Кэнди Стайнер

Градус любви

Copyright © 2022 Kandi Steiner

All rights reserved.

© Конова В., перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», 2024

* * *

Посвящается всем, кто любит виски и солнце,

долгие летние деньки и посиделки на крыльце,

купание в речке, и не воспринимает жизнь чересчур всерьез

Глава 1

Ноа

Что вам приходит на ум при слове «Теннесси»?

Может, первое, что возникает в мыслях – кантри-музыка. Возможно, вы даже видите яркие огни Нэшвилла, слышите, как в барах играют различные группы, а на улице их музыка сливается в прекрасную симфонию. Или думаете об Элвисе, Грейсленде[1], Долливуде[2] и других достопримечательностях. Может, чувствуете очарование «Грэнд Ол Опри»[3] или восхищаетесь Залом славы и музеем кантри, ощущаете, как история оживает на Бил-стрит[4] в Мемфисе.

Возможно, вы вспоминаете о Грейт-Смоки-Маунтинс[5], свежем воздухе и хайкинге, о величественных видах и долгих выходных в лесных коттеджах. Может, закрываете глаза и видите белоснежные пики гор, слышите трель пеночки-певуна, ощущаете свежий аромат сосны и дуба.

Вероятно, при мысли о Теннесси вам на ум приходит все это и многое другое.

А в моей голове всплывает только одно слово из двух слогов.

Виски.

Я видел янтарное жидкое золото всякий раз, как закрывал глаза. Чувствовал его дубовый финиш с каждым вдохом. Мои вкусовые рецепторы с малых лет были натасканы улавливать каждую мельчайшую ноту в бутылке, а сердце – натренировано любить виски задолго до того, как я научился любить женщину.

Виски Теннесси был моей неотъемлемой частью, он насыщал кровь. Я родился и рос в его окружении, и нет ничего удивительного в том, что к двадцати восьми годам стал членом команды, которая производила самый известный теннессийский виски в мире.

Для меня это было неизбежно. Я всегда об этом мечтал.

Во всяком случае, так я считал.

До дня, пока в город не вернулась Руби Грейс.

Я заткнул уши ярко-оранжевыми берушами, но все равно слышал за громким шумом техники, как напевает скрипучий голос Криса Степлтона[6]. Я вытер пот со лба, закрепив металлическое кольцо на очередной бочке с виски, и отправил ее на конвейер, а потом взялся за следующую. До лета оставалось всего несколько недель, и все в винокурне вспотели от привычной для Теннесси жары.

Должность сборщика бочек в винокурне «Скутер Виски» была привилегией. Наша сплоченная команда состояла из четырех человек, и работа, которую еще не умели делать станки, оплачивалась достойно. Каждая бочка изготавливалась вручную, и ежедневно я собирал не одну сотню. Наш виски был таким запоминающимся как раз благодаря бочкам, да и сам процесс тоже отличался уникальностью – вот почему марка «Скутер» была так широко известна.

Мой дед тоже начинал сборщиком бочек в четырнадцатилетнем возрасте. Он установил стандарт и усовершенствовал процесс, который остается актуальным вплоть до наших дней. Там его впервые заметил основатель компании Роберт Джей Скутер. Это стало началом их дружбы, партнерства, наследия.

Но деда и семью лишили всего. Я никогда этого не забуду, даже если навсегда покину свой город и винокурню, которая стала для моей семьи как благословением, так и проклятием.

– Эй, Ноа, – позвал меня Марти, делая срез на крышке очередной бочки. Вокруг его защитных очков в разные стороны летели искры, и Марти смотрел не на дерево, а на меня, но двигал руками уверенно и толково. – Слыхал, у тебя бурная ночка была.

Остальные напарники тихонько захихикали, заулюлюкали и засвистели, а я подавил усмешку.

– Тебе-то что до этого?

Марти пожал плечами и пригладил густую бороду. Она была кустистой и темной, с сединой на кончиках, как и длинные волосы, висящие вокруг крупного лица.

– Просто хочу посоветовать: в следующий раз душ хотя бы прими. Здесь с пяти утра разит сексом.

– Так вот чем пахнет? – спросил Пи Джей и остановился, поправив обычные очки под защитными. Он поморщился, покачал головой, а очки в толстой черной оправе приподнялись до переносицы. – А я думал, нам в столовой снова дадут рыбные палочки.

Парни громко заржали, и я шлепнул по руке самого молодого члена нашей команды. Пи Джей в свои двадцать один был еще совсем салагой, да еще и самым мелким. Он пока не успел накачать руки, изо дня в день собирая бочки на протяжении долгих лет, хотя под рабочими перчатками наконец начали появляться мозоли.

– Не, это всего лишь трусики твоей мамы, Пи Джей. Она подарила их мне на память. Держи, – сказал я, засунув правую руку в карман. Я вытащил носовой платок и быстро сунул ему под нос, пока он не успел отвернуться. – Принюхайся.

– Ноа, иди на хрен. – Скривившись, он отпихнул мою руку, а парни снова загоготали.

Я потряс над его головой платком и спрятал в карман, а потом потянулся за досками, чтобы собрать следующую бочку. На это уходило около тридцати трех досок, и я превратил процесс в целую науку: сочетал и комбинировал доски разных размеров и ширины, пока не получалась идеальная бочка. С тех пор, как в двадцать один год я начал их собирать, минуло семь лет, и за это время ни у одного моего изделия не случилось протечки. Чтобы освоить процесс, понадобилось всего полгода, и к своему двадцать второму дню рождения я стал в нашей команде самым быстрым сборщиком, будучи в то же время и самым юным.

Мама всегда утверждала, что папа бы мной гордился, но этого я никогда уже не узнаю.

– Нет, серьезно, – продолжил Марти. – Ты уже трижды выползал под первые крики петухов из дома Дафны Свон. Идешь на рекорд.

– Скоро он купит колечко, – влез в разговор последний член нашей команды. Илай был всего на несколько лет старше меня и как никто другой знал, что я не завожу серьезных отношений. Но на этом его осведомленность обо мне заканчивалась, потому что, как и остальные, он предполагал, что я просто-напросто обычный кобель.

Все решили, что я до конца жизни останусь холостяком, меняя женщин как перчатки и не волнуясь о том, сколько попутно разобью сердец.

Но я хотел остепениться, хотел дать какой-нибудь девушке фамилию Беккер и завести с ней детей. И, возможно, хотел этого сильнее остальных в Стратфорде. Вот только, в отличие от друзей, я бы не стал этого делать с первой же девушкой, испекшей мне пирог. В нашем небольшом городке много красивых женщин, но я хотел большего – такой же любви, какая была у моих родителей.

Все, кто их знал, понимали, что искать я буду долго.

– Мы с Дафной друзья, – объяснил я, складывая следующую бочку. – И мы пришли к соглашению. Она хочет по ночам обнимашек, а я хочу, чтобы меня объезжали, как быка на родео. – Я пожал плечами. – Считайте это таким современным бартером.

– Мне тоже нужна такая подруга, – буркнул Пи Джей, и мы засмеялись, а потом услышали, как открылась дверь.

– Сюда идет экскурсия, – сообщил наш менеджер Гас. Он направился к своему кабинету, не отрывая взгляда от документов. – Ноа, зайди ко мне, когда они уйдут.

– Да, сэр, – ответил я, и, хотя парни издали зловещее «о-оу», беспокойства у меня не было. Гас испытывал ко мне одно сплошное уважение, как и я к нему. Может, слишком самоуверенно с моей стороны, но я знал, что неприятностей не будет. Работы у него невпроворот, а я всегда был его правой рукой.

Дверь снова распахнулась, и все подколки моментально стихли. Мы сосредоточились на работе, когда мой брат провел в цех группу туристов.

– Итак, не забывайте, что в этой зоне тоже запрещено фотографировать. Пожалуйста, не доставайте телефоны, пока мы не выйдем отсюда. Поскольку наш завод один из последних продолжает самостоятельно изготавливать бочки, мы не хотим, чтобы наши секреты стали известны. Уж мы-то знаем, что минимум половину из вас прислали из Кентукки в качестве шпионов.

Группа тихонько рассмеялась, но все вытаращили глаза, когда зашли внутрь, чтобы получше нас рассмотреть. Марти ненавидел экскурсии, и я уже слышал, как он недовольно ворчит, будто эту группу специально прислали сюда, чтобы испортить ему день. Что до меня? Я любил экскурсии не только потому, что «Скутер Виски» по-прежнему был узнаваемым брендом, а это в свою очередь гарантировало работу, но и потому, что у меня появлялась возможность побесить младшего брата.

У меня было три брата: Логан, Майкл и Джордан.

Джордан – самый старший, между нами разница в четыре года. Мама с папой усыновили его до моего рождения, и, хотя внешне он не походил на остальных членов семейства Беккеров, брат был одним из нас от и до.

Майклу, самому младшему, было всего семнадцать, и после этого лета он перейдет в выпускной класс.

И Логан, который только что провел в цех экскурсионную группу. Он был на два года младше меня, а это означало, что задирать его я любил сильнее остальных.

В конце концов, он был моим первым младшим братом.

Как только все зашли в цех, Логан, широко улыбаясь, показал на нас.

– Эти прекрасные джентльмены – наши сборщики бочек. Возможно, вы узнаете их по видео, которое вам уже показали. Как в нем упоминалось, каждая бочка изготовлена вручную четырьмя уважаемыми джентльменами: Марти, Илаем, Ноа и Пи Джеем.

Когда Логан представил нас, мы все помахали, а я ухмыльнулся наудачу самой сексуальной девушке в группе. Она была старше, наверное, чуть за тридцать и походила на чью-то мамочку. Но сиськи у нее были упругими, будто ей всего двадцать один, а еще она смотрела на меня, как на кусок горячего хлеба после месяца безуглеводной диеты.

Она улыбнулась в ответ, накрутив на палец прядь светлых волос, и что-то прошептала компании девушек, с которой пришла, на что они все захихикали.

Логан продолжал рассказывать о том, как каждый день мы вчетвером собираем более пятисот бочек, а потом отправляем их на конвейер для обжига. Он пояснил, что виски «Скутер» попадает в бочки абсолютно прозрачным, а янтарный цвет и известный сладковатый привкус ему придают процессы дубления и обугливания.

И хотя руки у меня двигались на автопилоте, я наблюдал за братом, раздувшись от гордости. Волосы у него были песочно-орехового оттенка, как у меня, хотя я стригся коротко, а у брата из-под бейсболки завивались кончики. Он был выше на несколько дюймов, что в детстве всегда выводило меня из себя, и худощавым, поскольку много лет играл в бейсбол, в то время как я, благодаря многолетней футбольной практике и профессии сборщика бочек, был довольно крепким.

В Стратфорде в детстве все занимаются по меньшей мере одним видом спорта. Так уж у нас было заведено.

И хотя внешне мы были разными, любой заметил бы, что мы братья. Логан был мне лучшим другом, а еще отчасти сыном. Во всяком случае, так мне стало казаться после смерти отца.

Как и сборщиков бочек, экскурсоводов у нас тоже было немного. Они были лицом винокурни, им хорошо платили за знания и обаяние, но помимо этого гиды получали весьма приличные чаевые от проезжающих через наш город туристов. Их работа была одной из самых востребованных, и Логан получил ее в восемнадцать лет – после смерти папы, а это означало, что никто не помогал брату поступить на эту должность.

Он стал гидом, потому что был лучшим в деле, и я очень им гордился, как гордился бы и наш отец.

Когда Логан получил работу, никого из нашей семьи это не удивило, учитывая его пристальное внимание к деталям. Брат с самого детства был таким – в его комнате царил идеальный порядок, он ел в определенной последовательности, по возвращении из школы сразу же садился за домашку, а позже занимался делами по дому. И только потом шел играть на улицу.

Логану было спокойнее, когда все шло своим чередом.

Бедолага почти закончил трепаться, когда я пнул бочку, над которой работал, и уронил на пол металлическое кольцо, издав громкий шум.

– Ай, мой палец!

Скорчившись от боли, я схватился за средний палец правой руки, и ко мне подлетели остальные члены команды. Туристы в ужасе заохали, озабоченно смотря, как я кряхчу и чертыхаюсь, сдавив палец.

– Что случилось?

– С ним все в порядке?

– Господи, если там кровь, я свалюсь в обморок.

На последнее заявление я с трудом не засмеялся, будучи почти уверенным, что это сказала та сексапильная мамочка с классной грудью.

Побелевший Логан подлетел ко мне и отпихнул с дороги Пи Джея.

– Черт, Ноа, что ты натворил? Ты в норме? – Он стукнул Пи Джея по плечу. – Позови Гаса!

– Подожди! – скривившись, окликнул я и поднял руку. Она была стиснута в кулак, и когда все перевели взгляд на нее, я медленно пошевелил пальцами свободной руки, будто уговаривая выпустить черта из табакерки, и с самодовольной улыбкой показал младшему брату средний палец.

Парни засмеялись, а брат расстроенно вздохнул, закатив глаза, а потом крепко обхватил меня за шею. Я отпихнул его, стащил кепку и, нахлобучив ее себе на голову задом наперед, быстро направился к группе туристов.

– Народ, простите за суматоху, – сказал я, пустив в ход обаятельный протяжный говор, с которым родился и вырос в Стратфорде. – Не мог упустить возможность поиздеваться над младшим братом.

На лицах некоторых появилось замешательство, но вскоре, догадавшись в чем дело, все заулыбались.

– Значит, у вас все хорошо? – услышал я тихий голос. – Вы не ранены?

Вопрос задала та мамочка, и я, опершись рукой на одну из машин, стрельнул в сторону девушки улыбкой.

– Только тем фактом, что провел целую жизнь, не зная тебя, милая.

Ее подружки захихикали, а на одной из них я заметил приколотый значок «Невеста». Мамочка стояла вся красная, а Логан тем временем сорвал с меня кепку и отпихнул обратно к брошенной бочке.

– Хватит, Казанова. Оставь в покое мою группу.

– Просто помогаю сделать их экскурсию по винокурне «Скутер Виски» незабываемой, братишка, – пожурил я и, подмигнув напоследок мамочке, вернулся к работе.

Логан продолжил экскурсию, провожая группу к выходу, а я не сводил взгляда с девушки, пока она не вышла за дверь.

Предполагаю, вечером столкнусь с ней в единственном баре города.

Марти отчитал меня за глупое поведение, а Пи Джей и Илай исподтишка дали пять. Ребята привыкли к моим розыгрышам, особенно в сторону братьев. Когда растешь в небольшом городе с одними и теми же людьми, и вы все работаете на одном месте и делаете одну и ту же чертову работу, то учишься извлекать немного удовольствия из ежедневной рутины.

– Ноа.

Голос Гаса привел меня в чувство, и я выпрямился, стерев с лица самодовольную ухмылку.

– Живо в мой кабинет.

Он даже не встал со стула, но я знал, что Гас слышал шум-гам от моей выходки. Когда я снял рабочие перчатки и направился в кабинет, уверенность в том, что я неприкосновенный сотрудник винокурни, немного пошатнулась.

– Закрой за собой дверь, – не поднимая взгляда, сказал он.

От внезапно наступившей тишины в ушах зазвенело, и я закрыл дверь до щелчка, а потом сел в одно из стоящих напротив него кресел.

Приподняв бровь, Гас поглядел на меня поверх бумаг, которые перебирал в руках, а потом вздохнул и положил документы на стол.

– Для начала: я ценю, что ты вносишь сюда немного веселья, но не валяй дурака, когда речь идет об охране труда, ладно?

– Да, сэр.

– Я знаю, что Логан – твой брат, и не возражаю против эпизодичных выходок. Но если ты отрежешь себе палец, это не повод для шуток. И наш основатель тому доказательство.

Мы всегда рассказывали туристам историю о том, как создатель нашей винокурни скончался от незначительной травмы пальца. Жил-был здоровый мужчина, пожилой, но не страдающий от болезней, и вдруг гордыня его одолела. Он порезал средний палец в ладонном суставе, но решил никому не говорить, просто перебинтовал его и вернулся к работе. Таким образом, Роберт Джей Скутер лишился жизни из-за инфекции задолго до того, как пришло его время.

– Понимаю, сэр. Этого больше не повторится.

– Хорошо. – Он откинулся на спинку стула, провел рукой по лысой голове и снова уткнулся носом в документы. – У нас есть потенциальный покупатель, который хочет приобрести одну из эксклюзивных бочек. Но предприятие это несколько сомнительное.

– Почему?

Гас нередко просил меня показать клиентам одну из наших редких бочек. Чаще всего это были пожилые джентльмены, которым денег девать было некуда. Каждая бочка продавалась по цене свыше пятнадцати тысяч долларов, и большая часть этих денег отправлялась старому доброму дядюшке Сэму.

– Дело в том, что покупательнице всего девятнадцать лет.

– Это незаконно.

– Спасибо за констатацию очевидного. – Гас хлопнул рукой по стопке документов. – Она – Барнетт.

Я присвистнул.

– А, то есть отказать мы не можем.

– Не можем.

– А еще не можем допустить, чтобы об этом все узнали. Тем более, когда округ Брайар только и ищет повод снова нас закрыть.

– Ты быстро схватываешь.

Я кивнул и почесал подбородок, покрытый щетиной. Барнетты были одной из самых влиятельных семей в городе наряду со Скутерами и когда-то Беккерами. В роду Барнеттов было много мэров, и если они хотели эксклюзивную бочку виски от «Скутер», то отказывать им нельзя – в независимости от возраста.

– Во сколько придет эта девушка?

– Вообще-то она уже здесь. Потому я тебя и позвал. Ты должен показать ей бочку, но держи это в тайне. На всякий случай не устраивай привычную дегустацию. Покажи ей помещение, дай поверхностное представление, что она получит за свои деньги, и выведи оттуда.

– Ее родители заберут бочку на церемонии?

Каждый год мы устраивали большую церемонию, которую лучше назвать вечеринкой в захолустье. Рассказывали о бочках с разным виски, их отличительных нотках и вкусах, а еще об их новых владельцах. Помимо этого, откупоривали одну из бочек, чтобы угостить жителей города – единственную, что не продали по баснословно высокой цене.

– Скорее всего, заберет ее жених. Ему двадцать четыре, так что это законно.

– Тогда почему он не проверит ее сам?

Гас нахмурился.

– Не знаю, вроде девушка хочет преподнести бочку в качестве подарка на свадьбу. Кстати, она уже ждет, потому уладь это поскорее. Справишься?

– Легко.

Не сказав больше ни слова, Гас меня отпустил, обрадовавшись, что я выполню за него всю нудную работу.

Я прошмыгнул в единственную уборную в этой части винокурни, умыл руки и лицо, по-быстрому приведя себя в порядок. Хотя это было ни к чему. Людям, которые имели достаток, чтобы приобрести бочку виски по цене неплохой тачки, было наплевать на мой облик. Их волновало только жидкое золото в ней.

Итак, я вытер лицо и руки, повторив слова, которые говорил сотням других богачей, но сам понимал, как толково звучит заявление Гаса.

– Надо поскорее с этим покончить.

Глава 2

Ноа

Всякий раз, когда нужно было зайти в инфоцентр, я привлекал к себе любопытные взгляды.

В холле толпилось несколько небольших туристических групп, которые, дожидаясь своей очереди, фотографировались со статуей нашего основателя и читали о том, как за эти годы изменялись бутылки. Когда я прошел мимо туристов, многие повернули головы в мою сторону и, заметив мой внешний вид, приподняли брови. Оно и понятно, ведь на одежде всегда были пятна, а еще от меня немного пахло потом. Мама бы возразила, заявив, что туристы пялятся потому, что «от моей привлекательности и церковный хор стал бы заикаться в один голос».

Она утверждала, что внешностью я тоже пошел в отца.

Я же спорил, что таращатся из-за запаха пота.

Я улыбнулся паре пожилых женщин, стоящих возле билетной кассы. Им ни капельки не было стыдно за то, с каким вожделением они смотрели. Их мужья, напротив, испепеляли взглядом так, словно я клоп, которого нужно раздавить. Им я тоже просто улыбнулся и опустил голову.

– Ноа Беккер, – раздался громкий, оживленный и знакомый голос, когда я подошел к билетной кассе. – Чем обязана такой чести?

– Пришел умолять тебя о свидании, конечно. – Я как бы невзначай наклонился над стойкой и дерзко ухмыльнулся. – Что скажешь, Люси? Позволишь мне покружить тебя на танцполе в эту пятницу?

Она захихикала и покраснела, а вокруг ярких глаз обозначились морщинки. У нее была темная кожа, но, заигрывая с Люси, я всегда улавливал на лице румянец. Эта приятная женщина, которая прославилась тем, что откармливала работников винокурни домашним пирогом со сладким картофелем, была ровесницей моей мамы.

– Я тебе не по зубам.

– О, мне ли этого не знать. – Я постучал пальцем по столу и огляделся. – Ищу девушку, которая, возможно, купит бочку. Она должна была ждать здесь.

– А, – сказала Люси, выпятив губы и прижав язык к щеке. – Барнетт.

– Настолько все плохо, да?

Люси кивнула в сторону входных дверей.

– Слишком хорошенькая, чтобы быть обученной манерам. Но винить ее не в чем, учитывая, кто ее мать.

Люси продолжала говорить, ну а я перевел взгляд на девушку в белом платье и с огненными волосами, ходившую на улице туда-сюда. Солнечный свет отражался от ее рыжих волос, придавая им сходство с огненным морем. Глаза она спрятала за темными очками, слишком большими для лица, и расхаживала по тротуару в белых туфлях на шпильках. Одну руку она положила на тонкую талию, которую подчеркивал золотистый ремень, а другой прижимала к уху телефон. Девушка шевелила губами так же быстро, как и ногами, а на щеках сиял румянец такого же яркого оттенка, что и волосы.

Ей девятнадцать лет, но одета она была как тридцатилетняя женщина, а походка дала мне понять, что девушка не потерпит неуважительного к себе отношения.

– Вышла поговорить по телефону несколько минут назад, – сообщила Люси. – Хочешь, скажу ей, что ты готов?

– Нет-нет, – быстро ответил я и посмотрел на девушку. – Я сам. Спасибо, Люси.

Выйдя на характерную для Теннесси жару и прищурившись на солнце, первое, что я заметил – ноги этой девушки.

Из здания я тоже, конечно, их видел, но, только подойдя ближе, обратил внимание, какие они у нее изящные. Стройные ноги с подтянутыми мышцами икр, которые подчеркивали остроносые туфли на высоком каблуке. Девушка, на удивление, была загорелой, учитывая цвет ее волос и веснушки, усыпавшие нос и щеки, а золотистая кожа так контрастировала с белым платьем, что с трудом удавалось не таращиться на нее во все глаза. Юбка платья была летящей и приличной длины, но немного приоткрывала бедро, и мне пришлось мысленно залепить себе затрещину за то, что я так пялюсь на совсем еще юную девчонку.

– Мам, плевать, какие будут цветы: пыльно-розовые или нежно-розовые. Для меня это вообще один оттенок. – Она остановилась, повернулась на одной ноге и пошла к другому концу тротуара.

Я продолжал пялиться на ноги.

– Ну а я не Мэри Энн. – Она снова помолчала. – Тогда почему бы тебе не позвонить ей? Она с радостью поспорит, какой оттенок розового лучше.

– Мисс Барнетт?

Девушка резко остановилась, сдвинула очки ниже и зыркнула на меня незабываемыми карими глазами, а потом вернула очки на место.

– Мам, мне пора. Кажется… – Она помедлила, оценив мой внешний вид. – Кажется, я вижу того славного джентльмена, который покажет бочку.

Я ухмыльнулся и скрестил на груди руки. Если она решила, что я спасую перед этими замашками «я лучше тебя», то ее ждало большое разочарование.

– Да, потом я сразу же поеду домой. Ладно. Хорошо, хорошо. – Она вздохнула, постучав ногой, а потом отвела телефон от уха. – Ладно, мне пора. ПОКА!

Закончив разговор, девушка снова вздохнула и расправила плечи, словно вдох помог ей вернуть самообладание. Она через силу улыбнулась мне и, засунув телефон в огромную сумку, подошла.

– Здравствуйте, – поздоровалась девушка и манерно протянула левую руку, а я увидел на безымянном пальце бриллиант размером с пятак. – Я – Руби Грейс Барнетт. Это вы покажете мою бочку?

– Я. – Я взял ее руку, нежная кожа в моей грязной, покрытой мозолями ладони показалась на ощупь как шелк.

Она поморщилась и отдернула руку, а потом, осмотрев ее в поисках грязи, потянулась к сумочке и вытащила небольшой тюбик с антисептиком.

– Я уже устала вас ждать. – Она выдавила каплю на руку и растерла ее. – Может, перейдем к делу?

Я хмыкнул и засунул руки в карманы.

– Конечно. Прошу прощения, мэм.

Я пошел к складу, где хранились бочки, но не стал смотреть, идет ли она за мной. Я услышал за спиной, как она спешно зацокала каблучками, пытаясь поспеть.

– Мэм, – скептически повторила она. – Так обращаются к моей матери.

– Извините, – сказал я, но в голосе и намека не было на то, что мне стало совестно. – Хотите, чтобы я обращался к вам «мисс»?

– Хочу, – сказала она, подстроившись под мой шаг. Когда мы вышли на дорожку, усыпанную гравием, Руби Грейс немного покачнулась. – Эм… мы пойдем пешком?

Я кинул взгляд на ее обувь.

– Да. Справитесь?

На самом деле для клиентов, желающих приобрести эксклюзивную бочку виски, у нас был служебный гольф-кар. И в глубине души я понимал, что стоило бы им воспользоваться. Мисс Барнетт была нашим потенциальным покупателем. Но памятуя о том, как ответила Люси на упоминание этого имени, как Руби Грейс фактически скривилась при виде меня, я очень кстати забыл о машине.

Малышка Руби Грейс и пешочком пройдет в этих туфлях, которыми она так любит притопывать.

В ответ на мое предположение она прищурилась.

– Прекрасно справлюсь. Просто удивилась, что у ваших клиентов… нет права выбора. Тем более, если учесть, сколько стоит товар, который меня интересует.

Ее фраза прозвучала странно – Руби Грейс произнесла эти слова с некоторым высокомерием, которое смягчил характерный для Теннесси говор. Словно она была еще девчонкой, напялившей мамины туфли, чтобы казаться старше.

Я резко остановился, и Руби Грейс, затормозив на гравии, чуть не врезалась в меня.

– Могу вас отнести, – предложил я и протянул руки.

Она слегка приоткрыла маленький ротик и провела взглядом по моей грязной футболке. И хотя Руби Грейс смотрела на меня, как на грязную лужу, которую пришлось обходить, я заметил, как она зарделась и резко сглотнула.

– Мне не нужно, чтобы вы меня несли, сэр. – Она поправила на плече ремешок сумки. – Кстати, как вас зовут?

– А это важно?

Я снова направился вперед, и она фыркнула, поспешив меня догнать.

– И как это понимать?

Да я же знаю, что тебе начхать на мое имя, и ты забудешь его, как только выйдешь с винокурни и вернешься в свой мир, где тебе все подают на серебряной ложечке.

Я вздохнул и попридержал язык, чтобы не выставить себя полным ублюдком.

– Ноа.

– Ноа, – повторила она, поджав губы, словно пыталась распробовать на вкус мое имя. – Приятно познакомиться.

Отвечать я не стал и, протянув руку, отпер дверь склада. Услышав, как щелкнул замок, потянул дверь на себя и жестом пригласил Руби Грейс внутрь.

Она переступила порог и подняла очки на голову, привыкая к тусклому свету. Нас окружил отчетливый запах дуба и дрожжей, а когда дверь закрылась, Руби Грейс посмотрела на меня круглыми глазами, в которых читалось любопытство.

– Погодите-ка, – сказала она, когда я пощелкал по выключателям. – Вы Ноа Беккер?

От того, как она произнесла мою фамилию, по шее пробежали мурашки. Будто имя говорило обо мне больше, чем грязная одежда.

– И что с того? – Я повернулся и увидел, как близко она стояла, почти касаясь меня своей грудью. Даже на высоких каблуках Руби Грейс была ниже меня рос-том, но уверенно смотрела в глаза.

– О, извините, – сказала она и осторожно шагнула назад. – Я не хотела. Просто раньше я сидела за вами в церкви. Когда была маленькой. – Она вспыхнула от смущения. Мы играли в ту игру… господи, забудьте! Мне так неловко.

Она махнула рукой и отошла назад, опустив голову. Затем сцепила руки на талии, дожидаясь, когда я заговорю и поведу мимо высоких рядов из бочек, но я просто стоял и смотрел на нее.

Я будто увидел ее впервые.

Это извинение, осознание себя было искренним и настоящим. За обликом, который она демонстрировала с такой легкостью, мелькнула юная девушка.

И я улыбнулся.

Потому что вспомнил.

Не знаю, как я не понял сразу, но разве можно было узнать в этой великолепной, стильной женщине ту веснушчатую девчонку, что пинала в церкви спинку скамейки, на которой я сидел? Она тогда была совсем ребенком, а мне уже исполнилось восемнадцать. Я только что закончил школу, и в церкви мне было так же скучно, как ей. Даже не помню, в какую игру мы играли – помню лишь, что Руби Грейс хихикала так громко, что мать стучала по ее запястью свернутой в трубочку программкой.

Вспомнив эту картину, я улыбнулся, а потом меня осенило.

Я только что пялился на женщину, которую знал в прошлом как надоедливую девчонку, сидящую за мной в церкви.

Это низко даже для тебя, Беккер.

– Ты была той еще мелкой засранкой, – наконец сказал я.

Она вытаращила глаза, но мило улыбнулась.

– И это говорит Беккер? Ребята, да вы прославились своими проделками.

– Нам нравится отрываться.

Она засмеялась.

– Это еще мягко сказано.

Когда она по-новому смерила меня взглядом, в ее глазах замерцали искорки. Руби Грейс уже не смотрела так, словно я был грязным отребьем ниже по положению, а, скорее, расценивала меня как старого друга, который напомнил о детстве.

Ей было всего девятнадцать, но по грустинке в глазах я понял, что она давным-давно распрощалась со своей наивностью.

Я осознал, что неотрывно смотрю на нее, и мы встали чуть-чуть ближе друг к другу, пока она не прочистила горло и не сделала шаг назад.

– Итак, – сказала Руби Грейс, обводя взглядом бочки. Они были уложены стопками по тридцать в высоту и сотню в ширину, и в каждой из них виски выдерживался до идеального вкуса. – Какая из этих красоток моя?

– Эксклюзивные там, – ответил я и направился вдоль длинного ряда из бочек.

По пути Руби Грейс разглядывала этих деревянных чудищ, и я открыл было рот, чтобы как обычно выдать речь о преимуществах эксклюзивных бочек: о том, что их выпускают в ограниченном количестве, что ни у кого не будет виски такого же вкуса, что каждая бочка выдерживалась по-особенному – при разной температуре и в течение разного времени. Но вместо этих слов изо рта вырвался вопрос:

– Значит, ты покупаешь бочку для жениха?

Смотря на бочки, она легонько вздохнула, а уголки губ немного приподнялись.

– Верно.

Я снова поглядел на ее кольцо.

– Когда состоится это важное событие?

– В воскресенье через шесть недель, – вздохнула она, цокая каблуками по тихому складу и водя пальцами по дереву.

– Уже совсем скоро, – присвистнул я. – Готова?

Руби Грейс остановилась, держа пальцы на бочке, и хмуро на меня глянула.

– К чему?

Я выгнул бровь. Опять сказанул что-то не то?

– К свадьбе. К статусу замужней дамы. К тому, чтобы связать судьбу с человеком до конца жизни, к тому будущему, на которое ответила «да»?

Она сглотнула.

– Я… ну, раньше мне не задавали таких вопросов.

– Никто не спрашивал, готова ли ты к замужеству?

Руби Грейс покачала головой.

Каким-то образом ряды между бочками казались меньше, как будто они надвигались на нас, прижимая друг к другу сантиметр за сантиметром.

Было так много неправильного в том, что никто не задал ей этот ключевой вопрос – во всяком случае, на мой взгляд. Этой юной девушке не было и двадцати, она еще даже не вступила в свои лучшие годы, а уже выходит замуж. В Стратфорде, да и в любом провинциальном городишке это дело было привычным. Многие мои друзья женились сразу по окончанию школы. У большинства родились дети еще до того, как наступил законный возраст для употребления алкоголя.

Но что-то мне подсказывало: не такое будущее представляла себе Руби Грейс.

– Ну а я спрашиваю. Ты готова?

Она моргнула и тем самым словно вырвалась из мыслей, которые одолевали голову. Руби Грейс снова стала вышагивать, скрестив руки на груди. Я заметил, как она пытается надеть ту же маску, в которой была на момент знакомства. Ей хотелось, чтобы все поверили: она была уравновешенной, безупречной и полной достоинства леди, которая не терпит неуважительного отношения.

Но правда заключалась в том, что вместе с тем Руби Грейс была еще девятнадцатилетней девчонкой. Кто внушил ей, будто нет ничего хорошего в том, чтобы быть юной девушкой, которая даже мир-то еще не познала?

– Разумеется, – наконец ответила она. – Энтони – прекрасный человек. Он старше меня на шесть лет и очень зрелый. Только что он закончил магистратуру политологии в Университете Северной Каролины. Там мы и познакомились, – сообщила Руби Грейс, слегка кивнув мне. – В кампусе, на одной вечеринке. Он сказал, что, как только увидел меня, сразу же понял: однажды я стану его женой. А это очень мило. И он хочет заниматься политикой. – Она улыбнулась, но легкая дрожь в голосе не исчезла. – Мы обручились чуть раньше, чем я рассчитывала… спустя год после знакомства. Но, думаю, если человек твой, то это сразу чувствуешь. Понимаешь?

В ответ я только ухмыльнулся.

– А мама была так рада, когда мы объявили о помолвке, что захотела сразу же сыграть свадьбу. Голова идет кругом от того, что подготовку, которая обычно занимает год, нужно уложить в шесть недель. Но мама взяла большую часть забот на себя… Господи, как же эта женщина любит планировать! – Руби Грейс тихонько рассмеялась и продолжила: – А Энтони… именно так моя семья и представляла будущего супруга. И мы ладим, понимаешь? Нам очень весело вместе.

Почему казалось, что она пыталась меня убедить? Или, возможно, пыталась убедить себя.

– И ты его любишь, – указал я.

Она замолчала, посмотрев мне в глаза, и заправила прядь волос за ухо.

– Именно так. Я его люблю.

Я мог бы смотреть на нее так целый день, пытаясь разгадать как загадку, ответ на которую был очевиден, если призадуматься. Но Руби Грейс поежилась под моим взглядом, и, кинув взор на огромный камень у нее на пальце, я вспомнил, что этот пазл есть кому собирать – и уж точно не мне.

– Мы на месте, – заявил я и похлопал по одной из бочек, лежащих у дальней стены. Они были сложены вплоть до самого потолка, и на каждой бочке был проставлен серийный номер и прикреплена изысканная позолоченная дощечка, на которой указывалась вся информация о том, когда виски был изготовлен, разлит по бочкам, где выдерживался, и не только.

– Сколько их тут, – разглядывая ряды, сказала Руби Грейс. – И как выбрать? Мне стоит искать что-то особое?

Я поскреб подбородок.

– В каждой из этих бочек содержится исключительный виски. Только одно уже делает покупку заманчивой – то, что ты станешь обладательницей виски, не имеющего аналога, – сказал я, наконец вспомнив речь, с которой так долго тянул. – Обычно мы даем потенциальным покупателям попробовать несколько сортов для сравнения, но… – Я ухмыльнулся. – Но тут у нас возникает неловкая ситуация из-за возраста, с которого можно по закону употреблять алкоголь.

Руби Грейс засмеялась.

– Ах да, эти устаревшие традиции.

Она переступила с ноги на ногу и легонько поморщилась, глядя на бочки.

– Ты в порядке?

Она снова скривилась, перенеся вес тела на левую ногу.

– Да. Извини, это все дурацкие туфли. Я говорила маме, что не надену каблуки на винокурню, но она не разрешила надеть сапоги.

На долю секунды я представил ее в сапогах. Интересно, они будут доходить до колен, а если она наденет их в паре с шортами, будут ли оголены бедра? Или Руби Грейс наденет джинсы, которые полностью скроют ноги от моего взора?

Беккер, а ну-ка перестал думать о ее ногах.

– Сними туфли.

Брови у нее взлетели на лоб, и Руби Грейс посмотрела круглыми от удивления глазами.

– Что? – со смешком спросила она. – Не могу же я просто взять и снять обувь. – Она всплеснула руками, показывая на помещение, в котором мы стояли. – Мы на старом, грязном складе.

– А ты ведешь себя так, будто не родилась в старом грязном городе.

– Да, ну ладно, – скрестив руки, сказала она. – Но ведь я не работала на винокурне и не пасла коров в окрестностях. Я дочь мэра и росла в несколько иной атмосфере.

Она попыталась улыбнуться, а когда снова переступила с ноги на ногу, у нее тихонько вырвалось ругательство.

Я не мешкая потянулся к воротнику футболки и, стянув ее через голову, положил на землю у ног Руби Грейс.

– Вот, – протянув руку, сказал я. – Можешь встать. Может, это и не только что отполированный пол из мрамора, но твоим драгоценным ножкам будет удобнее.

Руби Грейс открыла рот и провела взглядом по моему животу и груди.

– Я…

– Снимай. Туфли, – показал я на ноги. – Если согласишься, дам тебе попробовать виски из пары бочонков. Только никому не говори и уж тем более родителям.

Она хихикнула, но наконец сняла туфли. Они упали набок, а Руби Грейс, встав на мою футболку, облегченно вздохнула и поджала пальчики.

– Боже, так намного лучше.

Я покачал головой и протянул руку к первому ряду бочек за дегустационными стаканами, которые там держали.

– Ты всегда такая упрямая?

– Но ведь я не упрямилась.

– Думаю, вот я и получил ответ, – сказал я, плеснув немного виски, и протянул стакан. – Держи. Сделай глоток.

– О, нет, – закачав головой, поспешно сказала она. – Все нормально. Как ты и сказал, я несовершеннолетняя.

– То есть ты ни разу не выпила ни одного глотка алкоголя? – возразил я.

Руби Грейс прикусила губу.

– То есть… пила, но не виски. Это мужской напиток.

Услышав ее ответ, я от души расхохотался.

– Что это, черт возьми, за разговоры такие? Виски – мужской напиток? – Я покачал головой. – Это виски. К тому же дорогой виски. Уверяю тебя, он очень вкусный, независимо от того, есть у тебя грудь или нет.

Руби Грейс покраснела и подавила улыбку, прикусив губу.

– Господи, извини. Говорю в точности как моя мать. С каждым днем становлюсь все больше на нее похожей, – задумчиво произнесла она, посмотрев под ноги, а потом снова глянула на стакан, который я держал.

Я протянул его ей.

– Только глотни. Опьянения уж точно не почувствуешь, но уловишь разницу между виски, выдержанным разными способами. – Я сглотнул. – И сможешь выбрать идеальный для будущего супруга.

Она помедлила, не решаясь, но протянула руку и взялась за другую сторону стакана. Мы легонько соприкоснулись кончиками пальцев, и я отдернул руку.

– А еще бонус, – продолжил я, пытаясь развеять неловкий напряженный момент. – Если хочешь, можешь вести себя «неженственно». Осуждать не стану. Можешь даже рыгнуть, если тебе и впрямь хочется повеселиться.

Руби Грейс засмеялась и покосилась на виски так, словно по-прежнему сомневалась, а потом пожала плечами и отсалютовала стаканом.

– О, да пропади оно пропадом! Пей до дна.

Она сделала глоток, но живо скорчила мину и высунула язык.

– Боже, да это ужасно. – Руби Грейс покачала головой и пихнула мне стакан в руки. – Больше точно не стану пробовать.

Я засмеялся, ополоснул стакан водой из бутылок, которые мы держали рядом, и наполнил тем же виски.

– Ладно, тут я ошибся. Наверное, надо было сначала рассказать, как стоит пробовать. – Я снова вручил стакан, на который она посмотрела так, словно в нем находился яд. – Сначала понюхай.

Она послушалась моего совета и снова посмотрела с сомнением.

– Не уверена, что правильно это делаю.

– Не уверена, правильно ли нюхаешь?

Она прищурилась.

– Ты прекрасно меня понял. Я не… Я таким штукам не обучена.

– Ничего, я здесь как раз для этого. – Сделав к ней шаг, я забрал стакан, а когда вдохнул, то почувствовал вместо виски ее аромат.

Руби Грейс пахла лавандой, как открытое поле в летний зной.

– Смотри, – сказал я и снова вдохнул, но теперь сосредоточил внимание на виски. – Сначала понюхай, а потом подумай, что ты чувствуешь. Дуб? Ваниль? Мед? Клен? Каждый виски пахнет по-разному, в зависимости от того, сколько его выдерживали, как обжигали бочки. Заметь, какие ноты раскроются первыми. А потом, – продолжил я, сделав первый глоток. Я задержал виски во рту, покрутив его, а потом медленно проглотил. – Распробуй его. По-настоящему распробуй на вкус. Чувствуешь ли ты различия между вкусом на кончике языка и на корне? Он обжигает или от него просто становится тепло? И какое послевкусие?

Руби Грейс завороженно наблюдала, чуть приоткрыв губы, а потом опустила взгляд на мою обнаженную грудь, когда туда упала капелька виски. Я смахнул ее большим пальцем и снова передал Руби Грейс стакан.

– Теперь попробуй.

Она сделала глубокий вдох, словно ей нужно было сосредоточиться, чтобы верно выполнить инструкции, а потом повторила за мной. И на сей раз, проглотив напиток, улыбнулась.

– Ничего себе, – сказала Руби Грейс. – Совсем другой вкус, если не опрокидывать в себя, как стопку водки.

Я хохотнул.

– Ну, виски опрокидывать не стоит. Его нужно смаковать по-теннессийски, – сказал я и сделал вид, будто приподнимаю шляпу. Я засунул руки в карманы и кивнул на следующую бочку. – Теперь попробуй из этой.

– Могу я сама налить?

Я кивнул.

– Просто немного поверни носик, не слишком сильно. Чтобы распробовать, много виски не нужно.

Она замялась, налив в стакан небольшое количество, в глазах вспыхнул огонек, а с губ сорвался радостный возглас:

– У меня получилось!

И следующие десять минут я смотрел, как Руби Грейс ведет себя, как девчонка.

Она была так не похожа на ту высокомерную женщину, которая подала мне руку во время знакомства, будто удостаивая наградой. Руби Грейс была еще совсем юной девушкой, почти перешедшей на второй курс колледжа, и сейчас она пила виски, узнавала что-то новое и просто радовалась.

Интересно, когда она веселилась в последний раз и делала ли это вообще?

По тому, как она выглядела, когда смеялась, я понадеялся, что Руби Грейс все же веселится. Понадеялся, что не впервые ее смех звучит искренне, не впервые разносится в воздухе. Смех был подобен дуновению ветра: сперва звучал мягко, а потом накатывал внезапным порывом, и был напрочь лишен стыда от того, что может безвозвратно изменить окружающую атмосферу.

Определившись насчет бочки, Руби Грейс с сожалением надела туфли, а я натянул футболку и повел ее к инфоцентру.

– Итак, – сказал я и пошел медленнее, чтобы она не споткнулась по пути к машине. – Какие планы у Энтони, когда ты вернешься в колледж?

– О чем ты?

– О том, что вы, наверное, съедетесь, а он там найдет работу? Или какое-то время у вас будет брак на расстоянии?

Она засмеялась, смотря под ноги, и волосы немного закрыли ее лицо.

– Я не вернусь в колледж.

– О… – выдавил я. – Ты не хочешь?

– Думаю, хочу… но в этом нет смысла. Видишь ли, я выхожу замуж. Я стану его женой, и забот будет невпроворот. Энтони уже начал политическую карьеру, и ему нужна поддержка, нужна моя помощь в предвыборной кампании, в усилении связей. – Руби Грейс пожала плечами. – Чтобы заниматься этим, мне вовсе не нужен диплом об образовании.

– Так вот чем ты хочешь заниматься?

– Не важно, чем я хочу заниматься, – быстро вставила она. – Меня к этому готовили.

– Готовили? – нахмурился я. – Но ты же не лошадь. Ты человек.

Руби Грейс резко замерла у входа в инфоцентр, щелкнув каблуками, и воинственно скрестила руки, посмотрев мне прямо в глаза. Ей даже ни к чему было больше говорить – я и так понял, что затронул неприятную тему, и передо мной вот-вот предстанет та женщина, которую я встретил ровно на том же месте часом ранее.

– Слушай, ты ничего обо мне не знаешь, понял? И о моей семье, о том, чего хочу или не хочу, так что перестань за меня додумывать.

– О, ты только взгляни на себя, – упрекнул я и подошел ближе, вторгнувшись в ее личное пространство. – Снова сыплешь пафосными фразочками.

Она фыркнула.

– Как говорится: в нашей провинции ничего не меняется. Думается, ты только что доказал правоту этих слов.

– Это моя работа, – выпалил я в ответ. – Доказывать зловещую правоту этих слов. Рад, что мне это еще по силам.

Мы снова стояли близко друг к другу, почти соприкасаясь грудью, и пятна на моей не слишком чистой футболке особенно выделялись на фоне белизны ее платья.

– Люси примет деньги, – кивнув на двери у нее за спиной, сказал я. – Поздравляю с помолвкой.

Она открыла рот, но я уже отвернулся, не став оглядываться.

– Спасибо за дегустацию, – нарочито громко и четко произнесла Руби Грейс.

– Вперед, скажи еще громче, принцесса, – бросил я. – И угодишь в неприятности так же, как и я.

Руби Грейс промолчала в ответ, а когда я обернулся, от ее милого личика буквально валил пар, когда она резко распахнула дверь, ведущую в инфоцентр.

Я не удержался и хохотнул.

Не хотел я трепать ей перышки, но будь я проклят, если мне не понравилось выводить из себя эту прелестную птичку.

Глава 3

Руби Грейс

Ах!

Я стиснула руль кабриолета, даже не пытаясь пригладить волосы, которые развевал ветер. Мама так старательно уложила их утром, что расстроится, если домой я вернусь растрепанной, но меня это не волновало.

Только ветер мог унять мою злость.

– О, посмотрите-ка – снова сыплю пафосными фразочками, – ерничая, повторила я за Ноа Беккером.

Я повернула руль, сделав еще один круг по городу. Домой ехать я пока не готова, как и не готова к тому, что мама засыплет меня кучей вопросов, какие цветы я хочу и чем обвязать стулья на официальной церемонии – лентой или жгутом. Еще и двух дней не прошло с возвращения из колледжа, а мама уже успела свести меня с ума.

Сердце екнуло при мысли об Университете Северной Каролины, в который я хотела поступить с шестнадцати лет, когда побывала там вместе с лучшей подругой. Я поступила, и первый год прошел ровно так, как и надеялась.

Но я туда не вернусь.

«О, ты не хочешь?».

Голос Ноа снова встряхнул меня, словно он был мячиком для пинг-понга, а я – ракеткой, отбивающей его о стенку.

Я вздохнула, издав еще один расстроенный стон, и свесила левую руку с двери. Подъезжая к Мэйн-стрит, сбавила скорость, лишив провинциальных копов возможности выписать мне штраф.

Видит бог, они так томятся здесь от безделья, что не преминут это сделать.

