. Два, максимум три выхода во вражеский тыл — а он с корейцами раз пять на операции ходил…

— И никого в группе не потерял. Я думаю, что как раз для армии человек, два года в одиночку провоевавший во вражеском тылу, может много полезного рассказать. Но он не хочет, а заставлять его мы не можем…

— Он вспоминать не хочет, и — судя по тому, что Виктор Семенович о его похождениях разузнал — правильно делает, такого никто бы вспоминать не захотел. Хотя бы чтобы окончательно не свихнуться.

— Считаешь, что он все же немного свихнулся?

— Он по-прежнему с людьми… с большинством людей общается с трудом. То есть видно, что ему с людьми даже разговаривать… не особо приятно. Есть некоторые исключения: с девочкой, которую он от полицаев спас, с ее матерью он нормально разговаривает, еще с товарищем Пономаренко у него неплохие отношения. А даже в институте… девицам он сильно помогает, но сами девицы ему вообще неинтересны…

— Он что…

— Нет, ему вообще посторонние люди… ту же девчонку спасенную он как сестру рассматривает, а мать ее, сколь ни удивительно, вообще как дочку непутевую. И нет, он не сумасшедший, но, боюсь, к этому близок. Ну не может нормальный человек ничего не хотеть!

— Да уж… но ты все же не прав: институт закончить и стать врачом детским он точно хочет. Так что пока просто подождем, пока он диплом не получит, а там…

У Алексея первого сентября снова началась учеба, но теперь его, как будущего педиатра, на практику отправляли в педиатрическое отделение МОНИКИ. Непонятно, то ли в ММИ решили «на всякий случай» сплавить подальше кавалера корейского Ордена национального Флага и корейского же Героя Республики (награды Алексею вручили в корейском посольстве тридцатого сентября), то ли в МОНИКИ настояли на том, чтобы «лучшего корейского хирурга» им прислали для обмена опытом — но теперь Алексей почти все время проводил именно в клиническом институте. И тамошние врачи его почти сразу заметили, а начальник детского хирургического отделения даже высказался по поводу «стажера» так:

— Можно подумать, у него уже десяток собственных детей было: со всеми пациентами мгновенно находит общий язык, успокаивает всех перед операциями так, что дети вообще бояться врачей перестают. Еще бы его как-то соблазнить работой в нашем отделении, ведь те же корейцы ему орден не просто так дали — а у них он, говорят, всего-то пару недель работал.

— Ну да, полевым хирургом, специалистом по огнестрельным ранениям, вам в детской хирургии такие специалисты только и нужны, — усмехнулся начальник педиатрического отделения. — У него пока с диагностикой… подучиться тут ему еще прилично нужно будет. Но по готовым диагнозам… Даже я с новыми препаратами еще не освоился толком, а он и дозировки практически не задумываясь определяет, и способы применения этих препаратов.

— А насколько он правильно все это…

— Надеюсь, что правильно, ведь все эти новые препараты у них в институте и разработаны. И он лично, если не врут наши коллеги, для большинства их и процессы производства отлаживал. Это, конечно, в терапии знаний само по себе не прибавляет, но он, похоже, все же хорошо знает, для чего и как эти препараты применять. И возможные последствия их применения — тоже: позавчера, узнав о назначениях одной девочке он ночь рядом с ней просидел, но вывел ее из аллергического шока. А о таком даже в руководстве по применению препарата не упоминалось…

Алексею в МОНИКИ было весьма комфортно, причем в основном потому, что работать приходилось с детьми. А когда-то Алексей Павлович своих троих вырастил, и с внуками успел посидеть — так что обращаться с детьми он умел и ему это нравилось. А то, что дети здесь были почти поголовно больными и нуждались в особой заботе, помогало ему чувствовать себя действительно нужным. Хотя бы этим детям нужным — и дети это тоже чувствовали.

А шестнадцатого сентября профессор, занимающийся в институте изучением детских патологий, пригласил Алексея на осмотр одной маленькой девочки. Лет пяти примерно — и после осмотра, во время которого он старался указать парню на некоторые малозначимые моменты он. отведя его к себе в кабинет, усадил, налил чаю:

— Я гляжу, вы некоторые вещи, на которые я ваше внимание обратить хотел, предпочли не заметить…

— Я заметил, и, надеюсь, понял, на что вы намекали. Но при девочке задавать уточняющие вопросы…

— А я надеюсь, у вас вопросы эти возникли правильные. Но сначала я сам постараюсь на них ответить. У девочки этой — довольно редкая патология, очень редкая, я думаю… я надеюсь, что большинство врачей с ней никогда в жизни вообще не столкнутся. И да, по первому впечатлению с девочкой все нормально, просто легкое недомогания, но… вы же педиатром будете? Мы завтра еще раз обследование проведем… вы проведете под моим присмотром. И вы, надеюсь, всю симптоматику поймете и запомните. Потому что здесь картина исключительно печальная: сейчас мы ее где-то за неделю на ноги поставим, но это очень временно. Пока ей грозит лишь такое же сильное недомогание в случае обычных простуд, да и вырастет она невысокой, излишне полноватой и, скорее всего, некрасивой — хотя это и не особо страшно. Пока не страшно, а вот после наступления полового созревания… любое относительно серьезное заболевание, например пневмония или же что-то еще, дающее сильное воздействие на почки… тогда эта девочка довольно быстро и весьма мучительно умрет. К сожалению, диагностировать мы такое умеем, а вот вылечить не в состоянии: это, можно сказать, особая родовая травма… даже дородовая…

— Что значит «дородовая»?

— Есть такая, извините за выражение, не особо заразная зараза, бактериальной природы. Откровенно говоря, тут надо с инфекционистами выяснить, как она вообще распространяется, но вроде в целой Москве в год заболевает этим человек десять. И если во время беременности на втором триместре мать эту болячку подхватывает… По симптоматике это простуда, довольно неприятная и очень долго не проходящая, но сейчас, когда простуды гасят антибиотиками, создается впечатление, что она излечивается буквально за пару дней. Но для плода… в общем, ребенок рождается вроде и здоровый, но у него недоразвиты некоторые функции надпочечников и почек, и исправить это уже невозможно…

Алексей слушал профессора, и у него постепенно волосы становились дыбом. Но не от ужаса или еще чего-то подобного, а оттого, что институтский профессор рассказывал ему именно о болезни, которая унесла Галю. И излечить которую он точно знал как! Дослушал он ученого скорее даже не из вежливости, а потому, что у него просто сил не было вскочить и убежать. В лабораторию экспериментального фармзавода убежать, конечно. И Алексей профессора дослушал, а затем задал единственный вопрос:

— А сколько вы собираетесь эту девочку тут в клинике еще продержать?

— Ее можно было бы хоть завтра выписывать, но не потому, что она уже здоровой станет, а потому что помочь мы ей ничем не можем. Но хотя бы для снятия симптоматики… дней десять девочка у нас еще побудет. А у вас появились какие-то мысли по поводу…

— Да, появились. И вы уж извините, но до следующего понедельника я сюда, в институт, на приду: срочно появились другие дела. А дополнительно расспросить вас… и девочку осмотреть под вашим наблюдением, конечно же, мне бы очень хотелось.

— И какие же у вас срочные дела? — хмыкнул профессор. — Вы же к нам, как я понимаю, направлены чтобы педиатрию на практике…

— Вы же не спрашиваете, откуда у меня звезда Героя Кореи, и про дела срочные тоже… лучше спрашивать не надо. Я-то вам точно не отвечу, а кто-то может поинтересоваться, зачем вы интересуетесь…

В следующий понедельник Алексей снова появился в МОНИКИ, и профессор дал ему возможность уже самостоятельно осмотреть девочку — и осмотр он провел гораздо более тщательно, чем это делал старый доктор. А затем профессор вышел из палаты — для того, чтобы Алексей девочку, явно напуганную происходящим, успокоил. А девочка, глядя испуганно на Алексея, вдруг спросила:

— Дядя, а что у тебя с глазами?

— Знаешь, я очень не люблю делать детям больно, но иногда приходится. И я после этого плачу. Вот всю ночь и проплакал, поэтому у меня такие синяки под глазами. Но зато тебя мы вылечим, больно не делая, остался только один маленький укольчик… и обещаю, это будет последний укол.

— Последний? — Девочка посмотрела на Алексея как-то очень доверчиво. — Если последний, то делай…

Затем Алексей почти час рассказывал взбешенному медику, что за препарат он применил и как этот препарат будет действовать. Несколько раз рисовал структурные формулы, объяснял всю биохимию процесса излечения. Ему не показалось, что профессор хотя бы понял, что ему говорилось, но по крайней мере тот яриться перестал. И тогда парень просто пошел погулять по улицам чтобы успокоиться. Где-то просто гулял, иногда садился на проходящие трамваи или автобусы и долго ехал куда-то, глядя в окно. И в душе его что-то успокаивалось: то, ради чего он, собственно, и пошел в этот переход, удалось сделать. Да, для совсем другой девочки. Но ведь теперь эта девочка — и, наверное, десятки других таких же не будут умирать в мучениях! Но теперь его цель путешествия достигнута, и никаких новых целей уже не просматривалось…

Алексей меланхолично шагал по улице и вдруг обратил внимание на рабочих, ломающих какой-то старый дом. Тоже ничего необычного, сейчас много где всякого перестраивалось — но ему в глаза бросилась сбиваемая рабочими со стены чугунная плита. Знакомая плита, на которой, несмотря на многочисленные слои побелки, довольно легко читалась старая надпись «электрический театръ Иллюзионъ». Алексей остановился, подождал, пока рабочие все же плиту не собьют со стены. Затем бегом добежал до бензоколонки на Таганской площади, на которой половина московских таксистов заправлялась, там поймал свободную машину…

А когда после положенных трех звонков в знакомую дверь она открылась, Сона внимательно и, несмотря на свой маленький рост, как бы сверху вниз оглядела Алексея:

— Ну и где тебя носило столько времени?

Глава 25

Невысокая худенькая девочка внимательно смотрела на Алексея, а он просто стоял и улыбался, глядя на ее сердитую физиономию. И на секунду даже подумал, что где-то там, в другой реальности, вероятно Алексей Павлович закончил свое земное существование и именно поэтому он перестал себя чувствовать стариком, уже через все в жизни прошедшим, и окончательно превратился в молодого парня, у которого вся жизнь впереди…

— Ну чего молчишь? Сказать нечего? Ты, наверное голодный… заходи, сейчас ужинать будем. У нас как раз сдвоенный эксперимент закончился, я сразу дюжину цыплят принесла, так что ужин будет вообще праздничный.

— Да, это настоящий праздник! — с энтузиазмом откликнулся Алексей. — И праздновать мы будем по-настоящему!

— Что, давно не ел досыта? Стипендия закончилась? Сейчас мы это дело поправим, только немного подождать придется: я кур недавно жариться поставила, не готовы еще.

— А где все? Где родители твои, брат?

— Вечером приедут, поздно. У отца на работе сегодня тоже праздник, им в колхозе картошку выделили, но сказали самим ее забирать сколько утащат, и они все за картошкой и уехали.

— А ты…

— А кроме меня кто кур-то домой принесет? Опять же приедут они голодные, их кормить нужно, вот я по хозяйству и осталась. Ладно, до ужина еще время есть, рассказывай, почему ты не пришел тогда как обещал.

— Когда обещал?

— У меня на дне рождения. Сказал, что через неделю в кино сводишь, а сам…

— В командировке был.

— У студентов разве командировки бывают?

— У врачей — да, бывают. А после возвращения дела навалились, хвосты нужно было обрубить…

— Обрубил? И решил, что раз бесхвостый стал, можно и в гости на ужин зайти? — Сона говорила это с очень серьезным видом, но глаза ее смеялись.

— Нет, я вдруг понял, что мне срочно надо с тобой встретиться. И больше не расставаться.

— То есть ты меня в кино пригласить хочешь снова?

— А «Иллюзион» снесли, я сегодня мимо проходил и увидел как старую чугунную вывеску со стены отбивают. Вспомнил, как мы туда ходили… вместе, и окончательно вдруг понял, что… Выходи за меня замуж, а?

— Вот прямо сейчас? — девушка расхохоталась. — Придется обождать, я решила, что до восемнадцати о замужестве даже и думать не буду.

— Понятно… но ждать осталось недолго, четырнадцатого июня жениться и пойдем.

— Ты… ты это серьезно говоришь?

— Совершенно серьезно.

— Тогда… я тогда все же думать буду… Но не больше! — она снова рассмеялась. — Похоже, цыплята уже готовы… а вот и родители с батом вернулись. Только ты им про это не говори!

— Ну хорошо…

— Скажешь — сразу откажу тебе, ты понял?

— Понял, понял…

В конце октября на очередном совещании Лаврентий Павлович Иосифу Виссарионовичу докладывал, стараясь сдерживать эмоции:

— Я думаю, других подтверждений, что товарищ Воронов просто чокнутый гений, можно и не искать. Он же придумал лекарство от редчайшей болезни пока ему про симптоматику профессор рассказывал! И не побоялся этот препарат применить, потому что был полностью уверен в том, что он делает!

— Ну почему придумал? Вероятно, просто, как всегда, что-то вспомнил.

— Нет, не вспомнил. Заболевание вообще диагностировать научились пару лет назад, точнее, раньше никто и не подозревал, почему дети и молодежь вроде от простой простуды умирает. Но болезнь — редчайшая, по словам профессоров из МОНИКИ можно предполагать, что во всей стране не больше двух десятков детей с такой бомбой замедленного действия в организме ходят. А он сразу придумал, как их вылечить! Не всех, он действует только на детей лет до десяти, но сейчас, когда диагностику в МОНИКИ окончательно отработают, всех их можно будет вылечить!