Я вообще не понимала, почему меня так расстроил и взбесил Ноа. Он просто поддерживал разговор, просто задавал вопросы, но о таком меня раньше никто не спрашивал. И, что еще хуже, на его вопросы не было ответов – во всяком случае, вразумительных.

Я могла дать ему только те ответы, которые мне внушили, которые я пересказывала, повторяя по ночам раз за разом, пока сама в них не поверила.

Но меня привели в смятение не только его вопросы, но и сам мужчина.

Думаю, узнала Ноа до того, как он назвал свое имя. Возможно, как раз потому я так и настаивала, чтобы он его сказал. Трудно забыть парня, на которого запала еще девчонкой и о котором фантазировала ровно до того дня, когда покинула Стратфорд.

Стоило мне взглянуть на него, и я снова стала девятилетней девочкой, а Ноа – симпатичным парнем, который сидел передо мной в церкви.

В последний раз я видела его на вечеринке на ферме, тогда он перебрал с алкоголем и орал на старшего брата, выясняя, кто теперь глава семьи после смерти отца.

Это случилось пять лет назад, когда мне было четырнадцать, и я впервые исподтишка улизнула на вечеринку. Помню, тем вечером я не выпила ни капли, потому что боялась закончить жизнь, как Ноа Беккер.

Но эти пять лет его изменили.

Он взял себя в руки.

Орехово-каштановые волосы, которые раньше завивались у ушей, теперь были коротко и ровно подстрижены, отчего волевой подбородок выделялся еще сильнее, чем в мальчишеском возрасте. Глаза, поведавшие о том, кто он, до того, как Ноа назвал фамилию, ничуть не изменились с нашей последней встречи – они были того же темно-синего цвета, а у зрачка почти серого. Однако теперь в его взгляде было меньше беспокойства, а больше уверенности, словно ему, как и мне, нужно что-то доказать. Руки и грудь стали мощнее, что удалось засвидетельствовать лично, когда он снял футболку, а кожа была загорелой, как бывает только у тех мужчин, что частенько трудятся на свежем воздухе.

Ноа возмужал, из мальчика став мужчиной, и все в нем казалось больше. Даже обаяние было нереальным.

Более того, уверенность исходила из него волнами. А, может, это была самонадеянность. Так или иначе, он меня поразил. Я вошла в винокурню с высоко поднятой головой и была готова показать этому городу новую Руби Грейс Барнетт – элегантную и достойную леди, как моя мать. Я была готова покорить этот город вместе со своим женихом и будущим спикером Палаты представителей от штата Северной Каролины. Я оставила в прошлом ту веснушчатую девчонку с острыми коленками и вернулась преуспевающей женщиной.

Во всяком случае, план был таким.

В действительности я стояла босиком на грязной старой футболке Ноа и хихикала, впервые наливая себе виски из бочки.

Шикарно. Мама бы мной гордилась.

Возможно, это и расстраивало сильнее всего – я не только отклонилась от плана, не только перестала быть женщиной, какой хотела предстать перед окружающими, но между делом еще и хорошенько развлеклась.

Правда заключалась в том, что я весь день могла бы провести на старом грязном складе, полном бочонков с виски, с Ноа Беккером. Он смог меня рассмешить, и на один-единственный час я перестала быть будущей женой Энтони Колдуэлла, раздающей улыбки и рукопожатия.

Я просто была собой.

Но вопросы Ноа, заданные в конце нашего тура, мигом вернули меня в реальность, и вот, наконец, я поворачиваю в сторону дома.

Руби Грейс Барнетт возвращается в реальный мир.

У меня зазвонил телефон, как только я свернула на длинную подъездную дорожку, ведущую к знакомому белому дому. Он был двухэтажным и полностью симметричным, а вокруг него располагалась веранда. На ней, как в мечте любой южной красавицы, находились качели и садик, за которым всю мою жизнь с особой гордостью и отрадой ухаживала мама. Над лестницей величаво свисал американский флаг, развеваясь на легком теннессийском ветру.

Не сводя взгляда с флага, я выудила из сумки телефон и улыбнулась, увидев фотографию на экране. На ней веселый Энтони обнимал меня, одетую в одно из моих любимых платьев. Этот снимок мы сделали той весной в доме его родителей на озере.

– Привет, – ответила я.

– Привет. Как поживает моя прекрасная невеста?

– Устала, – вздохнув, призналась я и заглушила движок. Я нажала на кнопку, чтобы поднять крышу, и плечи перестало припекать солнце.

– Снова подготовка к свадьбе?

– И только подготовка к свадьбе. Но у меня есть отличные новости: я нашла тебе свадебный подарок.

– О, правда? И что ты подаришь?

Я улыбнулась.

– Ну, разве я могу тебе рассказать? Тогда это перестанет быть сюрпризом.

Энтони засмеялся, а я откинула голову на подголовник и представила, как он сейчас выглядит. Я соскучилась по его смеху, улыбке и объятиям.

Но больше всего я соскучилась по нашим разговорам.

До того, как он сделал предложение, мы болтали часами напролет обо всем на свете. Мы обсуждали наши мечты, планы на будущее, отношения с родителями, делились прошлым и затаенными страхами. А после помолвки все разговоры свелись к свадьбе и тому, что я стану его женой.

– И то верно. Не могу долго разговаривать, но хотел узнать, как ты. Отец заставил работать с той командой журналистов, освещающей мой дебют в Палате представителей. Здесь царило настоящее безумие.

– Уж не сомневаюсь, но ты всегда этого хотел, – напомнила я. – Мечты начинают сбываться.

– И когда они воплотятся в жизнь, ты будешь рядом со мной.

Я улыбнулась, но заметила, как от этих слов засосало под ложечкой. Я радовалась за Энтони и отчасти с нетерпением ждала возвращения в Северную Каролину после свадьбы. Разумеется, я жалела, что не вернусь в университет, но не совсем понимала почему.

Ведь я хотела именно этого. Всегда надеялась, что это случится.

Я выхожу замуж за человека с такими же политическими взглядами, что у моего отца, у его отца и деда. Моя семья всегда хотела для меня именно этого. Если уж на то пошло, у Энтони были большие амбиции: он хотел стать не только мэром – он метил в президенты.

А меня ждет роль первой леди.

От перспективы оказаться в роли, которая позволит мне изменить мир к лучшему, улыбка стала искренней. Жизнь в политических кругах всегда привлекала именно этим. Я могла бы помогать детям, женщинам, подвергающимся насилию, или бездомным. У меня будет политическая программа, цель и голос.

А еще супруг, который будет поддерживать меня так же, как я – его.

– Я соскучился, – вздохнув, сказал Энтони и вернул меня мыслями в настоящее.

– Я тоже. Но мы скоро увидимся. Осталось шесть недель.

– Шесть недель, – повторил он. – А потом ты встанешь вместе со мной у алтаря.

Внутри снова что-то екнуло, и я положила руку на живот. В это же мгновение на веранде появилась мать. Она поставила руки на пояс и пристально посмотрела.

– Меня ждет организатор свадьбы, – сказала я. – Удачи тебе с медийным ажиотажем.

– Спасибо, детка. Скоро поболтаем. Передавай маме привет.

Я рассмеялась.

– Передам, если смогу вставить хоть слово.

Когда я открыла дверь машины, мама уже спустилась с веранды и направилась ко мне. Она взялась за ручку и вытаращила глаза, увидев мой внешний вид.

– Руби Грейс, поверить не могу, что ты распустила волосы после того, как я все утро потратила на то, чтобы их уложить, – пожурила она, но все равно протянула руку и забрала сумку.

– Я все уладила, – сказала я, выйдя из машины и хлопнув дверью.

Мама взяла меня под руку, а другой стала перебирать мои спутанные пряди.

– Как все прошло?

– Отлично, – ответила я, и мы поднялись по ступенькам на веранду. – Но я по-прежнему считаю, что чересчур тратить столько денег на бочку с алкоголем.

– Да, – согласилась она. – Но полезно вносить вклад в сообщество, а у твоего отца за эти годы сложились прекрасные отношения с винокурней. Уверена, Энтони тоже там понравится.

– Сомневаюсь, что он вообще пьет виски.

– Начнет, как только станет членом семьи, – посмеиваясь, сказала мама. – Отец об этом позаботится.

И то правда. Любой, кто становился членом семьи Барнетт – да любой семьи в Стратфорде, – обязательно должен полюбить виски. Наш город выстроили вокруг винокурни «Скутер Виски», и здесь она была основным источником прибыли. Винокурня обеспечила город туризмом и славой. Любой житель Стратфорда, либо кто-то из его семьи обязательно там работал. Она была средством к существованию.

«Скутер Виски» известен по всему миру. Трудно отыскать бар, в котором не подавали этот напиток, к тому же «Скутер» был брендом не только для виски. Женщины носили узкие топики с их логотипом на груди. Мужчины надевали мотоциклетные куртки с этим названием и делали с ним татуировки на руках. Многие дома украшали бочки виски «Скутер» и неоновые вывески, стаканы и барные принадлежности, постеры и брендированные стулья.

Это был не просто виски, а образ жизни, и зародился он именно в Стратфорде.

– К слову, где папа?

Мама махнула рукой.

– О, ты же его знаешь! До семи как минимум проработает, а потом точно пойдет играть в карты или делать ставки на скачках.

Я кивнула. В Теннесси не было казино, но на границе любого штата можно найти способ сыграть в азартные игры. Папа всегда увлекался картами и лошадьми, иногда спортивными соревнованиями. Он частенько зависал или в казино на границе Джорджии, или в доме одного из членов совета, где они сами устраивали казино.

Я повесила сумку на крючок в прихожей, скинула туфли и поморщилась, пошевелив пальцами на твердом деревянном полу. Подушечки обеих ступней горели, пальцы болели, а лодыжки ныли.

Наклонившись, мама тут же подняла туфли, как только я их бросила, и с укором покачала головой.

– Руби Грейс, это дизайнерские туфли. Их нельзя просто взять и скинуть. Отнеси их в свою комнату.

Если бы она только знала, где я сбросила их всего час назад.

– Да, мам.

Она протянула туфли, но не успела я повернуться к лестнице, чтобы подняться наверх, как мама снова запустила руки мне в волосы, пытаясь убрать беспорядок на голове, который возник из-за ветра. Я тем временем внимательно разглядывала еле заметные морщинки на ее лице и теперь, в девятнадцать лет, увидела в нем столько черт, похожих на мои, что это немного испугало.

Ее волосы были такого же огненного оттенка, что мои, хотя она носила каре. Наши носы пуговкой были почти одинаковыми. Ее глаза были цвета мокко, а мои – ореховыми, как у отца. Веснушки на ее коже проступали чуть заметнее, кожа была светлой, как у Белоснежки, а моя с легкостью покрывалась загаром на летнем солнце. Мама была очень худенькой и всего метр пятьдесят ростом, а мои формы были незначительны, но все же имелись.

Мы во многом отличались друг от друга и все же во многом были совершенно одинаковы.

Мне стало интересно, смотрю ли я на свое будущее, на женщину, которой стану сама: женой, матерью, носящей фамилию, известную всему городу.

Или, возможно, известную целой стране.

Мама вздохнула, оставив в покое мои волосы, и снова уперлась руками в бока.

– Почему бы тебе не подняться наверх и не переодеться? Отец будет дома через час. Поможешь мне с ужином, а заодно снова обсудим фотографов. Я уговорила мистера Джентри снизить цену. И нам нужно принять решение, лента или…

– Лента или жгут, – подавив вздох, закончила я за нее. – Знаю.

Я стала подниматься по лестнице, чувствуя, как ноют ноги при каждом шаге, но мама продолжила:

– Да, а твоя сестра сказала, что после ужина мы могли бы созвониться по видеосвязи и обсудить, какой оттенок розового выбрать для цветов. – Когда я направилась по коридору к своей прежней комнате, мама заговорила еще громче: – Ты не могла бы принести ту книгу? О, и…

– План рассадки гостей, – сказали мы в один голос. – Я принесу, мам. Скоро спущусь.

Закрыв дверь спальни, я прижалась спиной к деревянному полотну и закрыла глаза, упиваясь мгновенно наступившей тишиной.

Окажись на моем месте старшая сестра Мэри Энн, то от счастья она взлетела бы на седьмое небо. Сестра была старше меня на четыре года и, закончив колледж, тут же сбежала в Европу, одержимая мечтой стать дизайнером одежды. Вот только папа говорил, что на сегодняшний день она просто транжирила его деньги и целовалась с иностранными мальчишками. Не знаю, правда ли это, но в трех моментах уверена на все сто.

Во-первых, эти свадебные хлопоты пришлись бы ей больше по нраву, чем мне. Мэри Энн уверенно бы принимала решения, выбирала цвета и места за столом.

Во-вторых, я немного ей завидовала: сестра вырвалась из этого городка, улизнула от обязательств, возлагаемых на дочь Барнеттов.

И в-третьих, ее здесь нет. А даже если бы и была, то она точно не смогла бы спасти меня от нескончаемого списка приготовлений, которые предстояло завершить до свадьбы.

Я вздохнула, прижавшись головой к двери. Разве я не должна радоваться всем этим хлопотам? Не должна гореть желанием заняться рассадкой гостей, выбрать оттенок цветов, интересоваться фотографами, разрезанием торта и первым танцем? Ведь это моя свадьба. Она случается только раз в жизни, но мне скорее напоминает изнурительную работу, чем важное событие, о коем я мечтала с самого детства.

Я люблю мужчину, за которого выхожу замуж, и люблю город, в котором мы сыграем свадьбу.

У меня готово платье моей мечты, рядом будет стоять лучшая подруга, а медовый месяц мы запланировали провести на Багамах.

Все было идеально, и, если бы вы спросили моих друзей, то они бы сказали, что я самая везучая девушка в Теннесси.

Но почему мне кажется, что я тону?

* * *

* * *

– Ну неужели это та самая мисс Руби Грейс?

Моя лучшая подруга Энни громко поприветствовала меня со своим характерным теннессийским акцентом, находясь за стойкой регистрации единственного в Стратфорде дома престарелых. Она встретила меня широкой и приветливой щербатой улыбкой, когда я закрыла дверь. А стоило мне снять с шеи легкий шарфик мятного цвета, как она охнула, прижав ладошку к груди.

– О, и правда Руби Грейс. О, небеса! Кто-нибудь, дайте пожилому мистеру Бьюкенену лекарство от давления, пока она не успела пройтись по коридорам.

Я фыркнула от смеха и, повесив сумочку и шарф за стойкой, приподняла бровь.

– Мы не виделись с Рождества, и вот такой прием меня ждет?

– Я бы бросилась тебе на шею с объятиями, но в последнее время это немного трудновато, – сказала Энни и показала на живот размером с дыню, который торчал из-под ее огромного медицинского костюма.

– А если я посодействую?

Я нагнулась и, взявшись с Энни за руки, потянула ее наверх. Мы обе засмеялись, когда она отклонилась назад, чтобы сохранить равновесие из-за огромного живота. В голове не укладывалось, что передо мной та самая девушка, с которой всего два года назад летом я ездила в Северную Каролину, та же светловолосая смешливая девушка, с которой неоднократно засиживалась допоздна по ночам, смеялась, мечтала и строила планы, размышляя о наших будущих мужьях и семьях. Я ничуть не сомневалась, что в колледже мы заселимся в одну комнату или последуем за нашими мечтами и примемся путешествовать по стране и помогать в Амери-Корпусе. Да чем бы мы ни занялись – я просто знала, что мы будем делать это вместе.

А потом Энни влюбилась в Трэвиса, и все изменилось.

Нет ничего странного в том, что девятнадцатилетняя жительница Стратфорда ждет ребенка. Половина моих одноклассников уже переженились и нарожали детишек. Но мне было непривычно видеть свою лучшую подругу с животом размером с Техас. Вот и подтверждение тому, что мы стали старше, что жизнь переменилась, что сбывались все мечты, которые мы строили, играя в детстве в дочки-матери.

Энни вышла замуж. А вскоре станет и мамой.

И я не сильно от нее отстала.

– Энни, выглядишь…

– Толстой? Потной? Прыщавой, как в девятом классе?

Я рассмеялась.

– Нет, ты прекрасна. И светишься.

– Почему все так говорят? – спросила она и обняла меня так крепко, насколько ей позволял живот. – Только здесь нет никакого свечения. Если только эти люминесцентные лампы не отражаются на моем и без того потном лице.

Мы взорвались смехом, а когда успокоились, Энни покачала головой и обвела меня взглядом. Она легонько вытаращила глаза, заметив туфли на низком каблучке, которые заставила меня надеть мама, хотя знала, что я целый день проведу на ногах.

– Выглядишь невероятно. Честное слово, глазом моргнуть не успею, а моей лучшей подругой однажды станет твоя мать.

Я поморщилась.

– Пожалуйста, не надо так говорить.

Она хмыкнула и вразвалочку направилась к стулу.

– Я не ожидала увидеть тебя так скоро. Ты ведь вроде только в воскресенье ночью приехала?

– Угу, – вздохнув, ответила я и плюхнулась рядом с ней на другой стул. – И с тех пор, как я приехала, организация свадьбы мчится со скоростью сто миль в минуту. Мне просто нужен передых, нужно что-то сделать для себя.

Энни понимающе кивнула и похлопала меня по руке, и в то же мгновение к стойке подошел посетитель. Пока она его регистрировала, я глубоко вздохнула, осмотревшись в знакомой обстановке дома престарелых.

Впервые я стала работать волонтером в четырнадцать лет, когда училась в девятом классе. Мне предложил папа, скорее из желания вернуть долг обществу, но он и не подозревал, сколько любви пробудится в моем сердце.

Я до сих пор помню первый день, когда провела несколько часов с людьми старше меня раз в семь, как они рассказывали интереснейшие истории на свете. Помню аромат парфюма миссис Джинни, коллаж из фотографий, который она повесила на стену, где была запечатлена медсестрой во время войны во Вьетнаме. Помню, как испекла лимонный пирог по рецепту мисс Барбары, ведь ей это было уже не под силу, помню, как пирог таял во рту в тот день.

Она чуть не заплакала, попробовав первый кусочек.

Я помню прикосновение мягких и нежных рук миссис Гамильтон, когда мы медленно покачивались, танцуя в ее комнате, и свое воодушевление, когда поставила старую пластинку из пятидесятых и увидела счастливые лица; помню, какую испытала несравнимую радость, увидев, что ворчливый мистер Тавос благодаря мне впервые за много лет рассмеялся.

Впервые я почувствовала кайф от своего личного наркотика – помощи другим людям. Эта искра разожгла во мне пламя, которое ярко горело и по сей день. Мне нравилось быть волонтером, дарить свое время людям, обществу, делам, которые были для меня важны.

Я увлекла за собой Энни, и хотя она освоилась здесь не так быстро, как я, но тоже нашла в этом месте дом. А теперь Энни и вовсе работала тут штатным сотрудником.

– Хочешь, чтобы я быстренько тебя провела или пока сама пошатаешься? – спросила Энни, когда молодая семья, которую она зарегистрировала, пошла по коридору к комнате их матери.

– Я похожу, попытаюсь быть полезной.

Она откинулась на спинку стула и погладила живот.

– Ладно. Когда закончишь блуждать, ты должна мне ланч и подробный отчет обо всех свадебных приготовлениях, которыми загрузила тебя мать.

Я фыркнула.

– Тогда одним обеденным перерывом мы не ограничимся.

– Поверить не могу, что ты так скоро выходишь замуж.

– Через шесть недель, – прошептала я, ерзая на стуле.

Энни внимательно на меня посмотрела.

– Не самый лучший ответ от невесты, которая вступит в брак уже через шесть недель.

Я вздохнула и покачала головой, а потом откинулась на спинку стула.

– Я правда рада. Рада, что выхожу замуж, создам семью, буду поддерживать Энтони, когда он начнет воплощать мечты в жизнь. Просто я…

Я замолчала, потому как эгоистично и неблагодарно с моей стороны добавлять нечто жалкое, вроде «Я просто хотела путешествовать по миру или получить образование до свадьбы». Об этом мечтали многие девушки в нашем городе, о том мечтала и я – просто обрела это все раньше, чем представляла.

И я любила Энтони. Мне вообще повезло встретить такого мужчину.

Вместо ответа я вздохнула, а Энни просто продолжала потирать живот.

– Знаю, – сказала она. – Я даже не сомневаюсь, что организация свадьбы с такой семьей, как твоя, проходит очень тяжело и напряженно.

Я снова подняла голову и кивнула, не став делиться с ней своими истинными чувствами.

– Да. Но мне повезло с родителями, которые взяли на себя расходы по такой дорогущей свадьбе, и с женихом вроде Энтони. Для себя и своей семьи я и мечтать не смела о партии лучше.

– Угу, – согласилась Энни, но, заметив, какой она кинула взгляд, я поняла, что маска с моего лица соскользнула. Она увидела то, что я пыталась скрыть не только от нее, но и от самой себя. – К слову об организации свадьбы. Слышала, ты нашла для Энтони классический свадебный подарок.

Я нахмурилась.

– Как ты могла уже об этом услышать? Я была на винокурне всего час.

Энни хмыкнула.

– Да брось, как будто ты не знаешь, что в этом городе полно скучающих пожилых дам, которые только и делают, что треплют языком. – Она замолчала, подавив улыбку, и заговорщически пошевелила бровями. – Но это не все, о чем я слышала.

– Что? О том, что я попробовала виски? Можно подумать, в Стратфорде никто не пил алкоголь, будучи несовершеннолетним.

– О нет, сплетни пошли не из-за дегустации, – сказала она. – Все болтают об одном сборщике бочек, который проводил дегустацию.

Я разинула рот и перестала покачивать ногой.

– О Ноа? И что же они говорят?

– О, ничего особенного, – сказала Энни, поглядев на кожицу вокруг ногтя, и снова перевела взор на меня. – Только о том, что он выглядел безумно сексуальным, когда привел тебя на склад, а ты казалась немного возбужденной, когда вы оттуда вышли.

Щеки обожгло румянцем при воспоминании о том, что утро понедельника я провела с Ноа, в присутствии которого по моей коже ползли мурашки, но я не знала, как это понимать.

Энни взвилась, вытаращив глаза.

– Погоди, так в этой сплетне есть и доля правды?

– В этом городе правды нет вообще. – Я резко встала, подготовила бейджик волонтера и прикрепила его к блузке. – Люди выдумали какую-то чушь.

– Что произошло? Он стоял к тебе слишком близко? Подарил фирменную сексуальную ухмылку Беккеров? – Она охнула. – Боже! Если он тебя поцеловал, я умру.

– Ради бога, да не целовал он меня. Он показал мне бочку, и самое предосудительное из случившегося заключается в том, что он дал мне попробовать капельку виски.

– С его языка?

– Энни, я помолвлена!

Она вскинула руки.

– Говоришь так, будто любому из братьев Беккер это помешало бы страстно поцеловать тебя.

Я закатила глаза.

– И на этой ноте я пошла делать обход.

– Выкладывай! – закричала она мне в спину, когда я направилась дальше по коридору. Я взмахнула руками над головой, оставив ее без внимания, и она простонала: – Руби Грейс, это просто-напросто жестоко.

Я хихикнула, покачав головой, и нырнула в первую комнату, представившись новому постояльцу, который поступил сюда после моего отъезда в колледж. Его звали Ричард, и вскоре после знакомства он стал рассказывать о своей работе на винокурне и показывать снимки покойной жены.

В один миг я позабыла о стрессе, который доставляла подготовка к свадьбе.

Я потерялась среди этих стен, делясь мыслями и энергией с другими людьми. Я просила рассказать о тех периодах, когда еще не появилась на свет, раздавала лекарства, играла в настольные игры, укладывала волосы, наносила макияж, шутила, вязала крючком, танцевала и не успела опомниться за разговорами, как утро подошло к концу.

Именно так мне и нужно было снять напряжение.

– Эй, – сказала Энни после ланча, и ее взгляд стал мягче, когда она увидела, как я достаю стопку журналов из кожаной сумки от Кейт Спейд. – Помни, что я тебе говорила.

– Помню.

Она еще сильнее нахмурилась.

– Просто не хочу, чтобы ты расстроилась. Возможно, она тебя даже не узнает.

– Я не расстроюсь, даже если она не вспомнит меня, – пообещала я, удерживая журналы на сгибе локтя, и улыбнулась. – Но сегодня утром я разговаривала с Иисусом, и, думаю, она вспомнит.

Энни тоже улыбнулась.

– Не понимаю, как это место держится без тебя на плаву.

– Легко! – ответила я и стукнула ее по носу указательным пальцем. – У них есть ты.

Я повернулась, продолжая улыбаться и излучать уверенность, а потом пошла налево к самой дальней комнате. Я проводила взглядом по табличкам с именами и декором на закрытых дверях и кивала тем, кто выглядывал в коридор из комнат. Постояльцы смотрели телевизор или читали в постели. Подойдя к самой последней в коридоре двери, к которой еще со времен моей старшей школы был прикреплен красно-белый венок, я судорожно вздохнула и посмотрела на знакомое имя, выгравированное золотом над венком.

Бетти Коллинз.

Мои губы тронула улыбка при мысли о вспыльчивой старушке, с которой я познакомилась много лет назад. Бетти восемьдесят девять лет, и у нее был громкий, искренний смех и родимое пятно на лбу. Она прикрывала его седой растрепанной челкой, по которой постоянно водила веснушчатыми кончиками пальцев, и любила рассказывать мне истории о любимых кинозвездах.

Бетти была забывчивой, и хотя половина работников считала, что у нее есть признаки деменции, я знала, что это не так. Бетти находилась в здравом уме, чего нельзя сказать о половине моих ровесников. Просто ее память была избирательной, а еще она совершенно не выносила людей, к которым была равнодушна.

Энни волновалась, что из-за моего долгого отсутствия Бетти не сможет меня вспомнить.

И снова я была уверена в обратном.

Пока меня не было в городе, мы поддерживали связь, переписываясь и иногда созваниваясь. Когда я вернулась на рождественские каникулы, она прекрасно меня помнила, и казалось, что никогда и не забудет, даже если и впрямь диагностируют деменцию.

И я тоже знала, что никогда ее не забуду.

Бетти первой открыла мне глаза на мир за пределами Стратфорда, убедила не бояться рисковать, двигаться по жизни увлеченно и непримиримо.

«Обычную жизнь может влачить каждый, дитя мое, – одним спокойным днем сказала она. – Но лучшие приключения предназначены для тех, кому хватает храбрости быть незаурядным».

Я глубоко вздохнула, тихонько постучав, а потом открыла дверь и вошла в комнату.

Бетти сидела в том же кресле-качалке, где я видела ее в последний раз, перед тем как вернуться в колледж. Она повернулась лицом к окну, хотя шторы были задернуты, и осторожно покачивалась, напевая мелодию Good Morning из «Поющих под дождем». Я улыбнулась, увидев ее длинные седые волосы, коллажи из журналов, старые киноафиши. Когда дверь закрылась за мной, Бетти перестала качаться и прислушалась.

– Кто там?

– Лучше бы ты повернулась и посмотрела сама, старушка, – дерзко ответила я.

Бетти резко повернула голову, сведя брови на переносице, словно ей нанесли личное оскорбление, а когда заметила меня, ее лицо тут же смягчилось, и она расплылась в улыбке.

– Будь я проклята, глядите-ка, кого принесло.

Я улыбнулась в ответ и, обойдя кровать, села на край поближе к креслу. Наклонившись вперед, положила ладонь на руку Бетти, и у нее заблестели глаза от непролитых слез.

– Перестань так сильно хмуриться, – сжав ее запястье, сказала я. – А то морщины появятся.

– Ха! – загоготала она, сжав в ответ мою руку. – В молодости я слишком часто улыбалась. Теперь просто пытаюсь восполнить ущерб.

Я засмеялась, а она опустила взгляд на журналы, которые я держала.

– Это мне?

– Хм… смотря по обстоятельствам. Когда ты в последний раз воровала пудинг?

– На прошлой неделе, – заговорщически наклонившись ко мне, призналась Бетти, и ее серые глаза почти заблестели серебром. – Но он был ванильным, так что разве это считается?

Я ухмыльнулась и отдала стопку журналов. Бетти улыбнулась еще шире, чем при нашей встрече, взяла их и принялась листать, а я откинулась на ее кровать. Спустя несколько страниц она стала рассказывать, что Энн Хэтэуэй назвали в честь жены Шекспира, а я кивала и внимательно слушала. Бетти продолжала листать журналы, останавливаясь на каждой странице и выдавая мне новую историю о еще какой-нибудь знаменитости.

Бетти родилась и выросла в Стратфорде, но не отъезжала от города, который называла домом, дальше, чем на два округа. Хотя она ни разу не путешествовала, воображение у нее было очень богатым: Бетти любила убегать в мир фильмов и книг, проживать судьбы шпионов, королев и юных студентов. Коллажи, украшавшие стены, оживляли ее любимые приключения, и мысленно она успела повидать целый мир.

Она испытала все.

– Я выхожу замуж, – спустя час сообщила я, и Бетти перестала читать об увлечениях Криса Пратта, а по ее лицу пробежала странная тень.

– Правда?

Я кивнула.

– Как он сделал предложение?

– На вечеринке, где присутствовали все его друзья и семья, – сказала я. – Он объявил, что баллотируется на пост представителя штата.

– А, политик, – задумчиво произнесла Бетти. – Наверное, твой отец его любит.

– Очень.

– А ты?

Я улыбнулась, и у меня перехватило дыхание, чего раньше, когда мне задавали этот вопрос, не случалось – во всяком случае, до тех пор, пока об этом не спросил Ноа Беккер.

– Люблю, – сказала я, стараясь побороть непривычную неловкость.

– Что ж, – все так же задумчиво сказала она и кивнула, сосредоточив взгляд на странице журнала. – Я бы хотела с ним познакомиться. Ты его приведешь?

– Он приедет через шесть недель, к свадьбе, – ответила я. – Попробую его выкрасть.

– А ты куда улизнешь, когда свяжешь себя узами брака? – Она взглянула на меня, снова сдвинув брови на переносице.

Я наклонилась и накрыла ее руку ладонью.

– Не так уж и далеко. Я всегда буду рядом.

Я понимала, что Бетти не осознает, сколько минуло времени с нашей последней встречи, но она точно чувствовала, что это было давно. Я сжала ее руку, молча смотря, как она пролистала второй журнал, а потом зевнула. Я протянула руку за журналами и, положив их на тумбочку, помогла Бетти лечь на кровать.

– Этот мужчина, за которого ты выходишь замуж, – сказала она, когда я накрыла ее вязаным одеялом до плеч. – Рядом с ним ты чувствуешь себя, как Джулия Робертс рядом с Ричардом Гиром в «Красотке»?

Я улыбнулась, подоткнув одеяло и задумавшись над ее вопросом. Чувствовала ли я себя с Энтони особенной, желанной, красивой настолько, что он не смог устоять? Не факт. Но чувствовала ли я рядом с ним себя в безопасности, чувствовала, что обо мне заботятся и создают мне комфорт? Да.

– Думаю, да, – прошептала я, но приподняла брови, встретившись с ней взглядом. – Хотя он не такой красивый.

– Ну, красивее Ричарда Гира не найти, моя дорогая, – театрально вздохнув, сказала Бетти, будто это и без того было понятно. – Не будь к себе слишком сурова.

Я рассмеялась, а Бетти улыбнулась и вскоре закрыла глаза. Через несколько минут она тихонько захрапела, а я поняла, что смотрю на ее любимый плакат из «Красотки», который висел над кроватью. Я представила эту сцену, задумавшись, как бы выглядел Энтони, если бы примчался спасать меня, как Ричард Гир – рыцарь в лимузине, а не на коне.

Я была уверена: если бы пришлось, он пошел бы на этот широкий жест. Была уверена, что он обо мне позаботится, что мне будет комфортно рядом, когда Энтони начнет воплощать свои политические мечты. И была уверена, что он такой же красивый, как Ричард Гир, хотя Бетти этого не сказала.

Но, смотря на широкую улыбку Джулии Робертс, я не была уверена лишь в одном: хочу ли я стать принцессой, которую он спасет.

В мыслях мелькнул голос, что я пыталась забыть с понедельника.

«Никто не спрашивал, готова ли ты к замужеству?»

И я задалась вопросом, почему мне никогда не приходило в голову, что и относительно этой свадьбы у меня есть право голоса.

Глава 4

Ноа

В пятницу вечером после очередной тяжелой недели в винокурне я сидел за столом, который сколотил мой отец, вместе с тремя братьями и воспитавшей нас женщиной и пил холодный «Будвайзер». В прошлом я бывал на ужинах в семьях друзей и пары девушек, и всегда меня постигало разочарование. Потому что в большинстве случаев за столом царили тишина, порядок и уважение, а в моей семье все происходило иначе.

В доме Беккеров за ужином всегда главенствовало сумасшествие.

И сплошной бардак.

– Боже, ты омерзителен, – сказал Логан и кинул зеленую фасоль в нашего младшего брата Майкла, который рыгнул так громко, что даже я поразился.

Мама неодобрительно шлепнула Майкла по руке, но не смогла скрыть ухмылку.

– Веди себя прилично, Майки.

– Что? Лучше выплеснуть наружу, чем держать в себе, – осклабился Майкл и снова рыгнул.

– Логан, убери ноги со стола, – снова сделала замечание мама, положив ему на тарелку кусок мясного рулета. Она поставила тарелку туда, где только что лежали ноги, и отпихнула руку, когда он попытался ковырнуть пюре. – Пока не помолимся, нельзя.

– Да, Логан. Нельзя, пока не помолимся, – сказал я, тайком откусив рулет.

Логан посмотрел на меня цепким взглядом, и мама тут же шлепнула по руке и меня.

– Седина, – прошептала она, качая головой. – От каждого из вас у меня седины прибавляется.

Она села на свое место и протянула руки – одну мне, а другую – старшему брату Джордану, – и мы все взялись за руки и склонили головы.

– Отец небесный, благодарю тебя за эту пищу и за этих мальчишек, хотя они доводят меня до исступления. Благослови эту еду и этот день и не оставляй тех, кто нуждается в тебе сильнее всего. Аминь.

– Аминь, – хором повторили мы и принялись за еду, а в доме стало тише.

И хотя нам нравилось подтрунивать друг над другом, мы с братьями были близки. Мы были как хорошо отлаженный механизм, а мама с папой служили тем винтиком, благодаря которому этот механизм находился в исправности. После смерти папы мама взяла эту роль на себя, и, на моей памяти, только единожды этот механизм сломался.

Наш папа был хорошо известен в городе, особенно потому, что его отец был лучшим другом основателя «Скутер Виски». Они вместе создали этот бренд, по большому счету построили и сам город, и все, кто видел, как бренд «Скутер Виски» захватывает мир, знали, что это случилось благодаря моему деду, который был важным звеном в команде.

Но после смерти Роберта Джея Скутера, не оставившего завещания, все унаследовала его семья, а мы остались без средств к существованию. Вскоре скончалась наша бабушка, а за ней на тот свет отошел и дедушка. Папа всегда утверждал, что дед умер от разбитого сердца, но так и не раскрыл, разбила ли ему сердце смерть бабушки или семья Скутер.

Я всегда считал, что причиной послужило и то, и другое.

Однако отец не оставил нашу семью в беде, к тому же еще до смерти основателя он стал неотъемлемой частью команды винокурни «Скутер Виски». Отец был молод, амбициозен, и семейство Скутер с радостью оставило его в команде. Он поднялся по карьерной лестнице, в конечном итоге став членом правления, и вот тут-то и начались проблемы.

В какой-то момент отец перешел дорогу не тем людям.

Он хотел оставаться верным бренду «Скутер», компании, которую помог основать его отец, но те, кто унаследовали винокурню, планировали все совсем иначе. Если отец жаждал придерживаться традиций, изготавливая виски старым способом, то семейство Скутер хотели модернизировать процесс. Чем больше отец сопротивлялся, тем чаще они отстраняли его от дел, и со временем он просто научился подчиняться требованиям, чтобы выжить.

Но это сказалось на его зарплате и должностных обязанностях.

Он перестал руководить компанией и начал, по сути, перекладывать бумажки, занимаясь текущими задачами, которые больше подходили для секретаря. Одной из последних порученных ему задач была уборка старого кабинета Роберта Джея Скутера, и хотя мама расстроилась, когда на него возложили эту обязанность, папа отнесся спокойно. Он всегда был оптимистично настроен и говорил: «Каждый опыт, каким бы пустячным он ни казался, – это возможность. Некоторые мои лучшие идеи и важные достижения случались, на первый взгляд, в самый обычный день».

Мы и не подозревали, что в простой, на первый взгляд, день, казалось бы, заурядная задача в буквальном смысле доведет его до смерти.

На винокурне «Скутер Виски» произошел только один пожар, а мой отец стал его единственной жертвой.

Никто в нашей семье и по сей день не верит в историю, которую нам подкинуло семейство Скутер. Пожарная служба заявила, что пожар начался из-за сигареты, а наш отец не курил. Никогда не забуду, как Патрик Скутер, старший сын Роберта, пытался возразить моей матери, сказав, что не раз видел, как курил наш отец.

«Может, он просто вам не рассказывал», – заявил Патрик, и я увидел в глазах мамы ярость, с которой она подошла к этому взрослому мужчине, встав вплотную к нему, и сказала с растекшейся по лицу тушью, что никто не знает ее мужа лучше, чем она. А еще мама бесстрашно заявила, чтобы он больше не осмеливался заявлять обратное.

За все эти годы, сколько бы ни пытались, правды мы так и не узнали.

На моей памяти, единственный раз в жизни наш механизм поломался.

Мы ругались. Плакали. Просили ответов, хотя даже не понимали, какие задавать вопросы. Мама впервые в жизни напилась, а мы с Джорданом изо всех сил пытались объединить семью и между делом ругались из-за того, кто теперь будет главой семьи.

Я ужасно хотел получить это право, а Джордан попытался отнять его только потому, что был старшим. Потому однажды ночью мы подрались, отмутузив друг друга до синяков и кровавых ссадин, а потом пришли к общему решению.

Это Джордан заставил меня понять, что мы все стоим во главе нашей семьи и в этой битве предстоит сразиться вместе.

С того дня механизм заработал лучше, чем при жизни папы. Мы были на одной волне, подстраиваясь под нужды друг друга, и всегда и всюду друг друга защищали.

Да убережет Господь любого, кто попытается сломить Беккеров.

– Мальчики, чем сегодня займетесь? – спросила мама, воспользовавшись тем, что мы все сидели с набитыми ртами.

В Стратфорде вечер пятницы был скорее еженедельным праздником. За исключением экскурсоводов, для большинства работников винокурни выходные текли медленнее, а это означало, что они тратили меньше времени на работу и больше – на жизнь. По пятницам мы всегда устраивали семейные ужины, а потом расходились по своим делам до конца выходных.

Майкл – единственный из нас, кто еще жил с мамой, и ему только исполнилось семнадцать. Осенью он пойдет в выпускной класс, и мы ждали того дня, когда он объявит, что покидает дом и съезжается со своей школьной возлюбленной. Они встречались уже два года, и из всех нас я мог представить остепенившимся только Майкла.

Однако меня беспокоил его переезд, отчасти я даже задавался вопросом, не стоит ли мне снова переехать к маме. От мысли, что она одна живет в доме, когда-то вмещавшем шесть человек, становилось не по себе.

– В «Черной дыре» вечеринка, – улыбнувшись маме, ответил Логан. – Хочешь пойти?

– И лично стать свидетелем кутежа, после которого кто-то из вас угодит в тюрьму? – Она покачала головой. – Просто присматривайте друг за другом, увидимся на ужине на следующей неделе.

Улыбка Логана точь-в-точь походила на мамину, сходство было необыкновенным. Они с Майклом внешностью пошли в маму: золотисто-карие глаза, смуглая кожа, худощавая и подтянутая фигура и широченная улыбка. Я же больше походил на отца: крепкий, с загорелой кожей с красноватым оттенком, который он объяснял тем, что в наших жилах течет кровь коренных американцев; яркие голубые глаза, на солнце становившиеся почти серебристыми. Мама говорила, что порой, смотря на меня, она видела отца в юном возрасте, когда они впервые познакомились.

Я всегда гордился этим сходством.

Джордан, который за столом молчал больше остальных, вообще не был на нас похож. Кожа у него была светло-коричневой, волосы черные и коротко подстриженные. Он был самым высоким и крупным и всегда выделялся на семейных снимках.

И все-таки он был нашим братом.

– Мы с Бейли едем на выходные в Нэшвилл, – заявил Майки, и, судя по округлившимся маминым глазам, она впервые услышала об их планах.

– Что?

Набив рот пюре, он кивнул и заговорил:

– Ее компания звукозаписи устраивает прогон в одном из баров на Бродвее[7]. Она впервые выступит в Нэшвилле в составе их команды.

– Мне казалось, она еще не подписала ни с кем контракт? – спросил Джордан, заговорив впервые с тех пор, как мы сели ужинать.

– Не подписала.

– А когда подпишет? – нахмурившись, спросила мама.

Майки стих, гоняя по тарелке фасоль, а потом наколол несколько штук на вилку и пожал плечами.

– Не знаю. Наверное, тогда и обсудим, куда переедем, чем потом займемся.

Над столом повисло неловкое молчание. Мы знали, что настанет день, когда Майкл съедет, но все волновались из-за уверенности брата в будущем с Бейли, хотя вслух этими опасениями не делились.

А еще мы сомневались, что она испытывает ту же уверенность.

Казалось, Бейли его любила, дорожила их связью, как дорожил и Майки, и все мы знали, что его желания схожи с моими: он тоже хотел таких же отношений, что были у родителей. Они познакомились в старших классах, и я знал, что Майки чувствовал, будто Бейли идеально ему подходит, потому что тоже со школьных времен была его возлюбленной.

Но все, кто ее знал, понимали, что ее первой любовью была музыка. И мы толком не представляли, как это отразится на Майки.

– Ладно, – выдавив улыбку, наконец произнесла мама. – Будьте осторожнее. И не попадайте в неприятности.

Мы в ответ фыркнули, потому что фамилия Беккер означала, что неприятностей долго ждать не придется.

После ужина мы с Логаном помогли маме убрать со стола, что было любимым занятием брата, а Джордан вместе с Майки отнесли его вещи в машину. Я вышел на старое деревянное крыльцо и увидел, как отъезжает машина Майки, а солнце скрывается за холмами. Проводя рукой по перилам, я подошел к Джордану, скрестившему руки на груди, и открыл две банки пива, что принес с собой.

– Старший брат, ты слишком волнуешься.

Он хмыкнул, взяв протянутое пиво, и открыл крышку.

– Малой прикидывается выносливым, но если эта девушка его бросит…

– Это разобьет ему сердце, – закончил я за него. – Знаю. Он оправится. Он же Беккер.

Джордан кивнул, и его плечи немного расслабились, будто ему не хватало только подтверждения, что все будет хорошо.

– Как дела у команды? – спустя минуту спросил я, сделав первый глоток пива.

– Лучше, чем в прошлом году. Старшеклассники не падают духом, а еще у нас появилась парочка годных девятиклассников и несколько десятиклассников, которые окрепли. – Джордан покачал головой. – Но еще слишком рано говорить, что они сработаются. Впереди целое лето тренировок.

– А родители?

Он закатил глаза.

– Все те же ублюдки.

Я усмехнулся, отхлебнув из банки, а потом снова свесил руку с перил. Джордан уже четыре года работал главным тренером футбольной команды старшей школы Стратфорда. Он единственный мужчина в семье, который не работал на винокурне, потому что не хотел. Порой я мечтал, чтобы он примкнул к нам, перенял наследие отца и помогал закрепить фамилию Беккер в истории «Скутер Виски». Но не мог винить его за нежелание работать целыми днями на грязном складе и просто поддерживал Джордана, видя его на другом поле.

Футбол для него был смыслом жизни.

Джордан играл в него всю жизнь, и если мы с братьями вымещали агрессию друг на друге, на противниках или незнакомцах в баре, то он вымещал ее на поле.

А теперь он учил делать то же самое других мальчишек.

Джордан был требовательным тренером, и родители это знали – вряд ли бы они хотели оспорить, кто выйдет в стартовом составе, а кто будет сидеть на скамейке запасных. Ну а что касается мамочек-одиночек в Скутерграде?

Короче говоря, они были более чем довольны тренерской работой Джордана.

Да и замужние дамочки тоже не особо возражали.

– Слыхал, на этой неделе ты устроил небольшую сцену на винокурне?

Я изогнул бровь.

– Слыхал?

– Слушай, я всячески пытаюсь не обращать внимание на болтовню мамочек с трибун, но иногда они как будто специально говорят громче, чтобы я их услышал.

– К примеру, каким подтянутым кажется твой зад?

– Или обсуждают, что ты искушаешь судьбу, давая несовершеннолетней попробовать виски.

Теперь наступил мой черед закатывать глаза.

– У них нет доказательств.

– А они им нужны? Тебе, как и мне, прекрасно известно, что люди, которые правят этим городом, смогут найти доказательства, когда им заблагорассудится.

Мы оба смолкли, сделав по глотку пива и вспоминая смерть отца. Небо окрасилось в пурпурные тона, и застрекотали сверчки.

– Это была дочь Барнеттов, – прервал я затянувшееся молчание.

– Мэри Энн?

– Руби Грейс.

Джордан взвился:

– Ноа, ей же шестнадцать!

– Девятнадцать, – поправил я и снова глотнул пива. – И она выходит замуж. Она покупала один из эксклюзивных бочонков в качестве свадебного подарка.

– Интересно, кто этот счастливчик.

– Какой-то молодой политик, с которым она познакомилась в Университете Северной Каролины.

– Политик? – Джордан устремил взгляд куда-то вдаль. – Тогда, думаю, он отлично впишется.

Я кивнул, но внутри что-то сжалось, когда представил глаза Руби Грейс – круглые и испуганные моим вопросом, готова ли она выйти замуж. До сих пор не могу поверить, что я первый, кто спросил об этом.

Как и не верю, что она сама знает ответ на этот вопрос.

Нелепо, что я испытывал некое сочувствие к девушке, которая смотрела на меня, как на грязь, испачкавшую ее модные туфли. Они с семьей никогда ни в чем не нуждались, и все же мне было жалко Руби Грейс, потому как, пробыв рядом с ней всего три минуты, понял, что она несчастлива.

Она не знала, кем была.

Хотя, с другой стороны, знал ли я в свои девятнадцать?

Из дома донеслась знакомая мелодия, отвлекая меня от мыслей о Руби Грейс, и я улыбнулся. Глянул на Джордана и увидел, что брат тоже улыбается. Он снова посмотрел на дом и тяжко вздохнул.

– Когда-то я думал, что мама снова выйдет замуж, найдет себе кого-нибудь. Однако, слушая, как она на протяжении первого года каждый вечер включает эту песню, понял, что ошибался.

Я проследил за его взглядом, и у меня перехватило дыхание при виде мамы и Логана, танцующих в гостиной под “Wonderful Tonight” Эрика Клэптона. Под эту песню они с папой танцевали вечером в день свадьбы, и я не упомню, сколько раз видел, как они танцевали под нее в гостиной.

Но теперь ее обнимал сын, с улыбкой покачивая в танце, и вел себя так, словно эта песня никому из нас не приносила боли. Логан картинно наклонил маму, а потом закружился с ней вокруг кофейного столика, и она все смеялась и смеялась, а растрепанный конский хвостик раскачивался в такт движениям.

– Сомневаюсь, что она могла бы быть с другим, – задумчиво произнес я.

Джордан кивнул, мы допили пиво, а я задумался, каково это – любить так сильно.

Задумался, познаю ли сам такую любовь.

Глава 5

Руби Грейс

– Да ты надо мной издеваешься.

Я скрестила на груди руки, с каменным выражением лица испепеляя взглядом лучшую подругу, хотя на мгновение усомнилась в этом звании.

За ее спиной горел высокий согревающий костер, который развели близнецы Дженсены. Вокруг огня и амбара толпились жители Стратфорда. Рядом стояли пять пивных кегов, а стол был уставлен бутылками с алкоголем и шейкерами. Все до одного держали в руках красные пластиковые стаканчики с пивом или коктейлями. Пришедшим было от шестнадцати и до пятидесяти пяти, хотя все разбились по компаниям, больше подходящим им по возрасту. В последний раз я была здесь со старшеклассниками, которым нравилось тусоваться в амбаре возле местного ди-джея. А теперь не знала, куда себя девать и в какую компанию можно влиться.

В нашем городе «Черная дыра» была самым популярным местом для вечеринок, особенно по пятницам, и Энни упросила меня пойти с ней, потому что я только вернулась домой.

А теперь она решила слинять.

Энни съежилась, выдавив улыбку, и показала на живот.

– Знаю, извини. Я, правда, хотела пойти, но маленький сегодня весь вечер крутится. Мне уже просто хочется завалиться на диван.

– Идея замечательная, – сказал муж Трэвис, обхватив ее рукой. Он притянул жену к себе и поцеловал в висок, и Энни тут же прильнула к нему. Они посмотрели друг на друга томным взглядом, а потом он поцеловал ее в нос.

И как бы мило ни смотрелись Энни и Трэвис, они не настолько милы, чтобы вот так просто взять и кинуть меня.

– Я вообще не хотела сюда приходить, – напомнила я, почти заныв. – Энни, это ты меня уговорила. Мы пробыли тут всего час, а ты уже хочешь уйти?

Она снова извинилась, обещая загладить свою вину и сводить меня на этой неделе в любимое кафе поесть мороженого, а еще поклялась приехать и помочь нам с мамой в подготовке к свадьбе. Чем больше Энни болтала, умоляя меня, тем сильнее подпрыгивал ее животик и тем меньше я могла сдерживать злость.

Моя лучшая подруга была слишком милой.

Я вздохнула и провела рукой по слегка завитым волосам – волосам, на укладку которых ушел целый час, – и признала поражение.

– Ладно, пойдемте.

Энни побледнела.

– Погоди, это мы хотели уйти, – сказала она, показав на себя и Трэвиса. – То есть мы вдвоем. А ты оставайся. Выпей, пообщайся с людьми.

– А с кем мне тут общаться? – бросила я в ответ. – С девушками, которых в школе считала подругами до того, как мы с тобой на собственной шкуре убедились, что они дружат только потому, что мы богаты? Или с парнями, которые после выпускного остались мальчишками, и уже в очередь встают, чтобы пригласить меня на свидание… прекрасно зная, что я помолвлена?

Я бросила взгляд на компанию парней, которых знала со старших классов: кто-то из них уже окончил колледж, кто-то учился на старших курсах. Они одновременно отвернулись, попивая пиво, и сделали вид, что вовсе не пялились на меня.

Энни хихикнула.

– Ладно, не поспоришь, – сказала она и посмотрела куда-то мне за спину. – О, ты только посмотри – твой друг с винокурни.

Проследив, куда она смотрит, я повернулась и тут же встретилась взглядом с Ноа Беккером.

Он стоял рядом со своим младшим братом Логаном, и они наполняли стаканчики из кега. Заметив, что я смотрю на него, Ноа ухмыльнулся и что-то сказал Логану, а потом направился ко мне, и я, вытаращив глаза, резко отвернулась.

– Он идет сюда, – прошептала Энни, и Трэвис притянул ее к себе, прощаясь со своими приятелями.

– Я заметила. Так, давайте выдвигаться, – процедила я сквозь зубы, но даже шагу ступить не успела, а Ноа Беккер уже стоял перед нами.

– Руби Грейс, – медленно произнес он, протянув мне один из красных стаканчиков.

– Ноа, – почти прошипела я, но предложенный им стаканчик не взяла. – Мы уже уходим.

– Уходим только мы, – поправила меня Энни, показав на себя и Трэвиса, который уже стоял в паре метров в компании друзей. – Руби Грейс, ты разве не хотела остаться?

– Нет, не хотела.

Ноа ухмыльнулся, глядя на Энни, потом перевел взгляд на меня.

– Увидел, что ты стоишь с пустыми руками, и решил побыть джентльменом и принести еще пива.

– Как мило с твоей стороны, – сказала Энни, почти впав в карикатурный обморок.

Я свирепо посмотрела на нее.

– Я не пью пиво, – сообщила я Ноа, не сводя взгляда с Энни.

– О, я даже не подумал. Это тоже мужской напиток?

Я закатила глаза.

– Если честно, да. И в нем много калорий. Мне еще предстоит влезть в свадебное платье.

Ноа не сводил с меня взгляда, но на это замечание уголок его рта еле заметно дернулся.

– Как хочешь, – пожав плечами, ответил он. А потом поднес к губам стаканчик, который мне предлагал, и осушил его тремя крупными глотками, после чего поставил полный стаканчик в опустевший.

– Как элегантно, – пробубнила я.

– Спасибо. Один из моих трюков для вечеринки.

Я ждала, что он уйдет, но зря. Ноа стоял напротив, одной рукой держа стаканчик, а вторую засунув в карман потертых голубых джинсов. Я разозлилась на себя за то, что обратила внимание, как они на нем сидят и как свисают с его бедер. Под темно-синей футболкой торчал край коричневого ремня. На футболке был незнакомый логотип, а в сочетании с мягким оранжевым светом от костра эта футболка завораживающе подчеркивала синеву его серо-голубых глаз. Рукава натянулись на его мощных бицепсах, а когда я снова посмотрела на Ноа, то поняла, что он тоже меня разглядывает.

Ноа не сводил глаз с моих ног.

Я прочистила горло и скрестила на груди руки, перенеся вес на другую ногу.

– Не староват ли ты для подобных сборищ?

– А ты не слишком ли юна? – парировал он, сделав глоток пива, и посмотрел мне за спину с таким видом, словно внезапно ему стало скучно.

Я нахмурилась.

– Слушай, если ты подошел, чтобы меня отчитывать, то я тебя не задерживаю.

Услышав эти слова, он тут же перевел взор. Ноа буквально пригвоздил меня взглядом, словно я была ребенком или его следующей целью – какой именно, точно не знаю.

– Я подошел, чтобы принести тебе пива, – напомнил он. – Пытался вести себя как джентльмен и хотел извиниться за то, что расстроил тебя в винокурне. А теперь вообще не понимаю, зачем утруждался.

Ноа покачал головой и прошел мимо меня, задев плечом, а я застыла, хватая воздух ртом, как рыба. Я поморгала, переварив сказанное, и почувствовала, как от смущения вспыхнули щеки.

Энни поморщилась.

– Руби Грейс, мне он не кажется таким уж гадом, – сказала она, когда Ноа отошел. – Он вроде как пытался загладить вину. Может, ты должна принять его извинения.

Я закрыла глаза, сделав глубокий вдох, а потом повернулась и побежала за ним.

– Подожди!

Ноа замер и повернулся на месте, когда я его догнала. Я сглотнула, встретившись с ним взглядом.

– Извини, – сказала я, проведя руками по волосам, а потом шлепнула по оголенным бедрам. – Я не хотела тебе грубить. Просто… – Я стихла и хотела выдать целый перечень оправданий – о том, как напряженно идет подготовка к свадьбе, что лучшая подруга потащила меня на вечеринку, куда я вообще не хотела идти, а через час решила оставить. Но я знала, что Ноа Беккера не интересуют мои проблемы, потому не стала вдаваться в подробности. – Просто неделя выдалась безумной.

Ноа в ожидании кивнул.

Я продолжила:

– В общем, спасибо за пиво, хоть я его и не взяла. И спасибо, что извинился за случившееся на винокурне. – Я снова умолкла. – Наверное, и мне стоит извиниться за тот день.

Ноа чуть наклонил голову, с любопытством смотря на меня.

– Значит, ты извинишься?

Я закатила глаза.

– Не мог бы ты просто перестать быть таким паршивцем?

В ответ он хохотнул и отпил из стакана.

– Не припомню, чтобы кто-то называл меня паршивцем, помимо мамы.

– Мамы всегда правы.

– Твоя правда, – сказал он, постучав пальцем по стакану, а потом кивнул через плечо. – Давай ненадолго отсюда сбежим.

Я вытаращила глаза.

– Что?

– Ты же не хотела сюда приходить, – напомнил он. – И, если честно, я сам умираю от скуки. У ручья есть несколько конюшен. Давай покатаемся.

– Не можем же мы увести чужих лошадей.

– Одна из них моя.

На его аргумент я прикусила язык.

Я замялась, заправив волосы за уши, и огляделась. Люди уже пялились на нас и шептались, заинтересовавшись, почему Руби Грейс Барнетт болтает с парнем из семейства Беккеров.

– Мы не можем уйти вместе, – тихо сказала я, снова скрестив на груди руки. – Люди заметят.

Ноа нахмурился, словно не совсем меня понял, а потом, проследив за моим взглядом и увидев, как на нас глазеет компания девушек примерно моего возраста, понимающе кивнул.

– А, понимаю, – сказал он, засунув руку в карман, и сделал глоток пива. – Тебя волнует, что подумают люди.

– Нет! – быстро, слишком быстро выпалила я, провалив и без того неудачную попытку казаться невозмутимой.

Ага, теперь он точно поверит.

По правде, чужое мнение меня волновало – и сильнее, чем казалось. В нашем городке любили посудачить, и меньше всего хотелось становиться объектом чужих сплетен.

– Нет, дело не в этом, – снова сказала я уже более уверенно, но мои слова все равно были ложью.

– Хм-м.

– Правда, не в этом, – по-детски возразила я. – Мне плевать, что думают обо мне в этом городе.

– Хорошо. Тогда докажи, – сказал Ноа, допив пиво и выкинув стаканчики в ближайший бак. Он просто направился к виднеющимся вдалеке конюшням, не оглядываясь назад, чтобы убедиться, пошла ли я за ним.

Я прикусила губу, посмотрев туда, где стояли Энни и Трэвис. Стояли – это громко сказано. Их уже и след простыл, а когда пискнул телефон, я увидела сообщение от подруги.

«Мы ушли. А ты оставайся и повеселись, реально. Не дай пожилой супружеской паре испортить тебе вечер. Позвони, если за тобой нужно будет заехать. Люблю!».

Я простонала, засунула телефон в карман и оглянулась в сторону Ноа. Он уже был по другую сторону костра.

– Докажи, – передразнила я, скрестив руки. – Плевать! Я не ребенок и не обязана ему что-то доказывать.

Но стоило сорваться с языка этим словам, я поняла, что они не отражают моих истинных чувств. Я хотела доказать Ноа, всем, кто смотрел, да, возможно, и себе, что он ошибается, а я могу делать все, что мне заблагорассудится, невзирая на мнение остальных.

К тому же… я не каталась верхом с тех пор, как уехала учиться в колледж. Раньше мне нравилосьездить верхом. Это намного веселее, чем пить с людьми, до которых мне даже нет дела… правда?

Я убедила себя, что именно по этой причине побежала вслед за Ноа и попросила его подождать. Побежала за ним, не потому что я упрямая и непокорная, а потому что отчаянно хотела ответить за свои слова и доказать, что он совсем ничего обо мне не знает. И дело вовсе не в нем или в том, что я хотела быть с ним рядом.

Мне просто нужен был предлог уйти с этой вечеринки и хотелось покататься на лошади.

Когда я, запыхавшись, догнала Ноа, он хмыкнул, но не сказал ни слова. Вскоре музыка и голоса с вечеринки стали тише, и вместо них мы услышали знакомый шум ручья и стрекотание сверчков. Я вздохнула, отдышавшись и чувствуя, как мое тело покидает напряжение.

– Лучше? – спросил Ноа, когда шум вечеринки окончательно стих, приглушенный привычными для Теннесси звуками.

Я улыбнулась, не став признавать, что он прав, и просто пихнула его. Обхватив бицепс рукой перед тем, как толкнуть, я немного покраснела, поскольку даже от этого мимолетного прикосновения вспомнила, какой этот парень крепыш. За годы сборки бочек он стал образцом мужественности, не имеющий себе равных.

Он ухмыльнулся, с легкостью увернувшись от моего толчка, и провел взглядом по моим ногам.

– А теперь-ка давай посмотрим, сможешь ли ты усидеть на лошади в этих сапогах.

* * *

Ноа

Не знаю, что меня подтолкнуло.

Не знаю, что заставило налить пиво во второй стакан и пройти с ним через всю «Черную дыру» к Руби Грейс Барнетт. Отчасти и правда хотелось извиниться за слова, которые ее расстроили после дегустации на винокурне, но отчасти и хотелось поговорить. Повода у меня не было, потому я принес то пиво, думая, что оно растопит лед.

Может, оно бы и растопило, не будь Руби Грейс такой упрямой.

Но я в любом случае рад, что подошел к ней поговорить, ведь пускай Руби Грейс и вела себя дерзко, будто не желая уделить мне и пары минут своего времени, она все же немного скинула маску взрослой женщины, которую я видел на винокурне, и снова стала той юной девушкой. Она ослабила бдительность, призналась, что ее тревожило возвращение домой, посещение «Черной дыры». Я не знал истинной тому причины, но сейчас ей нужна чья-то поддержка.

И этим человеком стал я.

Я улыбнулся, когда Руби Грейс провела руками по гладкой шее Тэнка в черно-белых узорах табиано, слегка почесав его ухоженными ноготками. Тэнк прильнул к ее руке и тихонько заржал, размахивая хвостом.

– Не знала, что ты ездишь верхом, – спустя несколько минут призналась она, взглянув на меня широко раскрытыми глазами, и снова перевела внимание на коня. – Не в обиду будет сказано, но совсем не так я представляла себе хобби Беккеров.

Я хмыкнул.

– Что, думаешь, мы целыми днями бухаем и деремся?

Она не ответила, но по виноватому взгляду я понял, что она и впрямь так считала.

Смотря на нее, я усмехнулся, оттолкнувшись от стены конюшни, к которой прислонялся.

– Мама научила меня ездить верхом, когда я был еще совсем мелким. Моих братьев это занятие не особо зацепило, тогда как для меня езда всегда была отдушиной. Отец купил Тэнка, когда мне исполнилось четырнадцать. Тогда ему был всего год. – Сердце, как всегда, заныло при упоминании отца. – Мы держим Тэнка у Дженсенов, потому что здесь для него есть все условия. Я ежемесячно плачу им и потому могу приходить и кататься, когда пожелаю.

– И часто ты это делаешь?

– Минимум раз в неделю, иногда чаще.

Руби Грейс улыбнулась. Мы снова замолчали, а она провела пальцами по гриве Тэнка. Он был американским пейнтхорсом – жеребцом пегой масти, сильным и мускулистым, и его пятнистая грива особенно притягивала внимание. Тэнку сейчас было пятнадцать лет, и хотя он не сильно состарился, я все равно обращался с ним бережнее, чем в юности. Тогда мы прыгали через бревна и круглые бочки, пересекали ручей, скакали галопом так быстро, насколько он мне позволял. Теперь же по вечерам я выводил его на длительные прогулки, чтобы он размялся, а сам погружался в мысли. Иногда мы ходили к старому домику на дереве, который папа построил для меня и моих братьев, а порой просто исследовали тропинки, гуляли вдоль реки или там, куда нас заводили копыта Тэнка.

У меня участился пульс при виде того, как Руби Грейс его гладит. Она не первая девушка, на которой я использовал этот прием. По вечерам я частенько приводил сюда женщин, которым нравился, и смотрел, как они ласкают Тэнка и сюсюкают, какой он милый, а потом укладывал их на солому и трахал до рассвета. Но Руби Грейс – первая, кого я сюда привел, потому что ей нужно было спрятаться, нужно было сбежать.

Я и сам сюда приходил для того же.

Я знал, что не буду трахать Руби Грейс. Во-первых, ей девятнадцать. Во-вторых, она помолвлена. А еще она дико действует мне на нервы, и ни разу я не встречал такой строптивой девчонки, склонной к резким суждениям. Руби Грейс совершенно не в моем вкусе. Мне нравились необузданные, немного вспыльчивые женщины, которые могли задать мне жару в постели. Но это не отменяло того факта, что Руби Грейс была очень-очень миловидной.

Тогда на винокурне я задумался, как бы она выглядела в сапогах, и мое желание исполнилось. Коричнево-бирюзовые ковбойские сапоги доходили ей чуть ниже колен, и моему взору предстала гладкая загорелая кожа. Эта кожа и ее подтянутые бедра, кажущиеся длиннее в сапогах и крошечных рваных шортах белого цвета, кружили голову. Ее сегодняшний наряд полностью отличался от того, в котором я видел ее в первый день – ни тебе модного платья, ни дорогих туфель. В майке, шортах и сапогах она выглядела совсем девчонкой.

Деревенской девчонкой.

И меня бесило, какой эффект производил на меня этот вид.

Я сглотнул, запихнул мысли куда подальше и оторвал взгляд от ее ног, решив подойти ближе. Я протянул руку, чтобы погладить Тэнка, и задумался, в самом ли деле готов сделать следующее заявление, потому что раньше никогда так не поступал.

– Хочешь на нем прокатиться?

Руби Грейс вспыхнула от радости и повернулась ко мне, широко улыбаясь.

– Правда? Ты разрешаешь?

Сердце снова сжалось, потому что я никому не разрешал ездить на Тэнке, кроме Дженсенов, которые за ним присматривали. Но с тех пор, как Руби Грейс вернулась в город, я еще не видел ее такой беззаботной, как сейчас, и по какой-то причине мне захотелось, чтобы она такой и оставалась.

– Да, правда, – хохотнув, ответил я. – Подожди, дай я его соберу.

Руби Грейс осматривала конюшню, пока я прошелся щеткой по Тэнку, пристегнул к нему потник, седло, подпругу и уздечку. Я дважды все проверил, осмотрел каждое копыто. На этой неделе я обрезал ему копыта, но хотел убедиться, что они в хорошем состоянии. Осмотрев Тэнка, я вывел его из конюшни на теплую летнюю ночь.

– Готово, – сказал я, похлопав по седлу, и повернулся к Руби Грейс, держа в руках поводья. – Залезай.

Я ждал, что она заноет, фыркнет или спросит, как, по-моему, ей залезть на коня в этих шортах. Но, на удивление, маленькая мисс Руби Грейс ни слова поперек не сказала. Она вставила ногу в стремя, протянула руку и ухватилась за рожок, перекинула ногу, а потом немного перенесла вес, чтобы сесть поудобнее.

Заметив выражение моего лица, она ухмыльнулась и, поведя плечом, перекинула назад длинные рыжие локоны.

– Что? Думал, я неженка, которая не умеет ездить верхом, Ноа Беккер?

Я покорно поднял руки:

– Я ни слова не сказал.

– Это и ни к чему. У тебя на лице все написано, – сказала она.

– Ладно, на секунду следи за ногами, – проигнорировав последний выпад, сказал я. Руби Грейс нахмурилась, когда я передал поводья, и ее охватило замешательство, как только я вставил ногу в стремя и подтянулся, садясь за ней. Я подвинулся вперед, и молния на джинсах задела задние карманы на ее шортах. Я резко вдохнул и посмотрел на луну, словно она могла унять мой стояк, как только мы начнем катание верхом и эта милая попка окажется точно напротив меня.

– О, – сказала Руби Грейс. Даже сидя за ней, я увидел в лунном свете, как она покраснела. – Я… я не знала, что ты тоже залезешь.

– Думаешь, я собирался просто идти рядом, пока ты катаешься на моем коне, принцесса?

– Не называй меня так, – нахмурилась она.

– Как скажете, мэм.

В ответ она еле слышно рыкнула и ткнула меня локтем в живот, а я засмеялся, взявшись за поводья, и мы тронулись с места.

Луна сегодня ночью была полной и яркой и отражалась от ручья, вдоль которого мы шли. Какое-то время мы молчали, наслаждаясь влажным ночным воздухом, шумом воды и насекомых, запахом земли. Я закрыл глаза и сделал глубокий вдох, обретая то же спокойствие и утешение, которое всегда ощущал, сидя верхом на Тэнке. Правда, благодаря присутствию Руби Грейс к этому ощущению примешивалось и нечто необычное. Мне стало интересно, о чем она думала, счастлива ли находиться здесь, нервничает ли из-за того, что назавтра будут говорить люди.

А им точно будет что сказать.

Не припомню, сколько лет мне было, когда я понял, что это никогда не изменится, но я могу изменить свое отношение, не давая людям силу, которую они хотят получить с помощью этих сплетен. Когда это случилось, отец уже умер, а я был старше, чем Руби Грейс сейчас. Сначала меня бесили сплетни, раздражало, что горожане болтали об отце, будто все о нем знали, тогда как это было не так. Но со временем я научился не обращать внимание на сплетни, пока мне не стало начхать на все, кроме своей семьи.

Мы шли трусцой по моей любимой тропе и пригибали головы под слишком низкими ветками деревьев. Я был прав, и попка Руби Грейс прижималась к моему паху. А когда она отодвинулась назад, как будто желая сесть поудобнее, ткань ее джинсовых шорт потерлась о мой член так, что пришлось кусать губы, чтобы не застонать вслух.

– Итак, почему ты так вспылила, что чуть не откусила парню голову, когда он предложил тебе пиво? – спросил я, пытаясь завязать разговор, чтобы выкинуть из головы мысли о том, что мы соприкасаемся телами.

Я думал, Руби Грейс огрызнется в ответ, но она лишь усмехнулась и, на вздохе пожав плечами, ответила:

– Не знаю. Наверное, из-за возвращения домой. Я считала университет своим новым домом, а теперь вернулась сюда и не знаю, как тут приспособиться. А еще мама носится с этой свадьбой и кучей приготовлений, которые ждут меня впереди, потому что осталось всего шесть недель. Но… не знаю. Лето, я должна веселиться, но просто чувствую…

– Словно тебя подавляют, – закончил я за нее.

Она обернулась назад, и, хотя мы не могли посмотреть с этого ракурса друг другу в глаза, я понял, что попал в яблочко.

– Да, – согласилась Руби Грейс, снова отвернувшись и смотря вперед. – Именно так.

Я кивнул.

– Не сомневаюсь, что на тебя, как дочку мэра, оказывают большое давление. А теперь еще и свадьба прибавилась. – Я хорошенько задумался, но все же озвучил мысль вслух: – Не пойми меня превратно, потому что я не хочу тебя обидеть, но… ты так молода. Я удивился, когда босс сообщил, что нужно показать бочку девятнадцатилетней невесте.

– Многие женятся в девятнадцать, – выпалила она. – Особенно в Стратфорде.

– Знаю, – мягким, успокаивающим голосом сказал я, чтобы она поняла: я не ищу повода поругаться. – Просто я даже себя-то в твоем возрасте не понимал и уж точно не знал, с каким бы человеком хотел провести остаток жизни.

Руби Грейс помолчала, и на мгновение вокруг нас были слышны только ночные звуки. Я подумал, что снова перешел границы дозволенного, и ждал, что она спихнет меня с коня или потребует отвезти ее обратно, но спустя долгую паузу Руби Грейс просто вздохнула.

– Думаю, они рассчитывали, что я буду похожа на сестру, – прошептала она. – Мэри Энн любит всем этим заниматься: подбирать оттенок цветов, выбирать ленты или жгутики, искать идеальное платье.

Я помнил ее старшую сестру, особенно потому, что она была всего на пару лет младше Логана. Они вертелись в одних кругах и бывали на одних и тех же вечеринках. Но после колледжа Мэри Энн уехала в Европу учиться дизайну одежды. С тех пор она нечасто наведывалась в город.

Я задумался, не гнетет ли отчасти Руби Грейс чувство долга, ведь старшая сестра уехала, а она осталась, дожидаясь, когда придет время перенять семейное наследие.

– А еще я всегда думала, что она и выйдет замуж первой, – продолжила Руби Грейс. – Что это она найдет мужа, похожего на нашего отца, и родит внуков, как всегда хотели мои родители.

Когда она сказала про внуков, я кивнул, поняв, что чутье меня не подвело.

Я напрягся.

– Ты уже думаешь о детях?

– Я… не сразу, но Энтони хочет завести их как можно скорее.

На ее заявление я немного завелся.

– А ты-то хочешь? И хочешь ли детей вообще?

– Конечно, я хочу детей, – стала защищаться она. – Но, признаюсь, я думала, что они появятся у меня чуть попозже. Думала… ну, это уже неважно.

Тэнк заржал, словно выражая мои мысли прежде, чем успел это сделать я.

– Нет, важно, Руби Грейс. О чем ты думала?

Она затеребила поводья, который я ей передал.

– Не знаю… Я всегда думала, что окончу колледж, поработаю год-другой в Амери-Корпусе, а потом уже заведу семью.

– Амери-Корпусе?

– Да, это как Корпус мира, но с привязкой здесь, в Штатах. Ты можешь стать учителем, наставником в лагере или даже восстанавливать болота. – Руби Грейс пожала плечами. – Я всегда любила помогать другим, добровольно отдавала свое время и думала, что лучшего способа сделать это не придумать, а потом уже хотела выйти замуж и обзавестись детьми.

Я стиснул зубы, борясь с желанием сказать, что ей все это по силам, и будучи в браке, и нет. Она связывала жизнь с мужчиной, но это вовсе не означало, что придется потерять индивидуальность, отказаться от своих желаний ради него, однако я понимал, что не мне все это ей говорить.

С другой стороны, не дело, что ее попка трется о мой пах, но пока я ничего не сделал, чтобы этому помешать.

– Но, – прервав неловкое молчание, сказала Руби Грейс, – это самое замечательное в браке с Энтони. Он политик, а у меня, как у его жены, будет много возможностей помогать обществу. А когда он станет президентом, я буду первой леди. Я смогу создавать и управлять благотворительными фондами и организациями. Смогу добиться перемен.

Я кивнул, но все равно был не согласен с ней.

– Ну, тогда все хорошо.

– Да, – сказала она и на миг как будто задумалась, а потом, когда я выхватил у нее поводья и развернул Тэнка обратно к конюшням, пришла в себя. – А ты? – спросила Руби Грейс.

– А что я?

– Хочешь жену, детей?

– Да, – ответил я.

Она подождала, но я молчал, и у нее тихонько вырвался смешок.

– Да, пожалуйста, ничего мне не рассказывай. Ведь я не делилась с тобой ничем личным.

Я ухмыльнулся, пожав плечами.

– Да тут и говорить больше не о чем. Я и впрямь хочу однажды жениться и обзавестись детьми.

– Тебе двадцать восемь, – заметила она. – Чего ты ждешь?

– Подходящей женщины.

Ответ вырвался у меня с такой легкостью, что поразил нас обоих. Я напряженно сидел за Руби Грейс, осознав, в какое уязвимое положение себя поставил, а Руби Грейс оглянулась, словно хотела после услышанного посмотреть мне в глаза.

– О, – чуть погодя сказала она. – Что ж, Ноа, это мило. Правда, мило. И, уверена, ты обязательно ее найдешь.

Я прочистил горло, готовый сменить тему, но она меня опередила.

– А еще? – спросила она. – Чего еще ты хочешь от жизни?

Я поерзал.

– Если честно, немногого. Просто хочу собирать бочки для виски. Я довольно простой парень.

– Почему кажется, что ты впервые мне соврал?

Ее вопрос меня удивил, но я подавил неприятные ощущения, которые становились все сильнее из-за того, что разговор зашел обо мне.

– Я не вру. Я семейный человек, хочу быть рядом с братьями и мамой, а однажды в будущем и со своей семьей.

Я замолчал, а Руби Грейс ждала продолжения, тогда как я и не знал, что тут еще сказать.

– Наверное, в каком-то смысле я уже чувствую себя отцом, – признался я. – Мы с Джорданом повзрослели после смерти отца и взяли на себя заботу о маме, доме и младших братьях. А у Майки впереди выпускной год. Как только он окончит школу, то сразу же съедет из дома, а мама останется совсем одна, и я не совсем понимаю, чем она тогда займется. Возможно, будет лучше, если мы продадим дом и купим ей жилье поменьше. Но, с другой стороны, представить себе не могу, что мы не сможем вернуться в тот дом.

Руби Грейс остановила Тэнка и повернулась ко мне.

– Выходит, если я чувствую, что меня подавляют, то ты, Ноа Беккер, чувствуешь себя немного потерянным?

Я ухмыльнулся.

– Видимо, так, Руби Грейс.

– Ну а я слышала, что лучшие приключения начинаются тогда, когда ты немного заплутал, – ответила она.

– О, и кто же тебе это поведал?

– Разумеется, мудрая Бетти Коллинз, – улыбнулась она и пожала плечами. – Я присматриваю за этой пожилой женщиной в доме престарелых. За эти годы мы стали добрыми друзьями.

Глядя сейчас на Руби Грейс, я не видел юную девушку. Ее светлая молодая кожа и большие невинные глаза, сияющие в лунном свете, выдавали в ней девушку, но ее сердце, которое она так охотно отдавала пожилым людям, подсказывало, что Руби Грейс более зрелая женщина, чем большинство тех, с кем я спал.

– Если у нее найдется еще несколько мудрых советов, однажды тебе придется нас познакомить.

В ответ Руби Грейс улыбнулась.

– Можно устроить.

Оставшийся путь мы провели в тишине, а когда спрыгнули с Тэнка, и я снял с него снаряжение для верховой езды, то дал ему лакомство, ласково похлопав по корпусу, а потом мы с Руби Грейс снова поплелись на вечеринку.

– Спасибо, – сказала она, засунув руки в задние карманы шорт. – За этот вечер. Я давно уже не чувствовала такого умиротворения.

– Не вопрос, – остановившись, сказал я. Она повернулась и, нахмурившись, посмотрела на меня. – Подумал, что лучше тебе пойти первой, найти друзей. Я подойду чуть позже, чтобы люди не подумали, что мы пришли вместе.

Руби Грейс изогнула бровь.

– Почти уверена, что они уже знают.

– Ну, тогда давай над ними поиздеваемся, – сказал я. – Дадим повод во всем усомниться, когда утром они начнут распускать сплетни.

Руби Грейс улыбнулась еще радостнее и, не успел я опомниться, как она сократила между нами расстояние и обхватила меня руками за шею. Я раскрыл руки, чтобы подхватить ее и почувствовать, как она обнимает меня, прижимаясь своим подтянутым стройным телом.

– Не нарывайся на неприятности, Ноа Беккер.

– Ни за что.

Она хихикнула, отпустила меня и, гордо ступая вверх по холму, пошла к костру, на прощание помахав через плечо рукой.

Глава 6

Руби Грейс

Первое, о чем я подумала: у меня слишком короткая юбка.

Стоял прекрасный воскресный день, а в церкви сегодня не было службы, поэтому у папы появилось немного свободного времени для дочери, которая только вернулась в город. Он настоял, чтобы мы отправились поиграть в гольф – к его огромному счастью и к моему неудовольствию. И вот мы здесь, на поле для гольфа в загородном клубе Стратфорда.

Площадка для игры в гольф там появилась только потому, что папа, впервые баллотируясь в мэры, настоял, что городу нужен настоящий загородный клуб. Чтобы воплотить задумку в жизнь, он обратился к самым богатым семьям нашего города, и тогда они выставили требования, чтобы доступ в клуб и количество мест в нем были строго ограничены. В итоге вышло так, что клуб стал местом, где отец мог встретиться с друзьями и поиграть в гольф.

Крепко сжимая клюшку, папа готовился сделать удар в четвертую лунку, и светло – розовое поло натянулось на его выпирающем животе. Он выбрал эту футболку в тон моей одежде, чтобы мы составили дуэт отца и дочери. Папа был крупным мужчиной: ростом около метра девяносто и весом больше ста килограммов. А еще улыбался во весь рот, и мама называла эту улыбку ослепительной, уверенно заявляя, что именно с помощью нее папа и победил на выборах.

Внешностью я пошла в маму, но карий цвет глаз мне достался от отца.

День стоял великолепный: на улице было около двадцати пяти градусов, над головой проплывали большие и пушистые белые облака, давая короткую передышку от солнца. Для гольфа день во всех отношениях был идеальным.

Но гольф я ненавидела.

Я уважала его за приверженность традициям в мире спорта и предполагала, что если бы меня воспитали иначе, то иногда эта игра доставляла бы мне радость. Но, как только я научилась держать клюшку, папа разъяснил мне, что деловые сделки заключаются как раз на поле для гольфа, и я, представляя свою семью, должна продемонстрировать сильную игру, – особенно когда стану женой политика.

Или когда сама займусь политикой, что, как утверждал папа, его тоже вполне устроит.

Потому гольф всегда был мне в тягость. Сначала из-за того, что меня обязывали ему учиться, а потом, потому что принуждали показать себя с лучшей стороны. Как только я этого добилась, как только смогла состязаться с папой и его приятелями на поле, то устала к тому моменту настолько, что вообще не хотела там находиться.

Я ненавидела гольф.

Но любила своего отца.

Потому, когда он попросил провести с ним этот день, я обрадовалась, несмотря на то, что мне предстояло играть в гольф. Папа всегда был занят делами Стратфорда и следил за тем, чтобы все шло по маслу. Я пребывала в восторге, если мне удавалось улучить с ним за ужином хотя бы двадцать минут на разговор.

– Почему пар из ушей идет у тебя, если к удару готовлюсь я? – взглянув на меня и приподняв бровь, спросил папа, а потом выполнил тренировочный замах и остановил клюшку ровно до того, как она попала по мячу.

Я одернула подол юбки, которая, кстати, была достаточной длины, но не сводила взгляда с компании четырех пожилых женщин у седьмой лунки, которые с любопытством посматривали на меня и шептались.

– Миссис Лэндиш и ее подружки-гусыни смотрят на меня так, словно я не член клуба, – сказала я. – Или как будто у меня такая короткая юбка, что виден зад.

Папа посмотрел на них и ухмыльнулся, а потом снова повернулся к мячу.

– Что ж, – сказал он, расставив ноги и выстроив клюшку в одну линию с мячом. – Тебе известно, что они ищут повод для сплетен, и ты такой им предоставила, улизнув с Ноа Беккером посреди ночи.

Он замахнулся, отправив мяч на лужайку. Тот пролетел дугой примерно на двести футов и упал, а папа повернулся ко мне, с гордостью улыбаясь во все тридцать два зуба.

У меня от удивления отвисла челюсть, и вовсе не из-за его броска.

– То есть как это – улизнула с Ноа Беккером? – фыркнула я, чувствуя, как горит шея.

– Не знаю, – пожав плечами, ответил папа. – Просто, когда мы резервировали время для гольфа, слышал, как они болтают, что ты была с Ноа в «Черной дыре».

– Да, мы были на одной вечеринке у костра. Как и полгорода.

Я снова глянула на миссис Лэндиш, которая, поджав губы, покачала головой, что-то сказала сидящей на пассажирском сиденье подружке, а потом укатила в гольф-каре, полном сплетен.

Я закатила глаза.

– Честно. И миссис Лэндиш там вообще-то не было.

– Ей и не нужно там быть с учетом, как разлетаются по городу новости.

– Новости, – фыркнула я, выдернув из сумки клюшку и шагнув к метке для мяча. – Нужно организовать в Стратфорде ремесленную ярмарку, чтобы им нашлось какое-то полезное дело.

Папа рассмеялся, отложив клюшку, а потом оперся локтем на гольф-кар и стал смотреть, как я прицеливаюсь.

– Не обращай на них внимания. Кто угодно мог бы совершить такой же невинный поступок, и эти дамы тут же пришли бы к сенсационным заключениям.

Я ухмыльнулась.

– Но просто хочу прояснить… ты же не сбегала с Ноа Беккером посреди ночи, да?..

Я остановилась и оперлась на рукоятку клюшки, смерив отца укоризненным взглядом.

– Пап.

Он поднял руки.

– Просто решил уточнить. Тебе известно, какая слава ходит об этих мальчишках. Хочу убедиться, что моей малышке ничто не угрожает.

Я улыбнулась, покачав головой, и снова приготовилась к удару.

Когда я сделала предварительный замах, сердце забилось чуть чаще из-за того, что пришлось соврать отцу. Папа прав: у всех парней из семейства Беккер была та еще репутация. Но, если судить по вечеру пятницы, который я провела с Ноа, то причина была мне непонятна.

Он отнесся ко мне по-доброму. И был терпеливым. И забавным.

Я улыбнулась, вспомнив, каким сосредоточенным он казался, когда чистил коня и готовил его к прогулке. Но стоило подумать о нем, как я тут же постаралась обо всем этом забыть.

Щелк!

Мой мяч пролетел над полем и упал примерно в двадцати пяти ярдах от папиного. Папа одобрительно вскрикнул, похлопав меня по плечу, и мы увидели, как мяч немного откатился.

– Моя умница! Давай, ты ведешь.

Оставшееся время пролетело незаметно, но я неупустила из виду, что папа частенько посматривал на часы. Я его знаю – он наверняка выделил на партию в гольф точное количество времени и скоро побежит по другим делам.

Я была его дочерью на время, но меня это не волновало. Я прекрасно понимала, что не единственная, кто в нем нуждается. И у мэра провинциального городка в Теннесси огромное количество дел. И, если честно, отец меня вдохновлял. Он побудил меня заняться волонтерской деятельностью, побудил не просто прийти в наш дом престарелых, а сделать его самым лучшим в округе.

Папа был человеком дела и меня воспитал такой же.

– А в целом, как дела у моей малышки? – спросил он, когда мы выехали к девятой лунке. – Хотя не знаю, могу ли я теперь так тебя называть, ведь ты уже обручившаяся женщина.

Я улыбнулась и сняла темные очки, чтобы их протереть.

– Пап, все хорошо. И я по-прежнему остаюсь твоей малышкой – даже после того, как ты проведешь меня к алтарю.

– Ого, – выдохнул он, и если бы на папе не было темных очков, то, готова поспорить, я бы увидела в его карих глазах слезы. – Когда ты об этом говоришь, все звучит так реально.

– Все вполне по-настоящему, – задумчиво произнесла я, снова надев очки. – Сдается, ты доволен как слон тем, что твоя малышка выходит замуж за политика, как ты всегда и мечтал.

Что-то в папином поведении изменилось, и он прочистил горло, положив руки на руль.

– Да. Энтони – хороший человек. Он тебе подходит.

– Да, – кивнула я.

Мы снова замолчали, и я внимательно посмотрела на отца, недоумевая, почему у него так внезапно сменилось настроение. Но, остановив гольф-кар, он тут же вышел и встал на позицию, чтобы отбить последний мяч. После бросил взгляд на часы и с улыбкой повернулся ко мне, а я поняла, что у него поджимает время.

– Пап, все нормально, – сказала я, снова вытащив из сумки клюшку. – Мы все равно тут почти закончили. Если тебе нужно идти, я не против.

Он свел брови на переносице.

– Уверена?

– Конечно, – улыбнулась я, приставив клюшку к машинке, и подошла к папе, чтобы обнять. – Увидимся как-нибудь за ужином на этой неделе.

Он вздохнул, держа меня в крепких объятиях, и нежно поцеловал в волосы.

– Ты лучший ребенок на свете.

– Я тоже тебя люблю, пап.

Я убедила его поехать на гольф-каре, чтобы вышло быстрее, и заверила, что хочу пройтись. Мы все равно находились недалеко от клуба, судя по расположению поля. И как только папа уехал, я еще несколько раз взмахнула клюшкой, где была обозначена метка для мяча, приготовившись нанести последний удар.

Выровняв клюшку с мячом, я задумалась сначала о папе и о том, как он отреагировал, когда я упомянула Энтони. Он любил его, о чем они вместе с мамой ясно дали понять после первого же ужина с женихом. А если учесть, что всего месяц назад Энтони сделал мне предложение, и до свадьбы оставалось шесть недель, можно смело сказать, что родители этот брак одобряют.

Тогда почему он так странно отреагировал?

Я выбросила эти мысли из головы, размяла шею и сосредоточилась на мяче. Но стоило расправить плечи, как снова задумалась – теперь о миссис Лэндиш и ее кудахтающей шайке.

Что навеяло воспоминания о пятничном вечере.

О Ноа.

Интересно, заметил ли он той ночью у костра, как я была напряжена. Кажется, ни Энни, ни остальные не обратили внимания. Но Ноа… он будто видел меня насквозь.

Я сглотнула, протяжно вздохнула, снова выкинула все мысли из головы и хорошенько ударила по мячу.

* * *

Ноа

Все знали, что в эту среду со мной лучше не разговаривать.

Я заявился на работу на час раньше, до жути желая занять руки. От напряжения у меня ныли мышцы, а в голове крутились только мысли о том, что сегодня годовщина смерти отца. Девять лет как его не стало, и я рассчитывал, что со временем боль поутихнет. Думал, что стану невосприимчивым к горю, гневу, к болезненной пустоте оттого, что справедливость так и не восторжествовала.

Но я ошибался.

В основном неделя прошла нормально. Выходные протекали как обычно: я немного покутил и отдохнул с семьей. В воскресенье, как и всегда, прошла служба в церкви. А в понедельник я вернулся к работе. И все это время мои мысли занимала дочь мэра.

Мне не нравилось, что Руби Грейс не выходила у меня из головы. Не нравилось, что и вечером в субботу, играя в карты с братьями, я вспоминал, как пахли ее волосы, когда она сидела верхом впереди меня. Не нравилось, что, увидев ее в церкви такую чопорную, одетую в платье лавандового цвета, я подумал: она намного круче выглядела в джинсовых шортах и коротком топе. И уж точно мне не пришлось по нраву, что в понедельник утром я проснулся, после сна о ней, и у меня был стояк размером с молоток.

Я хотел выкинуть ее из головы. Она – невеста другого мужчины. А еще на десять лет меня младше.

Но теперь, когда разумом завладела безвременная кончина отца, я снова желал думать только о Руби Грейс. Мне хотелось заострить внимание на чем-то еще, кроме того, как сильно меня будет мучить этот день всю оставшуюся жизнь.

Сегодня Марти, Илай и Пи Джей работали бок о бок со мной, не проронив ни слова. Они даже не подшучивали друг над другом, чувствуя мой угрюмый мрачный настрой, затмевавший собой все в винокурне.

Семейство Скутер и правление всегда возвеличивали этот день. В утренних объявлениях просили почтить минутой молчания единственного погибшего на винокурне сотрудника. Они хвалили планы обеспечения безопасности, приписав себе заслуги, благодаря которым смертельных случаев больше не было. Еще они воспевали пожарных, которые прибыли очень «быстро». А потом, без запинки читали достижения моего отца так, словно это был список продуктов, и наступала та самая минута молчания, после которой все возвращалось в привычный ритм.

И хотя, когда дали это утреннее объявление, Логан находился на другом конце винокурни и готовился к первой за день экскурсии, а Майки готовил к открытию сувенирный магазин, я чувствовал их настрой в тот момент, когда прозвучали эти сообщения. Чувствовал, что их сердца сжимаются от боли, как и мое, чувствовал злость, враждебный настрой по отношению к компании, которая платила нам, которую помог основать наш дед, которую мы любили и ценили, но с которой, тем не менее, мы были связаны какими-то нездоровыми, мучительными отношениями.

Опустив голову и сосредоточившись на работе, я думал о них, о нашей семье. Я собрал бочек больше, чем того требовала дневная норма, но плевать на это. Мне лучше, пока я в деле. И еще нужно как-то пережить этот день.

Просто нужно выдержать это испытание.

Уже после обеда Патрик Скутер непринужденно вошел на склад для сбора бочек. Я был настолько погружен в работу, что даже не обратил внимания, пока не почувствовал, что за мной наблюдает не одна пара глаз. Сначала я взглянул на Марти, который держался поодаль и угрюмо хмурился, словно волнуясь, что я что-нибудь выкину. Пи Джей и Илай тоже смотрели на меня, кидая взоры то на дверь, то в мою сторону. Проследив за их взглядами, я увидел, что Патрик разговаривает с Гасом, держа в руке папку. Он был одет так, словно стоял в кабинете делового центра Нью-Йорка, а не на винокурне в небольшом теннессийском городке. Я крепко сжал челюсть.

Патрик Скутер был на несколько лет старше моего отца, если бы тот был еще жив. Они вместе, почти как братья, росли на винокурне, пока не скончался отец Патрика, передав наследство сыну.

И тогда все изменилось.

У меня не было ни одного веского аргумента или явной причины испытывать к Патрику неприязнь, кроме интуитивного ощущения, что человек он дерьмовый. Что-то подсказывало, что моя семья ему вообще не по душе.

И я нутром чуял, что он как-то связан со смертью отца.

Не знаю почему, и это не та тема, которую я мог бы с кем-то обсудить, но подозрение укоренилось во мне ноющей болью, от которой я никогда не избавлюсь. А я, еще будучи юным деревенским парнишкой, уяснил, что своему чутью нужно верить.

Патрик что-то подписал на папке Гаса, после чего обвел взглядом склад и тут же нашел меня. Он мрачно улыбнулся, что-то сказал Гасу и направился ко мне.

Я стиснул зубы и опустил голову к бочке, пытаясь перевести дыхание и унять закипающий гнев. Лучше Патрику держаться сегодня подальше, но ему, разумеется, было плевать. Отчасти мне даже казалось: он и впрямь упивается, что на него по-прежнему работают дети Беккера, словно тем самым он как будто одержал победу.

Но мы работали здесь не ради него, а ради моего отца, ради наследия, которое они воздвигли с дедом. Может, Патрик с семьей и хотели стереть нас из хроник, но мы с братьями сделаем все, чтобы этого не произошло.

Я только что впихнул последнюю доску в бочку, когда вдруг почувствовал, как чья-то липкая рука хлопнула меня по плечу, сжав его. Рука лежала на плече, пока я не заставил себя поднять голову и вытащить из ушей оранжевые беруши. Патрик посмотрел на меня взглядом, полным сочувствия, и печально улыбнулся, словно понимал мое горе.

– Привет, Ноа. Как ты сегодня справляешься?

Не бей его. Вообще никак на него не реагируй.

Патрик стоял рядом, одетый в костюм, и оглядывал помещение так, словно был выше своих работников. И я знал, что, по его мнению, так и было. Патрик очень походил на моего отца – высокий, грузный, загорелый, – но волосы у него были седыми, тогда как волосы отца не успели засеребриться. Еще у него были мелкие, как бусинки, злобные глаза, слишком длинное лицо и крупный нос. Патрик напоминал мне ожившую версию Франкенштейна.

Жалко, нельзя воткнуть ему в голову шурупы, чтобы довершить образ.

– Нормально. Спасибо, что спросили, – ответил я как можно вежливее. – А вы как, Патрик?

– О, ты же меня знаешь. Кручусь-верчусь, – ответил он, улыбаясь и сверкая чересчур отбеленными зубами. В следующую же секунду улыбка слетела с его лица. – Хотя сегодняшний день для всех нас навсегда останется трудным.

Я усмирил свою гордость и улыбнулся через силу, насколько был способен.

– В самом деле.