— Но все же насчет «на лету придумал»…

— Именно на лету. Там процесс изготовления препарата занимает ровно восемь суток, быстрее его произвести просто нельзя. Так что он препарат делать начал сразу, как из клиники в общежитие вернулся, да и свидетели подтверждают: он из лаборатории как раз восемь суток и не вылезал. И препарат сделал! Дорогущий, конечно, но на одного-двух детишек в год… страна не разорится. И даже на те два десятка, которые, возможно, получится выявить… Ведь даже политический эффект от того, что Советский Союз лечит своих детей даже с самыми редкими и ранее неизлечимыми…

— Лаврентий, мы не на митинге, а я — не колонна демонстрантов. И я понял тебя, но не понял, почему врачи из МОНИКИ к тебе с докладом о Воронове пришли. Они что, знали о нашем наблюдении?

— Нет. Позавчера Воронов рассказал им о препаратах для лечения рака. Некоторых форм рака, и препараты эти… в общем, изотопы для них нужно в атомных котлах нарабатывать. А врачи… они же за этой девочкой почти месяц наблюдали, от удивления, что ее исцеление идет точно так, как предсказал этот студент, только что в обморок не падали — и теперь они по части препаратов верят ему как магометане пророку Магомету. Они мне просто принесли список нужных изотопов… инструкции, как их в атомном котле производить, тоже принесли — правда, эти инструкции были в опечатанном пакете, сами доктора их не читали.

— То есть все же товарищ Воронов даже если и гений, то уж точно не чокнутый, режим доступа к секретной информации понимает и соблюдает… Интересно, что еще он нам интересного напридумывает?

— Я тут заметил… дополнительно убедился: у него все же на детях пунктик. Сказали ему, что девочка умрет — и он… профессор сказал, что у него и выражение лица резко изменилось, и побледнел он сильно… то есть голова у него сработала на смертельную опасность для ребенка. И радиофармпрепараты он тоже придумал после посещения ракового отделения клиники. А вот как детей использовать чтобы он придумывал то, что стране нужно…

— Мы, Лаврентий, такие твои выводы проигнорируем. То есть сначала, конечно, на смех их поднимем, а потом уже проигнорируем: товарищ Абакумов группу сформировал, которая сейчас изучает опыт корейской армии… который корейским товарищам этот Воронов передал. Очень полезный опыт, у него же эта самая ДРГ из десятка человек пару батальонов уничтожила и заставила несколько полков просто сдаться, отрубив противнику линии снабжения. И мины, которые эти ДРГ применяли, тоже ведь Воронов придумал — а на той войне с детьми он точно не сталкивался. Лично мне кажется, что он что-то быстро придумывает, когда не только детям,а стране какая-то опасность грозит — и как только он эту опасность замечает, у него в голове что-то и срабатывает. Так что нужно, скорее всего, не детей к опасным затеям привлекать, и товарищу Воронову обеспечить доступ к определенной информации… кстати, удалось выяснить, откуда у него появилась столь детальная информация по участникам спецпроекта?

— Нет. Но и пытаться это выяснять я не стану. От него никакая информация куда не надо не уйдет, в этом я уверен полностью. Он ведь даже нам… когда что-то сообщает, четко указывает круг лиц, к которым у него есть недоверие, и Виктор Семенович, несколько раз этих лиц особо проверивший, теперь даже перепроверками себя утруждать не хочет. Кстати, из спецпроекта по инициативе Воронова мы всего троих… исключили, и на качество работы это практически не повлияло.

— Но немного-то…

— Да, термоядерный заряд изготовили, по мнению Игоря Васильевича, на месяц быстрее чем планировали.

— Ну что же, мы, пожалуй, товарищу Воронову постараемся создать наиболее благоприятные условия для работы, но если он так и останется мизантропом, то…

— Не останется, он сейчас вообще как будто переродился. Девушку встретил, ухаживает за ней — и сам на глазах расцветает. В общежитии товарищи… и не только наши товарищи тоже заметили, что он сильно за последний месяц изменился. В лучшую сторону изменился.

— Что за девушка?

— Просто девушка, возраст — семнадцать лет, из простой семьи. Отец — водитель на автобазе… пока слесарь, со следующего лета, когда ему права вернут, снова водителем будет. Родом из деревушки под Агдамом, в Москве с двадцать девятого года, всю войну прошел в автобате. Мать с Вологодчины, закончила индустриальный техникум, работает в нормоконтроле оборонного КБ. Есть брат четырнадцати лет, школьник…

— То есть хорошая девушка…

— Для него — хорошая. А значит, и для нас тоже.

— Но мы можем быть уверены, что эта девушка…

— Проверили, она о его наградах вообще ничего не знает. Да о них и в институте его не все знают, точнее, кое-кто знает, но далеко не о всех, а сам он ими не хвастается. Девушка считает его простым студентом, причем вечно голодным студентом…

— И это хорошо. То есть то, что он сам за питанием своим не следит…

— Теперь уже следит. Говорю же: ожил парень, на глазах ожил.

— А если у него это серьезно… думаю, к свадьбе мы его дополнительно ценными подарками… кстати, надо будет у товарища Жданова уточнить как дела обстоят с планами жилищного строительства…

Вопросы жилищного строительства в руководстве страны находились под постоянным контролем. В том числе и потому, что — как показал пример Белоруссии — предоставление качественного жилья рабочим и инженерам было огромным стимулом к качественной работе. А предоставление жилья «повышенного комфорта» в основном ИТР резко повышало интерес молодежи к получению высшего образования. За разработанную в Белоруссии программу по строительству жилья товарищи Пономаренко (как ее главный инициатор) и Гусаров (как руководитель уже массового строительства) получили по заслуженному ордену, а Николай Иванович, «придумавший» стимуляцию деторождения резким улучшением жилищных условий матерей, еще и второй орден успел за это получить.

Но все же больше всего наград получили архитекторы и инженеры, разработавшие и несколько довольно удачных (и недорогих) серий жилых домов для городов и деревень, много инженеров и техников, придумавших более совершенные способы изготовления стройматериалов, в стране заработали сразу три завода, выпускающих башенные краны (в Москве, Харькове и Новосибирске), два заводика стали выпускать краны поменьше, на базе ярославских автомобилей. И по всей стране строились многочисленные кирпичные заводы, а число заводов, выпускающих различное оборудования для строительства домов (то есть труб, кранов, батарей, электроарматуры) стало уже и подсчитать невозможно. В том числе и потому невозможно, что очень многие такие заводики, выпускающие очень нужные вещицы, были артельными и подчинялись в лучшем случае министерствам совершенно местной промышленности.

И в становлении одного такого заводика Алексей тоже поучаствовал. На самом деле он в свое время договорился с товарищем Поповым (смоленским), лично «профинансировал» обустройство в Гжатске небольшого артельного предприятия по выпуску «кранов для хирургов» — то есть краны-то для воды были, но менять напор и делать воду погорячее или похолоднее (а имелось в виде и «горячее водоснабжение») можно было одной длинной рукояткой, которую врач-хирург мог вообще локтем поворачивать. В больницах такие краны врачам конечно же очень понравились, а когда в Смоленске тоже развернулось массовое (относительно массовое) жилищное строительство, артель стала выпускать краны такие же, но с короткой ручкой, очень понравившиеся уже новоселам. Настолько понравившиеся, что эти краны и просто продаваемые в магазинах народ влет раскупал, так что артель довольно быстро выросла — а потом уже и госзаказы на ее продукцию начали превышать возможности артельщиков. Поэтому выпуск аналогичных изделий быстро наладили и в других местах, а сколько вообще этих кранов производилось теперь в стране, Алексей знал очень примерно. Но как раз он знал это вообще лучше всех, ведь ему за каждый выпущенный кран все еще капало «авторское вознаграждение»…

А за тем, чтобы поток выплат в его карман все же не иссякал, внимательно следил лично товарищ Абакумов. То есть все же не лично, но по его указанию специально обученные люди отмечали каждую модификацию «исходного изобретения» как «новое изделие» — и отсчет срока выплат вознаграждения за изобретение каждый раз начинался заново. По этому поводу товарищ Берия как-то даже попенял Виктору Семеновичу:

— А не слишком ли МГБ сильно заботится о наполняемости карманов товарища Воронова?