– Знаешь, он бы тобой гордился, – сказал Патрик и снова сжал мое плечо. – Твой отец был моим близким другом, и у меня каждый день ноет сердце от того, что его нет рядом. Но его парни отлично служат на «Скутер Виски». – Губа у него еле заметно дернулась. – Нам с тобой очень повезло.

Лжец.

Все это было ложью и полной брехней, и мы оба это знали. Но мы привыкли играть в эту игру. Скутеры держали нас при себе, чтобы не порождать еще больше проблем и сплетен, возникших после пожара, а мы оставались здесь, чтобы поквитаться за смерть нашего отца и убедиться: семейство Скутеров не получит желаемого, стерев из своей истории имя Беккеров.

Плотно сжав губы, я лишь кивнул. Протянул руку Патрику и тряхнул ее, а потом вернул затычки на место и возобновил работу над бочкой. Патрик сконфуженно помялся рядом, но через минуту отправился к остальным мужчинам, через окно Гаса помахал тому на прощание и ушел.

Я пытался не высовываться, пытался дышать, превозмогая ярость, пытался и вовсе забыть о присутствии Патрика, но как только он вышел из помещения, все, с чем я боролся на протяжении дня, дало о себе знать. Я психанул, ударив ногой только что собранную бочку и расколов дерево. Я еще не успел скрепить ее металлическими кольцами, и время, затраченное на сборку, одним ударом ноги пошло псу под хвост.

Никто не предпринял попытку помешать, пока я продолжал пинать и бить дерево, технику – да все, что оказывалось поблизости. Я остановился только тогда, когда Марти осторожно положил руку мне на плечо. Я взглянул на него, и он кивнул на только что вошедшую экскурсионную группу.

Я встретился взглядом с Логаном, который, прекрасно все понимая, сочувственно хмурился, и меня тут же захлестнуло чувство стыда.

Старший из нас я, но я же и вел себя как ребенок. Я позволил Патрику вывести меня из себя, и это злило.

Люди из экскурсионной группы по-прежнему смотрели на меня и перешептывались, но Логан быстро перевел внимание, толкнув привычную речь. К нам с Марти подошел Гас, который отпустил Марти и отвел меня в сторону.

– Думаю, на сегодня тебе следует взять отгул, Ноа.

Я кивнул, сдернул рабочие перчатки и пошел к двери, ведущей в небольшую раздевалку. Я весь кипел от злости и потому схватил свои шмотки, с шумом захлопнул шкафчик и вылетел со склада через черный ход, думая только об одном пункте назначения.

* * *

Из музыкального автомата громко пел Эрик Черч, а я качал головой, иногда подпевая между глотками виски. Для восьми вечера я выпил уже слишком много, но алкоголь притуплял мои чувства и мысли, а именно это мне и было нужно.

– Ноа, я тебя люблю, парень, но больше наливать не стану, – сказал Бак.

Он был барменом в моей любимой пивнушке – любимой, потому что она была единственной в нашем городе. Вход в кабак венчала неоновая вывеска с его именем. Еще Бак был давним другом и столько раз спасал мою пьяную задницу от передряг, что и не сосчитать.

– Ладно, – кивнув, ответил я, не желая спорить.

Я все равно уже устал и был готов покончить с этим пропащим днем. Мне осталось допить полстакана виски, а потом я потащусь домой, плюхнусь в кровать и просплю до завтрашнего дня.

До дня, который не будет годовщиной папиной смерти.

Я вытащил бумажник, чтобы расплатиться с Баком, и, положив наличку на стойку, занес большой палец над уголком единственного снимка, который всегда носил с собой. Я медленно его вытащил, смотря на более молодые лица моих братьев и родителей. Это фото сделано за год до папиной смерти, когда отправились рыбачить на озеро. На снимке мы, загорелые и улыбчивые, стояли вплотную друг к другу перед одной из наших палаток. У Майки не хватало переднего зуба, потому что коренной еще не успел заменить выпавший молочный. Логан и Джордан обнимались, а мама стояла за Логаном, положив руки ему на голову.

А рядом стояли мы с папой.

Я запрыгнул ему на спину, чтобы сфотографироваться, и после дал щелбан. Папа хохотал, смотря на меня снизу вверх, и всякий раз доставая эту фотку, я чувствовал лишь счастье. Чувствовал неописуемую радость за семью, у которой было все и которая даже не подозревала, какое ее ждет тяжелое испытание.

Если бы я мог вернуться в прошлое, то выбрал бы именно это мгновение и жил бы там вечно.

– Два пива, Бак. Любого, лишь бы оно было холодным и жидким, – сказал кто-то рядом со мной и постучал пальцами по барной стойке.

Я мог бы легко проигнорировать этого человека, как и всех остальных этим вечером, но почувствовал на себе чужой взгляд и повернулся, посмотрев в глаза младшему сыну Патрика.

Малкольм был щуплым парнем всего на несколько лет старше Майки. Его старшая сестра – ровесница Логана и единственная из Скутеров, кого я не презирал. Наверное, потому что в их семье она считалась своего рода паршивой овцой, которая всячески выражала протест, вплоть до того, что в выпускном классе проколола себе нос.

Мне нравились девушки-бунтарки.

У Малкольма же было худое длинное лицо, как у отца, и кожа, которая почему-то всегда казалась грязной. Он был тощим, любил носить бейсболку немного набекрень, словно на дворе еще были девяностые, и тоже обладал способностью выводить меня из себя.

– О, а вот и старший из парней Беккеров, – сплюнул – да, буквально сплюнул он, – эти слова вылетели у него вместе с толстым куском жевательного табака. Малкольм сплюнул его в пустую бутылку от лимонада и ухмыльнулся, глядя на меня. Между десен у него застряли куски от жвачки, и он опять пытался задеть меня за живое, называя старшим.

Так Малкольм давал знать, что не считает Джордана полноценным членом нашей семьи, потому что тот отличался цветом кожи, а в паре дерьмовых документов значилось, что он не был нам кровной родней.

У меня застучало в висках.

– Трудный день в офисе? – спросил Малкольм, поняв, что ему не удалось меня раздраконить.

Я моргнул.

– Отвали, Малкольм.

– О-о-о, – протянул он и, сделав вид, что сдается, поднял руки, а потом пихнул рядом сидящего приятеля. Я не знал, как его зовут, но уже сталкивался с ним в городе. – Кое-кто не в духе.

Снова облокотившись о барную стойку, Малкольм опустил взгляд на снимок, который я держал в руке.

– А, – задумчиво произнес он. – Понимаю. Плачешься в стакан виски из-за папули? – Он прижал к подбородку указательный и большой пальцы. – Тот пожар случился в сегодняшнюю дату? – Малкольм пожал плечами и улыбнулся своему дружбану. – Похоже, я запамятовал.

Бак пододвинул Малкольму пиво, которое тот заказал, и предупредительно глянул на меня, еле заметно качнув головой.

– Держи свое пиво. А теперь сходи-ка поиграть в бильярд или отсядь за столик подальше, понял?

– Оу, да брось, Бак, – протянул Малкольм. – Мы просто дурачимся. Мы с Ноа – старые знакомые. Мы друзья. – Он хлопнул меня по плечу, и от его прикосновения ожил каждый нерв в теле. – Разве не так, Беккер?

– Руки убрал.

– Или что? – возмутился он.

Я должен был забить на него. Должен был допить виски и уйти из этого чертова бара. Но я впечатал руку в грудь Малкольма, схватил его за рубашку и с силой дернул за нее, ударив его спиной о барную стойку. Он взвизгнул, а я встал к нему впритык и ткнул пальцем в лицо, чувствуя, будто из ушей валит пар.

– Я велел тебе отвалить, Малкольм. Зря ты не послушался.

Я отпрянул, собираясь врезать кулаком по его самодовольной, улыбающейся роже, но вмешался Бак, перепрыгнув через стойку и схватив меня сзади. Он оттащил меня, но я продолжал сжимать в кулаке рубашку Малкольма, пока его приятель не вырвал ее из рук и не увел Малкольма в другой конец бара.

Малкольм рассмеялся.

Я снова бросился на него, отчего он захохотал еще громче, но Бак обхватил меня за грудь и развернул к себе лицом.

– Эй! – громко и строго сказал он.

Знать не знаю, говорил ли он что-нибудь до этой минуты. Я слышал лишь, как смеется этот мерзавец Малкольм.

– Послушай меня, – пригрозил Бак. – Ты прекрасно знаешь, что этот сопляк вызовет копов и выдвинет против тебя обвинения. Тебе ни к чему несколько ночей в тюрьме, понял? Так что допивай виски и вали на хрен отсюда.

Я попытался вырваться, но Бак вцепился в меня еще крепче, и я громко запыхтел. Гаркнув под конец, стряхнул его руки и потянулся за виски. Я опрокинул в себя содержимое бокала, а потом вылетел через дверь так же, как и днем со склада.

Перед глазами повисла красная пелена злости, когда я понесся через весь город, выбрав короткий путь до дома, который находился в нескольких кварталах от крупной аптеки. Я шел по Мэйн-стрит и, резко свернув на ту улицу, чуть не сбил с ног Руби Грейс Барнетт.

– Уф, – охнула она, когда я на нее налетел. Мы завертелись на месте, и она чуть не упала, но я успел перехватить ее за плечи и выпрямить. Бумажный пакет, который несла Руби Грейс из аптеки, между делом упал, и на асфальт вывалились туалетная бумага, зубная паста и еще всякая разная девчачья хрень, которая была мне незнакома.

– Черт, – буркнул я и наклонился, чтобы помочь собрать покупки.

Руби Грейс наклонилась, насколько ей позволяла юбка. Собрав все с земли в бумажный пакет, мы выпрямились, и между нами повисло неловкое, гнетущее молчание.

– Ты извини, – почесывая затылок, пробормотал я. Потом повернулся, планируя наконец добраться до дома, до которого оставалось всего пару кварталов.

– Подожди, – окликнула Руби Грейс, и я остановился, вымученно вздохнув, а потом повернулся к ней. – У тебя все хорошо?

– Я в полном порядке.

– Ты чуть не сшиб меня с ног, – слегка улыбаясь, сказала она. – А еще выглядишь так, словно готов убить любого, кто просто удостоит тебя взглядом.

– Это недалеко от истины.

Руби Грейс сложила руки на сумке, висящей на бедре, и изогнула бровь.

– Хочешь, обсудим?

– Нет, – наотрез отказался я и уже было хотел отвернуться, но она заговорила прежде, чем я успел это сделать.

– Кое-кто сегодня в дурном настроении?

Я запыхтел, а голова заболела от того, как крепко я стиснул зубы. Мне нужно домой. Срочно.

– А кое-кто не в меру любопытен.

От моих слов у нее вытянулось лицо.

– Ноа…

– Слушай, может, перестанешь совать нос в мою жизнь и займешься своей? Тебе наверняка нужно попробовать какой-нибудь торт или повязать ленточки.

Руби Грейс приоткрыла от удивления рот.

– Почему ты так груб со мной? Я просто хотела удостовериться, что у тебя все хорошо.

– О, да неужели? – прошипел я и подошел к ней близко-близко. Между нами оставалось всего пару сантиметров, а мое разгоряченное дыхание касалось ее носа. Я посмотрел сверху вниз на потрясенную Руби Грейс. – Хочешь вернуться в «Черную дыру», сесть на моего коня и тереться об меня задницей? Притворяться, что у тебя нет жениха, который явно бы возражал, если бы я стал рассказывать тебе обо всех моих чертовых проблемах?

Она нахмурилась, а ее глаза превратились в две узкие щелочки.

– Иди в задницу, Ноа Беккер.

– О, уж тебе бы этого хотелось. Но не сегодня. – Я с превеликим трудом ухмыльнулся, развернулся на пятках, запихнув руки в карманы, и помчался домой.

Мое поведение уже ни в какие ворота не лезло. Вовсе не так я относился к Руби Грейс, но она попала под горячую руку, а мне нужно было на ком-то выместить злость.

И эта честь выпала ей.

Я услышал за спиной, как она то ли зло выдохнула, то ли рыкнула, но не решился посмотреть в лицо девушке, которой только что нанес оскорбление. Я не мог видеть ни ее злость, ни извиниться за свою. Но я все равно ничем не обязан Руби Грейс. Даже если огорчил ее, какое мне дело?

По пути я выкинул из головы эти мысли, одержимый желанием побыстрее добраться домой, встать под горячий душ, а потом лечь спать.

На сегодня с меня хватит всякой херни.

Глава 7

Руби Грейс

В ту воскресную службу в церкви я соответствовала всем ожиданиям.

Подобающе оделась в солнечно-желтое платье длиной чуть ниже колен, выбранное мамой. Оно облегало талию и расходилось на бедрах, а еще было отделано кружевом, мама дополнила его огромной белой шляпой с желтой лентой под цвет наряда и белыми дизайнерскими туфлями – теми самыми, в которых я попробовала виски в первую неделю по возвращению в город. Волосы я завила и уложила в идеальную прическу, а еще умело нанесла легкий макияж.

Я пришла вовремя, разместилась в третьем ряду, где нравилось сидеть маме, и вела себя как истинная юная леди.

Я улыбалась, пожимала руки прихожанам, пока они, болтая, занимали свои места.

С гордостью и достоинством представляла нашу фамилию, городок и мэра, которого все знали и любили.

И была счастлива.

«Я счастлива», – убеждала я себя снова, снова и снова.

Я та, кто я есть. А рядом моя семья. И это единственное, что должно было занимать мои мысли в это воскресное утро.

Но в груди, где-то посередине, ныло от боли. Я чувствовала непривычную тяжесть, словно находилась в стеклянном ящике и погружалась все глубже в неизведанные воды, втягивая воздух как можно медленнее и пренебрегая ощущением, что скоро глотать будет нечего.

Когда прихожане наконец расселись по своим местам, наш пастор поднялся на трибуну, чтобы начать службу с молитвы. Вскоре мы будем петь и славить Господа, станем свидетелями нескольких крещений, услышим через пастора послание Божье, а потом я буду свободна на весь оставшийся день.

Во всяком случае, на последующий час внимание ко мне немного ослабеет.

Я не осознавала своих чувств, пока Ноа Беккер не заострил на них внимание одним идеально подходящим словом.

«Подавлена».

И с тех пор мне не удавалось избавиться от этого чувства.

Если маме хотелось строить планы, каждый божий день часами напролет продумывать все нюансы свадебной подготовки, то мне хотелось лезть на стены. Лето было в разгаре, а я чувствовала, как воротник платья или рубашки становился все туже по мере того, как дни удлинялись. Становилось легче, только когда звонил Энтони и болтал со мной по ночам. Он помогал выровнять дыхание и выкинуть все тревожные мысли из головы, заверяя, что скоро будет рядом со мной, что поможет, и все будет хорошо, независимо от обстоятельств.

Независимо от обстоятельств мы поженимся через пять недель. А важно было именно это.

Эти разговоры с Энтони, переходящие в веселый смех до поздней ночи, меня спасали.

А, и тот вечер с Ноа.

Но теперь он был омрачен.

Я заметила Ноа сидящим через секцию в первом ряду вместе с братьями и мамой. В прошлое воскресенье я с любопытством наблюдала за ним, улыбаясь и вспоминая наше времяпровождение в «Черной дыре».

А сегодня мне хотелось испепелить его затылок взглядом, как лазерными лучами.

Я хмуро смотрела на его безупречно уложенные волосы, воротник оливково-зеленой рубашки, загорелую шею. Какая же я наивная дурочка – с чего-то удумала, что Ноа Беккер вовсе не такой уж говнюк. Мне показалось, что тем вечером в «Черной дыре» он открылся с приятной стороны: выслушал меня, заметил, что нервничаю, еще до того, как я поняла это сама. И даже сам как будто мне доверился. На протяжении недели я ловила себя на мысли, что вспоминаю ту ночь, думаю, каково это – ехать при свете луны на Тэнке, ощущать спиной тепло мужчины, от которого вовсе не ожидала, что он станет слушать каждое мое слово.

Но все это было просто притворством или игрой по пьянке, или неким способом поиздеваться надо мной.

Когда в среду вечером я столкнулась с Ноа, он показал свое истинное лицо.

Для начала, он чуть не сшиб меня с ног. И, словно этого было мало, наорал и обращался со мной так, будто я просто очередная сплетница, собирающая по городу слухи. А потом фактически обвинил в том, что я хочу изменить своему жениху. После этих слов я поняла одно.

С Ноа Беккером покончено. Я не хочу с ним больше общаться.

Но желание двинуть ему по башке никуда не исчезло.

Я все так же смотрела на его макушку, когда вдруг услышала, как пастор произнес мое имя.

Прихожане стали хлопать, а я заморгала и перевела взгляд на помост. Сердце забилось чаще, пока я пыталась понять, услышала ли хоть слово из того, что только что сказали.

– Встань, – хлопая и улыбаясь, вполголоса велела мама.

Я поднялась и заправила за ухо прядь волос, как можно теплее улыбнувшись пастору.

– А вот и она, – протянув руки, сказал он.

Пастор Моррис служил пастором баптистской церкви Стратфорда еще до моего рождения. Он был хорошим человеком: среднего роста и с выпирающим животом от выпечки, с помощью которой в церкви устраивали сбор пожертвований. Кожа у него была белой словно снег, а в волосах, которые он красил в черный цвет, как в молодости, теперь пробивалась седина.

– Руби Грейс, – сказал он и покачал головой, когда прихожане перестали хлопать. – Я помню тебя еще совсем юной девочкой, когда ты пела для нас во время летней библейской школы. А теперь взгляните, какой она стала прелестной юной леди.

Прихожане снова захлопали, мама промокнула платком уголки глаз, а я тем временем вспыхнула от смущения.

– Руби Грейс поистине верующая, поскольку уделяла время нуждающимся, став волонтером в нашем доме престарелых, и продолжила дело во время учебы в Университете Северной Каролины. А через пять недель в этой самой церкви наша чудесная Руби Грейс Барнетт станет миссис Энтони Колдуэлл.

Аплодисменты стали еще громче, послышался свист, а я боролась с желанием свернуться клубком под ближайшей скамейкой.

– После у нас дома состоится открытый прием! – встав, чтобы сказать свое веское слово, крикнула мама, а потом откланялась и села.

Все рассмеялись, кто-то даже выкрикнул о халявном шампанском, и снова наступила тишина.

– Для тех, кто еще не знаком с Энтони, хочу сказать: он добрый христианин. Я имел удовольствие познакомиться с ним, когда пригласил их с Руби Грейс на добрачную беседу, и он сразил меня наповал, – сказал пастор Моррис. – А еще Энтони баллотируется на пост представителя штата Северная Каролина, – чему, несомненно, рад отец Руби Грейс!

Уши стали гореть от зазвучавших вперемежку вздохов и оханий, и я улыбнулась как можно шире, выжидая, когда меня отпустят, я сяду обратно на скамью и смешаюсь с остальными прихожанами.

– Руби Грейс, мы все очень тобой гордимся, – смотря на меня сияющими глазами, сказал пастор Моррис и приложил руку к сердцу. – И мы уважаем твой отказ от образования и решение последовать по стопам родителей. Господь – свидетель, они многое сделали для этого города, и мы не сомневаемся, что вы с Энтони сделаете то же самое для Северной Каролины, а однажды и для всех Соединенных Штатов Америки.

Папа, сидевший рядом с мамой, раздулся от гордости и расплылся в улыбке. С отцом у меня были не очень близкие отношения, но сейчас он смотрел в мою сторону так, словно важнее меня ничего на свете не было.

– Поздравляем, Руби Грейс, – закончил пастор Моррис. – Да благословит Господь тебя и твой союз.

Прихожане хором произнесли: «Аминь». Аплодисменты стихли, я наконец-то села, а пастор Моррис продолжил службу. Мама, улыбаясь, сжала мою руку, и я улыбнулась в ответ как можно радостнее, после чего перевела взгляд на программку, которую держала в руке.

Как только всеобщее внимание ко мне ослабело, я снова подняла взгляд, какое-то время наблюдая за пастором, а потом рассеянно осмотрелась, чувствуя, что мыслями блуждаю где-то очень далеко. Я собиралась снова испепелять взглядом затылок Ноа, но, когда перевела на него взор, увидела, что он смотрит на меня в упор.

Я уставилась на него, заметив хмурую складку между бровями и то, как он сочувственно и понимающе сжал губы. Ноа – единственный, перед кем я разоткровенничалась о давлении со стороны родственников и о свадьбе в целом.

И теперь казалось, что он один на белом свете видел меня настоящую.

Я с трудом оторвала от него взгляд.

* * *

Мама настояла, чтобы после службы я встала с ней возле двери и всем пожимала руки. Казалось, будто мы репетируем свадебный прием, а я думала лишь о том, как сильно болят ноги и как мне не терпится поскорее сбежать из церкви.

Я, словно в трансе, улыбалась и повторяла одну и ту же фразу, пожимая руку каждому, пока передо мной не оказался Ноа Беккер.

Я замерла и нахмурилась, когда наши руки соприкоснулись.

– Благословенного тебе дня, – безучастно сказала я, стараясь не обращать внимание на тепло его мозолистой ладони.

Он усмехнулся, приподняв бровь.

– Больше похоже на проклятие, чем на благословение.

– Воспринимай как хочешь, – сказала я и потянулась пожать руку его матери и братьям.

А он в ожидании замер на месте.

Беккеры уходили из церкви последними, и, поскольку мама была поглощена разговором с пастором, я извинилась и пошла к машине. Папа уже ушел, сославшись на дела, и я с радостью поступила бы так же и сбежала.

– Эй, – окликнул Ноа, подбежав ко мне, хотя я ясно дала понять, что более не желаю с ним разговаривать.

– Хм? – на ходу безразлично ответила я. На самом деле я даже вытащила из кармана телефон, доказывая полнейшее равнодушие, и стала печатать ответ на пропущенное сообщение от Энтони.

– Теперь ты относишься ко мне с равнодушием?

– Радуйся, что не хуже, – одними губами произнесла я, не сводя взгляда с телефона.

Когда я уже была в паре метров от маминой машины, Ноа перехватил меня за локоть шершавой рукой.

– И поделом мне, – сказал он, когда я все же перевела на него взгляд. На контрасте с темной рубашкой его глаза были поразительно синими, а чистое небо за ним еще сильнее подчеркивало их яркость. – А еще я хотел извиниться.

– Хотел? Или и правда планируешь извиниться?

Он ухмыльнулся.

– Планирую. И извинюсь, если ты дашь мне слово.

Я прищурилась, убрала телефон в сумочку и, скрестив на груди руки, отставила ногу.

Ноа, смотря на нашу обувь, прикусил губу, чтобы скрыть улыбку, а потом заглянул мне в глаза.

– Извини, что чуть не сшиб тебя с ног, а еще сорвался. Я не должен был говорить тех слов.

– Ты чертовски прав, это было лишним.

– Знаю. У меня вырвалось непроизвольно. Еще я понимаю, что мою вину это не загладит, но… – Он засопел, огляделся по сторонам, как будто хотел убедиться, что рядом никого нет, и продолжил: – В тот день была годовщина смерти моего отца, и для меня этот день всегда очень тяжелый. Даже спустя девять лет.

Все мое высокомерие как рукой сняло, и сердце заныло при виде Ноа, который размяк, как масло на летнем солнышке.

«А вот и он, – подумала я. – Вот тот мужчина, с которым я провела пятничный вечер».

– В общем, я хочу загладить перед тобой вину, – сказал он, обхватив себя сзади за шею. – Просто скажи как.

Я прикусила губу, пристально наблюдая за ним, словно искала за искренностью в его неумолимом взгляде что-то еще. Ничего не обнаружив, я ухмыльнулась, выпрямилась и опустила руки.

– Ладно. Ты сможешь загладить вину, если через пару часов встретишься со мной в одном месте. Прихвати плавки.

Он выгнул бровь.

– Плавки? И где конкретно я должен с тобой встретиться?

Я заулыбалась.

– Я пришлю тебе адрес. Будь там ровно в два, не опаздывай.

Ноа глянул на часы и, довольно улыбаясь, кивнул, после чего засунул руки в карманы.

– Тогда ладно.

– Ладно, – повторила я.

Мы еще долго смотрели друг на друга, пока слева от меня кто-то не откашлялся.

– Руби Грейс, – внимательно глядя на меня, сказала мама и улыбнулась Ноа. – Садись в машину. Нам пора.

– Хорошо, мам, – сказала я и снова обратилась к Ноа: – Увидимся.

– До встречи, – ответил он, подметив, что я не сказала: «Увидимся через пару часов».

Кое о чем маме знать необязательно.

Она вежливо улыбнулась Ноа, пожелав ему благословенного дня, но стоило ему отвернуться и зашагать обратно к церкви, как мамина улыбка тут же померкла. Мама смотрела вслед Ноа, пока он не скрылся за углом, а потом села за руль.

– О чем ты болтала с Ноа Беккером? – попыталась выведать она.

Я пожала плечами и достала телефон, чтобы написать Энтони.

– Ни о чем. Просто обсудили бочку виски для Энтони. Ноа хотел знать, какую я выбрала.

– О, – с сомнением и облегчением сказала мама.

Казалось, ей хотелось добавить что-то еще, но она просто включила заднюю передачу и выехала с парковки, а я тем временем смотрела в окно.

Глава 8

Руби Грейс

– Нет, нет, нет, – сказала Бетти, закачав головой, что выглядело немного забавно, учитывая, что ее длинные серебристые волосы были убраны под ярко-розовую шапочку для плавания. – Надо подключать бедра. Повторяй за мистером Суэйзи, сынок.

Я прикрыла рот рукой, пряча улыбку. Ноа посмотрел на меня, изогнул бровь, будто спрашивая: «Весело тебе?», а потом улыбнулся Бетти. Эта ухмылка при любом раскладе была губительной, но когда он мокрый и полуобнаженный стоял в бассейне, а вода доходила ему до кромки пляжных шорт, она была абсолютно смертельной. Руки Ноа были немного темнее живота, но по тому, что его кожа уже успела покрыться золотистым загаром, я поняла: еще немного времени на солнце, и эта разница исчезнет.

Я опустила взгляд на контуры пресса на его животе, постепенно расширяющиеся книзу.

Интересно, а какие они на ощупь?

– Да, мэм, – поставив руки на бедра и переводя дыхание, ответил Ноа. – Извините, просто у вас получается намного лучше.

Бетти махнула на него рукой.

– Многолетняя практика. Не волнуйся, наверстаешь. А теперь давай разбираться. Видит бог, чтобы освоить этот подъем, нам понадобится больше времени.

Бетти подмигнула Ноа, и я, не удержавшись, хихикнула. Он опять на меня глянул, тоже пытаясь сдержать улыбку, когда Бетти снова к нему подкралась. Ноа взял ее за руки и в седьмой раз стал внимательно слушать наставления по сцене из финала «Грязных танцев».

День выдался жарким, предостерегая, что лето будет долгим. Опираясь на руки и подставляя лицо солнцу, я болтала ногами в бассейне и кайфовала. Именно благодаря проведенным у бассейна дням лето для Бетти было любимым временем года. Остальные постояльцы обычно прятались от солнца, а если и выходили на улицу, то укрывались под зонтиками и просто смотрели на бассейн.

Но не Бетти.

В воде ей было проще двигаться, будто несколькими годами ранее Бетти не заменили тазобедренный сустав, а тело не подводило ее так же быстро, как память. В бассейне она свободно передвигалась, танцевала, смеялась.

Всем этим она сегодня и занималась.

У нее выдался хороший день – день, когда она все помнила и не была такой уставшей, что не могла подняться с кровати. День, когда она вела себя как та бойкая старушка, с которой я познакомилась в четырнадцать лет. В последнее время я была избалована такими хорошими днями и испытывала за это благодарность. Энни сказала, что такого не бывало с Рождества.

А еще она сказала, что причина тому – мое возвращение домой.

Я не могла знать этого наверняка, но старалась как можно чаще проводить с ней время – просто на всякий случай.

Я наблюдала со стороны, как Бетти учит Ноа танцевальной сцене из финала одного из ее любимых фильмов, ставшего классикой. Ноа, благослови его сердце, воспринял это спокойно. Он держал ее за руки, легонько кружил и даже полностью окунулся в воду, чтобы приподнять Бетти, и она почувствовала себя Дженнифер Грей.

Тогда она улыбнулась ярче обычного и раскинула руки в той знаменитой позиции полета, запрокинув лицо вверх и закрыв глаза.

Я могла бы расплакаться от чувств, если бы не смеялась так сильно.

Выполнив еще с десяток прогонов, Бетти объявила перерыв, и они с Ноа подплыли к бортику бассейна, где сидела я. Бетти взяла протянутый мной лимонад, отпила его и окликнула мистера Бьюкенена, который расположился под зонтиками на другом конце бассейна. Ноа скрестил руки на бортике и, положив голову на предплечье, глянул на меня из-под ресниц, с которых продолжала капать вода.

Его глаза, в которых отражался свет от бассейна, казались бескрайне голубыми, как в тропическом сне.

– Веселый у вас денек выдался, мисс Барнетт?

Я прикусила губу, сдерживая улыбку.

– Именно так, мистер Беккер. Я и не подозревала, что ты так классно двигаешься.

– О, видела бы ты меня на танцполе! Я не хуже других танцую тустеп, вальс и чача-ча. И даже не буду тебе рассказывать, что случается, когда начинает играть ‘Watermelon Crawl’.

– Не сомневаюсь, что это очень весело, – задумчиво произнесла я, продолжая болтать ногами в прохладной воде.

– Когда смогу увидеть твои танцевальные па?

У меня вырвался смешок.

– Эм, это случится приблизительно… никогда.

– Никогда? – спросил Ноа и, приподняв голову, посмотрел на меня с возмущением из-за такой несправедливости. – Но ты видела все мои движения. Я показываю тебе свои, ты показываешь свои. Разве мы не договаривались?

– Не помню, чтобы я соглашалась.

Он прищурился, почесал двумя пальцами щетину на подбородке и кивнул.

– Понимаю… – А потом серо-голубые глаза коварно заблестели, и не успела я даже вскрикнуть, как он схватил меня за запястье и, потянув на себя, стащил с края под воду.

Я тут же вынырнула и накинулась на него, из-за хлорки не успев открыть глаза.

– Ноа!

Он рассмеялся, с легкостью перехватив мое наступление, и притянул к себе. Я заморгала, стряхивая с ресниц капельки воды, и посмотрела на Ноа.

– Тупица, мама убьет меня за то, что я испортила прическу.

– Переживет твоя мама, – ответил он и приобнял меня за талию, схватив за руку в ведущей позиции. – А теперь, юная леди, давайте потанцуем.

Потянув за руку и толкнув бедром, Ноа раскрутил меня, как йо-йо, и я подстроилась под его ритм прежде, чем вообще поняла, что происходит. Когда ему удалось плавно закружить меня по своеобразному танцполу, стоя по пояс в воде, меня охватило удивление, а брови взлетели на лоб. Я двигала ногами нерасторопно и медленнее, чем если бы мы стояли в сапогах на деревянном полу, но так было даже забавнее.

Ноа закружил меня в танце, и я стала смеяться, пока ему не пришла в голову светлая идея перевернуть меня, как танцор свинга. Я вынырнула из воды и в который раз стукнула его по груди, отчего он только сильнее засмеялся. Вскоре мы запыхались, и Ноа снова потянул меня к краю бассейна.

– Спасибо за танец, – сказал он.

Мы тяжело дышали, когда Ноа обхватил мою талию сильными, мужественными руками. Мгновение он просто держал их там, поглаживая шершавыми подушечками больших пальцев мои оголенные бока. Улыбка слетела с моего лица, и я опустила взгляд на его губы, шумно дыша.

Я не знала, почему посмотрела на них.

Не знала, почему не могла отвести взгляд.

Ноа сглотнул, крепче стиснув мои бедра, а потом немного опустился в воду и помог подняться на край бассейна. Усадив меня, он убрал руки и отодвинулся с отсутствующим взглядом, который вызвал у меня недоумение. Ноа отвернулся и посмотрел на Бетти.

– Итак, почему ты не двигаешься так со мной? – поддразнила Бетти, уперев руки в бока.

– Я двигался! – выкрикнул Ноа в свою защиту. – Вы меня просто перетанцевали. Трудно понять, насколько я великолепен, если вы утерли мне нос.

Бетти ухмыльнулась, попивая лимонад, а потом прислонилась к краю.

– Ты в курсе, что я была знакома с твоим отцом?

От этих слов у меня перехватило дыхание, и, судя по тому, как с лица Ноа слетела улыбка, с ним произошло то же самое. Он бросил на меня вопросительный взгляд, но я лишь едва заметно покачала головой.

До нашего прихода я ничего не рассказывала про Ноа. Только познакомила их: «Бетти, это Ноа».

Сочувственно на него глядя, я пожала плечами, а Ноа прочистил горло и снова повернулся к Бетти.

– С моим отцом?

– О да, – кивнув, сказала она с понимающей улыбкой. – Ты Ноа Беккер. Я везде узнáю эти глаза и лукавую улыбку.

Я приоткрыла от удивления рот, а Ноа затаил дыхание.

– Твой отец симпатизировал моему Лерою, – пояснила Бетти и стала смотреть затуманенным взглядом на то, как плещется о бортики вода в бассейне. – А мой Лерой, безусловно, ценил своего друга, особенно в конце жизни.

Я сглотнула ком в горле.

– Лерой был мужем Бетти, – объяснила я. – Он скончался лет двадцать назад.

– Мне очень жаль, – положив руку на плечо Бетти, вполголоса сказал Ноа, и растерянность в его глазах сменилась сочувствием.

– Пришлось нелегко, – сказала она. – Но, если честно, жалеть надо его. Бедный ублюдок столько времени ждет меня у Врат рая. Он должен был понимать, что я не стану к нему торопиться, а если бы мог, то точно наорал на меня с небес, как орал раньше с лестницы, – хихикнув, сказала Бетти и свела брови на переносице для пущего эффекта: – Женщина, тащи сюда свой прелестный зад. Никакая косметика или бигуди не сделают тебя еще прекраснее.

Сердце заныло, а Ноа, глядя на меня, ухмыльнулся и убрал руку с плеча Бетти.

– Похоже, ваш муж был неплохим парнем.

– О да, – согласилась она. – Как и твой отец. Выходит, лучшие покидают нас в слишком юном возрасте.

Ноа тут же стал серьезным и кивнул.

– Да, мэм.

– Твой отец приходил к нам каждую Великую пятницу, – пояснила Бетти. Так на винокурне называли последнюю пятницу месяца, когда каждому сотруднику, помимо зарплаты, выдавали бутылку виски. – Каждую пятницу на протяжении четырех лет, пока Господь не забрал к себе моего Лероя. Как-то вечером они познакомились у Бака, и не знаю уж, что там произошло, но, боже мой, как же парни привязались друг к другу. – Она улыбнулась. – Поэтому каждую Великую пятницу твой отец приходил к нам с бутылкой виски «Скутер» и огромным пакетом жареной курицы. Мы усаживались на крыльце, ели, пили и смеялись до тех пор, пока двум старикам не пора было ложиться спать. Иногда к нам присоединялась твоя мама, иногда ее не было. Но Джон… Джонни приходил постоянно.

Ноа сглотнул, долго-долго смотря на воду, а потом посмотрел Бетти в глаза.

– Похоже, дружба у них была чудесной.

– Это точно, – согласилась она. – А твой отец был хорошим человеком. Когда я сегодня тебя увидела, то готова была поклясться, что вижу перед собой призрака. Ты очень на него похож, знаешь? – Она расплылась в улыбке. – Те же глаза, те же волосы, та же бедовая улыбка Беккеров.

Она ущипнула его за щеку, и Ноа ухмыльнулся.

– Тебе передалась его сила духа, – сказала она, смотря на Ноа, и теперь ее голос звучал мягче. – Ты тоже хороший человек, Ноа Беккер. И я рада, что мне довелось провести с тобой этот день.

Ручаюсь, я видела, как у Ноа задрожала нижняя губа, но не прошло и секунды, как она снова стала неподвижна. Он улыбнулся, несмотря на волнение, я знала, что он переживает, а затем притянул к себе Бетти и нежно обнял.

– Я тоже, мисс Бетти. Даже если вы утерли мне нос на танцполе.

Она засмеялась, и хрупкие плечики затряслись в его могучих объятиях.

Ноа отстранился и прочистил горло.

– Если не возражаете, я пойду в душ и переоденусь. У меня сегодня еще есть кое-какое дело.

– Какое? – полюбопытствовала я.

Он сжал затылок.

– Ой, да ничего особенного. Каждые выходные мы с братьями собираемся, чтобы поиграть в карты. Обычно это происходит у меня дома, и они приедут примерно через час. – Ноа пожал плечами, мягко мне улыбнувшись, хотя, судя по его виду, он еще был погружен в свои мысли. – Кто-то же должен заказать пиццу.

Я кивнула, но расстроилась, поняв, что день почти подошел к концу. Ноа будет веселиться с братьями, а я поеду домой…

Планировать свадьбу.

И к маме.

А еще к тем переживаниям, о которых вообще забыла на несколько часов.

Я стала кусать губы, бросая взгляд на Ноа, и взволнованно произнесла:

– Мне нравится играть в карты…

Он уставился на меня, а в уголке его губ появилась крошечная ухмылка.

– Правда?

Я кивнула.

– Раньше я иногда играла в блэкджек и техасский холдем с отцом и его друзьями. Просто для удовольствия, но… да.

Ноа улыбнулся еще шире.

– Хочешь с нами? Нам бы не помешала за столом свежая кровь.

– Уверен? – как-то слишком поспешно вырвалось у меня. – Я не хочу навязываться.

Пожалуйста, скажи «да».

Он покачал головой.

– Мы были бы только рады. Тогда я переоденусь, и поедем, но захватим по дороге пиццу и пиво. Встретимся у входа?

– Я скоро.

Ноа положил ладони на край бассейна рядом со мной, с легкостью поднялся из воды и пошел внутрь, попрощавшись с Бетти. Мы смотрели ему вслед, видя, как по его мощной спине стекают струйки воды, словно потоки водопада по самой крепкой скале, высеченной тысячелетиями.

Когда Ноа скрылся за дверью, я повернулась к Бетти, и она ухмыльнулась.

– Что? – спросила я.

Бетти снова хмыкнула.

– Ах ты хитрая бестия. Ты не сказала, что помолвлена с Беккером.

От моего лица отлила кровь.

– А еще, дорогуша, ты соврала, сказав, что он не такой красивый, как Ричард Гир, – упрекнула Бетти, погрозив пальцем. – Черт, но, думаю, я бы поступила точно так же. Если бы этот парнишка был моим, то я не подпустила бы к нему ни одной женщины.

– Бетти…

– Он мне нравится, – продолжила она, не обращая внимания на мои попытки ее перебить. – Он хороший человек, из хорошей семьи. И будет хорошо с тобой обращаться, Руби Грейс. – Бетти улыбнулась еще шире и сжала мою коленку. – Молодец, моя девочка.

Я вспыхнула, потому как торопясь признаться ей, что она обозналась, ощутила что-то еще, какое-то сильное чувство.

Желание, – рассеянно поняла я.

А потом задушила его на корню.

– Ноа не мой жених, – нежно улыбнувшись, объяснила я. – Мы просто друзья.

Бетти нахмурилась.

– Друзья?

Я кивнула, но Бетти перевела взгляд мне за плечо. Проследив, куда она смотрит, я увидела через ограждение бассейна Ноа, который дожидался меня на парковке, засунув руки в карманы и прислонившись спиной к своему старенькому, побитому пикапу. Я почувствовала на себе взгляд Бетти, но не смогла скрыть румянец и громко сглотнула.

В паре метров от бассейна, на моем полотенце завибрировал телефон: на экране высветилось имя Энтони и наша совместная фотография, которую я очень любила.

Бетти посмотрела вместе со мной на телефон, а когда я повернулась к ней, только приподняла седую бровь.

– Ты в этом уверена?

* * *

Ноа

Тем вечером, пока я наблюдал, как Руби Грейс обыгрывает братьев в покер, мои мысли по-прежнему были об отце.

Мы собрались за складным столом посреди моего непритязательного жилища. В магнитофоне играл Стерджилл Симпсон, а за нами на кухонном островке лежали две наполовину съеденные пиццы. Мой дом располагался ровно посредине между жильем братьев, всего в нескольких кварталах от Мэйн-стрит с южной стороны. Дом Джордана находился в десяти минутах езды от города к западу, а Логана – к северо-востоку, чуть дальше, чем мамин.

Я до сих пор не понимал, специально ли мы подобрали жилье вокруг маминого дома, окружив ее со всех сторон, или сделали это подсознательно. Так или иначе, мы могли доехать друг до друга минут за двадцать, а до мамы – меньше чем за десять.

Мой дом находился ближе остальных к пиву и пицце, вот почему вечер покера мы устраивали здесь.

У нас с братьями уже установилась традиция собираться в выходные, чтобы раскинуть картишки.

А Руби Грейс стала новым дополнением.

– Да что за фигня! – заорал Логан и выкинул карты на стол. Они пролетели над огромным кушем, который они с Руби Грейс собрали во время раздачи, и Логан еще сильнее надулся, когда она, улыбаясь, потянулась, чтобы собрать всю выручку.

– Логан, не надо срываться на игроке.

– Я срываюсь на мухлежнице, – сказал он, скрестив на груди руки.

– Да у меня даже рукавов нет, чтобы спрятать карты, – напомнила она, показав на свои стройные загорелые руки. – Ой, да ладно вам! Беккеры что, не умеют проигрывать достойно?

– Не суди о нас по поведению этого мальчишки, – вмешался Джордан. Он хорошо держался с новой гостьей за столом, но я заметил пытливые взгляды, которые брат бросал на меня весь вечер.

Логан показал ему язык и ухмыльнулся, покачав головой и собрав карты – была его очередь сдавать.

– Ноа, ты не предупреждал, что сегодня приведешь к нашему столу настоящего шулера.

Я пожал плечами.

– Руби Грейс умеет удивлять.

Братья продолжили разговор, а мы с Руби Грейс посмотрели друг на друга. Ее улыбка была милой и нежной, и теперь, когда начал проступать дневной загар, румянец на щеках был почти не заметен. Руби Грейс выдержала мой взгляд, а потом заправила за ухо прядь рыжих волос и взяла карты для следующей раздачи.

Я откинулся на спинку стула, проверяя свои карты и прокручивая в мыслях события сегодняшнего дня. Поверить не могу, что Бетти была знакома с моим отцом. От того, как она о нем отзывалась, у меня заныло сердце. Бетти права – он был хорошим человеком. Да нет, отец был лучшим. Я чувствовал, будто в грудь вонзался нож, когда вспоминал, что его больше нет рядом с нами, что ему не довелось увидеть, как его мальчики возмужали, что он не будет стоять рядом с Майки, когда они с Бейли пойдут к алтарю.

И его не будет рядом, если я тоже найду женщину, которая станет моей женой.

Еще несколько раундов в покер пролетели незаметно, а после того, как Руби Грейс в который раз с успехом разгромила парней, Майки застонал, бросил карты на стол и встал.

– Мне нужен рутбир[8] с мороженым. Кому еще принести?

Логан фыркнул:

– Фу, нет, спасибо, Майки. Мы уже взрослые мальчики и пьем настоящее пиво. Но спасибо.

– А ей нельзя, – заметил он, показав на Руби Грейс.

Его замечание немного подпортило мне настроение.

– И хочешь сказать, что тебе не хочется вкуснейшего рутбира со сливочным ванильным мороженым, потому что ты уже достаточно взрослый?

Логан скривил рот, проведя взглядом по столу, по картам из последней игры и снова посмотрел на брата.

– Ладно, сдаюсь. Звучит и прям чертовски вкусно.

Майки торжествующе ухмыльнулся.

– Так я и думал. Грядет раунд рутбира!

– Только не расплескай! – крикнул ему вслед Логан. – Если принесешь мне липкий стакан, ух я тебе всыплю!

– Принято, старший брат: тебе вдвойне липкий стакан!

Логан хмыкнул, резко отодвинул стул и пустился рысью за Майки.

– Лучше я помогу, – встав, сказал Джордан. – Всем же будет хуже, если у Логана начнется приступ ОКР[9].

Руби Грейс еле слышно хихикнула, когда Джордан сделал вид, будто приподнимает шляпу, и вышел из-за стола. Она откинулась на спинку стула, собрала волосы в кулак, а потом отпустила их, и они рассыпались по спине, обнажив утонченные ключицы и длинную шею. Мне стало неприятно из-за огромного желания прикоснуться к ней, даже пришлось вцепиться в край стола, чтобы сдержать свои порывы.

Увидев сегодня, как она общается с Бетти и другими жителями дома престарелых, я удивился. Она вообще не была похожа на ту девушку из церкви. Нет, в доме престарелых Руби Грейс была шебутной, задорной, веселой. Для всех она была отрадой и сияла так же ярко, как солнце, отражающееся от воды в бассейне.

Несложно было заметить, что они ее любили.

И также нетрудно было понять причину.

Когда она приехала ко мне домой на ужин и игру, я сел напротив. Мне нужно было держаться от нее подальше – особенно после того, как мы стояли бок о бок в бассейне, и я почувствовал, как ее подтянутый животик прижимается к моему животу, и увидел прикрытую купальником на удивление пышную грудь.

Правда, сев от нее подальше, осознал, что это совсем не помогло.

Но так у меня появилась возможность получше разглядеть ее карие глаза, веснушки на щеках, гладкие пухлые губы. Я порадовался, что мне не видны под столом ее ноги, потому что и без того знал, как они на меня влияют.

И смотря, как она разносит братьев и получает от них разнос сама, я почувствовал то, чего раньше никогда не испытывал. Я даже не мог сообразить, что это за тепло поселилось у меня в груди, почему заныло под ложечкой.

Когда на экране ее телефона снова высветилось имя жениха, я понял, что это за чувства – желание и ощущение утраты.

Потому что, как бы я ни пытался отрицать, мне хотелось, чтобы она стала моей.

Глупо было даже думать о подобном, поскольку мы ни разу и за руки-то не держались, но чувство не ослабевало – чувство одержимости девушкой, с которой мне ничего не светило. Она выходит за другого мужчину, будет веселить его братьев, семью и друзей. Будет для него готовить, поддерживать, когда дела примут скверный оборот, будет его опорой. По ночам она будет обхватывать его стройными ногами, а мне никогда не доведется к ним прикоснуться.

Меня охватила ревность, и я понимал, что это ошибка, понимал, что не имею права на это чувство, но никак не мог его унять. Когда Руби Грейс протянула руку за телефоном, словно собираясь наконец ответить жениху, я окликнул ее:

– Руби Грейс.

Она замерла, хмуро смотря на телефон, и перевела взгляд на меня.

– Не хочешь подышать воздухом на крыльце, пока Майки делает коктейли?

Я думал, она засомневается и скажет: «Хочу, но для начала отвечу на звонок». Или вовсе наотрез мне откажет. Но Руби Грейс почти сразу же улыбнулась и, кивнув, с розовыми щечками убрала телефон в сумку, которая висела на стуле.

– Конечно.

Когда я поднялся и, обойдя стол, встал рядом с Руби Грейс, Джордан бросил на меня с кухни подозрительный взгляд. Однако я довольно быстро отвел глаза в сторону – наверное, потому что знал, на какие факты он хотел обратить мое внимание.

Я и сам прекрасно все понимал.

На улице повеяло приятной прохладой, особенно если вспомнить, каким жарким выдался день. За это я и любил июнь в Теннесси. Дни были жаркими и длинными, а ночи – прохладными и идеальными для того, чтобы развести костер или притулиться к кому-нибудь в поисках тепла.

– Как красиво на улице, – заметила Руби Грейс, положив руки на деревянные перила. Когда я переехал в этот дом, крыльцо было старым и прогнившим, и первым же делом я принялся ремонтировать фасад. Теперь крыльцо стало, наверное, лучшим местом во всем доме: я его перестроил, выкрасил в белый цвет и поставил пару кресел-качалок, которые мне презентовала мама, когда ремонт был закончен.

Я задумался, не пригласить ли Руби Грейс присесть, но, казалось, ей было очень удобно у перил. Она осматривала двор и дома напротив, и потому я просто встал рядом.

– И правда. И у бассейна тоже было хорошо.

Она улыбнулась.

– Спасибо, что съездил со мной.

Я пожал плечами.

– Знаешь, ты могла бы придумать вариант похуже, как поквитаться со мной за то, каким козлом я был по отношению к тебе.

– Бетти в тебе души не чает.

– О, тогда мы точно поженимся, – пошутил я.

– Забавно. Она сказала то же самое.

Я усмехнулся, и тишину между нами заполнило стрекотание сверчков.

Я продолжил:

– Там ты, и правда, была в своей стихии.

На ее губах снова появилась улыбка, но слишком быстро померкла.

– Да.

– Мне понравилось, какой ты сегодня была.

Она нахмурилась, затем повернулась ко мне.

– Какой?

– Не знаю, – пожав плечами, начал я. – Беззаботной. Молодой. Необузданной. Ты всегда такая собранная. – Я помолчал. – Мне больше нравится, когда ты становишься обычной девушкой.

Я видел в свете фонаря, висящего на крыльце, как потеплел ее взгляд, но в итоге Руби Грейс выпрямилась и приосанилась.

– Вот уж спасибо, я вообще-то уже женщина.

– О, уж поверь, – ответил я, пройдясь взглядом по ее ногам, – это мне прекрасно известно.

Когда мы снова посмотрели друг другу в глаза, она прикусила губу, сдерживая улыбку, и отвернулась, снова положив руки на перила и смотря во двор.

– Мне очень там нравится, – спустя пару минут сказала Руби Грейс. – В старших классах больше всего я любила служить волонтером в доме престарелых. А моя лучшая подруга Энни сейчас там работает.

– И ты тоже собиралась?

Руби Грейс задумалась над вопросом.

– Нет, вряд ли. Я всегда представляла, как мы с Энни едем учиться в Университет Северной Каролины, а потом… – Она замолчала и опустила взгляд на руки, свисающие с перил.

Или на свое кольцо?

– А потом? – подсказал ей я.

– О, это так глупо. В любом случае, не всегда наши ожидания совпадают с реальностью.

Нахмурившись, я повернулся к ней и осторожно коснулся нежной кожи на локте, побудив повернуться ко мне лицом.

– Эй, не нужно так.

– Как?

– Не делай вид, будто твои желания – какой-то пустяк.

Руби Грейс сглотнула и потупила взгляд.

– Я уже рассказывала тебе в тот вечер, когда катались верхом. Мы с Энни всегда мечтали присоединиться к Амери-Корпусу. Хотели работать на благо нуждающихся, путешествовать и помогать после окончания колледжа. – Она улыбнулась. – Знаешь, я просто думала, что это будет очень весело. Я со своей лучшей подругой повидаю новые страны, обзаведусь знакомствами. Я могла бы заниматься тем, что радует сердце.

– Да, я помню, что ты об этом говорила, – сказал я, вместе с тем вспомнив, как был раздосадован, узнав, что Руби Грейс больше не рассматривала такую возможность. Тем вечером я не стал ничего говорить. Но сегодня мне захотелось вникнуть. – Что случилось?

Она вздохнула, наконец отодвинувшись от перил, и прислонилась к ним бедром.

– Энни познакомилась с Трэвом. Они поженились, теперь она ждет ребенка. Энни не стала поступать в колледж. А я… ну… – Руби Грейс подняла левую руку и показала камень на безымянном пальце.

Я кивнул.

– Да. Я понимаю, что без Энни все было бы немного иначе, но ты все равно могла бы пойти в колледж. Разве не так?

Она фыркнула.

– Конечно, нет. Я выхожу замуж.

– Что-то я не улавливаю, как одно завязано на другом.

– Да напрямую! – взволнованно выпалила Руби Грейс. – Я стану женой. Женой политика. У меня появятся новые обязанности, от меня будут ждать чего-то нового.

– А новоиспеченный супруг разве не отнесется с пониманием к твоим мечтам? – возразил я. – Это же не продлится вечность. Почему ты не можешь получить желаемое, одновременно с этим давая то, что хочет он?

Она покачала головой.

– Ты не понимаешь.

– О, думаю, прекрасно понимаю.

Я вторгся в ее личное пространство и, пока не успел одуматься, коснулся ее руки, провел пальцами по шее, подбородку, а потом нырнул в мягкие локоны и обхватил ладонями лицо, снова заставив посмотреть мне в глаза.

– Руби Грейс, ты достойна получить все, о чем мечтала, – заявил я. – А когда люди женятся, они становятся командой. Важны не только его стремления и мечты. Ты не просто соратница.

Я замолчал и, задумавшись, облизал нижнюю губу. Взгляд Руби Грейс смягчился, но она смотрела круглыми, почти напуганными глазами.

– Ты такая же героиня, как и он, – напомнил я. – И если он тебя любит, то поддержит и тебя, и твои мечты, как и ты поддерживала его прежде и продолжишь это делать в будущем.

Она прильнула к моей руке и с трепетом прикрыла глаза, а потом снова медленно их открыла.

– Тебя послушать, все так легко, – прошептала она. – Так просто.

– С подходящим человеком так и бывает, – ответил я, сглотнул, бросив взгляд на ее губы, и снова посмотрел в глаза. – Руби Грейс, если бы ты была моей, то твои мечты не ушли бы на второй план.

Я перешагнул грань, за которую не собирался заходить.

Эти слова вырвались у меня ненароком, и теперь поздно было забирать их обратно. Между нами была черта, которую нам и не пришлось проводить, потому что ее начертило кольцо на пальце Руби Грейс в тот же день, когда она вернулась в город. Но здесь, на моем крыльце, приятным прохладным летним вечером эти правила казались несущественными.

Мы словно находились в иной вселенной, где на пальце кольца не было вовсе.

Я даже не понял, что она прикоснулась ко мне, пока не вцепилась в футболку, притянув к себе. Я чуть сильнее стиснул ее волосы, и мы не сводили друг с друга взгляда, пока не оказались так близко, что перед глазами все стало расплываться. Я почувствовал ее горячее и тяжелое дыхание, как и мое, пока мы не решались произнести слова.

Она приоткрыла рот.

Я коснулся ртом ее губ, отчего она изумленно охнула.

Но не успел слиться в поцелуе, притянуть к себе, почувствовать, как она тает в моих объятиях, потому что дверь внезапно распахнулась.

Руби Грейс отпрянула, положила руки на перила и уставилась на двор. Когда из дома выскочил Майки, совсем не обратив внимание на наше состояние, я посмотрел на навес и заглушил стон.

– Два рутбира, – гордо заявил он и протянул две стеклянные банки, доверху наполненные вспененной смесью ванильного мороженого и содовой. – А еще, Руби Грейс, мы требуем реванша с удвоением ставок.

Она повернулась к нам с улыбкой, но это было неубедительно.

Руби Грейс вообще на меня не смотрела.

– Майки, спасибо, но мне пора бежать. Я даже не заметила, что уже так поздно. Ты не мог бы принести мою сумку?

И снова ничего не заметив, он пожал плечами.

– Конечно! Я сейчас.

Майки заскочил в дом, а я поставил банки на стол рядом с креслами-качалками и повернулся к ней.

– Уже уходишь?

Она по-прежнему на меня не смотрела.

– Думаю, мы оба понимаем, что так будет лучше.

Ее слова вонзились в грудь, как нож, но у меня не осталось аргументов, которыми я бы мог уговорить ее остаться.

Руби Грейс права.

Меня это бесило, но не меняло факта, что она права.

Через несколько минут Майки вышел из дома с сумкой, и парни стали прощаться с ней в дверях, обнимая и немного обругав за то, что она лишила их денег. Руби Грейс только вежливо улыбнулась и тепло их поблагодарила, а потом братья ушли в дом и закрыли дверь, оставив нас наедине.

Я развел руки в стороны.

– Спасибо за сегодняшний день. И за вечер.

Но она только посмотрела на меня блестящими от слез глазами.

– Зачем ты так со мной?

Я нахмурился, опустив руки.

– Я…

– Нет, – сказала она, покачав головой и вцепившись в ремешок сумки, как в спасательный круг. – Все шло хорошо. У меня все было хорошо, пока я не встретила тебя. Ты все испортил.

Я еще сильнее нахмурился.

– Напомнив, что у тебя есть выбор? Что ты не обязана выходить за того, кто вызывает у тебя такие чувства?

– Я люблю его! – яростно выпалила она.

– Отлично. А он тебя?

Она фыркнула.

– Конечно, любит. Как ты смеешь даже намекать на обратное?

Слово, которое я услышал, вызвало улыбку, и я почувствовал, что вернулась та успешная женщина, которой ее воспитали.

Покачав головой, я поднял руки, показывая, что сдаюсь.

– Ты права, извини. Просто забудь об Амери-Корпусе, колледже, обо всем, что не вертится вокруг Энтони и его карьеры. Ты явно очень счастлива, а я ошибся, предположив обратное. Приношу свои искренние извинения.

Я вел себя как ублюдок. И прекрасно понимал это, но уже перешагнул за грань и не мог остановиться.

Я хотел, чтобы она пришла в себя и увидела то, что вижу я.

Даже если это больно.

У Руби Грейс задрожала нижняя губа, но она сжала рот, поправила ремешок на плече, а потом вскрикнула и в бешенстве умчалась с крыльца.

– Еще увидимся? – крикнул я вслед.

В ответ она только показала мне через плечо средний палец.

* * *

Руби Грейс

Я поняла, что в очередной раз лечу на своем кабриолете через весь город, превышая скорость, и осыпаю ругательствами Ноа Беккера.

– Ой, ну какой же нахал! – снова нажав на газ, буркнула я и свернула на старую дорогу, ведущую к дому родителей. Мои волосы развевались на теплом ночном ветру, и огненно-рыжие кончики закрывали обзор, пока я вела машину. Радио молчало, тишину нарушал лишь рев двигателя и моя ярость.

Ноа перешел черту. В бассейне он не должен был так меня обнимать, класть руки на бедра и почти прижиматься грудью. А на крыльце он и вовсе вторгся в мое личное пространство так, словно имел на то полное право, словно я была его женщиной, а не невестой Энтони.

Да он даже так и сказал.

«Руби Грейс, если бы ты была моей, то твои мечты не ушли бы на второй план».

Я зарделась, чувствуя, как тело наполняется теплом при воспоминании о том, как я стискивала руками его футболку, как он касался моих волос, как наши губы соприкоснулись, и во мне вспыхнуло желание.

Я чуть не изменила своему жениху.

Еще разок расстроенно рыкнув, я покачала головой и свернула на подъездную дорожку.

– Да мы даже не целовались, – вслух напомнила я себе. – Мы просто слишком близко стояли, но на этом все. Это было ошибкой. Нас просто захватил момент.

Этого больше никогда не повторится.

И я дала себе обещание, что теперь буду держаться от Ноа Беккера как можно дальше.

Остановив машину и нажав кнопки, чтобы поднять верх, я приняла решение. Ноа всего лишь парень, который показал мне бочку с виски для Энтони. Он мне не друг, в котором я могла бы найти утешение, как сделала это сегодня.

Неважно, как я ощущала себя рядом с ним; неважно, что уже прониклась к нему и его семье теплыми чувствами.

Ноа – гроза, за которой весело наблюдать издалека, но приближаться к нему не стоит.

И играть с огнем я не планировала.

Измотанная я вылезла из машины, желая поскорее принять горячий душ и лечь в постель, но резко остановилась, увидев рядом с отцовским пикапом знакомую машину.

И не успела понять, что это вообще значит, как в темноте раздался голос ее владельца.

– А вот и ты.

Энтони сбежал по ступенькам, и даже в потемках я увидела его радостную, ослепительно белую улыбку. Он развел руки в стороны, но я замерла как вкопанная.

– Иди ко мне, красавица, – сказал он, приняв мою нерешительность за шок, хохотнул и притянул к груди. Энтони обхватил меня руками, покачивая в объятиях, после чего отстранился и взял мое лицо в ладони. – Господи, как я соскучился.

В следующее мгновение он прильнул к моим губам, жадно целуя после нескольких недель разлуки. Попутно я пришла в себя, обняла его за талию и ответила на поцелуй, хотя в голове был полный кавардак.

И я никак не могла взять в толк, почему, целуясь с женихом, продолжаю думать о Ноа.

Отстранившись, Энтони снова заключил меня в объятия, положив ладони на поясницу, и улыбнулся. Он был высоким и крепким благодаря тому, что всю жизнь играл в лакросс. Его бицепсы были соразмерны с моими бедрами, и когда он заключал меня в объятия, я чувствовала, как меня окутывают теплом и ограничивают свободу.

– Удивлена? – довольно улыбаясь, спросил он, поскольку я до сих пор не произнесла ни слова.

Он уложил свои светлые волосы аккуратной волной, а его карие глаза были того же оттенка, что и мои. Ямочкой на подбородке, крепкой челюстью, гладким и бритым лицом, кожей идеального бронзового оттенка Энтони отчасти напоминал мне Кена или Супермена, – или обоих одновременно.

Заставив себя улыбнуться, просто кивнула.

Он усмехнулся.

– Я так и думал. Где ты была? Я весь вечер ждал, когда увижу твое удивление.

Меня охватила паника, но я заглушила ее и провела руками по его груди.

– О, в доме престарелых. Я не знала, что меня ждет такой сюрприз.

Его взгляд потеплел.

– Моя девочка, которая всегда готова поделиться любовью. – Энтони покачал головой и наклонился, чтобы чмокнуть меня в губы, а потом снова отстранился. – Одно из качеств, которые я люблю в тебе сильнее всего.

Теперь я улыбалась уже искренне и мысленно прогнала чувство вины. Я не делала ничего ужасного с Ноа. Мы ведь даже не целовались. Это была ошибка, минутная слабость, потому что я оказалась слишком близко к нему из-за тревоги, связанной со свадьбой.

Такое с кем угодно может случиться.

Но этого больше не повторится.

Я притянула Энтони к себе, чтобы скрепить это обещание еще одним поцелуем, а когда отстранилась, он взял меня за руку и потянул к дому.

– А что ты вообще тут делаешь? – спросила я. – И надолго приехал?

– Ну… – сказал Энтони, но, открыв дверь, не успел ответить, потому что мама кинулась ко мне и взволнованно обняла.

– О, Руби Грейс! Ты дома! – Она крепко стиснула меня, отодвинулась и обхватила мои руки ладонями. – Ничего себе, правда? Энтони обрадовал нас своим приездом днем. И он останется до свадьбы! Я так рада!

Брови у меня взлетели на лоб.

– Правда? – спросила я у Энтони.

– Да, – ответил он, растянув идеальные губы в нежной улыбке. – Когда я баллотировался на пост представителя штата, мы привлекли внимание прессы, и, похоже, теперь наша свадьба – их любимая тема. Но не могу их попрекнуть за это, – сказал Энтони, потрепав меня за подбородок. – В общем, отец решил, что будет неплохо воспользоваться всеобщим вниманием. Он отправил меня сюда с небольшой съемочной группой. Они снимут, как мы готовимся к свадьбе, зафиксируют нашу историю любви для СМИ и, возможно, для рекламной кампании. Не волнуйся, – сказал он, заметив в моих глазах беспокойство. – Они не будут ходить за нами повсюду. И мы сами решим, какие материалы они смогут использовать.

Я кивнула, несмотря на дискомфорт, – тем более, что не могла понять, чего вообще волнуюсь. У меня так скрутило живот при мысли о том, что каждый мой шаг будет заснят на камеру, или от новости, что Энтони приехал в мой родной городок и останется здесь на пять недель?

И если так, то почему мне от этого не по себе?

– О, просто поверить не могу! – захлопав, воскликнула мама. – Тогда я должна организовать на этой неделе ужин для всей команды. Мы познакомимся поближе, а я испеку свое фирменное лимонное печенье. Энтони, мы так рады видеть тебя у нас!

Она обняла его, а потом умчалась, крикнув в коридоре папе, чтобы он присоединился к нам в гостиной, и мы пригубили на ночь по стаканчику.

Я изумленно застыла в холле, чувствуя, в каком беспорядке мои волосы, словно только на этом ощущении могла сейчас заострить внимание. Я снова и снова приглаживала распушившиеся волосы, смотря на семейную фотографию, которая стояла возле входа в дом и приветствовала наших гостей.

– Эй, – сказал Энтони и обхватил руками мое лицо, посмотрев в глаза. – Я знаю, что обрушился с новостями, а ты не любишь сюрпризы. Может, пока поднимешься наверх и примешь душ, переоденешься, уделишь немного времени себе? Я составлю компанию твоим родителям, пока ты не почувствуешь, что готова к нам спуститься. Согласна?

Сердце до боли сжалось в груди. Энтони так хорошо был осведомлен о моих потребностях, о характере, а меня только недавно обнимал другой мужчина. Мне захотелось плакать, броситься в объятия Энтони и умолять о прощении, хотя я толком не понимала, за что должна извиняться.

А, может, эти чувства возникли потому, что я не сожалела о случившемся так, как было нужно.

– Ладно, – с немного заслезившимися глазами ответила я и кивнула.

Энтони понимающе поцеловал меня в лоб, и я поплелась по лестнице в свою комнату. Вещи Энтони отнесли в гостевую спальню дальше по коридору, и я прошла мимо его комнаты, окинув взглядом чемоданы, а потом шмыгнула к себе и заперла дверь.

Я включила в душе воду погорячее, надеясь, что она смоет вину, недоумение и противоречивые мысли.

В город приехал мой жених. Он поможет с подготовкой, будет принимать все решения. Мы сможем провести время вместе, как обычная пара, дожидающаяся свадьбу.

Рядом любимый мужчина, и я хотела утешиться этой мыслью, укрыться в его объятиях.

Но для начала нужно просто подавить чувство, будто меня душат.

Глава 9

Ноа

После того вечера у меня дома я оставил Руби Грейс в покое, несмотря на сильное искушение.

Я убеждал себя, что причина тому лежит в уважении к ней за то, как уверенно она заявила, что любит Энтони, а он любит ее. Однако, скорее всего, правда заключалась в другом – я знал, что увижусь с ней на этой неделе. С понедельника по среду я подавлял желание написать или позвонить Руби Грейс, поскольку знал, что в четверг встречусь с ней лицом к лицу.

А лицом к лицу у меня все получалось лучше.

Я довольно отчетливо понимал, что мне нужно извиниться. Не то, чтобы я этого хотел, поскольку не сильно жалел, что прижал ее к себе тогда на крыльце, почти поцеловал, и назвал полной фигней условия брака, в который она готовилась вступить. Я не хотел, чтобы Руби Грейс отказывалась от своих желаний ради его мечты.

Можно найти баланс и возможность для них обоих.

Я не знал, почему меня это так сильно волнует, почему так задевает, что ради жениха Руби Грейс готова отказаться от всего, чего хотела. Здравые люди, возможно, сочли бы ее поступок благородной жертвой. Но я… я подумал о родителях, вспомнил, как мама содействовала папе во всех его стремлениях на винокурне, а он поддерживал ее мечты в отношении нашей семьи. Они уважали друг друга, и желания одного никогда не превалировали над желаниями другого.

Для себя я хотел того же.

И по какой-то неведомой причине хотел того же и для Руби Грейс.

Поэтому в четверг, в день ежегодного мероприятия, посвященного эксклюзивному виски «Скутер», я раздумывал, что скажу ей, а сам на автопилоте готовился к важному событию.

– Можешь хотя бы представить, каково это? – проворчал Пи Джей, выгружая из грузовика очередную бочку. – Иметь кучу денег и запросто спустить пятнадцать штук на бочку виски?

Я ухмыльнулся, прочитав название, выгравированное на золотой табличке бочки, которую он только что вытащил из грузовика. Я сделал пометку на листке сверки и кивнул Марти, который погрузил его на тележку и повез к шатру для вип-покупателей.

– Уж поверь, будь у меня такие деньги, я бы не тратил их на бухло, – продолжил он.

– Серьезно? А на что бы ты их потратил, Пи Джей? – облокотившись на бочку, поддел его Илай. – Дай-ка угадаю. На проституток.

Парни заржали, а Пи Джей стал пунцово-красным.

– Нет, – быстро ответил он. – Секс мне и так часто перепадает. Бесплатно.

– Ну точно, – сказал Илай. – А Ноа дал обет безбрачия.

– Эй, я тут ни при чем, не втягивай в свои разборки простого наблюдателя, – хохотнув, парировал я, проверил еще один бочонок и отправил его по конвейеру.

– Я не плачу́ и никогда не стану платить за секс, – гнул свою линию Пи Джей. Мы промолчали, лишь приподняв брови, и тогда он, застонав, всплеснул руками и хлопнул себя по бедрам. – Парни, ну вы и засранцы.

Мы рассмеялись, и я взъерошил ему волосы, заверив, что просто над ним подшучиваем. Мы ничего не могли с собой поделать – в команде он был самым молодым, и мы относились к нему как к младшему брату. Пи Джей явно остался недоволен, но вернулся к работе. Мы все занялись делом, пока Илай разглагольствовал, что бы он купил, будь у него эти дурацкие деньги.

Они не спрашивали, как поступил бы я, и я был этому рад. Скажи им правду, наверняка бы немного упал в их глазах как мужчина. Я лишь хотел скромный домик, в котором хватало бы места для моей семьи и коня. Хотел путешествовать с родными или заниматься сельским хозяйством. Хотел создавать общие воспоминания, ни дня в своей жизни не работать и стараться, чтобы не работала и моя супруга. Но только если она сама этого захочет.

Эта мысль засела в голове, когда передо мной сгрузили бочку Руби Грейс.

Я уставился на имя, написанное курсивом на золотой табличке, задержал на ней взгляд дольше допустимого, а потом поставил галочку напротив имени и отправил бочку дальше. Я смотрел, как она едет к шатру для покупателей, и чувствовал, как зачастил пульс при мысли о том, что сегодня вечером мы поговорим.

В этом не было никакого смысла. Я понятия не имел, к чему все приведет. До свадьбы Руби Грейс оставалось меньше пяти недель. Я не мог предложить ей ничего такого, чего у нее еще не было, а она не могла дать мне ничего сверх того, что уже дала.

И все же отчасти я нуждался в ней и желал.

На самом деле мне глубоко наплевать, правильно это или неправильно.

Когда мы с парнями удалились в шатер для персонала, чтобы привести себя в порядок перед вступительной речью Патрика Скутера, я все пытался разобраться, как этой девушке удалось зацепить меня за живое. Уже меньше, чем через час в поместье Скутеров набьются жители со всего Стратфорда и его окрестностей. Эта вечеринка была самой масштабной в году, когда каждый, сколько бы он ни зарабатывал и где бы ни жил, собирался вместе с богатыми и знаменитыми и пил тот же виски, что и они. На одну ночь наш город становился единым, хотя каждый все равно придерживался близкого ему окружения.

Когда я вышел из шатра, одетый в новые голубые джинсы и белую рубашку, уже выступала группа. Верхнюю пуговицу я оставил расстегнутой, закатав рукава чуть ниже локтей, и довершил образ своими любимыми ковбойскими сапогами и ковбойской шляпой. Она была от «Стетсон», сделанная из премиальной шерсти, сочеталась с сапогами цвета мокко и прежде принадлежала моему отцу.

Гас заставил меня бегать и приветствовать покупателей, с которыми я работал на протяжении всего сезона. Я убедился, что каждый из них в курсе, где стоит их бочка виски, которую после мероприятия они заберут домой, и обеспечил их всем необходимым в вип-зоне. Я фотографировал покупателей с бочками, знакомил с нашими сборщиками и с работниками, отвечающими за создание этого уникального виски, и отвечал на все возникающие у них вопросы, а потом переходил к следующему покупателю.

Это была моя стихия.

Я знал толк в виски. Знал виски «Скутер». Знал процесс сбора бочек, основы создания нашего напитка. Знал, что можно, а что нельзя рассказывать покупателям о продукте, за который они вывалили баснословные деньжищи. Знал, как обворожить толпу, произвести впечатление и поднять настроение любому, спустившему на виски столько денег. Знал, как представлять нашу компанию, как это делал мой отец.

Но не знал, как себя вести, когда в шатер для вип-гостей вошла Руби Грейс, держа под руку своего жениха.

Я понял, что это Энтони, потому что он не нуждался в представлении. Он выглядел в точности как истинный политик: темно-синий костюм, дополненный галстуком и карманным платком, начищенные до блеска парадные туфли, уложенные безукоризненной волной волосы – он словно сошел с красной ковровой дорожки какой-нибудь голливудской церемонии. Он держался уверенно и высокомерно, а таким гармоничным сочетанием не каждый мужчина мог похвастаться. Энтони казался доброжелательным, но вместе с тем грозным, и я понял, что ненавижу его, даже не имея на то веской причины.

Возможно, все дело в девушке, которую он придерживал за талию.

За ними повсюду ходила небольшая команда с микрофонами и камерами, но держалась поодаль, давая им пространство, и снимала каждый их разговор. Я решил, что это некая пропаганда для предвыборной гонки. Энтони словно блистал под направленными на него камерами.

А Руби Грейс будто хотела провалиться сквозь землю.

Она меня даже не заметила, потому как Энтони таскал ее от гостя к гостю, улыбаясь, как заправский политик, а она улыбалась намного сдержаннее. Я пристально посмотрел на нее и заметил, что Руби Грейс только пожимала руки собеседнику, а потом Энтони перенимал эстафету, завладев вниманием и ведя беседу сам.

Она была его спутницей и молча стояла рядом, чего я никак не мог взять в толк.

Если бы Энтони позволил ей высказаться, то Руби Грейс мигом бы заткнула его за пояс. Все захотели бы познакомиться только с ней. Именно Руби Грейс осветила бы это мероприятие улыбкой, сразила бы мужчин наповал своим скромным, но все же классически сексуальным платьем изумрудного цвета. У наряда был воротничок-стойка, плечи и предплечья были закрыты, но длина была чуть выше колен, выставляя в лучшем свете ее самое смертоносное оружие – убийственно длинные ноги.

Но дело не только в наряде, фигуре, улыбке или огненно-рыжих волосах. Ее выделяли из толпы преданное и отзывчивое сердце, бойкие, остроумные шутки и интеллект.

Но никто об этом не узнает, если Энтони не будет давать ей слово.

Я оторвал от нее взгляд и поднял стакан виски, стоя с двумя покупателями, с которыми познакомился зимой. Они приехали сюда прямиком из Калифорнии, чтобы забрать бочку и провести неделю в Теннесси. Пара выбрала виски с отчетливыми нотками ванили и мускатного ореха, возрождающими ощущение праздника. Когда они приехали на рождественские каникулы, этот вкус сразу же покорил их, и тогда они купили бочку. Виски приятно согревал горло, оседая в желудке с другими унциями виски, которые я уже попробовал, приветствуя гостей.

Это было приятным бонусом за работу, а сейчас придало мне столь необходимой пьяной удали.

– Приятного вечера, мистер и миссис Уиланд. Если вам что-нибудь понадобится, буду рад помочь. – Я пожал им руки и, приподняв шляпу, отошел.

И направился прямиком к Руби Грейс.

Она слушала женщину, с которой беседовал Энтони, но взгляд у нее был отстраненным и остекленевшим. Та женщина тоже пришла со своим супругом, и пара не сводила глаз с Энтони, пока Руби Грейс стояла с ним рядом, будто тень.

Когда она перевела на меня взгляд, карие глаза сразу ожили.

Сначала она меня не заметила. Но, снова посмотрев в мою сторону и увидев, что я шагаю к ней, округлила глаза, чуть приподняв брови. Я шел медленно и целеустремленно, давая ей возможность меня разглядеть. Руби Грейс никогда не видела меня в таком виде, и, судя по румянцу на щеках, ее это зацепило. Я задумался, вспоминает ли она, как мы стояли на крыльце, как я запустил в ее волосы руки и готовился поцеловать, если бы нас не прервал мой брат.

Руби Грейс приоткрыла алые губы, и у меня не осталось сомнений, что она помнила все.

Это не должно было доставлять мне удовольствие, поскольку я намеревался извиниться перед ней и уладить разногласия. Я знал, что нужно вернуться во френдзону, потому что больше мне ничего не светило.

Проклятье, но, увидев ее рядом с ним, я почувствовал, как меня охватило иное пламя. В голове снова и снова лихорадочно звучало «моя».

Когда я оказался уже совсем рядом, желание и изумление в ее глазах сменились на злость и предостережение. Руби Грейс не хотела, чтобы я подходил к ним. Наверное, еще злилась из-за случившегося в воскресенье и не хотела, чтобы я упоминал об этом в присутствии жениха.

И я не стану этого делать. В конце концов, я джентльмен.

Но мне все равно нужно с ней поговорить.

Я засунул руки в карманы и неспешно подошел к Руби Грейс, не сводя взгляда с ее жениха и дожидаясь, когда он закончит разговор с той парой. Я почувствовал, как прожигает меня глазами Руби Грейс, но просто улыбался и терпеливо ждал.

Энтони окинул меня взором и с некоторым раздражением снова переключил внимание на собеседников. Завершив разговор, он пожал им руки, потом они, безусловно, пожали руку Руби Грейс, и Энтони наконец повернулся ко мне.

– Прошу прощения, что вмешиваюсь, мистер Колдуэлл, – сказал я, протянув руку с самой приветливой на юге улыбкой. – Меня зовут Ноа Беккер, я один из сборщиков на «Скутер Виски». Помогал вашей невесте подобрать виски, и сегодня вечером весь к вашим услугам.

Когда Энтони понял, кто я, то отбросил раздражение и ответил самой искренней улыбкой, на которую был способен, по моему разумению. Он крепко пожал мне руку и ответил:

– Ах да, конечно. Как поживаете, Ноа?

– О, великолепно, ведь у нас сегодня событие сродни «Оскару», а я тут типа ведущего. – Я улыбнулся еще шире и чуть сильнее стиснул ему руку, а потом отпустил и протянул мозолистую ладонь девушке, которую он до сих пор ревностно придерживал за талию. – Руби Грейс, всегда рад тебя видеть. Могу ли я отметить, как прекрасно ты выглядишь сегодня вечером?

Она грозно прищурилась, позволив взять ее за руку, и я прильнул губами к тыльной поверхности кисти, запечатлев поцелуй на нежной коже, а потом снова обратился к Энтони.

– Я подумал, что мог бы показать вашу бочку, и вы попробовали бы виски, раз уж не присутствовали при его покупке.

Энтони посмотрел на меня, метнул взгляд на покрасневшую невесту, которая сделала вид, будто наша встреча нисколько ее не волнует, и снова прижал ее к себе.

– Конечно.

– Замечательно, – сказал я. – Идемте за мной.

Я показал на бочки, выставленные в ряд вдоль дальней стены шатра, и повел их, держась рядом с Руби Грейс. Она побелела, крепко сжимая челюсти, и украдкой посматривала на меня. Руби Грейс будто предупреждала меня о чем-то, умоляла, но я сосредоточил все внимание на мужчине, который его и так требовал.

– Руби Грейс всех нас удивила, выбрав такой щедрый свадебный подарок, мистер Колдуэлл, – сказал я и остановился возле их бочки. – И куда сильнее она меня удивила безупречными познаниями в нашем виски. Нечасто можно встретить женщину, которая умеет улавливать особые вкусы и нотки и может сделать отличный выбор. У вашей невесты превосходный вкус, – рассказывал я, наблюдая тем временем за выражением его лица.

Энтони смерил Руби Грейс взглядом, словно впервые ее увидел, и хмуро посмотрел на меня.

– Я не знал, что была включена дегустация.

– О, совсем незначительная. Не больше одной-двух унций, – заверил я и наклонился к нему, таинственно прошептав: – Но это касается только нас троих. Мне бы не хотелось, чтобы еще кто-нибудь узнал о том, что я дал попробовать виски несовершеннолетней девушке. Но в случае, когда дочь мэра выходит за такого влиятельного, перспективного политика, как вы, – пожал я плечами, – можно и нарушить правила.

По его глазам я понял, что его раздирают противоречия из-за ощутимой угрозы и моих слов, которые ему, несомненно, льстили. Он прочистил горло, поправив лацканы на пиджаке, и показал на бочку.

– Что ж, тогда давайте попробуем?

Я налил каждому из нас по унции, сначала вручив стаканы им, а потом поднял свой, чтобы произнести тост.

– За прекрасный и счастливый брак, – улыбнувшись Энтони, сказал я. Затем перевел пронзительный взгляд на Руби Грейс. – И за команду, которой вы станете. Всегда любите и уважайте друг друга.

Энтони пробормотал что-то вроде согласия и залпом выпил виски.

А вот Руби Грейс, будь у нее возможность, убила бы меня одним взглядом.

Я только улыбнулся, отсалютовав ей стаканом, и глотнул, пробуя виски на вкус так же, как показывал Руби Грейс. Она последовала моему примеру и, правильно попробовав и побаловав себя нотками отличного алкоголя, не смогла скрыть улыбку. А вот ее будущий супруг тем временем скривил рожу.

– Ого, – с таким же перекошенным лицом сказал он и с заслезившимися глазами вернул мне пустой стакан. – У нее и правда отличный вкус. – Энтони втянул носом воздух, обнял Руби Грейс одной рукой и прижал к себе. – Какой продуманный свадебный подарок. Рад, что мне удалось поприсутствовать на презентации и попробовать его. Спасибо, милая.

Она улыбнулась, но даже не успела ответить «не за что», как Энтони притянул ее к себе и страстно поцеловал.

Руби Грейс окаменела в его объятиях, а когда он скользнул языком ей в рот, прижалась к его груди и прервала поцелуй, неодобрительно глядя на него, но прикрыв это выражение вымученной улыбкой.

– Здесь же мои родители, – прошептала она, но даже не посмотрела в сторону, где они стояли. Руби Грейс прочистила горло и с той же натянутой улыбкой повернулась ко мне. – Спасибо за дегустацию, Ноа. А теперь, если извинишь, нам нужно возвращаться на вечеринку. – Она положила руку на грудь Энтони – руку, на которой сиял подаренный им бриллиант. – Стольких людей нужно познакомить с Энтони. Ты же понимаешь.

Я сглотнул ком в горле, выдавив улыбку, которая была такой же натянутой, как и у нее.

– Разумеется, – ответил я и махнул рукой на толпу. – Приятного вечера, и дайте знать, если вам что-то понадобится.

Руби Грейс закатила глаза, но Энтони этого не заметил, а я просто ухмыльнулся.

– Обязательно, – сказал Энтони и пожал мне руку. Он крепко стиснул ее, пока Руби Грейс не отошла на несколько шагов, и тогда понизил голос: – И вам приятного вечера. Желательно подальше от моей невесты.

Не переставая улыбаться, я наклонил голову набок.

– Решительно не понимаю, на что вы намекаете, мистер Колдуэлл.

– А я уверен, что мне не нужно повторять дважды, чтобы до вас дошло.

Он отпустил мою руку, вытер ладонь о пиджак, словно я был заразным, а потом отвернулся, протянул руку Руби Грейс и повел ее к следующей жертве.

Я снова засунул руки в карманы, смотря им вслед, и почувствовал, как меня душит ревность, будто горячее мокрое одеяло.

И я знал, что не почувствую облегчения, пока не выберусь из-под него.

* * *

Руби Грейс

Званый вечер, посвященный эксклюзивному виски «Скутер», всегда был грандиозным событием для Стратфорда. Помню, как приходила сюда в детстве с родителями, играла в детской зоне, где была куча развлечений и надувные горки. Став старше, я посещала это мероприятие уже с школьными подружками, танцевала и украдкой пробовала виски маленькими глоточками, но, разумеется, никогда его не пила, потому как мама всегда утверждала, что это мужской напиток.

Я вообще не пробовала его до тех пор, пока Ноа Беккер не показал бочку, которую позже купила своему жениху.

Я продолжала думать о Ноа, пока Патрик Скутер произносил приветственную речь, вкратце рассказывая историю винокурни и наследия своей семьи, а потом подробно изложил, почему представленные сегодня бочки с виски такие особенные. Купившие эти бочки становились единственными владельцами особенного сорта, но сегодня открыли еще три бочки эксклюзивного виски, чтобы его вкусили все жители города. Учитывая, что большинство жителей Стратфорда не могли позволить себе такой дорогой алкоголь, повод был особенным. Все принарядились по такому случаю, улыбались и праздновали.

А я в самый радостный вечер города, пока на моей талии лежала рука жениха, чувствовала такое оцепенение, какого не испытывала всю свою жизнь.

– Милая, все хорошо? – в перерыве между разговорами спросил папа.

Я улыбнулась и сжала его плечо, успокоив. Я знала, что вскоре его уведут в сторонку и начнут подбрасывать всяческие идеи для города или обрабатывать в надежде получить поддержку.

– Я в порядке, пап. Просто немного устала.

В его взгляде появилась нежность.

– Я знаю, что для тебя это может быть непросто. Если хочешь ненадолго сбежать, то могу дать ключи от своего пикапа.

И хотя мы с папой разговаривали не так часто, как хотелось бы, он понимал меня лучше, чем мама. Она была экстравертом – общительной и коммуникабельной. А папа был скорее как я – предпочитал круг самых близких друзей. Нам было непросто во время таких крупных мероприятий, и у меня возникло ощущение, что это папа подумывал слинять на пикапе.

– Спасибо, но, боюсь, мы оба застряли тут на несколько часов. Поэтому предлагаю извлечь из этого максимум. – Я подняла бокал с тоником и лаймом и чокнулась с его стаканом, в котором был виски, и в ту же минуту подошли Паркеры.

У папы всегда так было – очередь из желающих с ним поговорить никогда не кончалась.

Я наклонилась к нему.

– Эй, если тебе и правда хочется сбежать, дай сигнал, и я прикинусь тяжело больной.

Папа посмеялся, сжав мне плечо, и взглядом показал, что все хорошо, а потом повернулся к Паркерам и поздоровался с ними.

Дальше вечер шел как в тумане: я запуталась в именах, отвечала на вопросы, как у меня дела, и танцевала с незнакомцами. Ела закуски, которые подавали на серебряных подносах, попивала тоник с лаймом, который заказывала, чтобы не сидеть одной без стакана в руке, смеялась над шутками Энтони, которые он снова и снова пересказывал разным людям, и танцевала со всеми, кто меня приглашал. Ведь этого от меня и ждали. Будь то деловые партнеры отца или мужчины, с которыми меня только что познакомил Энтони, – моей задачей было развлекать, очаровывать, сверкать и производить впечатление.

И хотя внешне я вся сияла, в душе чувствовала себя мертвой.

– Руби Грейс, можно побеспокоить тебя и пригласить покружиться на танцполе?

Я моргнула, перестав витать в облаках, и нацепила лучшую улыбку, чтобы принять очередное приглашение. Но, крутанувшись на каблуках и увидев серо-голубые глаза Ноа Беккера, нахмурилась.

– Нет, спасибо, – выплюнула я.

Ноа наклонил голову.

– Да брось. Не пристало так разговаривать с джентльменом.

– А я не вижу перед собой джентльмена.

Он усмехнулся, подошел ко мне совсем близко и с легкостью засунул руки в карманы голубых джинсов. Они были такими обтягивающими, что почти трещали по швам, и я взбесилась, что вообще обратила на это внимание. Меня злило, что все девушки раздевали его взглядом и пялились на задницу – в том числе и я. Сегодня Ноа являл собой мечту каждой провинциальной девушки: белоснежная рубашка на пуговицах, те убийственные джинсы, сапоги из гладкой темной кожи и шляпа, которая завершала идеальный образ.

Если бы здесь была моя бабушка, то она бы сказала, что Ноа выглядит «эффектно». И я бы с ней согласилась.

Он был бомбой, а я знала, что нужно держаться подальше, иначе меня разорвет на части.

– Эй, – подойдя ближе, тихо сказал он. – Слушай, я и правда хотел перед тобой извиниться. И знаю, что ты хотела бы отдохнуть от всего… этого. – Он огляделся по сторонам и снова посмотрел мне в глаза. – Так что, Руби Грейс, потанцуй со мной, пожалуйста.

Ноа вытащил руку из кармана и протянул ее с нежной улыбкой. От этой улыбки я растаяла, потому что впервые кто-то заметил меня, когда я не произносила ни слова. Для остальных сегодня я была очаровательной, веселой Руби Грейс. Но Ноа видел то, чего не замечали остальные.

Казалось, так было с самого первого дня на винокурне.

Я протяжно вздохнула, но кивнула и подала ему руку, позволив вести. Энтони ушел в уборную минут за двадцать до этого, а съемочная группа отправилась за ним, и я решила, что на обратном пути он снова с кем-то разговорился. К тому же, я и так со многими мужчинами танцевала. Ноа просто станет еще одним, да и нет ничего зазорного в том, что покупательница виски потанцует со сборщиком бочек.

Если забыть о логике и объяснениях, я сама хотела потанцевать с Ноа.

И, возможно, сейчас для меня это было самым главным.

Я уставилась на свою руку, которую он держал в ладони, уводя на танцпол перед выступающей группой. Его рука была очень большой, твердой и мозолистой, запястье – крупным, а предплечья – мускулистыми и увитыми венами. Моя ладошка в его руке казалась совсем крошечной, как и изящное запястье с теннисным браслетом. Ноа был простым деревенским парнем, а я – провинциальной великосветской дамой.

И все же я с восхищением смотрела, как идеально моя ладошка смотрится в его руке.

Когда мы дошли до танцпола, он остановился, притянув меня к себе и положив одну руку на талию, а другой продолжал держать. Долго и напряженно Ноа просто смотрел на меня, разглядывая. На его губах появилась легкая улыбка, он кивнул и сделал первый шаг, начиная вести и направляя меня.

А потом мы начали танцевать.

Эта песня была известна в Теннесси – “I Cross My Heart” Джорджа Стрейта. Солист группы напевал, а танцующие легонько покачивались или ступали по танцполу.

Но Ноа…

Ноа повел меня в прекрасном вальсе.

– Где ты научился? – спросила я и расплылась в улыбке, хотя еще немного злилась на него из-за воскресного вечера.

– Что? Вальсировать?

Я кивнула.

Ноа улыбнулся, мягко развернувшись, а потом снова притянул к себе.

– С мамой. Обычно они с папой каждый день танцевали после ужина – в гостиной, на кухне, да где захотели. И после смерти папы мы сохранили эту традицию. Мы с братьями по очереди с ней танцуем. И, благослови ее господь, она обучала нас с терпением.

У меня сжалось сердце.

– Не сомневаюсь, что она это очень ценит.

– Да, – сказал Ноа, и я ждала продолжения, но он просто сглотнул, выдавив подобие улыбки, и сменил тему: – Руби Грейс, я жалею о сказанном в воскресенье вечером. Я перешел все границы дозволенного.

Он снова меня крутанул, и я обрадовалась, что мы ненадолго перестали смотреть друг другу в глаза, а потом снова закружились в вальсе. И этой передышки хватило, чтобы понять, сколько у нас сейчас было зрителей.

– Спасибо, – ответила я, впившись взглядом в одну из маминых подруг, пока она не отвернулась. Я снова посмотрела на Ноа. – Похоже, половина наших разговоров состоит из извинений.

– Ну, я же ублюдок, – честно признался он. – А ты очень упрямая.

Я прищурилась.

– Вовсе нет.

Ноа лишь ухмыльнулся и остановился, когда зазвучал припев. Чем дольше он смотрел на меня, тем шире становилась его улыбка.

– Почему не сказала, что приедет Энтони?

– Я не знала, – выпалила я, не в силах перестать защищаться. – А даже если бы и знала, не понимаю, почему должна сообщать об этом тебе.

Ноа приподнял брови.

– Я просто пытался поддержать беседу.

– Угу.

– Чего ты так защищаешься?

– Ничего я не защищаюсь, – быстро сказала я. – Просто знаю, как ты к нему относишься, и больше не хочу это обсуждать.

– Я с ним даже не знаком, – ответил он. – Я никак к нему не отношусь.

– Ну да, конечно, – сказала я, дважды крутанувшись, и снова скользнула в его объятия. – Я прочувствовала твой настрой, когда мы дегустировали виски. И помню все, что ты сказал в воскресенье.

– Я же сказал, что жалею об этом.

– Да, но говорил ли ты искренне?

Ноа сжал челюсть и долго-долго смотрел на меня, а потом закатил глаза.

– Ты бесишь меня, знаешь?

– Тогда хорошо, что это не ты на мне женишься.

Ноа замедлил шаг и чуть крепче сжал мою талию. Он открыл рот, видимо, желая что-то сказать, но перевел взгляд мне за спину и прочистил горло, выдавив улыбку, когда к нам подошел Энтони.

– Не против, если я разобью вашу пару? – спросил Энтони, и я заметила его угрожающий тон.

Ноа сглотнул и отпустил меня, протянув мою руку Энтони, словно я была каким-то призом.

– Нет, конечно. Ведь это ваша невеста. – Выдав эту фразу, он посмотрел на меня, и я почувствовала, что его взгляд режет меня, будто горячий нож. – Спасибо за танец, Руби Грейс.

Не сказав больше ни слова, он отпустил мою руку, приподнял шляпу, прощаясь с Энтони, и спокойно ушел с танцпола.

За ним погналась стайка девушек – те, кто наблюдал за нами со стороны, – и когда он удостоил одну из них танцем, у меня свело живот.

Дафна Свон.

В этом городе никто не умел хранить тайны, и потому все прекрасно знали, что Дафна принимала у себя по ночам Ноа чаще, чем этим могли похвастаться другиеженщины в городе. И она прекрасно это знала, судя по тому, как властно впилась в его плечо, потащив обратно на танцпол.

Когда он ее обнял, улыбка была натянутой, но потом Дафна что-то сказала, и Ноа рассмеялся – искренне рассмеялся, а спустя секунду закружил ее в танце, как кружил до этого меня.

Я отвела от них взгляд, чувствуя, как заныло сердце, и улыбнулась Энтони, когда он заключил меня в объятия. Я начала вальсировать, но Энтони переменился в лице от замешательства и стал медленно покачиваться, как остальные.

Кроме Ноа и Дафны.

– Кстати, что между вами с этим Ноа? – спросил Энтони, заметив, что я снова бросила взгляд в его сторону.

Я переключила внимание на жениха, недоуменно нахмурившись.

– В смысле?

– Вы раньше встречались? – Он угрожающе посмотрел на Ноа, будто этим взглядом мог раздавить его, как букашку.

– Конечно, нет, – заверила я его, покачав головой. – Мы просто друзья.

– Друзья, – пробормотал Энтони, наблюдая за Ноа, и перевел взгляд на меня. – До этого он был просто парнем, который показывал тебе бочку. А теперь вы лучшие друзья.

– Не надо так, – тихо сказала я. – Я твоя, помнишь? – Я подняла руку с бриллиантом от Гарри Уинстона, чтобы убедить в своих словах. – Твоя. И больше ничья.