— Не слишком. Товарищ Воронов на все премиальные деньги заказывает у разных умельцев приборы всякие, в производстве медицинских препаратов нужные…

— А Госбезопасности без медпрепаратов, конечно, не обойтись.

— Без некоторых — не обойтись, но и сами приборы иногда оказываются довольно полезными. А так как их он заказывает для вполне открытой медтехники, никому и в голову не приходит, что их как-то иначе использовать можно. А он всего лишь их несколько иначе компонует — и вот мы прекрасно слышим, о чем говорят люди на другой стороне бульвара…

— Он сам вам все это предлагает?

— Да, мы ему предоставили оперативного работника для связи. А так как все знают о его заботе о чужих младенцах и одиноких матерях в общежитии, то ни у кого эти контакты подозрения не вызывают…

Товарищ Жданов на должности первого секретаря МГК за «жилищным вопросом» тоже следил очень внимательно, и не только в Москве и области. Когда несколько «народных умельцев» (а на самом деле хотя и молодые, но весьма талантливые инженеры из Борисова) придумали автомат, укладывающий кирпичи в большие блоки прямо на кирпичном заводе, он из довольно напряженного бюджета города сумел профинансировать строительство в Борисове завода по выпуску таких автоматов. А на вопли целого ряда довольно известных архитекторов о том, что дома лучше строить из бетонных блоков, он решил внимания не обращать: как ни крути, а дом перед тем, как строить, нужно сначала на стройку привезти — а кубометр кирпичной кладки (если использовать пустотелый кирпич) на тонну легче кубометра бетона. Да и дом из такого кирпича получается более теплым.

Но на одном «стройматериале» товарищ Жданов не зацикливался: когда в Алексине начали массовый выпуск керамзита, а какой-то инженер из Тулы придумал делать керамзитобетонные блоки «с кирпичной опалубкой», то и этот опыт был немедленно повторен на Мытищинском кирпичном заводе. И в результате вдоль Большой Ростокинской за ВСХВ началось строительство блочных домов. То есть там дома и раньше начинали строить, но теперь строительство было действительно массовым. И, что товарищ Жданов особо отметил на совещании с группой московских архитекторов, достаточно дешевым.

А дешевизна объяснялась очень просто (о чем Андрей Алексанлрович отдельно доложил товарищу Сталину, готовящемуся к Съезду архитекторов):

— почему-то все эти известные архитекторы, когда считают стоимость своих творений, думают, что стройматериалы на стройке сами по себе возникают. А вот строители, работающие в стройуправлении Моссовета, сообщают, что на перевозку стройматериалов на стройку денег тратится примерно столько же, сколько и на сами материалы. Двухкомнатная квартира в новом доме весит примерно семьдесят две тонны, если ее строить из бетона. И сорок семь тонн, если строить из кирпича или из керамзитобетона. То есть на перевозку стройматериалов мы тратим на треть меньше средств, а конечная стоимость дома сокращается уже на шестнадцать-восемнадцать процентов. Только на доставке нужных материалов сокращается!

— То есть, если использовать кирпич, то вместо шести бетонных домов можно выстроить семь кирпичных? Но ведь трудоемкость кладки…

— Поэтому я и предлагаю инженеров из Борисова наградить, и этого… как его… тульского инженера, у меня фамилия где-то записана.

— Найдите и пришлите все фамилии мне, за такое награда должны быть весомой… и быстрой.

— Найду, а относительно трудоемкости кладки… сейчас на стройках у нас получается использовать эти блоки только на первых трех этажах: пока стройки ведутся с автокранами, а башенных… для строительства на Первой Мещанской и далее по Троицкому шоссе мы смогли выделить только два таких крана.

— Но ведь они уже в Москве и выпускаются?

— Да, но завод очень небольшой, а Москва ведь вся строится…

— Согласуйте с Госпланом выделение средств на расширение завода.

— Средств… и городских средств хватило бы, но нарастить быстро выпуск кранов мы пока не можем. Не хватает металла и, самое главное, острая нехватка стальных тросов.

— Тросы… это же Ленинград?

— Да. И Харьков.

— Хорошо, мы разберемся. У вас всё?

— Не совсем. Нужно максимально быстро нарастить производство оконного стекла: мне тут наши медики прислали данные о том, что окна в Москве нужны с трехслойным остеклением. То есть там вообще написано, что севернее Ростова-на-Дону тройное остекление экономически выгодно и окупается на топливе менее чем за два года…

— Медики?

— Да, мне поступила записка из МОНИКИ, они просят клинике выделить средства на замену всех окон трехслойными, а про севернее Ростова они в обосновании своего заказа написали.

— А подписал обоснование часом не товарищ Воронов?

— Он и до вас уже со своими просьбами добрался? Только я, кроме фамилии, о нем вроде ничего и не знаю, но подозреваю, что это гигиенист какой-нибудь.

— Ну да, гигиенист… пока стройте с обычными окнами, но озаботьте архитекторов и строителей тем, чтобы заранее предусмотрели возможность установки третьего стекла. Этот товарищ Воронов плохого точно не посоветует… Вы сейчас на Ростокинской сколько домов строите? Десять?

— Восемь, рабочие придумали, как одним краном сразу четыре дома обслужить. Но даже если кранов мы больше изготовим, быстро нарастить число строек не сможем: завод по выпуску деревянных стройизделий только к следующей весне заработает, да и с кирпичными производствами… только на одну Москву, по нашим подсчетам, потребуется минимум три завода по производству блоков, а если учитывать и Подмосковье…

— У вас уже подготовлены планы по созданию нужных производств?

— Да, и работы уже ведутся. Новые заводы по выпуску блоков уже строятся в Пушкино, Загорске, Наро-Фоминске, Волоколамске и Серпухове — это для области, для Москвы — в Красногорске, Люберцах и Подольске, в следующем году еще шесть заводов по производству блоков и четыре по деревянным изделиям строить начнем…

— А ускорить…

— Самому хочется, но завод в Борисове не на одну Москву работает, быстрее он просто автоматы кладочные производить не может.

— И еще один вопрос… тут у меня есть предложения… или жалобы, поступили от отдельных товарищей архитекторов, по поводу применения готовых плит для межэтажных перекрытий. Сообщают, что на стройке жилых домов в Москве у вас почему-то эту прогрессивную технологи. внедрять не спешат. Почему? Если можно, поподробнее, мне на днях нужно будет архитекторам на этот вопрос ответить.