Энтони тяжело вздохнул, кивнув, и улыбнулся.

– Извини. Просто рядом с тобой становлюсь каким-то собственником.

Я ответила улыбкой.

– Выходит, я тебе нравлюсь, что ли?

Обхватив ладонями мое лицо, Энтони поцеловал меня медленным и долгим поцелуем, почти остановившись.

И я чувствовала, что с другого конца зала за мной наблюдает еще одна пара глаз.

Тем же вечером, когда мы вернулись в дом моих родителей, Энтони поцеловал меня еще сильнее, затмевая тот нежный и романтичный поцелуй на танцполе более страстным. Он осыпал мою шею горячими, пылкими поцелуями, шаря по моему телу руками, и тяжело задышал в коридоре перед моей спальней.

– Энтони… – охнула я, упираясь руками ему в грудь, чтобы остановить. – Думаю, нам стоит подождать.

– Подождать? – с удивлением переспросил он. – Я лишил тебя девственности спустя месяц после знакомства, Руби Грейс. Думаю, с ожиданиями мы уже покончили.

Он снова придвинулся ко мне, а я хихикнула, но почувствовала, как от его слов стало немного стыдно.

– Я к тому, что мы спим в доме моих родителей и поженимся через пять недель. – Я пожала плечами и провела пальцем по его груди. – Не знаю… может, будет забавно притвориться. Соблюсти традиции и подождать брачной ночи.

Энтони скривился, будто услышал полную нелепицу, но, увидев мой взгляд, тяжко вздохнул и со стоном уткнулся лбом мне в плечо.

– Ладно.

Я усмехнулась и погладила его по голове, как ребенка.

– Я все для тебя сделаю, – подняв голову, сказал Энтони. Он провел большим пальцем по моему подбородку и притянул к себе, чтобы еще раз сладко поцеловать. – Ты стоишь того, чтобы ждать.

Я сглотнула, но улыбнулась, хотя чувствовала беспокойство. Энтони – мой жених, а я ежилась от его прикосновений, ожидая большего.

Теперь мне хотелось провалиться сквозь землю.

– Спасибо, – прошептала я и снова его поцеловала, запустив руки в волосы и притянув к себе. Я хотела избавиться от этого чувства, убедить себя, что виноват предсвадебный мандраж или перевозбуждение после насыщенного событиями дня.

«Я люблю его», – сказала я себе во время поцелуя. И знала, что это правда.

Я просто не могла понять, что чувствую еще.

– Ладно, ладно, – сказал он, прервав поцелуй и игриво шлепнув меня по попе. – Перестань так меня целовать, если не ждешь продолжения, юная леди.

Я хихикнула, еще раз чмокнув его в щеку, и отпустила.

– Я в душ и спать. Увидимся утром за завтраком?

– До встречи. Эй, – сказал он, убрав волосы от моего лица. – Ты сегодня была великолепна. Мне повезло, что за мной стоит такая женщина, как ты.

У меня перехватило дыхание от его выражения. Я понимала, о чем он: я его опора, его соратница, но от мысли, что я просто стою за ним, стало не по себе.

А в мыслях всплыли слова Ноа.

Я улыбнулась, погладила Энтони по руке и сжала ее, пока сама думала о руке Ноа. Резко попрощавшись, я убежала к себе в спальню.

Приняв душ, я стала готовиться ко сну, пытаясь снять напряжение от сегодняшнего вечера. Я вспоминала все, что мне в нем понравилось, и решила без лишних рассуждений смириться с тем, что понравилось не очень. Я пустила мысли плыть по течению, будто это были облака в небе, и коснулась каждого, после чего спокойно их отпустила.

У меня была склонность заниматься самокопанием, и в глубине души я понимала, что именно это сейчас и делаю. Я любила Энтони. Хотела выйти за него. Хотела стать женщиной, которая будет стоять с ним, когда его приведут к присяге в качестве представителя штата, а однажды и президента Соединенных Штатов.

Я всегда хотела такой жизни. И мне было суждено прожить именно ее.

Я залезла в кровать с возрожденным ощущением легкости и радости перед предстоящими выходными. Мне нужно планировать свадьбу, а Энтони будет рядом. Я больше не одна, и эта мысль меня утешала, когда веки налились свинцом, а легкий ветерок за окном убаюкал, погружая в безмятежный сон.

Но где-то в три часа ночи я проснулась вся в испарине, произнося имя Ноа Беккера.

Глава 10

Ноа

На следующий день мы с братьями собрались на мамином крыльце, попивая пиво и отдыхая после работы, пока мама готовила свои фирменные свиные отбивные. Она включила на полную громкость альбом “Rumors” группы Fleetwood Mac и перемещалась по кухне, напевая и танцуя. Иногда она выглядывала на улицу и интересовалась, не принести ли нам еще пива. Мама всегда была счастливее во время семейных ужинов: у нее появлялась цель – она готовила, а все ее мальчики были дома.

Я сел в кресло-качалку, закинув одну ногу на перила, и открыл банку пива. После работы на винокурне я еще не успел помыться, да и мышцы ныли от вчерашнего вечера, когда после вечеринки сгружал бочки в машины покупателей.

Солнце начало медленно заходить над нашим сонным теннессийским городком. Мамин небольшой садик был залит вечерним светом, а я смотрел на братьев. Джордан пришел в спортивной форме после летней тренировки с подающей надежды школьной футбольной командой. Логан был одет в поло, которое надевал во время экскурсий на винокурне, и потертые джинсы. После работы на званом вечере и пятничной смены, лицо у него тоже было изможденным. А Майки, которому не нужно было работать на мероприятии, протанцевал там весь вечер с Бейли, а потом ему пришлось тащиться на дневную смену в сувенирный магазин.

Пятница для всех нас вышла тяжелой, и обычно шумные братья Беккер совсем притихли, наблюдая за заходом солнца. Мы пили пиво, качались в креслах, просто находясь рядом друг с другом. Изредка болтали, а потом снова замолкали, пока у кого-нибудь не появлялось желание высказаться.

– Когда я проезжал мимо поля, ребята здорово играли, – сказал Логан Джордану.

Старший брат кивнул.

– Рад, что тебе так показалось. С моей позиции это было ужасно.

Я усмехнулся.

– Ты каждый год так говоришь, а потом вы едете на соревнования от штата.

Он хмыкнул.

– Иногда нам везет. Иногда нет.

– Везение тут ни при чем, – сказал Логан. – Главное – трудолюбивая команда и лучший в Теннесси тренер.

– После выпуска в этом году мы потеряли половину этой трудолюбивой команды, – отметил Джордан.

– Хотел бы я, чтобы здесь был папа, – произнес Майки, который до сих пор молчал.

Эти слова нарушили тишину вечера, как визг шин машины, которая вот-вот врежется в дерево. Мы перестали раскачиваться и пить пиво и замерли, чувствуя, как вся семья погрузилась в гнетущую тишину, опустившуюся, как тяжелый туман.

Джордан первым прочистил горло и положил руку на плечо Майки, понимающе и мягко улыбаясь.

– Приятель, нам всем бы этого хотелось.

Майки кивнул, повертев язычок, пока тот не оторвался, и бросил его в банку.

– Но для меня все немного иначе.

– Почему? – спросил Логан.

Майки пожал плечами.

– Потому что, когда он умер, мне было всего восемь лет. Вы старше и были уже подростками. Провели с ним гораздо больше времени. – Он затих, не сводя взгляда с банки. – Его не будет на моем выпускном.

Мы с Логаном переглянулись, поняв, почему брат поднял эту тему. Майки семнадцать лет, он переходил в выпускной класс, а Джордан только что упомянул об окончании школы. Я прекрасно помнил тот период своей жизни: волнение, потому что стал лучшим учеником в школе и наконец-то ее окончил, и беспокойство из-за того, что меня ждет в жизни.

В том возрасте, в переходном периоде, у меня была куча вопросов.

Но рядом находился отец, который мог на них ответить.

Как и рядом с Джорданом.

И с Логаном, хотя папа умер всего через несколько недель после того, как брат окончил школу.

Он был рядом с нами, а Майки не повезло.

– Мы будем с тобой, – прервав молчание, наконец заверил я Майки. – И мама. И папа, даже если ты его не увидишь.

– Это другое, – вздохнул Майки.

– Да, – согласился Джордан. – И грустить из-за того, что его больше нет рядом с нами – нормально. Мы все, бывает, грустим. И так будет до конца жизни. Он был нашим отцом.

Джордан замолчал, с трудом сглотнув, и я увидел, как в его глазах мелькнула тенью печальная правда. Папа был отцом и Джордану – что бы там ни болтали в городе по этому поводу. Но я знал, что брата интересует, кто его биологический отец.

Я часто задумывался, узнаем ли мы это когда-нибудь.

– Со мной такое чаще случается в обычные моменты, чем в важные, – высказался Логан, постучав пальцем по чехлу для пивной банки. – Например, я не думал об отце, когда совсем юным получил работу экскурсовода. Но, если еду на озеро, чтобы порыбачить, или чувствую запах одеколона, похожий на тот, которым он пользовался… вот тогда-то меня и торкает. Тогда и приходит в голову мысль: вот бы он был рядом.

У меня внутри все перевернулось.

– Со мной так всегда, когда я танцую с мамой.

Мы оглянулись на дом, смотря, как мама с нежной улыбкой хлопочет на кухне.

– Я могу подменить тебя вечером, – предложил Логан. – Если хочешь.

Я покачал головой.

– Нет, я не против скучать по отцу или думать о нем. – Я пожал плечами. – Как сказал Джордан, теперь это просто неизменная часть жизни.

Мы замолчали, снова отвернувшись к саду, и стали пить пиво.

– А меня больше всего беспокоит неразрешенная часть, – спустя немного времени сказал Майки. – Как думаете, мама когда-нибудь перестанет искать ответы?

Никто из нас ничего не сказал, потому что надобности в том не было. Мы прекрасно знали, что мама никогда не перестанет задавать вопросы, не перестанет искать пробелы в отчетах и преступный умысел. Сколько бы лет ни прошло, она никогда не поверит, что пожар начался из-за сигареты.

– Эй, как там все прошло у Бейли в Нэшвилле? – спросил Логан, сменив тему.

Майки как будто немного засомневался, продолжать ли разговор о папе, но вскоре улыбнулся, и в его глазах появилось то влюбленное выражение, с которым он всегда говорил только о Бейли.

– Просто безумие. Когда я увидел ее на сцене, увидел, как толпа сходит из-за нее с ума… – Майки покачал головой. – Никогда этого не забуду. Бейли сказала студии звукозаписи, что хочет окончить школу, но подпишет контракт сразу же, как мы получим дипломы. Можете в это поверить? – Он снова покачал головой. – Ей удастся. Она станет новой звездой кантри. Девчонка родом из Стратфорда, штата Теннесси.

– И ты готов к тому, что за этим последует? – спросил я.

– С ней я готов ко всему.

Я открыл было рот, чтобы обратить внимание на все недостатки в этом многообещающем плане, начиная с того, что жизнь Бейли целиком и полностью переменится, когда она подпишет контракт, но Джордан посмотрел на меня и незаметно для остальных качнул головой, предостерегая касаться этой темы. Сейчас это было не важным, а моя склонность к пессимизму вовсе не означала, что я должен тащить за собой и младшего брата.

У него была надежда. И любовь. И четкое видение того, каким может быть мир.

Я лишь надеялся, что он все это сбережет.

– На званом вечере было весело, – снова сменив тему, сказал Логан. Он приподнял густую бровь и смерил меня взглядом. – Старший брат, похоже, ты угодил в какую-то драму.

Джордан прищурился.

– Какую драму?

– Ты прямо мысли мои читаешь, – сказал я Джордану и с недоумением посмотрел на Логана. – Я пришел туда и выполнил свою работу, как делаю это каждый год.

– А еще заставил понервничать будущего представителя штата Северная Каролина, – выпалил Логан.

Я усмехнулся, допив пиво, и хлопнул пустой банкой по столу.

– Этот парень – козел. И я вел себя с ним исключительно вежливо, хотя он того не заслуживал. Обращался с ним так же, как и с другими покупателями.

– Значит, ты танцевал с невестами других покупателей?

Логан поиграл бровями, а я сердито посмотрел на него и стукнул по руке.

– А, – сказал Майки и расплылся в самодовольной улыбке. – В город приехал жених Руби Грейс, да? Он в курсе о том опасном моменте, что чуть не произошел с вами в выходные после покера?

– Заткнись, Майки, – предупредил я, а Джордан спросил:

– Что за опасный момент?

– Ты поцеловал ее? – одновременно с ним спросил Логан и ухмыльнулся. – Ах ты хитрец! Ты поцеловал ее, да?

– Да не целовал я ее, – прорычал я, сняв ноги с перил и поставив на деревянную перекладину под креслом.

– Но ты же хотел, – сказал Майки. – Я вас видел. Если бы я не пришел с коктейлем, то вы бы сцепились губами, сам прекрасно понимаешь.

Логан и Майки заржали. Джордан просто смотрел на меня и ждал. Я наклонился, упершись локтями в колени, и пытался выровнять дыхание, придумать что-нибудь, чтобы братья отвалили, но понимал – это бессмысленно.

Могу хоть до посинения все отрицать, но это же братья. Они видят меня насквозь.

Я покачал головой, опустив ее, а потом снова посмотрел на солнце, заходящее над маминым двором.

– Ладно, так и быть. Может, я и впрямь хотел ее поцеловать.

– Я так и знал, – поддакнул Майки.

– Но я не стал, – напомнил я, бросив сердитый взгляд на младшенького, а потом обратился к остальным: – Ничего такого в этом нет, потому что до ее свадьбы осталось меньше пяти недель.

– Если она намерена выйти за этого парня, почему так часто проводит время с тобой? – спросил Майки.

Я пожал плечами, посмотрев на крыльцо.

– Если честно, сомневаюсь, что она действительно хочет за него замуж. Руби Грейс юная, и на нее напирает семья. Судя по тому, что я о ней узнал, она мечтает совсем о другой жизни. Но, думаю, чувствует себя… обязанной.

– Грустно, – нахмурился Логан.

Я кивнул.

– Да. Знаете, когда я впервые с ней познакомился, решил, что она еще одна жеманная богатая девчонка. Но семья ее недооценивает. Она умная, заботливая и забавная. Вы знали, что она работает волонтером в доме престарелых? – Я покачал головой. – И когда она там, все озарено светом. Она мечтала окончить колледж и поступить в Амери-Корпус. Но бросает учебу, чтобы стать женой мистера Ублюдка – и все потому, что от нее ждут именно этого.

Братья молчали, а потом Майки снова заговорил:

– Никогда тебя таким не видел. Обычно девчонки в очередь выстраиваются, чтобы привлечь твое внимание, а тебя это даже не волнует.

– В любом случае не больше, чем на одну ночь, – фыркнул Логан.

Майки ухмыльнулся, но снова посмотрел на меня уже серьезнее.

– Она тебе очень нравится, да?

У меня засосало под ложечкой, и я пожалел, что допил пиво. Мне нужно было за что-то подержаться, выпить – хоть чем-то занять руки, чтобы в тревоге не сжать их в кулак.

Я не мог ответить на этот вопрос.

Да, думаю, и не должен.

– Разумеется, семья на нее давит. Она же Барнетт, – после долгой паузы напомнил мне Джордан, словно я мог забыть об этом очевидном факте. – И ее фамилия – еще одна причина держаться от нее подальше.

– Не согласен.

Мы посмотрели на Логана, который никогда не высказывался против Джордана.

– Просто хочу сказать, что если между вами что-то есть, ей, возможно, понадобится больше времени, чтобы понять то, что уже понял ты – она совершает ошибку. Если бы ты бывал с ней почаще, показал, каково это – быть с тем, кому она небезразлична, кому небезразличны ее мечты… – Логан пожал плечами. – Не знаю. Может, тогда ты смог бы уберечь ее от ошибки.

– Это не его забота, – выпалил в ответ Джордан.

– Разве? – Логан откинулся на спинку кресла, встретившись взглядом со старшим братом. – Мы – Беккеры. Мы всегда боремся за правду. И неправильно, что Руби Грейс выставили на продажу, как невесту в восемнадцатом веке. Неправильно, что она выходит замуж не за того, за кого хочет. И если Ноа сможет ей помешать, если сможет показать, что ее ждет большее? – Логан посмотрел на меня. – Почему бы и нет?

– Потому что так нельзя, – снова вмешался Джордан, не дав мне ответить. – Она помолвлена. Правильное ли она приняла решение или нет, – Ноа это не касается, как не касается остальных. Руби Грейс под запретом, пока у нее кольцо на пальце.

– Они могут просто дружить.

Это сказал Майки, и когда мы повернулись к нему, он съежился под нашими взглядами.

– Просто хочу сказать, не нужно делать что-то неуместное, – пояснил он. – Будь с ней рядом, чтобы она могла с кем-то поговорить и разобраться в своих чувствах.

Мы снова замолчали, и я задумался, перекидывая в голове эту мысль, как фишку для покера. Мы с Руби Грейс не сделали ничего противозаконного, из-за чего она могла бы чувствовать себя виноватой. Я не хотел оставлять ее в покое. Я скучал по ней. И надеялся быть рядом – в любом качестве.

Но могу ли я стать для нее просто другом?

Это казалось невозможным, учитывая мои нынешние чувства. Я не мог перестать о ней думать, а кровь закипала в жилах, когда я представлял, как этот надутый индюк возвращается вечером к ней домой, касается ее, трогает, целует.

Я сжал руки в кулаки.

– Ты только навредишь себе, – сказал Джордан. – Будь ты ей другом и не только – этим летом она все равно выйдет за того парня. И чем сильнее ты с ней сблизишься, тем больнее в итоге будет.

– Он, наверное, прав, – согласился Логан.

Сердце екнуло, стоило мне понять, что все напрасно.

– Но, – продолжил Логан, – я бы точно не стал сдаваться без попытки. Лучше бы мне в итоге разбили сердце, но я бы знал, что попытался заполучить эту девушку, чем просто отпустил ее, даже не показав, какие у нее еще есть перспективы.

Майки кивнул.

– Согласен. Я знаю, что не смогу оставить Бейли, даже если на горизонте появится другой парень. За такую девушку нужно сражаться. И, похоже, Руби Грейс тоже такая девушка.

Джордан встал, вскинув руки вверх.

– Поступай, как хочешь, Ноа. Но знай, что я этого не одобряю. Руби Грейс – дочь мэра, которая моложе тебя почти на десять лет, и она помолвлена. Если ты не притормозишь, забивая на все препятствия на своем пути, то не удивляйся, что в конце концов разобьешься.

Он вошел в дом, хлопнув сетчатой дверью, и подошел к маме на кухне. Логан и Майки внимательно на меня посмотрели, задумчиво покусывая щеки.

– Это идиотизм, – наконец сказал я.

– Полный, – согласился Логан.

– Джордан прав. Наверное, все кончится тем, что я окажусь в еще большем раздрае, чем сейчас.

Майки кивнул.

– Скорее всего.

Я вздохнул, втянув голову в плечи и перебирая в уме доводы, почему мне не стоит сближаться с Руби Грейс. Доводы, почему должен оставить ее в покое, пожелать удачи и забыть, что она вообще возвращалась в город. Мысленно отметил каждый предупреждающий знак, но в сердце теплилась крупица надежды, хотя, по идее, грудь должно было стиснуть от страха.

Я знал, что Логан прав.

Я не мог ее оставить, не поборовшись.

Я еще раз протяжно вздохнул, покосился на Майки и остановил взгляд на Логане.

– Поможете мне с планом действий?

Глава 11

Руби Грейс

Выходные пролетели незаметно в тумане из шифона и глазури для торта.

Каждую мою свободную минуту мама занималась перешивкой платья, дегустацией тортов, поправками в рассадке гостей, разучиванием поз для свадебной фотографии и многим другим. В воскресенье утром очутившись в церкви, я была так рада за час передышки, когда нужно было только слушать проповедника, что чуть не расплакалась.

А когда увидела, что в церковь вошел Ноа, желание плакать стало еще сильнее.

В выходные я была так занята, что не особо хватало времени думать о чем-то, кроме предстоящей свадебной суматохи. И все же, когда мыслями я начала блуждать, то, к моему разочарованию, возвращалась к этим серо-голубым глазам.

Ноа по обыкновению сел слева в первом ряду, рядом с матерью и тремя братьями. Я уставилась ему в затылок, как вдруг почувствовала, что Энтони протянул руку и сжал мое колено поверх бирюзовой ткани платья.

– Я так рад провести этот день с тобой, – наклонившись, прошептал он.

Я нахмурилась и повернулась к нему.

– Ты забыл, что сегодня я работаю в доме престарелых.

– О, – сказал он, чем подтвердил, что и правда забыл. – А ты не можешь просто отменить планы?

– Энтони, ты же знаешь, как это для меня важно.

Всем своим видом я показывала разочарование. Все выходные я говорила Энтони, что после церкви у меня есть планы, как бывало каждое воскресенье, но, похоже, он слушал так же, как обычно дети слушают матерей.

– Знаю, детка, знаю, – поспешно заверил он, снова сжав мое колено. – Извини. Просто я по тебе скучаю. Я уже неделю как приехал, а мы толком и не виделись.

Шею опалило жаром, потому как я была прекрасно осведомлена, что мы почти не виделась. У Энтони весьма кстати появлялись дела со съемочной группой всякий раз, когда мама налетала на меня со свадебными обязанностями. С момента приезда жених ничем мне не помогал, и даже наоборот – в его присутствии я ощущала еще больший стресс.

Стресс из-за того, что эта свадьба должна стать идеальной. Стресс из-за того, что я должна быть свободна, когда ему было нужно.

Стресс из-за того, что должна быть везде и всем угождать.

– Может, тогда в четверг поможешь составить список наших подарков? – спросила я. – Проведем целый день вместе, выбирая наши будущие сервировочные блюда и держатели для салфеток. – Я наклонилась к нему и легонько подтолкнула локтем. – Знаешь, какое увлекательное занятие?

Энтони улыбнулся и погладил меня по щеке.

– Я бы очень хотел, но в тот день мы планировали снять небольшой ролик под названием «Вокруг города» для нашего канала на YouTube. На самом деле я рассчитывал, что ты тоже примешь участие, если будет время?

Я вздохнула, стараясь подавить разочарование. Такая уж у Энтони жизнь. Он всегда таким был – преданным своей мечте, страстному желанию быть у власти. Я любила эти его стремления и не понимаю, почему вдруг стала раздражаться из-за того, что он не может помочь с дурацкой свадебной суматохой.

Мы поженимся через четыре недели, и все это в любом случае не будет иметь значения.

– Я понимаю. Мне нужно закончить со списком, но когда закончу, позвоню тебе и решим, смогу ли помочь, – предложила я.

Энтони улыбнулся, покачав головой, а после наклонился и прижался губами к моему лбу.

– Как же мне с тобой повезло.

Мы замолчали, когда началась служба, и я обрадовалась спокойствию и умиротворению, что мне не нужно ни перед кем отчитываться и заниматься делами. Правда, служба быстро закончилась, и не успела я опомниться, как мы уже стояли у церкви, а мама пожимала всем руки и источала любовь и благословение. Энтони подошел с папой, а я, рассеянно улыбаясь, встала в конец очереди.

Я так сосредоточенно отсчитывала минуты, когда окажусь вдали ото всех в своем укромном местечке, что почти не заметила, как Ноа Беккер сорвался прочь, поцеловав мать на прощание, и залез в свой пикап, даже ни разу на меня не взглянув. Нет, он вовсе не обязан смотреть на меня, пожимать руку или приветствовать. Но со званого вечера мы и словечком не обмолвились, и я задумалась, заговорит ли он со мной вообще.

Задумалась, почему меня это волнует.

Его пикап выехал с церковной парковки, а Энтони обнял меня одной рукой и поцеловал волосы.

– Уверена, что я не могу убедить тебя отказаться от поездки в дом престарелых? – спросил он.

Повернувшись в его объятиях, я изо всех сил постаралась улыбнуться и обхватила его за шею.

– Увидимся за ужином.

– У меня выдался единственный свободный день, – снова напомнил он.

– Понимаю. Но я занята.

– Но могла бы освободиться.

У меня поникли плечи.

– Энтони…

– Шучу я, шучу, – сказал он, снова поцеловав меня в лоб, и повел к папиному пикапу. – Я найду себе дело – может, съезжу с твоим отцом в казино. Он очень настойчиво меня приглашал.

Я улыбнулась как можно шире и постаралась ответить непринужденно:

– Ну, ничего удивительного. Надеюсь, ты готов провести все воскресенье в подземелье с колокольчиками и мигающими огнями.

Энтони придержал заднюю дверцу папиного пикапа и осторожно ее закрыл, как только я уселась в машину.

Оказавшись наконец в тишине, впервые за несколько дней я вздохнула по-настоящему.

Поскорее бы добраться домой, переодеться и отправиться в дом престарелых.

* * *

– Выглядишь кошмарно, – бодро поприветствовала меня Энни, несмотря на вылетевшее изо рта оскорбление.

– И тебе доброго воскресенья, – усмехнувшись, ответила я, плюхнулась рядом с ней в кресло и вздохнула, когда подушка под моим весом издала знакомый мягкий свист. – Можно я просто… вздремну здесь?

Энни хихикнула.

– Мама Барнетт совсем тебя допекла, да?

– Ты же сама видела фиаско с рассадкой гостей, – напомнила я про пятничное утро, проведенное с моей мамой. – А теперь просто представь себе такое же безумие… Все. Выходные. Подряд.

Она съежилась и пододвинула ко мне свой кофе.

– Держи. Тебе нужнее.

Я с радостью взяла горячую кружку и, в благодарность кивнув Энни, глотнула. Замурлыкала, когда волшебный напиток со вкусом мокко осел в желудке, и наклонилась вперед, чтобы пролистать календарь мероприятий на сегодняшний день. Я пробыла в этом здании всего пять минут, но уже почувствовала, как расслабляются мышцы, сходит на нет напряжение, становится проще дышать. Эти стены и люди, которые тут жили, были для меня уютными, безопасными, знакомыми. Дом престарелых был самой незыблемой частью моей нынешней хаотичной жизни.

– Все уже в бассейне? – спросила я, отметив, что в расписание добавлена аквааэробика.

– Угу, – сдержав улыбку, сказала Энни.

– У Бетти хороший день?

– О, у нее лучший день, – все так же странно улыбаясь, ответила Энни.

Я изогнула бровь.

– Она с нашим новым волонтером – черт возьми, да там собрался весь дом престарелых. С лета никто не проводил уроки аквааэробики, поэтому мы приятно удивились, что так неожиданно нашлась помощь.

– Я могла бы заняться аквааэробикой, – предложила я.

– Ты по-прежнему можешь, – сказала Энни. – Не сомневаюсь, что новенькому понадобится помощь. Когда он шел по коридору к бассейну, эти старушки чуть не сорвали с него плавки. Клянусь, за те пять лет, что я здесь работаю, ни разу не видела, чтобы миссис Холленбек плавала. До сегодняшнего дня.

Я нахмурилась.

– Интересно. У нас довольно долго не было новых волонтеров – кроме тех, кого отправляли на общественные работы. Кто этот парень?

Энни улыбнулась во весь рот.

– О, ты с ним знакома.

У лучшей подруги был такой взгляд, который обычно появлялся, когда она хотела попросить меня об огромном одолжении или пойти на вечеринку, на которую я не хотела идти.

– Энни… – предупредила я. – Кто он?

Она немного повела плечами, выудила из стола один из ключей от бассейна и подкинула его мне.

– Иди и сама это выяснишь.

Я еще сильнее нахмурилась и встала, сжимая ключ в руке.

– Нахалка.

– Ты все равно меня любишь.

– Спорно.

Она продолжала хихикать, когда я пошла по коридору в ванную, чтобы переодеться в купальник, который прихватила с собой. Непонятно, почему, но внутри у меня все трепетало, а в голове крутились варианты, кто бы это мог быть. Может, это Таннер, с которым я встречалась в десятом классе? А может, Энни вообще пошутила насчет сексуальности этого парня. Вдруг это вообще какой-то чудила вроде тощего мальчишки-извращенца, который разносил газеты и любил пялиться в окна девушек, неплотно задергивающих шторы.

Сердце забилось еще сильнее, когда я поняла, что перед тем, как я направилась в дом престарелых, Энтони уехал с папой в казино. Папа еще даже не ушел, сказав, что ему нужно сделать несколько остановок по пути, и он встретится с ним в главном баре.

Может, это Энтони. Может, он решил меня удивить.

Подумав об этом, я не смогла сдержать улыбку. Это было типично для Энтони – он часто удивлял меня и между делом показывал свою суть. Он любил находиться в центре внимания, а я понимала, что в качестве волонтера в доме престарелых он станет лакомым кусочком для съемочной группы.

С этой мыслью я почти вприпрыжку кинулась к бассейну, бросив рюкзак на стойке регистрации. Энни продолжала лыбиться, как чокнутая, и вроде я наконец поняла причину. Подруга явно замешана в организации этого сюрприза.

Но когда я отсканировала у ворот бассейна карточку и распахнула их, то замерла как вкопанная, а улыбка сползла с моего лица, как лапша, брошенная в стену.

В бассейне на мелководье стоял Ноа Беккер и руководил женщинами и одним храбрым мужчиной под старую диско-песню из семидесятых.

Его улыбка ослепляла, волосы были мокрыми и блестели на солнце. Ноа двигал руками и ногами в такт музыке, выкрикивал инструкции, подтрунивал над женщинами, которые пытались за ним поспевать и хихикали, как школьницы.

Бетти была в первом ряду.

Она что-то сказала, но я не расслышала, а Ноа запрокинул голову и расхохотался. Когда он снова повернулся к ней лицом, то тут же нашел меня взглядом.

И в то же мгновение все стихло – плеск воды, басы музыки, смех женщин и мужчины, выстроившихся по бокам и смотрящих на него. Ноа будто вечность глядел на меня, хотя в действительности это заняло только секунду, а потом улыбнулся.

И от этой улыбки у меня подкосились ноги.

– Отлично, дамы, делаем перерыв. Возьмите воды, намажьтесь солнцезащитным кремом и возвращайтесь через пятнадцать минут.

Все разочарованно вскрикнули, когда Ноа вылез из воды, убавил музыку на стоящей возле бассейна стереосистеме и взял с шезлонга полотенце, а потом подбежал ко мне.

Я как будто смотрела дурацкую сцену из «Спасателей Малибу»: его грудные мышцы подпрыгивали во время бега, вода медленно стекала по подтянутому загорелому телу. Перед тем, как подойти ко мне, он стряхнул воду с коротких волос и улыбнулся еще радостнее.

– Привет, Длинноногая.

– Ноа, – возмущенно воскликнула я, скрестив на груди руки, не обращая внимания на данное им очаровательное прозвище. – Что ты тут делаешь?

Он улыбнулся еще шире, вытирая полотенцем волосы и живот, а потом накинул его на плечи. Ноа держался за оба конца, и так его бицепсы выделялись еще сильнее.

Засранец.

– Я тут волонтер, – с невинным видом ответил он.

Я прищурилась.

Ноа в ответ расхохотался и поднял руки, пожав плечами.

– Слушай, я пришел, чтобы заключить перемирие.

– А я и не подозревала, что мы воюем.

– А разве нет? – возразил он, приподняв густую бровь.

Я не ответила, просто оперлась на другую ногу, скрестив руки на груди и дожидаясь продолжения.

– Я знаю, что пересек кое-какую черту, и знаю, что своими словами тебя расстроил.

– Ты уже за это извинялся.

– И, видимо, все прощено, – выпалил он и приподнял бровь, глядя на меня. – Может, ты просто дашь мне сказать, мисс Упрямица?

Я поджала губы.

– Мне больше понравилась Длинноногая.

Ноа усмехнулся, шагнув ко мне, и то, какой искренней была улыбка, когда он произнес следующие слова, смягчило мое сердце.

– Я рад, что ты моя подруга, Руби Грейс.

Я сглотнула, посмотрев в его синие, как море, глаза, в которых отражалось солнце.

– Должен признать, до твоего появления моя жизнь была довольно скучной. Работа, семейные ужины, карты с братьями, да девушка, согревающая мне постель по воскресеньям. И так по кругу.

Я пыталась не реагировать на упоминание о женщинах в его постели. Я не имела на то права, но по шее все равно пополз жар. Интересно, Дафну он тоже привел к себе после званого вечера? Стоило мне подумать об этом, как сердце в груди защемило.

– Мне с тобой весело, – пожав плечами, сказал он. – И, думаю, тебе со мной тоже. Я знаю, что ты не задержишься в городе, потому, давай просто… оставим все эти пререкания и будем друзьями?

– Друзьями, – невозмутимо повторила я.

Ноа приподнял уголок рта в улыбке.

– Да. Друзьями. Например, будем вместе работать волонтерами, а когда освободишься, куда-нибудь сходим. – Он пожал плечами. – Я могу помочь тебе со свадебной фигней, облегчу немного задачу. Даже вытерплю твою сумасшедшую мать и выполню любое ее задание.

У меня вырвался смешок, и я внимательно посмотрела на Ноа, выискивая какой-нибудь подвох – например, скрещенные пальцы.

– Ты бы пошел на это?

– Похоже, ради тебя я готов почти на все.

Я ухмыльнулась, а сердце радостно и опасно затрепетало. Я знала, что лучше держаться подальше от Ноа Беккера – особенно учитывая, как часто он появлялся в моих мыслях. Я запала на него и испытывала чувства, которые выходили за рамки френдзоны, которую он предлагал.

Но по большей части… мне было плевать.

Наши с Ноа чувства схожи. Мне было весело и приятно находиться рядом с ним.

Я по нему скучала.

И потому, вопреки всем предостерегающим сигналам, которые подавало мое тело, я вздохнула и протянула ему руку.

– Отлично. Друзья.

Ноа глянул на мою руку и озорно улыбнулся, крепко, но наигранно пожав ее с серьезным выражением лица.

– Друзья.

– При одном условии.

– И каком же?

Я съежилась.

– Главное, чтобы моя мама не узнала.

Ноа от души расхохотался.

– Что, принцессу Барнетт не должны видеть в обществе дебошира Беккера?

– Нет, весь город уже сплетничает про нас, и это дошло до моего отца… а следовательно, и до мамы.

Ноа кивнул.

– Разумно. Значит, дружба под прикрытием.

Он продолжал смотреть на меня так, словно выиграл приз, а я закатила глаза и пихнула его к бассейну.

– Перестань так на меня пялиться и возвращайся в воду, пока эти женщины с ума не сошли.

Ноа засмеялся, схватив меня за запястья и прижав к груди.

– Ладно. Но ты пойдешь со мной.

Я похолодела.

– Ноа… не смей.

В следующую секунду он перебросил меня через плечо, как мешок с картошкой, и побежал, а потом прыгнул с таким плеском, что нам аплодировал весь дом престарелых, когда мы вынырнули из воды.

Я ударила его, плеснув водой в лицо, а Ноа рассмеялся, увидев, как я тяжело дышу. Как бы я ни сдерживалась, но больше не могла прикидываться злой. Тоже засмеялась, запрокинув голову и чувствуя, как солнце согревает лицо.

И впервые за все выходные я была счастлива.

Глава 12

Ноа

Я не знал, сработал ли мой план, или я просто готовился к серьезному провалу.

Логан отбил мне пять, когда в воскресенье вечером мы с братьями собрались у меня раскинуть картишки. Я рассказал ему, как все прошло в доме престарелых, что Руби Грейс согласилась дружить, разрешила помочь ей со свадьбой, и мы провели вместе целый день.

Должен признать: я был на седьмом небе, когда отбил пять младшему брату, но тут же увидел направленный на меня свирепый взгляд старшего. Несмотря на то, что жених Руби Грейс приехал в город, уговорить ее общаться со мной, как раньше, оказалось легче, чем я думал. И я провел с ней целый день. Нет, даже лучше – провел целый день с ней в ее стихии. Она расцветала в доме престарелых, и все постояльцы ее любили. Они видели, что она совсем другая. Заботливая. Внимательная.

Я был убежден, что таких, как она, не больше одного процента на все население. Руби Грейс была слишком хорошей, слишком доброй, слишком щедрой. Да она сняла бы с себя все, лишь бы помочь даже одному человеку.

Поэтому, да, первый вечер прошел великолепно.

Но спустя пять дней я стал задаваться вопросом, есть ли на свете больший идиот, чем я.

Весь понедельник я проработал на винокурне, а потом встретился с Руби Грейс за ужином. Мать поручила ей забронировать место для репетиционного ужина, и Руби Грейс выглядела так, словно у нее вот-вот случится нервный срыв в попытке подобрать ресторан, который бы всех устроил.

Во вторник, после тяжелого рабочего дня я прикорнул на диване, но позвонила Руби Грейс и спросила, можно ли ей приехать. Она пришла с меловыми досками и виновато пожала плечами. Мы просидели почти до часа ночи, выводя на табличках надписи: «добро пожаловать», «располагайтесь», «коктейльный час», «подарки». Под конец моя гостиная была усеяна меловой пылью, но все скрасили объятия сонной Руби Грейс, когда мы стали прощаться на крыльце.

Я думал, что почувствую облегчение, узнав, что в среду мы не увидимся, но сильно огорчился, когда по пути домой из спортзала увидел ее в лучшем ресторане города. Руби Грейс сидела рядом с Энтони в уютной кабинке, и он кормил ее с вилки десертом. Она смеялась, и их снимали на камеры.

И вот наступил четверг, я обходил очередную полку с дорогой посудой в каком-то модном универмаге, название которого даже не мог выговорить. В руке у меня был сканер, на лице – притворная улыбка, и я умело обманывал себя, думая, что появится маломальский шанс убедить стоящую рядом девушку в том, что она совершает ошибку.

Каждый раз, когда я наводил сканер на предполагаемый подарок, аппарат издавал писк, и у меня возникало ощущение, что этот писк напрямую выдает мое отчаяние.

Да, безусловно, все воскресенье мы веселились в бассейне, но домой она ушла к нему.

Бип.

И, конечно, это я помогал ей с табличками, предсвадебным ужином, но шоколад с ее губ слизал он.

Бип.

Черт возьми, и, разумеется, Руби Грейс снова и снова говорила, как сильно ценит мою помощь, говорила, как ее расстроило, что Энтони не смог пойти с ней, говорила, как много значит для нее то, что не пришлось заниматься этим в одиночку.

Но не пройдет и четырех недель, и она объявит о любви к нему. Его она поклянется любить до конца своих дней, ему пообещает хранить верность и построит с ним жизнь.

А я останусь здесь.

Другом.

Тупицей.

Бип-бип-бип.

– Ты там в порядке? – спросила Руби Грейс и ухмыльнулась, заметив, как я агрессивно сканирую товар.

Я вздохнул, хрустнув шеей, и продолжил в более спокойном темпе.

– Просто интересно, для чего одной паре столько тарелок и мисок.

Руби Грейс тоже вздохнула и навела сканер на набор бокалов для вина.

– Если честно, я думала, что это занятие понравится мне больше остальных. Я всегда представляла, что устраиваю званые ужины, как моя мама, принимаю дома гостей, готовлю ужин из четырех блюд и оригинальные коктейли. – Она опустила руку, и сканер повис у нее на пальцах. – А теперь просто хочу перенестись на несколько недель вперед и покончить со всем этим.

Я внимательно посмотрел на нее, чувствуя, как от ее слов накатила тошнота.

Несколько недель.

У меня оставалось всего несколько недель, чтобы показать этой девушке, какой могла бы стать ее жизнь, если бы она только раскрыла глаза.

Руби Грейс продолжила сканировать, провела кончиками пальцев по матерчатой скатерти, а потом навела аппарат на ценник и отсканировала его.

Бип.

Чем дальше она отходила, тем сильнее я волновался. И, пока не передумал, обошел стол, вокруг которого она кружила, и встретился с ней на полпути.

– Позволь пригласить тебя на свидание.

Руби Грейс чуть не врезалась в меня и буквально отпрянула, как будто своими словами я ее оттолкнул. Она запнулась, и я, протянув руку, придержал ее за талию, пока она не влетела в полку с хрусталем.

Ее глаза напоминали два больших золотых солнца. Она посмотрела на меня, открыв от удивления пухлые алые губы, и снова и снова ловила ртом воздух.

– Э-э-э.… – наконец выдавила она.

Мой мозг тут же переключился на режим устранения последствий.

– На дружеское свидание.

Руби Грейс приподняла изящную бровь и весело улыбнулась.

– Дружеское свидание, – повторила она.

– Взгляни на себя, – сказал я и отошел назад, словно подчеркивая, что намерения у меня были самые что ни на есть безобидные.

Даже если это ложь.

– Организация свадьбы так тебя умотала. Нет ни одной свободной минутки. Черт, я на подмоге всего несколько дней, но и сам уже на пределе.

– Я в порядке, – упорствовала она. – Признаю, немного устала. Но все это часть процесса.

– Руби Грейс, ты даже не в состоянии решить, какие из этих дурацких тарелок нужны. – Я поднял сканер, пощелкал по нему и увидел все, что мы отсканировали. – Если ты купишь все из этого списка, то у тебя будет двести семьдесят три тарелки. А я почти уверен, что не настолько грандиозные вечеринки ты хотела устраивать.

Руби Грейс скривилась, словно усомнившись в моей правоте. Она выхватила из моей руки сканер, посмотрела на экран и протяжно вздохнула, прижав ко лбу хрупкую руку. С мгновение она просто подержала ее у лба, а потом со стоном провела по лицу.

– Ладно. Ты победил.

Я улыбнулся.

– Люблю слышать эту фразу.

Руби Грейс ткнула в мою грудь сканером.

– Загвоздка в том, когда же нам встретиться, если столько всего нужно сделать?

– Легко. Сейчас же и пойдем.

– Сейчас?! – охнула она. – Но нам еще кучу всего нужно отсканировать. И пройтись по еще двум этажам.

– Ну и что? – пожал я плечами. – У нас есть время, сделаем позже.

– У меня девичник в следующую субботу. А до свадьбы меньше четырех недель.

Я хмыкнул, откинув сканер на пустое место на столе, и взял ее за плечи.

– Руби Грейс, сейчас ничего не нужно делать. Все будет хорошо. Все мы успеем – и вовремя. Обещаю.

– Но сейчас я никуда не могу идти. Я оделась специально для похода в универмаг, ну или в церковь, – заметила она, показав на платье с юбкой-солнце длиной до колен и туфли на танкетке.

– Так это даже весело. Сначала решим, чем займемся, а потом купим нужную одежду.

– Но…

– Ты так себя изводишь, что выдохнешься еще до того, как наступит день свадьбы, если хотя бы чуточку не поживешь.

Она выпятила нижнюю губу, и я еле сдержался, чтобы не притянуть ее к себе, обхватить руками прекрасное лицо, прикусить эти губы…

– Ты устала. Тебе нужна передышка. Нам обоим. – Я замолчал, увидев обеспокоенный взгляд. – Ты мне доверяешь?

– Нет.

– Врунишка, – рассмеялся я.

Она слегка улыбнулась, еще разок тяжко вздохнула, но ее хрупкие плечи чуть расслабились.

– Ладно. Я тебе доверяю.

Мое сердце торжествующе екнуло.

– Хорошо.

– Но… Ноа?

– Да?

– Пока мы не ушли, нужно сократить количество этих тарелок хотя бы до ста.

Она подняла сканер и поморщилась, глядя на экран.

Я усмехнулся, взяв со стола свой сканер и несколько раз крутанул его, а потом, как ковбой, засунул за пояс джинсов.

– Показывай дорогу, Бонни.

– А ты, выходит, Клайд?

– Конечно.

– Ты ведь в курсе, что та история закончилась не очень хорошо?

Я ухмыльнулся, подошел к ней близко-близко и сказал тихо, чтобы услышала только она.

– Думаю, перепишем финал в своем стиле.

Я стоял слишком близко к ней, слишком долго и на долю секунды опустил взгляд на ее губы, а потом снова посмотрел в глаза. И Руби Грейс ни слова не сказала, не сглотнула и не отошла. Она просто глядела на меня, ничего не ответив.

А еще даже не дышала, когда я, наконец, ушел.

* * *

Руби Грейс

– Нет.

Я скрестила на груди руки, прикрыв верх от купальника, который Ноа купил мне в магазине у озера для нашего спонтанного «дружеского свидания». На мне был только новый купальник и больше ничего, а Ноа сидел на чудовищной машине и держал спасательный жилет, который предлагал сейчас надеть.

– Ну же, – смеясь, сказал он и снова поднял ярко-розовый жилет. – Время идет, а я столько всего запланировал для нашего дружеского свидания.

– Я на эту штуку не сяду.

– Это гидроцикл, – напомнил он.

– Я знаю, что это, и на него не полезу. – И еще плотнее скрестила руки на груди.

– Да это то же самое, что кататься верхом.

– Нет, – возразила я, поглядев на чудище. – Когда мы катались на Тэнке, я знала, что ты не станешь нарочно меня скидывать, дрифтовать или ехать со скоростью шестьдесят миль в час.

– Да из него можно выжать только сорок пять.

Я бросила на Ноа скептический взгляд.

– Ладно, – снова рассмеявшись, сказал он. – Я буду ехать со скоростью двадцать миль, пока ты не привыкнешь. И, поверь, в итоге сама будешь умолять дать тебе повести. Это весело. И безопасно. Надевай спасательный жилет и внимательно смотри на другие гидроциклы. Все очень просто.

Поджав губы, я выдохнула, издав точно такой же звук, как Тэнк, и задумчиво посмотрела на Ноа. Был прекрасный летний день, солнце стояло высоко в небе и припекало мне плечи, а над голубой водой дул легкий ветерок. Озеро находилось всего в получасе езды от города и было любимым местом отдыха для местных – особенно летом. Те, кто катались на лодках и гидроциклах, уже забавлялись в воде, на пляже загорали отдыхающие, а на утесе расположились рыбаки.

Когда я, наконец, опустила руки и забрала спасательный жилет у Ноа, он торжествующе осклабился.

– Только попробуй уронить меня в воду, Ноа Беккер, а иначе я тебя!..

Он рассмеялся, запрыгнув на гидроцикл, а я застегнула вокруг талии ремни. Закончив, уселась за Ноа, и наши бедра соприкоснулись. Я прижалась грудью к его спине, которая, к слову, была голой, потому как он решил не надевать спасательный жилет.

Я сглотнула, почувствовав исходящее от его тела тепло. На мускулистой спине уже переливались капельки воды оттого, что перед тем, как сесть на гидроцикл, он прыгнул в воду. С момента нашей первой встречи волосы у Ноа стали чуть длиннее, и с кончиков на шею стекала вода. Обхватив руками пояс и придвинувшись, я посмотрела на эти капельки с какой-то завистью.

– Готова? – спросил он, оглянувшись через плечо, и нажал красную кнопку на гидроцикле, которая запускала двигатель. Мотор мягко заурчал под нами, и от этого звука мое сердце забилось чаще.

– Нет.

Он усмехнулся.

– Тогда держись крепче.

Без лишних слов и предупреждений Ноа нажал большим пальцем на газ, и мы рванули от берега.

Я взвизгнула, чуть не упав назад, и крепче схватилась за его живот.

– Ноа!

Я видела, как увеличивается скорость соразмерно ухмылке на лице Ноа. Цифры на небольшом экране росли слишком быстро – десять, пятнадцать, двадцать, двадцать пять. Мы взлетали над мягкими волнами озера, рассекая воду, как гадюка, и с каждым разгоном мое сердце готово было выпрыгнуть из груди.