— Сначала отвечу как строитель: кранов подъемных такие перекрытия поднимать не хватает. А потом как архитектор, мне этот белорусский товарищ Колесников очень подробно объяснил: отливать перекрытия на месте получается и дешевле, и гораздо лучше. После того, как поставили стены одного этажа, на перекрытии предыдущего опалубка на стандартных подпорках собирается меньше чем за одну рабочую смену. И заливаемый на такую опалубку бетон — то есть будущий потолок — получается исключительно ровный. То есть если использовать наборную опалубку из ламинированных полиэтиленом досок. Ребра жесткости перекрытия можно наверх и без крана поднять, а через сутки, когда первая заливка схватится, между этих ребер рабочие укладывают плиты изолирующие из базальтовой ваты — и после того, как поверх этой ваты отливают уже пол следующего этажа, получается и пол этот очень ровный, а звукоизоляция такого перекрытия толщиной в тридцать сантиметров получается лучше, чем у трех подряд уложенных заводского изготовления плит. И теплоизоляция гораздо лучше. А основная экономия обеспечивается тем, что такие перекрытия не требует долгой и дорогой отделки: потолки можно сразу белить, а на ровные полы — паркет сразу укладывать. То есть даже доводы о том, что класть готовые плиты быстрее и дешевле, выглядят совершенно необоснованными, но при этом один этаж нового дома поднимается всего за пять-шесть дней…

— Понятно, спасибо за объяснение. И… совершенно попутный вопрос, я из чистого любопытства спрашиваю: на стройках, по вашим словам, перевозки стройматериалов составляют чуть ли не важнейшую часть. А у вас предусматриваются ли какие-то формы поощрения сотрудников автобаз, которые все эти перевозки осуществляют?

— Думаем об этом. На том же Ростокинском участке рабочие и шофера с третьей автобазы работают действительно ударно, у них перевозки блоков из Мытищ идут даже быстрее планов, что и дома поднимать быстрее позволяет. Они на своих ЗИСах с прицепами по три ходки в смену выполнять умудряются вместо двух по плану!

— Молодцы… и мы о формах их поощрения еще подумаем… вместе подумаем. Немного позже…

Новый год Алексей впервые в этой реальности провел не один, а в гостях. У Соны в гостях. Когда из висящего на стене в комнате динамика прозвучал возвещающий о наступлении пятьдесят первого года бой курантов, родители Соны это отметили уже второй рюмкой водки (к некоторому удивлению Алексея про шампанское на новогоднем столе никто и не слышал), и Алекпер Ильясович — отец Соны — с некоторой грустью сообщил дочери:

— Эх, поздновато ты, Соночка, у нас родилась! Если бы на полгодика раньше…

— Вовремя я родилась, — сердито ответила девушка.

— А я говорю поздновато! Вот было бы тебе уже восемнадцать, мы бы тебя замуж отдали за хорошего человека, прописали бы твоего студента у нас…

— У нас что, места тут избыток? Да и летом никто этого сделать не запретит.

— У нас комната двадцать шесть метров, на четверых норма получается. А на пятерых уже маловато. Тут нашей автобазе обещали на новой стройке в Ростокино целый подъезд квартир выделить. Мне, конечно, из-за аварии квартиру не дадут, а вот Степанычу — он кивнул на стену, отделяющую эту комнату от соседской, — дадут наверняка. В марте дадут уже, и если бы у нас пятеро было прописано, то могли бы его комнату и нам отдать. Вам… — он пьяно улыбнулся, — а то твой студент так до пенсии по общежитиям и проваландается. Слушай, Алексей, ты же врач будущий, у тебя врачей знакомых в женский консультации нет? Сделаем Соне справку о беременности, вам тогда жениться разрешат… Ты не думай, я тебя жениться не заставляю, если захочешь то потом, как комнату получим, и разведешься сразу. Ты же парень хороший, ну помоги девчонке с жильем, а?

— Папа! — Сона вскочила, яростно сверкая глазами. — Или ты сейчас замолчишь…

— Или что?

— Или я справку честно такую получу. Хочешь?

— Нет… извини, дочка, что-то на меня нашло… Алексей, ты меня извини, глупостей я наговорил… Пойду просплюсь, что ли.

— И я тогда, пожалуй, пойду…

— Лёш, а давай вместе пойдем? Просто погулять, смотри, какая погода хорошая!

— С удовольствием! Ну что, пошли? Всех остающихся с Новым годом!

— Леш, — тихо произнесла девушка, когда они уже неторопливо шагали по тихой улице, — ты отца не слушай. И не обижайся на него, он же думал, как мне… как нам лучше сделать. Потому что у нас… ну ты сам видел… но я с тобой и в общежитии готова, или просто комнату где-то снимем. На комнату-то я денег заработаю, а на еду… мы как-нибудь выкрутимся.

— То есть ты принимаешь мое предложение? Тогда четырнадцатого идем в ЗАГС.

— Да, договорились. Четырнадцатого. Во сколько ЗАГС открывается, ты не знаешь?

Глава 26

Запуск программы массового жилищного строительства в СССР на пару лет раньше того, чем это случилось в «прежней реальности», стал — по мнению Алексея — следствием главным образом победы армии товарища Кима в Корее. Быстрой и относительно бескровной: хотя в той войне погибло больше пятидесяти тысяч корейцев, это было несравнимо меньше, чем миллион с лишний «раньше». А вот разрушений в Корее было, скорее всего, сильно больше, поскольку теперь в войне уж точно снарядов не жалели — и товарищу Киму требовалось максимально быстро хотя бы жилье для нескольких миллионов человек восстановить. Причем и люди у него для этого были — но вот заводов по производству стройматериалов уже не было совсем, и он — пока с помощью советских специалистов строились эти самые заводы — предложил товарищу Сталину отправить некоторое количество «потенциальных строителей социализма» для «повышения квалификации» на стройки Советского Союза. А в СССР много чего надо было строить, поэтому уже к началу весны пятьдесят первого здесь работало более полумиллиона корейцев.

Конечно, в основном корейцы трудились на стройках Дальнего Востока и Сибири, в европейскую часть страны они почти и не попадали — но это дало возможность часть своих людских ресурсов перенаправить сюда, а еще сам факт наличия бесплатной рабочей силы заметно стимулировал «изобретательскую мысль» на предмет наиболее эффективного использования этой самой «силы». Советскому Союзу это было выгодно: корейские рабочие трудились буквально «за еду», вся их зарплата шла в погашение предоставленных Корее кредитов, Корее это тоже было выгодно, так как у них довольно быстро поднимались новые заводы, которые заранее обеспечивались специалистами, обучающимися в СССР. И в обеих странах таким образом «росло благосостояние трудящихся», причем даже не столько из-за появления большого количества хорошего жилья, а потому что в этом новом жилье селились очень заинтересованные в качественной работе специалисты, шло освоение новых земель и новых сырьевых производств.

И новых технологий: советские строители «вспомнили», а корейские — быстро осваивали технологии строительства зданий и сооружений в суровую зимнюю пору. Хотя Алексей, например, не очень понимал, как вообще возможно строить дома и даже фундаменты домов закладывать в тридцатиградусные морозы. Но ему это и понимать было не нужно — а вот смотреть, как на окраинах Москвы той же довольно быстро поднимались новые кварталы, ему было приятно.

И особенно ему это было приятно потому, что он лично (хотя и очень «косвенно») смог поспособствовать приличному удешевлению такого строительства: вымогнув у химиков запуск производства трубок из силиконовой резины для нужд фармацевтических производств, он «нечаянно» в запросе «поставил лишний нолик» в графе «ожидаемые потребности» — а теперь в новых домах внутриквартирную разводку воды к кранам и унитазам делали как раз из таких труб. Что экономило стране многие тонны дефицитной и дорогой латуни, да и трудозатраты на такую работу сильно сократились. Однако он и не догадывался пока, что это и ему принесет существенные «личные блага».

Однако вся радость по поводу явного улучшения уровня жизни (хотя пока что очень малой части) трудящихся для Алексея была скорее всего «фоновой», просто добавляя немного новых красок в палитру новой жизни. Совсем новой: парень окончательно осознал, что он больше не Алексей Павлович — брюзгливый старик из двадцать первого века, а молодой Лёха из середины века двадцатого, полный сил и, что было особенно приятно, знаний, причем тех, которых больше ни у кого пока нет. А если этими знаниями правильно поделиться с правильными людьми, то можно будет уже такого понатворить!

А еще он очень хорошо понимал, что кипящая внутри него «энергия созидания» и вскипела оттого, что он встретил эту славную девчонку. И он почти каждый вечер после занятий мчался к ней навстречу, чтобы хотя бы проводить ее от работы до дома. Мчался, не обращая внимание на некоторые странности в окружающем мире, а воспринимая их как «дополнительную награду» которую ему давала новая жизнь. Например, когда таксист, которого он поймал возле Киевского вокзала, внимательно на него посмотрел и поинтересовался:

— Молодой человек, я вас уже третий раз по этому маршруту везу. Вы что, каждый день так на такси кататься собираетесь?

— А вам-то какое до этого дело?

— Да больно маршрут у вас для нас выгодный… а вы к вокзалу явно откуда-то бегом прибегаете. Если скажете откуда, то я — или сменщик мой — будем вам машину прямо к вашему подъезду подавать, по расписанию. И вам хорошо, и нам план проще выполнить будет. А то у вокзала нам, таксистам, иной раз по часу в очереди стоять приходится — а волка ноги кормят. Да и на Таганке пассажиров ждать обычно не приходится…

И Алексею даже в голову не пришло, что этот парень под пиджаком, а его сменщик (точнее сменщица — суровая тетка под сорок) под жакетом носят не самые простые погоны. Он об этом вообще не думал, не думал даже после того, как женщина вроде мимоходом поинтересовалась:

— Это я не вас позавчера с девушкой на Таганке заметила? Просто если вас… если по дороге сюда небольшой крюк дать, то там на рынке в павильоне неплохие цветы продают.

— Какие зимой цветы? В горшках разве что. Или к восьмому марта уже мимозы завозят?

— Там в павильоне цветы продают, которые в совхозе «Белая дача» в теплице выращивают. Хризантемы. Не сильно дешевые… но вам же на такси каждый день ездить денег хватает? А цветы вряд ли раскупили совхозные и привезли их, чтобы узнать, будет ли тут хоть кто-то по такой цене цветы брать. А откуда знаю-то: в совхозе у нас в парке машину для перевозки цветов заказали, я их и отвозила утром.

Идея Алексею понравилась, а вот Сона… её букет тоже в восторг привел, но почти тут же девушка его отругала:

— Мне очень понравилось, но если ты будешь все деньги на букеты тратить… Я тебе, конечно, с голоду умереть не дам, но тогда ведь получится что это я сама себе цветы покупаю, а это неправильно. Так что лучше… знаешь что, ты мне можешь цветы на какие-нибудь праздники дарить, но только на праздники… на большие праздники! — добавила она, глядя на хитрую мордочку воздыхателя, — не на день работников сельских библиотек заполярья. А этот букет будем считать подарком на восьмое марта. Ты же сказал, что они недели две в вазе стоять могут?

Алексей согласился, но восьмого марта встретив Сону у дверей ветлаборатории, вручил ей букет роз. Голубых роз: парень знал, что это всего лишь «подделка», уникальный цвет лепестков получен путем шприцевания бутонов какой-то краской — но других найти не получилось, а эти он добыл у знакомого парня, работающего в Главном Ботаническом саду и увлекающегося подобными экспериментами. Но эти розы хотя бы пахли натурально…

Однако каждый день ему с девушкой встречаться не получалось, других занятий было довольно много, и очень не все они были связаны с медициной. Два аспиранта товарища Несмеянова-младшего в феврале еще получили на установке, изготовленной за счет выделенных Алексеем из премии средств, чистый и вроде бы монокристаллический кремний и даже успели его в атомном котле насытит фосфором до нужных пропорций. Сам Алексей правда думал, что выделенных им денег хватило разве что на разработку проекта этой установки, но он сильно недооценивал мощь советской науки: этих денег едва хватило на оплату чертежникам работы по подготовке чистовых чертежей установки. Но установка была изготовлена и работала, а теперь ему приходилось по возможности подробно рассказывать университетским ученым, как вообще из этого кремния можно сделать работающие, причем в промышленности работающие, а не в лаборатории, полупроводниковые приборы. Хорошо еще, что аспиранты попались не только грамотные, но и очень проблематикой заинтересовавшиеся — так что работа продвигалась достаточно быстро. Но и работать приходилось очень много, и снова пришлось вспомнить навыки «волчьего сна» — а так же и парней этому обучить. Но даже это было лишь малой частью дел, которые занимали Алексея…

В середине апреля на очередной встрече с Лаврентием Павловичем Иосиф Виссарионович поинтересовался:

— Ну и как, какая-то польза от тех средств, что мы в МГУ потратили на эти камни, проглядывается?

— Не проглядывается, а уже получается. Да так, что затраты эти уже окупились: на тех кристаллах, которые выращиваются в экспериментальной установке, на МЭЛЗе наладили выпуск полупроводниковых выпрямительных диодов для радиотехники. Получается пока немного, ведь и производство тоже экспериментальное, но радиоинженеры говорят, что с таким диодом любой радиоприемник в стране станет рубля на два-три дешевле. И это только приемников касается, а Исаак Семенович Брук, когда о новых приборах узнал, вообще к товарищу Абакумову прибежал с просьбой им для изготовления их вычислительной машины этих приборов несколько тысяч предоставить.

— Почему к Абакумову?

— Вероятно подумал, что это очень секретные приборы, — усмехнулся Лаврентий Павлович. — Но приборы сами по себе совершенно несекретные, мы их академику Бруку дадим, конечно. А от технология их производства… я думаю, если хоть кто-то узнает, что мы кристаллы эти еще и в атомном котле обрабатываем… но я все же понять не могу: откуда Воронов знает о том, как себя в котле разные вещества поведут? Но это и неважно, главное, что результат есть.