– Я передумала, я хочу слезть. Я хочу слезть!

Ноа только рассмеялся, немного запрокинув голову, а потом протянул свободную руку назад. Быстро обернувшись, он сжал мою коленку в утешение и снова повернулся вперед.

– Все хорошо, обещаю. Просто доверься мне.

Я уставилась на руку, лежащую на моем колене. Ее тепло растеклось по всей ноге, а потом спустилось под низ купальника. Ноа столь же проворно убрал руку, и сердце снова заколотилось в груди, но уже совсем по иной причине.

Я пыталась отдышаться, обрести уверенность от его обещания, что все будет хорошо, пока волосы развевались на ветру. Но когда перед нами проплыла большая лодка, оставив за собой огромную волну, а Ноа не стал от нее уклоняться, я выпучила глаза.

– Ноа, – предупредила я.

Он направлялся прямо к большим волнам от проехавшей мимо лодки.

– Ноа, не смей.

– Держись!

– Ноа!

Но было слишком поздно. Мы попали в первую волну, и нос гидроцикла приподнялся над водой на несколько дюймов. Я закричала, вцепившись в Ноа так крепко, что наверняка перекрыла доступ к воздуху. Следующая волна была еще больше, и гидроцикл взлетел в воздух, а рев двигателя немного стих из-за снижения напора воды.

Я кричала не переставая, хваталась за все подряд, опасаясь за свою жизнь, когда мы снова приземлились. На этот раз Ноа повернул руль вправо, и мы поехали вдоль волн, а не над ними. Мы летели по волнам быстро и неистово, подхватив еще один порыв ветра, а потом вынырнули на водную гладь.

Я даже не сомневалась, что где-то по пути выплюнула желудок.

Ноа сбавил скорость, пока мы не остановились, зависнув посреди озера под шум тихо рокочущего двигателя. Парень повернулся и оглянулся на меня через плечо, самодовольно улыбнувшись.

– Было весело.

Я стукнула его по плечу, пихнула так, словно хотела столкнуть, но сама еле сдерживала улыбку.

– Вообще не весело! Это было ужасно!

– Правда? Тогда чего улыбаешься?

– Я не улыбаюсь! – возразила я, но даже теперь не смогла сдержать усмешку. Я засмеялась – сначала тихо, а потом по весь голос, и смеялась так сильно, что схватилась за живот. Пытаясь отдышаться, я прижалась лбом к лопаткам Ноа.

Когда снова посмотрела на него, он довольно приподнял бровь.

Я покачала головой.

– Ты бесишь, Ноа Беккер.

– По-моему, я первым сказал это о тебе, Руби Грейс Барнетт.

Я улыбнулась, выдохнув, и провела руками по влажным волосам.

– Ладно, так и быть, признаю. Было весело.

– Я же говорил.

– А теперь что?

Он ухмыльнулся, занеся большой палец над рукояткой, и снова повернулся вперед.

– Лучше обхвати-ка меня снова своими прелестными ручками, милая.

И очень вовремя, потому как он повернул руль и вдавил ногу в педаль, завертев нас по кругу, отчего стали вздыматься волны. Я смеялась, визжала, наклонялась вместе с Ноа, когда он снова вывернул руль, и мы полетели над нашими же волнами.

Не знаю, сколько мы выписывали круги и восьмерки, поднимая волны выше головы, после чего Ноа мчался прямо на них, но знала, что все это время с моего лица не сходила улыбка. Когда мы наконец замедлились, у меня даже щеки болели. Я и Ноа тяжело дышали от выплеска адреналина и возбуждения.

– Ты безбашенный, – смеясь и пытаясь отдышаться, прошептала я.

– Что ты там сказала? – переспросил он, оглянувшись через плечо.

– Ты безбашенный! – громче сказала я и подняла руки, повернувшись лицом к солнцу. Я закрыла глаза, греясь под солнечными лучами и кайфуя. Когда снова посмотрела на Ноа, то увидела, что он пристально наблюдал за мной и резко сглотнул.

Солнце, на котором пару секунд назад было легко и тепло, вдруг начало припекать, и жара стала невыносимой. Ноа наклонил голову ко мне, я прильнула к нему, и наши губы оказались слишком близко.

Я снова обвила руками его талию. Они немного дрожали, когда я опустила их на его ребра и подтянутый живот. Я облизала губы, опустив взгляд на его рот, а потом снова заметила на себе взор серебристых глаз.

Мне столько всего хотелось сейчас сказать, но этими словами я бы только разрушила нашу договоренность о дружеских отношениях.

Поцелуй меня.

Прикоснись ко мне.

Я еще ни с кем такого не испытывала.

Каждая новая мысль поражала сильнее предыдущей, и я открыла рот, пытаясь сделать вдох на кружившем над нами ветру. Я должна была думать об Энтони, о нашей свадьбе, об оставшихся хлопотах, обо всем, что нас ждет в совместной жизни.

Я должна была думать, о чем угодно, но только не о том, как сильно хотела, чтобы Ноа перешел очерченную нами границу и захватил мои губы в поцелуе.

Он хотел меня. Я знала, что хотел. И знала, что, если подвинусь чуточку ближе, он воспользуется ситуацией.

Потому, собрав всю волю в кулак, я отстранилась, опустив взгляд на сиденье, а потом снова посмотрела на Ноа и нацепила фальшивую улыбочку, словно говоря «все хорошо».

И вместо того, чтобы высказать вслух то, что не давало мне покоя, решила произнести то, что не представляло угрозы:

– Могу я повести?

* * *

Ноа

Позже, когда мы расстелили на берегу огромное одеяло, солнце огненным шаром неспешно скользило по вечерним облакам. Руби Грейс лежала на животе, медленно болтая в воздухе ногами, и кидала в рот клубнику. Ее взгляд был устремлен на озеро, гидроциклы, лодки, рыбаков на надувных плотах и пловцов.

А мой взгляд был устремлен на нее.

Ее купальник немного сдвинулся на спине, и я увидел линии, которые уже успели обозначиться под солнцем. Бедра Руби Грейс были узкими, попка – подтянутой и круглой. Ноги, которыми она легонько покачивала взад-вперед, скользя по небу ухоженными пальчиками, были воплощением фантазии любого мужчины.

Я с удовольствием бы лежал так всю жизнь и смотрел на нее.

Я не мог ее заполучить, не мог целовать, прикасаться, обнимать и защищать от любого зла, но даже просто смотреть на нее было даром свыше. Я чувствовал, как в ее присутствии сердце наполняется чем-то особенным, чего я никогда не испытывал прежде.

Потому как я не знал, что был опустошен.

До тех пор, пока она не ворвалась в мою жизнь.

Руби Грейс довольно вздохнула, повернувшись набок и подперев подбородок рукой, и я пришел в себя.

– Почему ты выбрал озеро для нашего дружеского свидания?

Я откусил один из сэндвичей, которые мы купили в магазинчике у озера, и заговорил, набив рот мясом и хлебом.

– Отец привозил нас сюда. Одно из моих любимых мест.

Она вдруг стала серьезной.

– А ты привел меня?

Я пожал плечами.

– Подумал, оно может стать и твоим любимым местом в городе.

Нас овеял легкий ветерок, разметав по плечам растрепанные волосы Руби Грейс, и на ее лице появилась нежная улыбка. Я наслаждался видом темно-синего озера, бежевым песком, теплым солнцем, выглядывающим из-за облаков. Ради подобного вида художники остановили бы время, доставая мольберт, камеру, ручку и бумагу, чтобы запечатлеть это мгновение любым возможным способом.

– Каким он был? – спросила Руби Грейс. – Твой отец?

Я улыбнулся, стащив с ее тарелки клубнику, и закинул в рот.

– Он был истинным бунтовщиком. Помню, что мама всегда на него покрикивала, но за дело. Нет, они не ругались. Это скорее походило на милые вопли типа «Ты меня бесишь, но я все равно тебя люблю».

Руби Грейс улыбнулась, водя пальцами по песку у краешка одеяла.

– Выходит, за буйный характер братьев Беккер мы должны поблагодарить их отца?

– О, несомненно. Но мы не ищем на свою голову неприятностей, – отметил я. – Просто нас с юных лет научили, что нельзя терпеть несправедливость. Потому мы всегда заступимся за себя, за братьев и друзей – да даже за совершенно незнакомого человека. Такие уж мы по натуре, – пожал я плечами. – Папа никогда не поднимал бучу без причины.

– Например, такой, как именно Патрик Скутер заправлял винокурней?

Я побледнел, а сердце в груди замерло. Я посмотрел на Руби Грейс по-новому. Она была дочерью мэра: юной, богатой, несведущей в делах винокурни. Я знал, что все жители города имеют какое-то отношение к «Скутер Виски», но меня удивило, что Руби Грейс так много знает о внутренних процессах.

– Да, – наконец выдавил я. – Именно так.

– Моему папе это тоже дико не нравилось, – сказала она, нарисовав на песке сердечко, а потом стерла его ладонью. – Он сказал, что Патрик портит бренд, уничтожает всю его суть и давнюю историю, которые делают виски особенным. Говорил, что Патрик слишком увлекся новыми веяниями, пытаясь превратить «Скутер Виски» в то, чем завод не являлся.

– Мой отец тоже так считал. И он тоже намеревался сохранить традиции, но притом обновить бренд. Папа был очень умен. Он собирал информацию и изучал эту отрасль, так что знал, о чем говорил.

– Но Патрик не захотел слушать.

Я кивнул.

– И, похоже, эту проблему мы так и не решили.

Руби Грейс внимательно посмотрела на меня, а ее пальцы замерли на нарисованных каракулях.

– Пожар, при котором погиб твой отец… Твоя семья не верит, что это был несчастный случай?

Я сглотнул, смотря на лодку вдалеке и пытаясь понять, как ответить. Ответ простой: нет, мы не верили, что это был несчастный случай. Но, понимая это, признаем, что придумали целую теорию заговора, что считаем Скутеров преступниками, и что кто-то точил зуб на нашего отца. По существу, тем самым можно было расписаться в собственном безумии, а я не хотел этого делать, тем более на кону стояли репутация и сердце нашей мамы.

– Мы считаем, что многого не знаем о том дне, – решил я дать такой ответ, и, пока она не продолжила задавать вопросы, сменил тему: – А твой отец какой? Наверное, непросто быть дочерью мэра.

Руби Грейс язвительно улыбнулась и перевернулась на спину, устремив взгляд в небо.

– Скажем так: мой папа скорее создавал образ идеального отца, чем был им на самом деле.

Я нахмурился.

– Похоже, он нечасто проводил с тобой время.

Она покачала головой, проводя взглядом по облакам.

– Не пойми меня превратно – он прекрасный отец для меня и сестры. Он обеспечивает нас, говорит, как сильно нами гордится и любит. Мы с ним похожи, что не совсем понимают мама и Мэри Энн. Он чувствует, когда мне нужно спрятаться, когда в толпе усиливается моя тревога. И если маме была нужна помощь в воспитании детей, он всегда, без лишних вопросов, принимал участие. Он помог мне заполнить заявление в колледж и написать эссе, сказал, что поддержит меня, какую бы профессию я ни выбрала. И благодаря ему я играю в гольф лучше любой женщины в Стратфорде.

Она замолчала, перечислив его достоинства как замечательного отца так, словно отмечала галочкой в списке, и пока он им соответствовал, не могла утверждать обратное.

– Но, – продолжила Руби Грейс, – иногда мне казалось, что он был молчаливым наблюдателем, а мама заменила обоих родителей. Истинный папин ребенок – этот город и все, что связано с его развитием. Вот куда уходит его время. Вот на что тратится его энергия. – Она усмехнулась. – Ну, на это, а еще на казино или другие азартные игры, в которые ему обманом удается втянуть членов совета.

– И это тебя не беспокоит?

– Нет, – тут же выпалила она и прикусила нижнюю губу. – Я понимаю: когда тебя что-то так страстно увлекает, хочется посвятить этому всю жизнь. Еще он всегда с почтением относился к дедушке и, думаю, хотел занять его место. Вот что делает его по-настоящему счастливым. И я люблю отца, хочу, чтобы он был счастлив. – Руби Грейс снова перевернулась на бок. – Мечтала ли я в детстве, чтобы он чаще проводил со мной время? Конечно. Но я его понимаю. А он понимает меня. Ну, в основном.

– В основном, – задумчиво произнес я. – То есть он, наверное, тоже возражал, что ты вернешься в колледж после свадьбы.

По ее лицу пробежала тень, и я мысленно обругал себя, понимая, что затронул тему, из-за которой она всегда замыкалась в себе и сбегала. Руби Грейс не нравилось обсуждать, что она жертвует своими мечтами ради будущего супруга.

А мне, похоже, больше всего нравилось ее подначивать.

Я удивился, что она не наорала на меня и не велела не лезть в чужое дело, бросившись через весь пляж. Нет, Руби Грейс глубоко вздохнула, посмотрев на одеяло, и снова перевела взгляд на меня.

– Уверена, он точно был бы не в восторге. Но это скорее мамины предрассудки. Она знает, что значит быть женой политика, и не преминула этим со мной поделиться.

– И что для этого нужно?

Она пожала плечами.

– Самоотверженность. Страсть. Любовь и понимание того, что в его жизни я не всегда буду на первом месте. Но отчасти по этой причине меня и привлек Энтони. Он умный, целеустремленный и знает, чего хочет. Это я в нем и люблю.

Чем больше она говорила о нем, тем сильнее сжималось сердце. Впервые я поверил, что она любит его.

И мне было тошно от этого.

– Чудесно, что ты нашла такого мужчину, – наконец ответил я, проглотив гордость, как таблетку с заостренными краями. – Я, правда, так считаю. И не хочу лезть не в свое дело, но мне стало любопытно: поддержал бы он тебя, если бы ты сказала, что хочешь вернуться в колледж или стать волонтером в Амери-Корпусе? Ты могла бы помогать ему и в то же время следовать своей мечте.

Руби Грейс кивнула, но не смотрела мне в глаза.

– Да. Наверное.

– Могу я кое-что спросить?

Снова кивнула.

– Если бы ты могла заглянуть на двадцать лет вперед в самый прекрасный день твоей будущей жизни, каким бы он был?

Она улыбнулась, наконец-то снова на меня посмотрев. В ее глазах виднелось удивление и любопытство, будто я был порученным ей проектом, но она не знала, как к нему подступиться.

– Хм… – снова ложась на спину, сказала Руби Грейс. Она скрестила длинные ноги, сложив руки на голом животе и наблюдая за облаками. – Это было бы воскресенье. Мы вернулись из церкви. На столе был бы накрыт большой вкусный ужин на семью из пятерых человек. Трое моих детей играли бы во дворе, пока я наблюдала за ними с кухни, а сзади ко мне подошел бы супруг, обнял и пригласил на танец.

Я проглотил ком в горле, увидев перед глазами своих родителей. И отметил, что в своем образе она не упомянула имя Энтони.

– А еще? – спросил я.

Она еще сильнее заулыбалась.

– У нас была бы собака – и большая. Такая, которая постоянно пускала бы слюни и, играя с нашими малышами, сбивала их с ног. И у нас был бы загородный дом, но не в классическом южном стиле. Он был бы эклектичным, полным произведений искусства со всего мира, ярких цветов и эпатажного дизайна.

Чем больше она говорила, тем сильнее загоралась этой фантазией.

– Думаю, на заднем дворе я бы хотела сделать большое развлекательное пространство, место для проведения вечеринок и барбекю. А еще хотела бы небольшой огородик, где сама бы выращивала помидоры и кабачки. – Руби Грейс замолчала, и ее улыбка чуть померкла. – У меня была бы благотворительная организация, оказывающая помощь в интересующих меня сферах… может, охрана природы или образование в сельской местности, поддержание качества жизни пожилых или помощь ветеранам в борьбе с психическими заболеваниями. Я бы нашла способ помочь обществу. Спасти кого-нибудь…

Я ухмыльнулся.

– Уверен, это была бы самая продуктивная благотворительная организация в мире. И, наверное, самая известная.

Она перевернулась на бок.

– Почему ты так говоришь?

– Потому что она была бы твоей.

Руби Грейс долго на меня смотрела, будто дожидаясь продолжения, но я не чувствовал в том необходимости. Мне нечего было дополнить. Это она, Руби Грейс, и мы знали: что бы она ни задумала, не только добьется этого, но и установит рекорды.

– Ноа? – прошептала она.

– М?

– Могу я кое-что сказать? Но ты не станешь задавать вопросов, ладно?

Я задумался, но любопытство победило все сомнения.

– Ладно.

Руби Грейс села на колени и заправила волосы за уши. Ее коленки задели мои бедра, поскольку я лежал напротив нее на боку, и между нами были лишь полупустой контейнер с клубникой и две бутылки воды.

Она прикусила щеку, словно сомневалась, что и как сказать, и смотрела на свою руку – ту, что лежала на одеяле всего в паре сантиметров от моей.

– Не знаю, может это глупо… или бессмысленно, но… – Она выдохнула и посмотрела на меня. – Спасибо за то, что поговорил со мной, за то, что был моим другом, хотя вовсе не обязан помогать. – Она насупилась, и ее щеки порозовели. – Я никогда не чувствовала себя такой настоящей, как с тобой.

У меня перехватило дыхание, и я не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть. Ее признание сломило меня окончательно, вселяя надежду и наполняя желанием. Только такой она должна была чувствовать себя с Энтони, поскольку именно он подарил ей кольцо, которое сейчас сверкало на пальце.

Но эти эмоции она испытывала со мной.

Руби Грейс смотрела мне в глаза, подавшись вперед и наклонившись. Она была такой миниатюрной, что даже когда стояла на коленях, а я подпирал голову рукой, мы оказались почти лицом к лицу. Чем ближе она наклонялась, тем отчетливее я видел на ее губах пятна клубничного сока, вдыхал сладкий аромат ее дыхания, когда она приоткрыла губы, видел, как блестят карие глаза на солнце.

В тот момент я понял, что мне нужно придвинуться к ней всего на пару сантиметров, и мы поцелуемся. Понял, что, если протяну руку, запущу пальцы в рыжие волосы и прижму к себе, она поддастся.

Но я этого не сделал.

Я не мог.

Я обещал ей, что мы будет просто дружить. И буду уважать эти границы до тех пор, пока она не перестанет принадлежать другому мужчине.

Пока и правда не станет моей.

– Нужно ехать, – прошептал я, когда ее губы оказались всего в паре сантиметров от моих, и она с трепетом закрыла глаза.

Руби Грейс снова открыла глаза, несколько раз поморгав, а потом отстранилась, прочистив горло, и нервно кивнула.

– Да. Да, наверное, пора.

Но пока не успела встать, я накрыл ее руку ладонью.

Я погладил большим пальцем ее запястье, гладкую ладошку, светлую кожу на пальцах. Я рассчитывал, что прикосновением передам ей то, что не мог высказать вслух.

Я чувствую то же самое.

Я тоже тебя хочу.

Я рядом, когда ты будешь готова.

Я встал, держа ее за руку и помогая подняться, а потом отпустил и снова отошел на безопасное расстояние. Я стал собираться, больше не глянув в ее сторону.

Домой мы ехали молча, и тишину нарушали только тихая мелодия из моего плейлиста и шумящий за окном ветер. Руби Грейс всю дорогу смотрела в окно, и взгляд у нее был отстраненным, а мыслями она витала где-то далеко-далеко.

Я не стал ей мешать.

Когда я въехал на парковку универмага, встав рядом с ее кабриолетом, Руби Грейс наконец пришла в себя.

– Мы сегодня ничего не успели, – сказала она, отстегнув ремень безопасности.

Я ухмыльнулся.

– Но тебе полегчало?

И она снова вздохнула, а лицо озарила искренняя улыбка.

– Да, действительно полегчало, – кивнула она.

– Значит, день прошел не зря.

Солнце уже село, универмаг давно закрылся, и, казалось, что парковку освещают лишь луна и фары моей машины.

Руби Грейс потянулась к дверной ручке, но замерла и посмотрела на меня через плечо.

– Спасибо за сегодняшний день, Ноа.

– Всегда пожалуйста, Длинноногая.

Она покачала головой, толкнув дверь, и вышла. Закрыв ее, оперлась локтями на окно. Ее волосы были растрепаны, кожа покрылась легким загаром, а на лице были довольная, ленивая улыбка.

– До встречи.

Я кивнул.

– До встречи.

Она перестала улыбаться и внимательно посмотрела мне в глаза, будто хотела что-то найти, но, видимо, не нашла, потому что быстро отвела взгляд, скрестила на груди руки и пошла к машине. Сев, Руби Грейс на прощание помахала мне рукой, а потом выехала с парковки, повернув налево к главной дороге, ведущей к дому.

А я продолжал сидеть в машине, держа руки на руле, и смотрел на пассажирское сиденье, чувствуя, что мое сердце осталось с девушкой, которая даже не подозревала, что стала его полноправной хозяйкой.

Глава 13

Руби Грейс

– Да ты бредишь.

Я ухмыльнулась, прижимая телефон к уху, когда в субботу утром собирала все необходимое для украшения стола, которым мы сегодня займемся с Энни. Дополняли образ совместные снимки с Энтони, которые предстояло вставить в рамки одного размера, а также цветы и банки с плавающими свечами.

Нам предстоит много ручной работы.

И, видимо, много болтовни.

– Не может быть, чтобы ты целый день провела в купальнике с Ноа Беккером, и он к тебе не притронулся.

– Ни разу, – заверила я подругу, пряча и свое разочарование. Я закрыла коробку и принялась заполнять следующую. – Энни, он мой друг.

– Друг-жук. Он тебя хочет. И судя по тому, как ты о нем отзываешься, думаю, ты тоже.

– Да я вообще первый раз обсуждаю его с тобой, если не считать случая, когда ты в принудительном порядке оставила меня с ним наедине в «Черной дыре».

– Вот именно. Ничего не рассказываешь, но встречаешься с ним как минимум четыре раза в неделю, и так с самого возвращения в город. Да перед тем, как ты уехала в колледж, вы вообще не общались!

– Общались, – возразила я. – Я сидела за ним в церкви, помнишь?

– Ага. Представляю эти увлекательные беседы девятилетней девчонки и старшеклассника, – невозмутимо заметила она.

Вздохнув, я плюхнулась на кровать и оглядела наполовину упакованные коробки. Не понимаю, почему я пыталась скрыть от Энни свои чувства. Она – моя лучшая подруга. И видела меня насквозь, как медузу.

Но опасно признаваться ей – да кому угодно – в своих чувствах к Ноа.

Исключено.

Если признаюсь, с этим придется что-то делать – например, пожертвовать общением с ним или уйти от Энтони.

Уйти от Энтони я не могла.

Но и отказываться от Ноа не хотела.

Это напоминало сплав по бурной реке. Я была на плоту – замерзшая, мокрая и напуганная. В худшем случае меня сбросят, я ударюсь головой о камень, и жизнь, какой ее знаю, будет закончена. В лучшем случае я доберусь до конца реки.

Все такая же замерзшая и мокрая, но живая.

Я не могла выйти из этой ситуации с легкостью, и самый лучший способ во всем разобраться – вообще не принимать никаких решений.

Мы с Ноа – друзья. И не переходили за грань этой дружбы.

Все хорошо.

– Энни, он просто мой друг, – понизив голос, стала я уверять подругу и саму себя. Мамы и папы не было дома, но Энтони работал в домашнем офисе отца.

Хотя я не сказала ничего такого, чего ему не стоило бы слышать.

Во всяком случае, так я себя убеждала, заговорив еще тише:

– Мы не сделали ничего плохого.

– То, что тебе уже приходится это говорить…

– Знаю, – снова вздохнув, сказала я. – Знаю. Но с ним я чувствую себя… собой. Из-за организации свадьбы лето выдалось очень напряженным, но с ним все кажется проще, легче, терпимее. Нам весело, даже если мы просто пишем мелом на доске дурацкие надписи.

– А с Энтони ты чувствуешь то же?

Я не ответила.

На другом конце раздался протяжный вздох.

– Ладно. Скорее приезжай, и мы все обсудим, хорошо?

– Я бы хотела не это обсуждать, а просто заниматься украшениями для стола.

– Ну, придется делать и то, и другое. Напиши, когда выедешь.

Я застонала.

– Ладно.

– Люблю тебя.

– Я тоже тебя люблю.

– Руби Грейс?

– Да?

Энни помолчала.

– Все будет хорошо. Помнишь?

Я кивнула, стараясь не замечать, что от ее слов к горлу подступил комок.

– Помню, – прошептала я в ответ.

Отложив телефон, я закончила упаковывать элементы для украшений, взяла первую коробку и осторожно стала спускаться. Коробка была тяжелой, и я споткнулась на ступеньке, чуть не рухнув на пол и не выронив хрупкое содержимое.

– Черт, – буркнула я, поставив коробку на перила.

Я стояла посередине между двумя пролетами и не хотела ненароком упасть.

– Энтони? – крикнула я, удерживая коробку. – Ты не мог бы помочь мне с коробками?

Он не ответил.

Я нахмурилась и прикинула, как еще можно решить эту проблему. Мне не хотелось снова подниматься по лестнице, поэтому я оставила коробку на площадке, сбежала по лестнице и пошла в папин кабинет.

– Энтони? – снова окликнула я.

И опять осталась без ответа.

Завернув за угол и направившись по коридору мимо кухни, я услышала его голос.

Ну точно, болтает по телефону.

Я уперлась руками в бока и остановилась в коридоре, обдумывая варианты. Я решила просто выпить стакан сладкого чая и подождать, когда он закончит разговор и поможет мне отнести коробки в машину. Спешить все равно некуда.

Но не успела повернуть к кухне, как услышала свое имя.

– Да, здесь царит сплошная суета, но Руби Грейс отлично со всем справляется. На этой неделе съемочная группа сняла наш ужин, и моя невеста выглядела обворожительно. Она обладает всеми качествами, которые я мечтал видеть в жене.

Я улыбнулась, ощутив прилив любви и вины, прислонилась спиной к стене и прижала руки к груди. Знала, что подслушивать неприлично, но, по правде говоря, мне позарез нужно было услышать от Энтони эти слова.

Нужно было услышать, что я для него значу.

– Пап, знаю. Да. Верно. Ха! Знаю, видел бы ты нас на дегустации виски. Клянусь, этот город живет и дышит этой винокурней.

Я улыбнулась. Да, это он верно сказал про Стратфорд.

– О, поверь, с ее отцом я разберусь. Учитывая, чем мы ему помогаем, сомневаюсь, что ему вообще удастся сделать вид, что он ко мне плохо относится – даже если так и есть, – уже тише сказал Энтони.

Внутри у меня все перевернулось, и я стала тихонечко подбираться поближе.

– Это не единственная причина, пап, – после долгой паузы сказал он. – Нет. Знаю. Я понимаю. Слушай, чтобы пустить ему пыль в глаза, мне просто нужно быть политиком. Мы играем в гольф, болтаем, ходим в казино, обсуждаем, что из-за экстремистов страна катится в пропасть. – Пауза. – Знаю. Я тоже думал, что после он что-то поймет, но… тем не менее. Ее мама чуть более суровая, но я строю из себя этакого джентльмена, и она на это ведется. Нужно просто пару раз открыть ей двери и называть «мэм», и она будет сиять, как рождественская елка.

Пауза.

Энтони громко вздохнул.

– Пап, поверь, я все понимаю. Я знаю, что они не сов-сем вписываются в наши представления об идеальных родственниках жены. Они деревенщины, но вертятся в политических кругах, пусть и в небольших. Ты ведь сам этого хотел. Фамилия Барнеттов известна в этом городе, а в биографии Руби Грейс нет ни единого пятнышка, которое могло бы всплыть и подгадить нам выборы. У нее идеальная репутация. Она ведет себя с достоинством. И у нее нет амбиций. – Он снова замолчал. – А еще она хорошенькая, и это прекрасный бонус.

Он снова хохотнул.

А я снова ощутила, как подкатила к горлу тошнота.

– Мать отлично ее выдрессировала на роль идеальной жены политика, – продолжил он. – Ее семья – не совсем тот идеальный образ, который мы себе представляли, но они очень уважаемы. И у них прекрасная репутация. Мы должны сыграть для них роль, как и нам нужно, чтобы свою роль сыграла Руби Грейс.

Я прикусила губу, чтобы сдержать слезы. Меня охватило смятение, перемешанное с ощущением, будто меня предали. Я ничего – решительно ничего – не понимала. Энтони любил меня. И любил мою семью.

О какой роли в нашей жизни он говорил?

И какую роль в его жизни должна сыграть я?

Нет, Энтони не мог так сказать. Он бы не стал говорить обо мне в подобной манере. Это недоразумение.

Я хотела убедиться в этом, пытаясь не дышать часто, и стояла в коридоре, прижавшись к холодной стене.

Но не смогла врать самой себе, ведь услышала достаточно, чтобы узнать правду.

– Пап, мы всегда это планировали, – сказал Энтони. – Она идеальна.

Молчание.

– Знаю, – сказал Энтони. – Думаю, Руби Грейс с радостью займется общественными проектами. Это сослужит пользу предвыборной кампании. И, слушай. – Он заговорил еще тише: – Если она увязнет во всем этом, то у меня появится куча свободного времени, чтобы немного развлечься на стороне… если ты понимаешь, о чем я.

Он от души расхохотался, и из коридора я услышала зычный смех его отца.

Отца, который в первую нашу встречу поцеловал мою руку и сказал, как я красива и умна, и как несказанно повезло Энтони, что я выбрала его.

И все это было притворством.

Ложью.

«Мы должны сыграть для них роль, как и нам нужно, чтобы свою роль сыграла Руби Грейс».

Из горла неожиданно вырвался всхлип, и я зажала рот рукой, зажмурившись, чтобы не дать слезам пролиться.

– Пап, мне пора – по-моему, она спустилась. – Смешок. – Ладно, позвоню потом и обсудим речь.

Мне нужно было уйти. Нужно было убраться подальше от папиного кабинета, от Энтони, от этого дома и всего города. Но я не могла пошевелиться. Деревянный пол превратился в зыбучий песок, который не давал мне ступить ни шагу.

Энтони вздохнул, вышел из кабинета, проведя рукой по волосам, и остановился. В его глазах вспыхнул огонек, когда он меня заметил.

– А вот и моя прекрасная невеста. Я как раз шел тебя проведать, – улыбнулся он, притянул мое оцепеневшее тело к себе и поцеловал в лоб. – Тебе нужна помощь?

Я не могла говорить.

Просто смотрела на него, в карие глаза, в которые на протяжении последнего года глядела часами. Смотрела на его идеальные светлые волосы, на идеальное тело, идеальный подбородок, как у Супермена.

А вот она я, идеальная покорная невеста.

Энтони нахмурился, внимательно на меня посмотрев.

– Детка? Ты в порядке?

От этого прозвища внутри снова все перевернулось, и я, поморгав, стала приходить в себя.

– В полном. Только чуть не упала, пытаясь отнести вниз коробки с украшениями. Не поможешь?

Энтони улыбнулся, взяв меня за подбородок, и поцеловал в нос.

– Конечно, моя маленькая мисс «сделаю-все-сама». Надо было сразу попросить.

Я выдавила самую лучезарную улыбку, на которую была способна, и высвободилась из его объятий.

– Одна осталась на лестнице. В комнате еще три. Отнесешь в машину, да? У меня немного кружится голова, выпью пока воды.

Энтони убрал волосы от моего лица, продолжая глупо и сочувственно улыбаться.

– Конечно. Выпей воды и отдохни. Я скоро.

Он проводил меня на кухню, налив стакан воды, и поднялся по лестнице, чтобы забрать первую коробку. Как только он ушел, я впервые вдохнула, залпом выпив всю воду, и снова наполнила стакан.

Голова кружилась, сердце бешено стучало, грудная клетка сдавливала легкие. С каждой секундой руки дрожали сильнее, а слезы, которые удавалось сдерживать, снова и снова наполняли глаза. Я едва успевала моргать, чтобы их смахнуть.

– Готово, – вернувшись на кухню, сказал Энтони.

Я даже не осознавала, сколько прошло времени. Все было как во сне.

– Хочешь, поеду с тобой и помогу? Оторвусь немного от работы. Сегодня все же суббота.

– Нет, – быстро сказала я.

Энтони нахмурился.

Я сглотнула, покачав головой, снова заставила себя улыбнуться и положила ему на грудь руки. Мне хотелось ударить Энтони, наорать на него, плакать, выгнать из дома и швырнуть в лицо кольцо.

Но даже в таком безумном состоянии я знала, что этого делать не стоит.

Мне нужно время. Нужно место, чтобы все обдумать, переварить и решить, как поступить.

Мне нужен был человек, которому я доверяла.

– Извини, – улыбаясь, ответила я. – Просто после возвращения домой я так редко вижусь с Энни – она ждет ребенка, а я занимаюсь организацией свадьбы. Хотим посидеть женской компанией.

Энтони понимающе улыбнулся.

– Конечно. Но постарайтесь не попадать в неприятности, ладно?

Я неуверенно улыбнулась, но старалась держаться. Когда Энтони наклонился, чтобы поцеловать меня, я закрыла глаза, пытаясь подавить тошноту. Я повернула голову, подставив для поцелуя щеку, и он нежно ее поцеловал, а потом, продолжая держать в объятиях, отстранился.

– До вечера?

Я кивнула.

– Ага.

Как только он убрал руки, я схватила с кухонного стола сумочку и кинулась к двери. Почти бегом прошла к машине, трясущимися руками потянула за ручку и села. Когда я включила зажигание, двигатель взревел, и я сдала назад, отчего гравий полетел в разные стороны. Я развернулась и помчалась по старой грунтовой дороге.

Сердце гулко билось в груди, ускоряясь с каждым метром, на который я удалялась от Энтони. В глазах стояли слезы, которые больше не получалось сдерживать. Горячие и жгучие, они потекли по щекам, а я, крепко сжимая руль, чувствовала, как к горлу снова подкатывает тошнота.

На полпути к Мэйн-стрит я притормозила, пытаясь успокоиться, пока у меня снова не началась паническая атака.

Мне нужно дышать. Нужны объяснения. Нужен человек, который обнимет меня и скажет, что все будет хорошо.

Мне нужно к Ноа.

Эта мысль пришла в голову так же неожиданно и быстро, как и все случившееся за сегодняшний день, но не вызвала паники. Наоборот, осознав это, я ощутила спокойствие, которое накрыло шелковистой пеленой уверенности.

Сердце замедлило ритм.

Дыхание стало ровным.

Руки перестали дрожать, слезы на щеках высохли.

Я долго просидела в машине, положив руки на руль, и смотрела на клубящуюся пыль Мэйн-стрит.

А потом выудила из сумки телефон и написала Энни.

«Мама скинула на меня кое-какие дела, поэтому придется перенести наше очень веселое мероприятие. Увидимся завтра в церкви».

Отправив сообщение, я выключила телефон, завела машину и помчалась на другой конец города.

* * *

Ноа

– Минуту! – крикнул я из ванной, чертыхаясь под нос из-за того, что пришлось вылезти из душа, и сдернул с крючка полотенце. Я задумался, может, вообще забить и не открывать, потому как был практически уверен, что мне сейчас начнут впаривать какой-нибудь товар или уговаривать сменить религию. Но был шанс, что пришел кто-то из братьев или мама, поскольку они частенько любили заскакивать без предупреждения.

В дверь снова постучали, уже немного громче, и я схватил с кровати треники.

– Да иду я, иду! Не суетитесь!

Я забурчал и надел первую попавшуюся в шкафу белую футболку, хотя еще был немного мокрым. Одевшись, подлетел к двери и почувствовал еще большую досаду, когда снова раздался стук. Я нахмурился, сердито задышав, и приготовился высказать стоявшему за дверью все, что о нем думаю, если это, конечно, не мама.

Когда я распахнул дверь и увидел на своем крыльце Руби Грейс, всю мою досаду как рукой сняло.

И это чувство тут же сменилось самым сильным стремлением защитить ее от всего.

Впервые с нашей встречи ее огненно-рыжие волосы были собраны в неряшливый пучок, из-под резинки выбились прядки, обрамляя вытянувшееся, измученное лицо. Ее глаза были опухшими и красными, тушь под ними размазалась, а нижняя губа задрожала, когда Руби Грейс на меня посмотрела.

Она выглядела такой хрупкой: руки сложены на груди, плечи опущены, голова поникла.

Кто-то ее обидел.

Я сглотнул, прижав кулаки к телу, и медленно открыл разделявшую нас сетчатую дверь. Я ни слова не произнес, когда Руби Грейс вошла в дом, сразу же закрыл за ней обе двери и обхватил руками так, словно мог уберечь от всего и всех, кто попытается причинить ей боль.

Руби Грейс рухнула мне на грудь и уткнулась в нее лицом, тихонько всхлипывая, вцепившись руками в ткань на животе. Она притянула меня к себе, пытаясь слиться, и я крепко обнял ее, положив одну руку на затылок. Зарылся пальцами в ее волосах, прижал к себе, поцеловав в макушку, и с трудом выдохнул, стараясь успокоиться.

– Все хорошо, – заверил я Руби Грейс, хоть и не знал, что ее расстроило. – Я рядом. Я с тобой.

От этих слов она заплакала еще сильнее и потянула меня за футболку так, будто хотела, чтобы я оказался еще ближе. Между нашими телами не было ни одного свободного миллиметра, но я все равно попытался. Я усилил хватку, несколько раз подышав через нос, чтобы успокоиться, а потом осторожно выдохнул, дав ей сделать то же самое.

Казалось, мы простояли так несколько часов: Руби Грейс находилась в моих объятиях, а я легонько ее покачивал. С каждой минутой всхлипы становились тише, дыхание выравнивалось, и, наконец, она прижала руки к моей груди и, подняв голову, посмотрела на меня.

Безутешными, блестящими от слез, до боли красивыми золотистыми глазами.

– Извини, – прошептала она, и у нее задрожала нижняя губа. – Я… я не знала, куда еще пойти.

Я провел большими пальцами по ее щекам, вытирая дорожки слез, и обхватил лицо ладонями.

– Никогда не извиняйся за то, что приходишь ко мне. Никогда. Несмотря ни на что.

Она закрыла глаза и, снова заплакав, уткнулась в мою грудь.

Меня мучали вопросы – если конкретно, кого, черт возьми, убивать, – но я понимал, что Руби Грейс поделится случившимся, когда будет готова. Потому обнял ее, повел к дивану и усадил рядом с собой. Она свернулась калачиком у меня на коленях, и я накрыл нас одеялом, нежно покачивая ее в объятиях, пока она снова не успокоилась.

– Принести воды? – спустя несколько минут спросил я.

Она кивнула, всхлипнув, вытерла нос тыльной стороной запястья и слезла с меня. Я сжал ее колено, а потом встал и направился на кухню.

Стоило мне остаться одному, я выдохнул, чтобы успокоиться ради себя же, и хрустнул шеей. Я обладал дурной привычкой делать поспешные выводы, позволяя гневу захлестывать меня. Знаю, потребуется вся выдержка, чтобы оставаться спокойным, хладнокровным и собранным, когда Руби Грейс все же поделится, что с ней случилось.

Но я знал, что если ее обидел Энтони, если он изменил или разбил сердце, то сохранить спокойствие будет невозможно.

Я вернулся в гостиную с двумя стаканами воды. Руби Грейс сидела там же, где я ее оставил, и смотрела на журнальный столик пустым, отрешенным взглядом.

– Держи, – прошептал я, протянув стакан, и поставил второй на стол. Она обхватила стакан руками, сделала небольшой глоток и поставила на колени, устремив взгляд на воду.

– Энтони не любит меня, – прошептала она, и на лице не промелькнуло ни единой эмоции.

Я не знал, что ответить. Мне хотелось сказать: «Черт, да я и так это знал и пытался тебе намекнуть». Но я понимал: до этой минуты она неспроста считала, что он ее любит.

– Неправда, – наконец выдал я, мысленно закатив глаза.

– Нет, – покачав головой, сказала Руби Грейс. – Правда. Я слышала, как он…

Я нахмурился, ничего не понимая.

Она закрыла глаза, сделав глубокий вдох, и снова заговорила:

– Он разговаривал по телефону со своим отцом и не знал, что я подслушиваю. И он… он сказал обо мне, о моей семье столько ужасных слов.

У меня перехватило дыхание, и я потянулся за стаканом воды, сделал глоток, чтобы остыть, и ответил:

– Что он сказал?

– Что я отлично вписываюсь в их план. Что я хорошенькая, и у меня нет амбиций, а еще меня выдрессировали для того, чтобы я стала женой политика. – Руби Грейс фыркнула, посмотрев в потолок, и поджала губы. – Он хочет жениться на мне не потому, что любит, а потому что я подхожу на роль его жены. – Она снова закрыла глаза. – Я пешка в игре, о которой даже не подозревала.

– Ох, зря он так сказал.

Руби Грейс недоуменно нахмурилась и посмотрела мне в глаза.

– Что?

Я сжал челюсти и прижал к телу кулаки.

– Пожалуйста, скажи, что он этого не говорил, чтобы я не садился в свой пикап, не ехал через весь город, чтобы набить ему морду так, что родная мать не узнает.

– Ноа, – охнула Руби Грейс и протянула ко мне руку. – Не надо, пожалуйста. Не бей его. – Она сглотнула. – Не оставляй меня.

Я выдохнул через нос, как дракон, а взгляд заволокло черной пеленой. Этот сукин сын с самого начала ее не заслуживал, а теперь…

Теперь он вообще не имел права дышать.

– Пожалуйста, – снова попросила Руби Грейс и придвинулась ко мне. Она поставила стакан на столик, наклонилась ко мне, обхватив хрупкими руками за пояс, и положила голову на грудь. – Пожалуйста.

Я снова выдохнул, уже медленнее, и тоже ее обнял. Больше всего на свете мне хотелось поехать на другой конец города и врезать этому ублюдку, потому что он давно напрашивался.

Но еще сильнее хотелось обнимать Руби Грейс и помочь ей прийти в себя, быть тем, кто покажет: то, как поступил Энтони, не определяет ее истинной натуры.

– Чувствую себя такой дурой, – спустя время сказала она, не поднимая с моей груди головы. – Я думала, что сорвала джекпот. У меня был идеальный парень, идеальное кольцо, идеальное будущее. Ради него я была не против пожертвовать своими мечтами, поскольку знала, что он меня любит. Я знала, что стану его партнером, буду поддержкой, и в будущем он обратит внимание на мои желания. – Она замолчала. – Я думала, что нашла отношения, как у моих родителей. А я всегда об этом мечтала.

Сердце разбилось в ответ на ее признание, потому что мне прекрасно знакомо это чувство. Руби Грейс видела, как ее родители любили друг друга, а я видел то же самое у своих, и потому так мы представляли и свое будущее.

А теперь ее идеальная картинка разбилась вдребезги.

Я приподнял ее подбородок и посмотрел в глаза.

– Он идиот, – просто заявил я. – И я знаю, что эти слова не исправят ситуацию. Наверное, и лучше тебе от них не станет. Но это так. И он пожалеет о том дне, когда тебя потерял. Пожалеет, что не ценил то, что у него было.

Она вздохнула, прильнув к моей руке.

– Сомневаюсь, что его вообще это волнует. Просто найдет другую, которая сыграет эту роль, и он все равно выставит свою кандидатуру.

– О, его будет это волновать, – пообещал я. – Уж поверь. И он пожалеет об этом. Любой мужчина, которого бы ты полюбила, локти бы кусал до конца своих дней, если бы так облажался.

Слова повисли в воздухе, и между нами воцарилась тишина. Руби Грейс смотрела мне в глаза.

– Даже не знаю, как маме рассказать, – наконец произнесла она, и ее глаза снова наполнились слезами. – Это разобьет ей сердце.

– Она поймет. Она любит тебя.

Руби Грейс покачала головой, испустив долгий, тяжелый вздох.

– Все будут это обсуждать, Ноа. Все. Всегда.

– И пусть. Они не знают ни тебя, ни ситуацию, и их суждения не влияют на то, кто ты есть. – Я выдержал ее взгляд и провел большим пальцем по ее подбородку. – Ты меня слышишь? Их мнение о тебе вовсе не равняется тому, что ты есть на самом деле. У них нет такой власти над тобой. – Я ухмыльнулся. – К тому же, кто-то в городе обязательно напортачит, и они перекинутся на него. Предоставь это мне и братьям. Мы этим всю жизнь занимаемся.

Она хихикнула, но быстро замолкла, и ее снова захлестнула печаль.

– Чувствую себя идиоткой.

– Нет, это он идиот, – заверил я, заглянув в глаза. – Ты сама заботливая, любящая, преданная, умная и шикарная женщина, которую я знаю. Ты несешь себя с уверенностью, какой нет ни у кого в этом городе, ничего не ждешь взамен, а еще ты очень смелая. – Я покачал головой. – Чертовски смелая.

Ее взгляд смягчился, и она снова зашептала:

– Ни в одном из этих пунктов ты не упомянул, как я выгляжу.

– Ты прекрасна, – невозмутимо ответил я. – Но не твоя красота делает тебя женщиной, которую я… – Я сглотнул, почувствовав, как сдавило горло под ее пристальным взглядом. – Не это делает тебя такой, какая ты есть. Ты – это не только твои глаза, волосы, алые, как клубничный смузи, губы и длинные стройные ноги. Руби Грейс, тебе суждено стать не марионеткой в политической игре какого-нибудь мужчины. Тебе суждено стать для него всем миром.

Руби Грейс провела взглядом по моему лицу, словно впервые увидела.

И, возможно, так оно и было.

– Мне нравится, как ты меня видишь, – прошептала она.

Я сглотнул, и сердце забилось быстрее, когда она наклонилась, сжав кулачками мою футболку, и опустила взгляд на губы.

– Просто глаза так тебя видят.

– Нет, – возразила она. Ее губы застыли в паре сантиметров от моих, и я почувствовал сладкое дыхание. – Нет, ты видишь меня душой. – Она сглотнула, посмотрев мне в глаза, а потом снова опустила взгляд на рот. – А я чувствую тебя своей.

Сперва она коснулась моих губ робким и легким, как перышко, поцелуем. Мы оба прерывисто вздохнули. Я ощутил это еле улавливаемое, почти несущественное прикосновение всем своим естеством. По телу пробежали мурашки, наши губы соприкоснулись, а дыхание стало тяжелым.

От желания.

Я запустил руки ей в волосы и притянул к себе, завладев губами так, словно их никогда не касался другой мужчина.

Руби Грейс застонала, прильнув ко мне, когда я усилил поцелуй, прижимаясь горячими губами. Она вцепилась в мою футболку, а потом отпустила ее и скользнула ладошками под ткань, провела ими по животу. Я вздрогнул от прикосновения, тоже простонал и притянул к себе еще ближе.

Я почувствовал себя глупцом из-за того, что думал, будто могу познать, постичь, каково это – целовать ее и обнимать.

Поцелуй с Руби Грейс не был похож на поцелуй с обычной девушкой. Я как будто целовал королевскую особу, богиню; будто был избран небесами и готовился навсегда отдать свое сердце взамен на одно это чувственное, изумительное мгновение.

Я отдался этому мгновению, этой жертве, блуждая руками по ее телу. Наслаждался прикосновением губ, пробовал ее сладкий вкус. Я резко притянул ее к себе, и Руби Грейс забралась на меня.