— Думаешь, опять его нужно награждать?

— Нут, не думаю. Мы ему на свадьбу просто ценный подарок подарим. Я подарю, Виктор Семенович, ну и вы конечно.

— То есть он со свадьбой уже решил?

— По нашим данным, в день восемнадцатилетия невесты собирается в брак вступить. Вот только нам придется в этом наивному чукотскому юноше помочь.

— Какому юноше? — с видимым на лице недоумением переспросил Сталин.

— Тьфу ты, пристало. Воронов так обзывал товарищей, которые не понимали очевидных для него вещей, например по технике безопасности, и теперь его в первом ММИ, в общежитии, именно так и называют часто. Но он действительно в чем-то наивен: инструкцию сорок четвертого года не прочитал, думает, что и сейчас модно просто в отделение ЗАГС зайти и брак зарегистрировать. То есть технически и такое возможно по закону, но нам придется эту возможность конкретно ему сильно упростить.

— Понятно, а какие подарки? Что, например, я дарить буду?

— Виктор Семенович ему «Победу» подарит, я, скорее всего, ЗиМ, а вы ему квартиру подарите.

— Он же уже три раза отказывался от предлагаемых квартир. Или четыре?

— От подарка товарища Сталина не отказываются, а он нормальное жилье давно уже заслужил. Да и семейному человеку в общежитии жить не так удобно, а к вам еще товарищи Пономаренко и Гусаров примажутся: они ему хотят мебель подарить, которую на мебельной фабрике в Витебске делают, потому что эту фабрику, оказывается, Воронов Пантелеймона Кондратьевича выстроить надоумил. Николай Иванович сказал, что дуб они выловили в Двине когда еще водохранилище для местных ГЭС расчищали, сейчас его уже в работу пустили…

— Ну раз мебель… нужно же ее будет куда-то ставить. А зачем ему два автомобиля?

— А вдруг один сломается? Ну не пешком же ему ходить, — рассмеялся Берия.

— А почему сразу ЗиМ?

— Потому что он уже приценялся. Говорил, чтоему-то и «Победы» хватит, но жена у него маленькая, а ЗиМом управлять легче, да и в аварии в большой машине больше шансов все же уцелеть.

— Ну и подарили бы один ЗиМ, а то, если у человека две машины, это странно выглядит. Могут заинтересоваться, за что это ему такая роскошь.

— Он целый гараж уже заслужил, сейчас в МОНИКИ экспериментируют с предоставленным Вороновым радиопрепаратом на основе фосфора, говорят, что перспективы борьбы с опухолями выглядят впечатляюще. Пока, конечно, на животных эксперименты ведут… а еще сейчас на опытном заводе первого ММИ собирают вообще какой-то ужасный прибор, который с кобальтом радиоактивным позволит опухоли мозга без операций излечивать…

— И ты ему за это захочешь вообще самолет подарить.

— Насчет самолета не уверен, автомобиль-то он водит неплохо, проверили, а вот в воздухе, думаю, ему делать вообще нечего. Да и на даче, которую он сейчас старается купить, аэродрома точно нет…

Начиная где-то с мая Алексей начал все больше уделять времени обустройству «семейного гнездышка». Ему удалось купить дом в деревне Вешки: близко от Москвы, участок приусадебный в четверть гектара. И соседи «проверенные», и дорога к деревне отличная: рядом были дачи товарища Ворошилова и некоторых других членов правительства. Правда очень старый, но из категории «жить можно». Однако отсутствие городских удобств его сильно не порадовало (и он опасался, что Соне это тоже очень не понравится), так что по разным предприятиям он разбросал сразу несколько «важных заказов». На автоматический отопительный котел, работающий на пеллетах, на автономный электрогенератор, работающий и на бензине, и на газу, водяной насос для поднятия воды из колодца или скважины и даже не автономную канализационную систему. Пока на большее у него денег не осталось, но он надеялся, что летом денег станет достаточно и для того, чтобы весь дом перестроить, точнее снести старый деревянный и выстроить кирпичный. И проект дома он не только заказал у самого Мельникова, но уже и получил его, причем с «привязкой к местности». И Константин Степанович даже пообещал во время строительства провести «авторский надзор».

Алексей, конечно, даже не догадывался, что дом ему именно «разрешили» там купить: лично товарищ Сталин заметил, что «иметь рядом врача, который за неделю может от любой болезни лекарство придумать и человек вылечить», там будет весьма полезно. Да и товарищ Мельников за проект взялся после определенной рекомендации…

Но даже несмотря на «рекомендации», очень многое приходилось делать самому, а вот времени на все катастрофически не хватало — и, несмотря на все старания, Алексею ближе к концу мая стало абсолютно ясно, что превратить старую избу во что-то приличное он до свадьбы никак не успеет.

Осознание этого факта начало его печалить так сильно, что его впадание в депрессию не укрылось от взгляда «специально обученных товарищей», так что перед началом очередной зачетной сессии к нему в комнату в общежитие вломилась лейтенант Ковалева (официально «вернувшаяся из академического отпуска по рождению ребенка») и прямо в лоб спросила:

— Лёш, тут ходят непроверенные слухи, что ты в связи с окончанием обучения жениться собираешься. Это дело, конечно, не мое, но во-первых, студсовет интересуется, чего тебе на свадьбу подарить, а во-вторых, мне уже интересно, с чего это ты с каждым днем все мрачнее становишься. Учти, ты нам всем столько уже помог, что мы до гробовой доски с тобой не расплатимся, а вот помочь чем можем…

— Вот именно, чем можете. А в том, что мне надо, не сможете: я хотел дом как-то обустроить, чтобы в него жену не стыдно было привести… ты это, никому все же про свадьбу не рассказывай.

— Не расскажу, все и так уже знают кому интересно. Потому что всем нашим одиноким мамашкам это интересно до жути — но ничего, утрутся. А в чем с домом-то загвоздка? Может субботник комсомольский устроим или, лучше, молодоматеринский…

— Я просто боюсь, что жизнь в деревенской избе…

— Тьфу ты, я думала у тебя что-то серьезное. Успокойся, ходят другие непроверенные слухи о том, что за все, что ты натворить успел, кое-кто тебе в Москве жилье нормальное предоставит, причем уже в день свадьбы. Но ты тоже об этом никому, а то мне выговор будет гарантирован…

— Даже так? А кто тебя наказывать будет, Виктор Семенович?

— Нет… слушай, давай это оставим между нами. Я все же не должна была, а ты тут такой грустный ходишь… непорядок. Ты же на самом деле стольким нашим помог! Да и как врач… даже я очень многого из того, что ты делал, не знала.

— То есть ты в институте просто дурочку валяла? А на самом деле ты уже…

— Делать — так по большому, падать — так с грохотом: я военврач второго ранга, но дурочку не валяла, на фронте я всего лишь хирургией занималась после четвертого курса, так что здесь всерьез учиться все равно пришлось. Ладно, я уже на пару статей наговорила, пойду сдаваться: может, хоть дочку пожалеют.

— Не надо никому сдаваться, я и так был уверен, что меня пасут. Просто на других думал… а ты вообще молодец, лучше всех маскировалась. А за то, что ты меня по жилью будущему успокоила, спасибо отдельное. И не беспокойся, о сегодняшнем разговоре никто вообще не узнает. Причем вообще никогда.

— Буду надеяться, но на твоем месте я бы не зарекалась: если кто-то тебя захочет очень серьезно расспросить…

— Без вариантов. Во-первых, от препарата искренности я просто сдохну: это не форма речи, я же его сам и разработал, и меры предосторожности принял. А во-вторых… тебе же еще в интернатуре придется… я тебя отдельно научу — а ты уже своих научишь — технике полного и бесповоротного забывания некоторых вещей. Бывает очень полезно иногда что-то напрочь забыть.

— Серьезно? И ты знаешь как это делать?

— Знаю, но учить тебя буду только осенью. Просто сейчас мне некогда, и вовсе не из-за свадьбы. В августе свяжемся, ты тогда поймешь почему…

Большое жилищное строительство весной развернулось во многих районах Москвы, а для Алексея руководство наметило выделить квартиру в новом квартале, поднимающемся возле остановки Петровско-Разумовская Октябрьской железной дороги. В новых домах собирались поселить большей частью работников Тимирязевской академии, причем любых работников — поэтому квартиры в возводящихся домах были самыми разными. Но один из домов, внешне вроде никак не отличающийся от прочих, сильно от соседей отличался внутри: на лестничных площадках было не по четыре двери, а всего по две. Да и за этими дверями квартиры тоже скрывались разные…

Тринадцатого июня в отделение ЗАГС Сокольнического района заехал «на секундочку» товарищ Круглов и сообщил заведующей этого заведения следующее:

— По нашим сведениям завтра с утра к вам зайдет товарищ Воронов Алексей Павлович с девушкой, с которой он захочет вступить в брак. Завтра же вступить.

— Но ведь заявление…

— Заявление они составят тут же на бланке, вот, возьмите несколько готовых. Мне, надеюсь, не надо напоминать, что вы вправе сократить срок ожидания — вот вы его и сократите, на время, которое им потребуется для заполнения бланка заявления. О причинах этого их расспрашивать не надо.

— Хорошо, сделаем, — у заведующей хватило ума у министра внутренних дел не интересоваться причинами такого решения. Начальству виднее, а если этот товарищ Воронов в состоянии для такого самого министра в рядовой ЗАГС отправить, то расспрашивать его о каких-то там причинах просто глупо…

Поэтому четырнадцатого ровно в восемь сразу после открытия отделения, она попросила в бланк заявления вписать имена и фамилии, а затем, лично оформив соответствующую запись в книге регистраций, объявила посетителей мужем и женой. И — уже по собственной инициативе — уточнив у девушки, какую она выбирает фамилию, выписала ей новый паспорт. Предупредив, что по поводу прописки ей сначала нужно будет обратиться в паспортный стол «по месту жительства».

В ЗАГС Алексей и Сона приехали на трамвае, а когда они — уже в новом статусе — вышли оттуда, у дверей их ждало такси: он заранее договорился об этом со знакомыми таксистами. Вот только машина оказалась не «Победой», а бежевым с вишневыми крыльями «ЗиМом», а широко улыбающаяся женщина на немой вопрос Алексея ответила:

— У вас же свадьба, вы же не просто так покататься решили. Так что садитесь — и машина будет к вашим услугам на весь сегодняшний день.

Из ЗАГСа они поехали к Соне домой, там мероприятие отметили, вместе с соседями конечно. А когда уже ближе к вечеру Сонина мать начала суетливо прикидывать, куда бы молодых разместить, Алексей с улыбкой сказал, что раз у него отдельная комната в общежитии, то и беспокоиться не стоит. Но когда он с молодой женой вышел ко все еще ожидающей их машине, водительница отозвала Алексея на минутку в сторону:

— Мне поручено вам передать вот это, — она протянула парню толстый конверт, — здесь ордер на квартиру. Ее уже даже обставили немного, вам на первое время хватит, просили передать, что обстановка — это вам подарок от Пантелеймона Кондратьевича и Николая Ивановича. Еще тут ваше водительское удостоверение, а авто — там должно быть написано от кого — в гаражах рядом с домом. Я вам сразу по новому адресу и отвезу…

Когда молодожены вошли в квартиру, Сона, как-то тяжело вздохнув, заметила:

— Ты просто замечательно придумал нам сегодня такую квартиру найти. Но теперь я буду думать, что хорошо бы и нам в такой жить… ладно, это потом, а сегодня здесь все только для нас!

— И сегодня, а завтра…

— Ты на несколько дней договорился?

— Я договорился навсегда.

— Ух ты! А кто тут соседи, ты не знаешь? — она показала на неоткрытые еще двери в довольно длинном коридоре. — А то попадутся, как у наших соседей снизу…

— Не переживай, не попадутся.

— А откуда ты знаешь?

— Оттуда. Эта квартира теперь наша, целиком наша. И всё в ней наше, только давай завтра уже посмотрим что нам тут надарили?

Так как Алексей смог настоять на том, чтобы Сона с работы уволилась, остаток недели они провели наедине друг с другом. А восемнадцатого Алексей отправился в свой институт и подал заявление об отчислении. Выслушал много разных слов, в том числе и о том, что «долг советского человека, окончившего институт…», вспылил — но не выразил свое состояние словами в адрес сотрудников ректората, а спокойно позвонил по известному ему телефону и через полчаса, со всеми документами в кармане, отправился (на своей машине, на бежевой «Победе») по указанному ему адресу.

Лаврентий Павлович долго молча разглядывал Алексея, парень тоже молчал. Первым не выдержал Берия:

— Что случилось? Почему вы решили бросить институт буквально за неделю до окончания?

— Я просто ошибся, и поступил не в тот ММИ, в который требовалось. И теперь решил, что стране не нужен паршивый педиатр. А вот хороший инженер-математик нужен исключительно сильно. Так что сегодня я из ММИ ушел, а завтра я поеду в ММИ подавать документы. И через каких-нибудь пять лет страна получит нужного ей специалиста.

— Что-то не совсем понятное вы сейчас сказали, — Лаврентий Павлович даже растерялся.

— Я буду поступать в Московский Механический институт. Надеюсь, вступительные экзамены у меня сдать еще получится.

— Не получится, — Лаврентий Павлович с недовольным лицом покрутил шеей. — Никак не получится, человек с золотой медалью зачисляется без экзаменов. Но вы уверены, что вам нужно менять специальность?

— Абсолютно.

— Тогда и говорить не о чем… хотя… Ваш допуск в лабораторию экспериментального фармзавода и на опытный завод медоборудования останется у вас пожизненно, со всеми прежними правами и допусками. А если вам еще что-то вдруг потребуется, звоните, постараемся обеспечить. И да, всех вам благ и счастье я семье! Всего хорошего… и надеюсь, мы с вами скоро снова по какому-то поводу увидимся. По очень важному для всей страны поводу.

— Это по какому?

— Вы, почему-то мне кажется, это сами и придумаете…

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Переход

Content

Переход

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Nota bene