Но когда она разгоряченная опустилась на мой стояк, я прикусил ее нижнюю губу, со стоном втянув воздух, и выпустил с таким тяжелым вздохом, будто меня утянуло обратно на Землю и я рухнул на спину.

– Прекрати, – прижавшись к ее лбу, выдохнул я.

Руби Грейс шумно дышала, открыв рот, не вынимая руки из-под моей футболки.

Я сглотнул.

– Я не хочу.

От моих слов у нее вытянулось лицо, и она отстранилась, хмуро посмотрев на меня.

– Не так, – пояснил я. Потянулся к ее рукам под моей футболкой, взял их в свои и поднес пальцы к губам. – Я мечтал тебя поцеловать с того дня, когда ты пришла на винокурню, Руби Грейс. И я совру, если скажу, что ни разу не думал о большем. Но я… не могу. Не сейчас. Не тогда, когда тебя обидел другой мужчина.

Ее лицо исказилось от боли, а я пожалел, что вообще открыл дверь. Я знал подобную боль отказа. И, господи, меня разрывало из-за того, что за это ответственен я.

Но я не мог лгать ни себе, ни ей. Я хотел ее больше, чем мог выразить словами, но это не отменяло того, что у нее на пальце по-прежнему было кольцо от другого мужчины.

Я ждал, что она начнет ругаться, залепит мне пощечину, сползет с моих колен и хлопнет у меня перед носом дверью, выбежав из дома и, возможно, из моей жизни.

Но она с облегчением вздохнула, расправив плечи и сжав мои руки.

– Сегодняшний вечер не имеет к Энтони никакого отношения, и ты это знаешь, – прошептала она.

Сердце в груди застучало, как топот копыт – громко, сильно, уверенно и мощно.

– Мы оба это знали, – продолжила она. – И я пыталась подавить это чувство, пыталась убедить, что неправильно так чувствовать себя рядом с тобой. – Она покачала головой. – Но это чувство настоящее. Я лишь жалею, что мне потребовалось слишком много времени, чтобы наконец признаться в этом самой себе.

Я заглянул ей в глаза и, увидев в них одну только искренность, не знал, чего мне хочется сильнее: подпрыгнуть и вскинуть кулак или прижаться к ней и, черт возьми, разрыдаться.

Потому что здесь и сейчас, сидя обычным летним субботним днем на своем диване в Стратфорде, штате Теннесси, я почувствовал все и понял.

Кольцо у нее на пальце больше меня не волнует.

Она моя.

А я – ее.

Будто желая донести эту мысль, она, не сводя с меня взгляда, наклонилась, сняла с пальца кольцо и положила его на журнальный столик, после чего снова просунула руки мне под футболку.

– А теперь, – сказала она, двигая бедрами так, что у меня перехватило дыхание, – я попрошу тебя еще раз меня поцеловать, Ноа Беккер, и повторять дважды не буду.

Я набросился на нее с поцелуем еще до того, как она успела закончить предложение.

Глава 14

Руби Грейс

Темно.

Вокруг было темно.

За окном сияло солнце, даря Теннесси еще один яркий летний день. Но в спальне Ноа, куда он медленно, шаг за шагом, заводил меня и целовал, было совсем темно.

Темные стены. Темное одеяло. Темные шторы на окнах, не пропускающие солнечный свет. Касания вслепую – губ, шеи, рук – и вздохи. Темные замыслы, темные обещания, ожидающие своего исполнения.

Я касаюсь его темных волос, а в его руках – мое темное сердце.

Обнимая меня, он был всего лишь тенью, а его поцелуи ощущались как сладостная, нежная летняя полночь на тропическом острове.

Я не осознавала, что поцелуй может быть похож на отпуск.

Не осознавала, что человек может дарить чувство дома.

– Как же давно я хотел тебя поцеловать, – выдохнул Ноа напротив моих губ, прервав поцелуй, чтобы прошептать эти слова, а потом снова завладел моим ртом. – И теперь сомневаюсь, что смогу когда-нибудь остановиться.

Мы судорожно, поверхностно глотали ртом воздух. Мое тело не знало, как реагировать на прикосновение других рук, губ, языка, реагировать на новые ощущения. В эту минуту не хотелось думать о другом мужчине, но я ничего не могла с собой поделать. Потому что вспомнила первый поцелуй с Энтони.

Он был совсем не похож на этот.

Ноа обхватил руками мое лицо, словно я была сокровищем, за которым он гонялся по всему свету и наконец отыскал. Он осыпал меня поцелуями, а потом прижал к себе и замедлился, лаская мои губы страстными, но нежными прикосновениями. Ноа скользнул языком мне в рот, пробуя на вкус, а потом прикусил нижнюю губу и отпустил ее со стоном, который я прочувствовала всем телом, вплоть до кончиков пальцев.

Это был не просто поцелуй.

Это был сон, фантазия – и я поддалась этому до невозможности реальному мгновению каждой клеточкой.

Ноа продолжал заводить меня в комнату, положив руки на поясницу, а когда я уперлась в край кровати, остановился, уверенно меня удержав.

– Руби Грейс, – прошептал он и, не успела я ответить, снова поцеловал.

– Да, – еле слышно выдохнула я в ответ.

– Можно я сниму с тебя это платье?

– Да.

Слово сорвалось с губ страстным вздохом, и Ноа провел кончиками пальцев по моим рукам, опустив их на талию, и стиснул в кулаках ткань платья. Он еще сильнее впился в мой рот, охнув в страстном поцелуе, а потом отодвинулся и стянул с меня платье через голову.

Я стояла с поднятыми руками, когда Ноа откинул его куда-то себе за спину и потянулся наверх, переплетая наши пальцы. Он снова меня поцеловал, соприкасаясь кончиками пальцев, и то, что его руки проделывали с моими, было гораздо чувственнее самого поцелуя, ощущения его футболки на моем полуобнаженном теле и эрекции, определяемой под тканью черных спортивных штанов.

Я не просила снять с себя одежду. Нет, я вела руками вдоль его тела, а он не отпускал мои ладони, пока я не просунула пальцы между нами. Ноа положил ладони на мою талию, а я запустила пальцы под резинку его штанов. Провела кончиками от таза до бедра и застонала, поняв, что на нем нет белья.

– Ты застала меня врасплох, – ухмыльнувшись, произнес он. – Не успел надеть белье.

– Оно бы только помешало, – прошептала я, а потом взялась за край его футболки и потянула.

Ноа поднял руки, позволив его раздеть, а потом завел их мне за спину и расстегнул лифчик.

Я резко вздохнула, когда он спустил бретельки по моим плечам. Когда ткань заскользила по коже, я покрылась мурашками. Ноа стянул лифчик и уронил его на пол между нами, один короткий миг посмотрел на мою обнаженную грудь, а потом заглянул мне прямо в глаза, и я увидела, как у него дернулся кадык.

И Ноа прильнул к моим губам.

Когда он снова повел назад, у меня подкосились ноги, и я упала на простыни. Увлекая к кровати, Ноа ни на секунду не оторвался от губ, а теперь завис надо мной, устраиваясь между ногами. Я вздохнула, когда сосков коснулась его теплая грудь, и жар наших тел соединился. Между нами оставались только его спортивные штаны и мои крошечные стринги.

Ноа отстранился, привстав на локтях, и обвел взглядом мои глаза, волосы, каждый сантиметр лица. Он словно проводил линии между моими веснушками – сначала глазами, а затем нежным прикосновением кончика пальца.

– Боже, Руби Грейс, – покачав головой, прошептал он. – Что ты со мной творишь? Я словно околдован тобой.

Я ухмыльнулась и прижалась к нему бедрами.

– Самый главный вопрос заключается в том, что потом?

Ноа застонал от соприкосновения, прикусил нижнюю губу и крепко поцеловал меня, а потом снова отстранился, немного сместившись и осыпая поцелуями мою ключицу.

– Ты ничего не станешь со мной делать. Пока нет. Не раньше, чем я получу свое.

Я почти хихикнула в ответ, но смешок застрял в горле. Резко охнула, когда Ноа поцеловал мой чувствительный сосок. Он нежно его пососал, провел языком по сморщенному кончику, а потом передвинулся к другому. Ноа гладил ладонями грудь и жадно ласкал, словно я была самым сладким десертом.

А потом он спустился вниз.

Он блуждал губами по моим впадинкам и округлостям, как затерявшийся путник, скользнул вдоль живота, прошелся языком по веснушкам между бедер и оперся на локти. Ноа посмотрел на меня потемневшим страстным взглядом, и я застыла в плену этого греховного взора. Он опустился и оставил легкий, как перышко, поцелуй по центру моих влажных трусиков.

Я застонала, изогнувшись на кровати и стиснув кулаками простынь. Когда Ноа просунул пальцы под полоски стрингов и медленно спустил их по бедрам, я завороженно наблюдала и с восхищением отметила, что его глаза потемнели еще сильнее, когда я осталась совсем обнаженной.

Никто и никогда не оказывался так близко к моей вагине.

Энтони никогда не ласкал меня ртом, а в романтических фильмах, которые заставляла смотреть Бетти, такие сцены встречались. Но, стянув с моих лодыжек трусики и сбросив их с кровати, Ноа сразу же провел языком по внутренней поверхности бедер, а потом прижался губами к тому же месту.

Но теперь нас больше ничего не разделяло.

Каждая частичка моего тела затрепетала от этого теплого поцелуя и еще сильнее – от его окончания. Я снова стиснула руками простыни, словно они могли удержать, словно могли каким-то образом унять мою тревогу.

– Ты дрожишь, Длинноногая, – прошептал Ноа там, где только что поцеловал. Его дыхание было горячим и влажным, и по моему телу снова пробежали мурашки.

– Я так нервничаю, что, кажется, вот-вот рухну в обморок, – не подумав, ляпнула я.

Ноа рассмеялся и отодвинулся, смотря на меня сверху вниз.

– Почему ты нервничаешь? Это всего лишь я. Это просто мы.

– Знаю, – сказала я, приподнявшись на локтях и встретившись с ним взглядом. – Просто… Я никогда… – Я вообще не хотела произносить это вслух, потому просто кивнула ему, застывшему между ног. – Ну ты понял.

Его лицо тут же стало серьезным.

– Мужчина никогда не ласкал твою киску?

От этого слова я вся зарделась.

И чего я веду себя, как малолетка?

– Никогда, – вроде сказала я. Я даже не была уверена, что шевелю губами и издаю какие-то звуки.

– Даже твой жених?

Я покачала головой.

На мгновение в его глазах вспыхнул гнев, и он снова покачал головой. На скулах заиграли желваки, а потом Ноа протяжно вздохнул и посмотрел мне в глаза.

– Ну, это еще раз доказывает, что он хренов идиот. И теперь я повернут на желании ласкать твою киску, пока ты не испытаешь лучший оргазм в своей жизни, черт меня подери.

Я сглотнула и резко побледнела, зажав в кулачках простыни. Ноа взглянул на мои руки, и на его чертовски красивом лице появилась коварная улыбка.

– Держись покрепче.

Больше не дразня, он без единого предупреждения припал ко мне ртом.

Обхватил губами клитор, обвел чувствительный бугорок языком, после чего начал водить им медленно и долго.

Я рухнула на кровать, задрожав от ласк, что дарил его умелый язык. Я совершенно не понимала, что он делает, но как только чувствовала, что привыкла к ощущениям, Ноа начинал прикусывать клитор, задавал языком новый ритм или проводил им между складочек, а потом возвращался к клитору.

Каждая секунда дарила новое ощущение, новый повод дрожать от удовольствия и ловить ртом воздух.

– Ага, – сказал Ноа, поцеловав внутреннюю поверхность моего бедра, и провел рукой вверх по колену. – Он херов идиот. Потому что у тебя самая сладкая киска на свете, Руби Грейс.

Я даже не успела покраснеть, застонать или прикусить губу, потому что на следующем вдохе он полностью, до костяшки, ввел в меня палец.

Я была такой влажной, что это не составило ему труда, но все равно почувствовала, как он растягивает меня. Я застонала, откинув голову на подушку, и отпустила простыни, чтобы схватиться за изголовье. Мне нужно было замедлиться, нужно было за что-то держаться. Нужно, чтобы что-то сейчас помешало улететь в иную вселенную от ощущения, как Ноа ласкает меня языком и пальцем.

В голове проносились тысяча мыслей в секунду, пока Ноа ласкал меня между ног. Я никогда не чувствовала себя такой желанной, такой обожаемой. Эти нереальные ощущения вдруг стали самым знаменательным событием в моей жизни, и я наслаждалась ими, вспоминая каждое мгновение, когда мне хотелось прикоснуться к Ноа или поцеловать, а потом я напоминала себе, что это уже происходит. Этот момент уже настал.

Ноа Беккер уткнулся лицом между моих ног, а я была похожа на пленницу, добровольно сдавшуюся и готовую к любым последствиям.

Все это неважно. Все это не имело значения.

Только этот мужчина и это мгновение.

По ощущениям Ноа провел между моих бедер несколько часов. Я была в этом уверена. Иначе быть не может. Подготовив меня, он ввел еще один палец, кружа языком иначе, и согнул пальцы. Когда он еще раз щелкнул языком, я почувствовала, будто в моем теле разгорается медленно тлеющий уголек, который тут же вспыхнул пламенем.

– Ноа, – выдохнула я, сердце бешено стучало, ноги дрожали. – О, Боже. Ноа. Ноа.

Свободной рукой он подхватил меня под попу и еще сильнее притянул к себе, а другой рукой творил волшебство. И когда он стал обводить клитор языком еще быстрее и быстрее, даря столь нужные ощущения, я улетела окончательно.

К черту простыни и изголовье. Я улетела в атмосферу, горя каждой частичкой тела. Перед глазами вспыхивали звезды, пока я опускалась в темноту и задыхалась от новой волны оргазма, дарящей истинную эйфорию.

Я плыла в воздухе.

Я парила.

Я была никем и вместе с тем всем, чем хотела стать.

Сердце громко стучало в груди, а я шумно и тяжело дышала, когда Ноа медленно пополз наверх, оставляя на ходу дорожки поцелуев. Снова устроившись между моими уже уставшими ногами, он ухмыльнулся, убрал от лица спутанные волосы и поцеловал.

Я почувствовала на его губах свой терпкий и сладкий вкус.

– Было горячо, – сказал он, и от его слов я вспыхнула. – Ты горяча.

– Ноа, – прошептала я, запустив пальцы ему в волосы и притянув к себе. Я целовала его долго, крепко и неистово, словно этот поцелуй дарил мне возможность дышать. – Я хочу ощутить тебя в себе.

Он прерывисто выдохнул и прижался своим лбом к моему.

– Уверена?

Я кивнула, снова прижимая его к себе и впиваясь ногтями в спину, в волосы и во все, за что могла ухватиться, пока он не отодвинулся и не встал у края кровати. Ноа не сводил с меня взора, тяжело дыша, и протянул руку к резинке штанов. Он наклонился, одним движением стянув их, а когда выпрямился, я не смогла дышать.

Открыв рот, я просто смотрела. Сердце остановилось, как и легкие, а потом резко ожило.

Господи.

Когда Ноа лежал на мне, я чувствовала его эрекцию, но даже это не могло подготовить меня к тому, что я увидела сейчас.

– Не бойся, – сказал он и шагнул ко мне. На его лице отразилось волнение. Ноа держал руку на твердом и огромном члене, провел по нему ладонью несколько раз, а потом обогнул кровать и сел рядом со мной.

Он прислонился спиной к изголовью кровати, вытянув ноги, и я тоже подвинулась, прижавшись к спинке.

Ноа водил рукой вверх-вниз и с волнением наблюдал за выражением моего лица.

Я не могла оторвать взгляд от чудища между его ног.

– Иди сюда, – низким и хриплым голосом сказал Ноа. Он потянулся к моей руке и, когда мы соприкоснулись кончиками пальцев, посмотрел в глаза и положил руку на член.

От моего прикосновения он прикрыл глаза, а у меня снова отвисла челюсть.

Я медленно и осторожно обхватила его рукой и провела ею вниз до самого основания, а потом снова наверх.

Ноа резко вздохнул и отпустил мою руку, потянувшись к бедру. Он позволял мне исследовать его, позволял нежно и медленно ласкать, и от каждого движения член становился более каменным.

Я хотела ощутить его в своем теле.

Я знала, что будет больно. Знала, что, скорее всего, не готова принять его полностью. Но хотела попробовать. Мне нужно было узнать, что я почувствую, установив с ним подобную связь – когда между нами не останется ничего, кроме одного безмятежного единения.

Я сглотнула комок в горле, убрав руку с его члена, и Ноа приоткрыл глаза. Он смотрел пылким взглядом, когда я забралась на него, держась за изголовье кровати, и опустилась.

Его толстый член скользнул между моих половых губ, и я задвигала бедрами, прижимаясь влажным лоном к его эрекции. При каждом движении головка члена терлась о мой клитор, раздвигая влажные складки, и я застонала, запрокинув голову и еще сильнее вцепившись в спинку кровати.

– Господи боже, – хрипло выдал он, будто молитву. – Как же приятно. А я еще даже не вошел в тебя. Почему настолько хорошо, черт возьми?

Я простонала в ответ, продолжая двигать бедрами, размазывая по нему свою влагу и чувствуя, как приближается еще один оргазм. Когда Ноа был готов к дальнейшему, я, смотря ему в глаза, протянула руку и обхватила ладошкой член.

– Презерватив? – выдохнула я.

Ноа обвил меня рукой, держа на коленях, наклонился и порылся в ящике тумбочки. Мы выпрямились, и он завел руки мне за спину, а потом я услышала, как рвется фольга, и почувствовала, что Ноа убрал мою руку со своего члена и натянул резинку. Сразу после он снова положил руки на мои бедра, смотря в глаза и передавая власть мне.

Я сглотнула и прерывисто вздохнула, после чего завела руку за спину. Член пульсировал в моей ладошке, твердый и готовый, и когда я приблизила головку к своему входу, мы с Ноа замерли.

Мы перестали дышать.

Время словно остановилось.

Я опустилась ровно на пару сантиметров – ровно настолько, чтобы в моей вселенной все переменилось.

Мы одновременно застонали от удовольствия, и я приподнялась, чтобы опуститься еще ниже и принять чуточку больше. С каждым моим движением мы дышали чаще. Ноа простонал, когда я опустилась на него полностью, чувствуя, что между ног растекается приятная боль. Ноа был полностью во мне и придерживал за бедра, и это мгновение выжгло на моем сердце клеймо.

Я приподнялась и снова опустилась.

Покрутила бедрами.

Потерлась клитором о его таз.

– Че-е-ерт, – обхватив меня руками и немного привстав, простонал он. Ноа прижал меня сильной рукой к груди, а другой, проведя по спине, обхватил затылок и притянул к себе. Он прижался своим лбом к моему, закрыв глаза, и подвигал тазом, а я охнула, чувствуя, как он полностью в меня вошел.

Я и не знала, что секс может быть таким.

Не знала, что можно вообще чувствовать такое.

Это не было жестким сексом, которым любил заниматься со мной Энтони – несколько минут он стонал, а потом слезал с меня после быстрого головокружительного оргазма.

Это было искусством.

Ноа – художник, его руки – кисть, а я – холст.

Я была его музой, а каждый вдох напоминал пламя, которое пробуждало меня к жизни.

Мы были мокрыми от пота, катались по кровати, прижимались скользкими телами. Я раскачивалась на нем, а он двигал бедрами, с благоговением целовал меня, и комната наполнилась стонами и вздохами. Казалось, они танцуют в такт нашим движениям – каждому порыву, перевороту, поцелую.

Наш секс напоминал красивый вальс.

И мы танцевали часами.

Когда Ноа резко вошел в меня, я снова кончила, прижавшись клитором к его паху. Ноа перевернулся, а я оказалась на животе, уткнувшись лицом в подушки, и прогнулась, приподняв попу в ожидании. Он вошел в меня сзади, и ощущение новой глубины проникновения поразило нас обоих.

Я втянула воздух.

Он простонал мое имя.

И на следующем вдохе кончил, изливаясь в презерватив, снова и снова входя в меня, пока не исторг все до последней капли.

На какое-то время Ноа замер надо мной, а я медленно отпустила простынь. Наше дыхание замедлилось, в груди горело от нехватки воздуха. Ноа осторожно вышел из меня, выбросил резинку в стоящее рядом мусорное ведро и рухнул на кровать.

Я даже не успела дотянуться до трусиков, как он притянул меня к себе, сплетаясь руками и ногами, запустил ладони в волосы и овеял дыханием мою кожу.

И я не знала, как сдержать то, что произошло после.

Глаза заслезились, в носу защипало, и я не выдержала и заплакала, роняя слезы на грудь Ноа. Он отстранился и обеспокоенно посмотрел на меня.

– Прости, – прошептала я, стирая слезу, но Ноа опередил меня, погладив большими пальцами мокрые щеки. – Понятия не имею, чего я плачу.

– Все в порядке, – так же тихо ответил он. – Я понимаю.

Брови сошлись на переносице, и я, волнуясь, посмотрела на Ноа.

– Правда?

Он кивнул.

– Я тоже это почувствовал, Руби Грейс, – сказал он, снова притянув меня и даря свое тепло. – Я тоже это ощутил.

Я закрыла глаза, и на щеки упало еще две слезинки. Я прижалась к Ноа, желая большего, чувствуя потребность слиться с ним всеми возможными способами. Это казалось нереальным, а случившееся преобразилось в моем сознании в сон, который вот-вот должен был прерваться.

И потому я крепко схватилась за Ноа, желая, чтобы все оказалось правдой, желая, чтобы и он был настоящим.

Тело стало погружаться в темноту, и сознание быстро последовало за ним. Я скользнула в обнадеживающий мрак, словно в приветственные объятия давно потерянного друга.

Если Ноа – сон, я буду спать, чтобы удержать его еще ненадолго.

Я засну и, возможно, – только возможно, – проснусь в тот день, когда смогу остаться с ним навечно.

* * *

Ноа

Господи, как же не хочется ее будить.

Только эта мысль вертелась в голове на следующее утро, когда я сел на краю кровати, смотря, как спит Руби Грейс. Резинка, которой она забрала волосы, развязалась, и дикие рыжие пряди рассыпались по подушке, как лепестки. Руби Грейс спала, приоткрыв рот и свесив ногу с кровати, а ее веки немного подрагивали.

Ей снились сны.

Надеюсь, обо мне.

Я вздохнул, наблюдая за ней с тревогой в сердце. С тех пор, как мы уснули, она не просыпалась – разве что около полуночи, когда я разбудил ее, потому что милая попка прижималась к моей эрекции. Мы медленно занимались любовью, лежа на боку и прикрыв глаза, а после того, как оба достигли кульминации, Руби Грейс снова уснула.

Но мое тело опять проснулось в пять утра, желая ее – так сильно, так часто.

Потому я вылез из постели и не без сожаления пошел на тренировку.

Нужно было куда-то девать скопившуюся энергию.

Выполняя силовые упражнения, я каждую минуту думал о девушке, лежащей в моей постели. Вспоминал эту ночь, закрепляя в памяти, как прикасался к ней, чтобы никогда этого не забыть. И попутно пытался прогнать чувство, сдавливающее грудную клетку, – это ощущение было чуждым и вместе с тем знакомым.

Оно было глубже сексуального влечения.

Теперь, заполучив Руби Грейс, я знал, что не смогу жить в мире, где она не со мной.

Я хотел открыться, дать увидеть себя настоящего и хотел сам увидеть ее.

И пока я все утро обдумывал каждое слово, прекрасно зная что и где хочу ей сказать, Руби Грейс лежала в моей постели и спала. Измученная эмоционально. И чертовски уставшая.

Я знал, что ей нужно отдохнуть после вчерашнего, и не хотел лишать такой возможности.

Но сегодня было воскресенье, и единственное, что могло бы оправдать Руби Грейс за отсутствие в церкви, – смерть.

Еще немного вспотевший после тренировки я откинул с ее лица прядь волос и провел кончиком пальца вдоль подбородка. Она немного пошевелилась, вытянула руки над головой, подвигала пальцами ног, а потом распахнула глаза.

И тут же улыбнулась, встретившись со мной взглядом.

А у меня от этой сонной улыбки чуть не разорвалось сердце.

– Доброе утро, – хриплым голосом сказала она. – Ты потный.

Я усмехнулся.

– А ты – соня.

Она застонала и потерла глаза.

– И правда. Я как будто несколько лет проспала.

– Держи, – сказал я и протянул ей чашку с горячим чаем. – Эрл Грей. Кофеина в нем немного, но должно помочь.

Поблагодарив, она взяла кружку и привстала, прислонившись к изголовью, а после первого же глотка замурлыкала.

– Как вкусно, – обхватив руками теплую чашку, сказала она.

Одеяло сбилось у нее на талии, но грудь была обнажена и призывно манила. Руби Грейс проследила за моим взглядом и понимающе ухмыльнулась.

– О чем задумался, Ноа Беккер?

– Только о тебе, Руби Грейс, – произнес я, снова посмотрев ей в глаза. – Всегда о тебе.

Ее взгляд смягчился, и она протянула руку. Руби Грейс накрыла ладонью мою пятерню и переплела наши пальцы, коснувшись большим моего запястья.

– Скажи мне, что прошлая ночь была настоящей, – прошептала она.

Я сглотнул и сжал ее руку.

– Все было по-настоящему, – заверил я. – И идеально.

Она кивнула и улыбнулась, прикрыв глаза, а после снова глотнула чай. Несколько минут мы сидели молча и, нежно улыбаясь, смотрели друг на друга. Я столько всего хотел ей сказать, хотел признаться, но знал, что время неподходящее. И место тоже. Для начала нужно кое с чем разобраться, а потом я сделаю широкий жест и покажу, что ее ждет, если она выберет меня.

Если окажет мне честь и назовет своим мужчиной.

– Я хочу отвести тебя кое-куда, – сказал я, поглаживая большим пальцем ее ладонь. – Ты пойдешь со мной?

– Куда?

Я покачал головой.

– Пока не хочу говорить. Но… ты пойдешь со мной?

Она наклонилась, поставив чашку на тумбочку, и обхватила мое лицо ладонями.

– Куда угодно.

Я улыбнулся.

– Но не сегодня, – сказала она. – Сегодня мне нужно разобраться со… всем этим. – Она указала на мою комнату, будто ее бывший жених, ее семья и весь город находились сейчас с нами в спальне. Руби Грейс перевернула мою руку, посмотрев время на часах с отслеживанием пульса, и простонала. – И начать надо с церкви. Где-то через час.

Я усмехнулся.

– Понимаю.

Снова потянувшись к ней, я сжал ее руку и хмуро посмотрел на Руби Грейс. Она была так молода – слишком юна, чтобы разбираться с трудностями, которые ее ждали. Непросто разорвать помолвку – особенно в нашем городе.

И особенно с ее семьей.

– Почему бы тебе не отдохнуть несколько дней? – предложил я. – Я буду рядом, но ты делай, что нужно. Хорошо?

Она быстро улыбнулась, а потом ее улыбка снова исчезла.

– Ладно. Да. Думаю, так будет лучше.

– Хочешь, схожу с тобой? Буду рядом?

Она вздохнула.

– Нет, – сказала она и потерла лицо свободной рукой. – Так было бы проще, но мне нужно разобраться во всем самой.

– Понимаю, – сказал я, переплетая пальцы. – Тогда прибережешь для меня пятницу?

– Пятницу, – задумчиво произнесла она.

Я кивнул.

– Мне нужно немного времени, чтобы подготовиться.

Руби Грейс приподняла красивую бровь.

– Что ты задумал, Ноа Беккер?

– Секрет, но тебе понравится, Руби Грейс Барнетт, – парировал я, целуя ее в нос, щеки и наконец в губы. Она вдохнула, овеяв меня дыханием, а когда я отстранился, с ее губ сорвался вздох.

Она лукаво улыбнулась.

– Ты вчера сказал, что у меня губы, как клубничный смузи.

– Это правда, – сказал я и провел большим пальцем по этим самым губам. Я оттянул вниз нижнюю, а потом снова отпустил.

И от этой картинки член ожил.

Я застонал, покачав головой, поправил шорты и снова запустил руку в ее волосы.

– Это первая мысль, что пришла мне в голову, когда я снова увидел тебя в городе. И с тех пор каждый день задавался вопросом, похожи ли они по вкусу на клубничный смузи.

– И как?

Я покачал головой и наклонился, чтобы поцеловать ее и услышать еще один хриплый стон.

И решил, что это мой самый любимый звук.

– Вкуснее, – прошептал я напротив ее губ. – Они намного вкуснее.

Глава 15

Руби Грейс

Сегодня утром церковь напоминала аттракцион «Гравитрон» с ежегодной ярмарки, проводимой в штате.

Только что я улыбалась, как безумная, чувствуя, как переворачивается все внутри, когда я прокручивала в мыслях каждую минуту с Ноа за эту ночь.

И вдруг желудок делает такое сальто, что я наклоняюсь вперед с ощущением, будто меня вот-вот стошнит.

За двадцать четыре часа все изменилось.

Я поглядела на кольцо, которое надела перед тем, как уйти от Ноа, и к горлу снова подступила желчь. Мне не терпелось его снять. Не терпелось избавиться от бремени, отменить свадьбу с мужчиной, который меня не любил, которого волновало только то, как я буду смотреться рядом с ним и чем поможет моя семья его предвыборной кампании.

Я чувствовала себя небывалой дурой, но скоро в дураках останется Энтони.

И все же тошнотворное чувство не проходило – и пройдет, только когда я выскажусь и во всем разберусь. И то не точно. Я не знала, с чего начать, кому признаться, и уж точно не знала, чего ждать, когда рухнет наш карточный домик.

Друзья будут потрясены.

В городе пойдут сплетни.

Мамино сердце точно будет разбито.

А папа? Понятия не имею, как он воспримет известия. Он отречется от меня, смогу ли я к концу недели вообще относить себя к Барнеттам?

Но в какой-то степени мне было плевать на это, если я освобожусь от человека, который врал на протяжении года.

Возможно, это расстраивало меня сильнее всего: несмотря на тревогу из-за предстоящих событий, я была очень подавлена из-за случившегося. Оказалось, что я совсем не знаю мужчину, с которым готовилась провести остаток жизни. Я хотела не чувствовать боли, хотела, чтобы Ноа, с которым я провела ночь, все исправил, но не выходило.

Я все равно чувствовала себя преданной.

Мое сердце затрепетало при мысли о Ноа, на губах появилась легкая улыбка. Я протянула руку и провела кончиками пальцев по нижней губе, вспоминая свои ощущения, когда Ноа ласкал языком чувствительную кожу.

Как он прикасался ко мне, как занимался со мной любовью…

Я никогда не испытывала ничего подобного.

Почему за одну ночь с этим мужчиной я почувствовала больше страсти и заботы, чем за целый год с тем, за которого собиралась выйти замуж?

Будто понимая, что я думаю о нем, Ноа вытянул руки над головой и положил их на спинку скамьи, а потом ненароком окинул взглядом прихожан, как будто не пытался найти взглядом меня.

Но он нашел.

Когда мы посмотрели друг на друга, все сомнения и страхи померкли.

Он улыбнулся.

Я улыбнулась.

А потом стала отсчитывать минуты, когда снова смогу оказаться в его объятиях.

* * *

– Мам, мы можем поговорить?

Она пекла на кухне свое знаменитое лимонное печенье на встречу женского клуба, которая должна была состояться завтра в церкви. Ее рыжеватые волосы были собраны в неряшливый пучок, что за мамой наблюдалось, только если она переживала, убирала или пекла.

Иногда все перечисленное сразу.

– Конечно, милая. Только отправлю печенье в духовку и снова займемся планом рассадки.

Я переступила с ноги на ногу.

– Вообще-то это не по поводу плана.

– О, – ответила она, открыв духовку и засунув туда противень с печеньем. – Ты хочешь обсудить свадебный реестр? Мы немного отстаем, знаю, но до следующего воскресенья попробуем успеть. Все равно большинство людей покупают подарки в последнюю минуту.

– Мам, – сказала я, сев за кухонным островком. – Это важно.

Я положила подаренное Энтони кольцо на стол, и оно легонько звякнуло, когда металл ударился о гранит. Мама застыла, услышав этот звук.

Она замерла возле раковины, держа одну руку под краном, а второй собираясь включить воду, но так этого и не сделала. Нет, мама просто стояла и смотрела на кольцо, на меня, снова на кольцо – и так по кругу.

Лицо у нее стало бледным, и мама отвернулась к раковине, запястьем нажав на кран, и подставила руки под струю воды.

– Нам еще нужно решить, какие послания ты хочешь услышать на церемонии. Я подумывала о чем-нибудь новом. К Коринфянам читают слишком часто.

Мое сердце сжалось.

– Мам.

– И, знаешь, может, нам стоит выбрать жгуты, как ты и хотела. Вместо коралловой ленты. – Она наспех вытерла руки полотенцем, свисающим с духовки, и принялась наводить порядок. – Ты была права, они смотрятся более стильно.

– Мам.

– А в пятницу у тебя последняя примерка платья. Не забудь.

– Мама!

Она поморщилась и опустила голову, закрыв глаза и зажав в руке губку. Мама покачала головой, не открывая глаз, и я поняла, что мысленно она обращается к Господу, молясь, что я сняла кольцо просто так.

– Пожалуйста, – попросила я, чувствуя, как перехватило дыхание. – Не могла бы ты присесть?

Она шмыгнула носом, бросила губку на стойку и села на табурет напротив меня. Мама не смотрела на меня. Она не сводила взгляда со своих рук, которые теперь сложила на груди, а пальцами правой руки теребила кольцо на левой.

Когда она села, я глубоко вздохнула, готовясь к неизбежному разговору. Папа с Энтони ушли куда-то на целый вечер – наверное, в казино. Я для начала поговорила с Энни, и она помогла мне принять решение: мама первой из семьи должна все узнать. Потом я смогу решить, как поговорить с Энтони, с папой, и придумать, как сообщить новость нашим близким друзьям и семье – и всему городу.

Уж в чем мама превосходила остальных, так это в устранении последствий.

– Мне нужна твоя помощь, – наконец сказала я.

Она приподняла голову и взволнованно посмотрела на меня.

– Вчера я подслушала телефонный разговор Энтони, – объяснила я. На глаза навернулись слезы, и я задрожала так сильно, что попыталась сдержать озноб, зажав руки между бедрами и барным стулом. – Он говорил ужасные слова.

– Мужчины постоянно говорят ужасные слова, – быстро заметила она. – Они глупые. И в половине случаев пьяные.

– Он был трезв.

– Что бы он ни сказал, уверена, это не всерьез.

– Я отменю свадьбу.

Мама зажмурилась и покачала головой, тяжело вздохнув, а потом открыла глаза. Расправила плечи, подняла подбородок и встретилась со мной взглядом.

– Нет, юная леди, ты, разумеется, ничего отменять не станешь.

– Стану. И мне нужна твоя помощь, потому что мы обе знаем, что для этого потребуется много усилий.

– Ты не отменишь свадьбу! – возмущенно прошептала она, словно нас мог кто-то подслушать. – Ты не можешь, – уже спокойнее произнесла мама.

– Он сказал, что точно намеревается мне изменять, – сказала я, стараясь донести новость как можно мягче. – Сказал, что я идеально подхожу на роль послушной жены, которая ему нужна. Сказал, что меня к этому готовили.

– И это правда.

От удивления я открыла рот.

– Мама, но я же не лошадь.

– Нет, ты дочь мэра Стратфорда, а еще ты – Барнетт. Ты осознаешь последствия? Если ты отменишь свадьбу, об этом будет болтать весь город. Из-за тебя наша семья станет посмешищем. Ты нас опозоришь.

– А если я не отменю свадьбу, то всю оставшуюся жизнь буду несчастна.

Мама всплеснула руками и закатила глаза.

– О, бога ради. Ну хочет он отношений на стороне. Думаешь, Энтони – единственный супруг, которому пришла в голову эта мысль? Твой отец в свое время тоже часто менял секретарш – и знаешь что? Меня никогда это не волновало. Потому что это я жила в его доме, растила его детей и обрела жизнь, о которой всегда мечтала. А те девушки, эти потаскухи? – Мама покачала головой. – Милая, там был только секс. Они ничего для него не значили.

У меня отвисла челюсть.

– Папа тебе изменял?

Она отмахнулась от меня.

– Не драматизируй. Тут нет ничего страшного. Как и в том, что сказал Энтони. Руби Грейс, ты ему дорога. Он хочет обеспечить тебя, дать дом, где ты воспитаешь ваших детей. Уж поверь, он сделает так, что ты ни в чем не будешь нуждаться.

– Мам, но он не любит меня, – прошептала я.

– А как любовь связана с браком?

По сердцу снова пошла трещина, но теперь от осознания, что любовь между моими родителями оказалась сплошным притворством. Мой отец ей изменял. А моя мать все равно осталась с ним. Они не любили друг друга, а соблюдали деловое соглашение.

Но я так не могу.

– Да всем! – сказала я. – Брак и любовь неразделимы. Я не выйду за мужчину, который меня не любит, который относится ко мне, как к выигрышу в лотерею или к необходимому атрибуту из списка, как стать президентом. Я – человек. Женщина. Я достойна мужчины, который будет любить меня, чтить и лелеять так же, как и я его.

– И Энтони так и будет к тебе относиться.

– Изменяя мне? Говоря своему отцу, что у меня нет амбиций, но зато есть бонус – хорошенькая внешность? – фыркнула я. – Мама, ты сама-то себя слышишь?

– Ты не отменишь эту свадьбу, – не обратив внимания на мои слова, сказала она и покачала головой. Мама снова встала, взяла губку и продолжила уборку.

– Отменю.

– Нет.

– Мам, я…

– Ты не можешь! – закричала она и резко повернулась. Губка упала на пол, а мама закрыла лицо руками, а через секунду зарыдала.

Да, я была права.

Я разбила ей сердце.

– О, мама, – сказала я, обогнув стойку и заключив ее в объятия. Я крепко держала маму, тоже еле сдерживая слезы. – Мне так жаль.

– Нет, нет, – шмыгнув носом и вытерев слезы, сказала она и высвободилась из объятий. – Ты не понимаешь. Ты не можешь отменить свадьбу. – Она внимательно на меня посмотрела. – Мы заключили сделку, Руби Грейс. С Энтони и его отцом.

Я похолодела.

– Сделку?

В голове всплыли слова Энтони.

«Мы должны сыграть для них роль, как и нам нужно, чтобы свою роль сыграла Руби Грейс».

Мама вздрогнула и скривилась, а по щекам стекло еще несколько слезинок, но она их смахнула.

– Милая, у твоего отца возникли неприятности.

– Неприятности? – спросила я. – Какие?

– Ну, – вздохнув, сказала она. – Ты же знаешь его любовь к картам. В казино он держит себя в руках. Как только заканчиваются деньги, он прекращает игру. А я зорко слежу за тем, сколько ему можно транжирить. – Она выдохнула и снова изменилась в лице. – Но я не знала. Не знала, что он играл в подпольном казино – в том, которое держат Скутеры у себя в подвале. Я знала, что иногда он туда ходил, только чтобы мелькнуть на публике, завязать нужные знакомства, но не думала, что…

– Мам, – перебила я. – Что еще за неприятности?

Она шмыгнула и вытерла нос тыльной стороной руки.

– Он брал у них взаймы на карты, уверенный, что выиграет и вернет деньги. Но все равно оставался в минусе. Снова и снова. – Она покачала головой. – Он даже мне не признался, пока Скутеры не пригрозили, что все обнародуют, если мы не заплатим.

Я закрыла рот рукой.

Нет.

– Руби Грейс, мы все потеряем, – сказала мама и схватила меня за руку. – Дом. Машины. Все. Он набрал столько долгов, что мы никогда за них не расплатимся.

– Но он мэр, – сказала я, почувствовав, как задрожала губа. – Он всегда хорошо зарабатывал. Мы же богаты.

Мама покачала головой.

– Таких денег ему никогда не заработать.

Я убрала руку ото рта и покачала головой.

– Не понимаю.

– Мы так увязли в этой проблеме, пытаясь понять, как ее разрешить, когда Энтони пришел к отцу просить твоей руки, – объяснила она. – И… ну… нашли выход. Мы нашли решение нашей проблемы, а Энтони нашел возможность получить то, что ему самому нужно.

Кровь застыла в жилах.

Не может быть.

Не могла моя мать стоять напротив и говорить обо мне так, словно я антикварный буфет или ценный товар, который можно выгодно обменять.

Но, оказалось, могла.

И внезапно предательство Энтони показалось мне пустячным.

– Как вы могли? – прошептала я, покачав головой и заплакав.

– Мне очень жаль, малышка, – потянувшись ко мне, сказала она.

Я отшатнулась от нее.

– Это был наш единственный выбор. Мы бы потеряли все.

– Да? А теперь ты теряешь меня! – выплюнула я и развернулась на каблуках. – Я отменяю свадьбу.

– Руби Грейс! Пожалуйста!

Она схватила меня сзади и повернула к себе, и я увидела в ее глазах пустоту – отчаяние.

– Это твоя семья, – сказала мама, заплакав. – Это твой отец, и твоя мать, и твоя сестра. Это наследие твоей семьи, имя Барнеттов, вся наша репутация. Это не просто свадьба, а единственная возможность спасти семью от полного краха. – Она выпрямилась. – И я понимаю, что это несправедливо. Правда. И мне очень-очень жаль, что ты оказалась в самом эпицентре. – Мама сглотнула, словно ей не нравился вкус слов, которые она собиралась произнести. – Но ты же часть этой семьи. А значит, когда случается пожар, ты делаешь все, чтобы его потушить.

Мой следующий вдох напоминал тот самый огонь, о котором она говорила. В груди стало нестерпимо жарко, как будто сгорал мой жизненно важный орган. Я застонала от этого ощущения, от прикосновения матери, от ее мольбы.

– Ты не можешь бросить в беде семью, – сказала она, и на глаза снова навернулись слезы. – Мы – одно целое. Мы всегда держимся вместе и переживем это тоже вместе. Но ты нам нужна, Руби Грейс. Ты нужна своему отцу. Своей сестре. Ты нужна мне.

Я не могла говорить, не могла думать, не могла дышать. Каждый мускул в теле был напряжен, сердце стучало как сумасшедшее, в ушах шумело.

– Ты можешь отказаться от свадьбы, – наконец сказала мама. – Но тогда откажешься и от семьи.

Мама никогда так на меня не смотрела, и я даже не думала, что такое возможно. Я ни разу не видела, чтобы моя сильная, властная мать выглядела такой разбитой, такой отчаявшейся, буквально на грани нервного срыва. Она смотрела на меня так, словно я была их спасением, и в это мгновение я поняла, что так оно и есть.

Мама права.

Теперь вопрос стоит не только о моих интересах.

И от осознания этого в горле стало кисло.

Когда открылась входная дверь, мы от неожиданности вздрогнули. Папа крикнул из прихожей, что они с Энтони вернулись домой. Мама вытаращила глаза, глядя на меня, и ее взгляд заметался.

Ей нужен ответ.

Ей нужно знать, как я поступлю.

Нужно знать, в безопасности ли она, наша семья, или все вот-вот разлетится вдребезги.

– М-м-м, я чую запах лимонного печенья? – спросил папа, его голос звучал ближе. Они с Энтони могли зайти на кухню в любой момент. И либо все пойдет, как прежде, либо изменится все.

Время вышло.

Я должна принять самое трудное решение в жизни.

Мама затаила дыхание, а я вырвалась из объятий и пошла к стойке, больше не смотря ей в глаза.

И прежде, чем папа и Энтони зашли на кухню, вернула кольцо на палец.

Глава 16

Ноа

Когда наконец наступила пятница, я едва мог сдержать волнение.

Всю неделю мои мысли занимала Руби Грейс.

Работая, я смотрел, как мои руки собирают бочки для виски, но сам вспоминал, как доставлял удовольствие Руби Грейс этими же руками. Когда приходил домой, видел ее везде – на своем диване, в кровати, в душе. Когда посреди недели неожиданно нагрянул к маме на ужин, тоже думал о Руби Грейс и о том, что однажды буду танцевать с ней на нашей кухне.

Я влюбился слишком быстро, знаю. Я пытался сдерживаться, но бесполезно.

Я вкусил ее и теперь не успокоюсь, пока не заполучу полностью.

Чтобы скоротать свободное от работы время, я готовил сюрприз для Руби Грейс, прекрасно зная, что расскажу ей и куда отведу.

Потому попросил ее встретиться в пятницу вечером у конюшни Тэнка.

Я подготовил его, расчесал и дал перекус, а сев верхом, увидел, как с холма спускаются знакомые ноги.

Облака окрасились в оранжевые, розовые и фиолетовые тона, а солнце садилось, отбрасывая сказочное сияние на ковер полевых цветов, по которому шла Руби Грейс. Я замер, поглаживая Тэнка, и у меня перехватило дыхание при виде нее. Руби Грейс засунула руки в задние карманы крошечных джинсовых шорт, а ее длинные волосы, переливающиеся оранжевым блеском, развевались на ветру. Она неплохо загорела за лето, а белый летящий топик только сильнее подчеркивал тронутую солнцем кожу.

Я сглотнул, наблюдая за каждым ее шагом.

Чем ближе она подходила, тем сильнее билось мое сердце.

Я свистнул, когда она подошла, и на ее лице тут же отразилась улыбка.

– Черт меня побери, Длинноногая, – сказал я, скрестив руки и безо всякого стеснения окинул ее взором. – Ты знаешь, что должна ходить с предупреждающей табличкой? Внимание: эта женщина с первого взгляда сразит наповал любого доверчивого мужчину. Соблюдайте осторожность!

Руби Грейс засмеялась, покачав головой, и замерла в нескольких метрах от меня. Она скрестила на груди руки, повторив мою позу.

– Говоришь так, словно сам прислушался бы к этому предупреждению.

– О, я бы точно на него забил, – признался я и развел руки в стороны. – Иди ко мне.

Ее взгляд стал немного грустным, когда она шагнула ближе. Я обхватил ее руками, и Руби Грейс положила голову мне на грудь, тяжело вздохнув.

– Трудный день? – спросил я.

– Трудная неделя, – ответила она, сжав руки в кулаки у меня на спине и стиснув фланелевую рубашку так, словно боялась, что я уплыву. – Можешь просто обнять меня?

– Сколько захочешь, – с легкостью пообещал я.

Она снова вздохнула и уткнулась лбом мне в грудь. Руби Грейс крепко меня обняла, а я прижал ее еще сильнее и стал мягко покачивать, пока садилось солнце. И хотя она казалась довольной, даже счастливой, я не мог отделаться от неприятного предчувствия.

Только когда Тэнк заржал, раздраженный недостатком внимания, Руби Грейс наконец меня отпустила.

– И тебе привет, Тэнк, – сказала она таким же нежным голосом, как и улыбка, выскользнула из моих объятий и подошла к коню. Она провела рукой по его шее и коснулась пальцами гривы. – Ты как будто приготовился к приключениям.

– Думаю, он знает, куда мы пойдем, – сказал я. – Он тоже это место любит.

– И куда же мы?

Я улыбнулся, похлопав Тэнка по седлу.

– Запрыгивай и узнаешь.

Мы молча шли по тропе, и тишину нарушали только ритмичный, успокаивающий стук копыт да тихое жужжание насекомых, проснувшихся с заходом солнца. Я обвел взглядом озеро, бурьян и цветы на полях, высокие деревья, ветки которых свисали и отбрасывали на тропу тень. А Руби Грейс прижималась щекой к моим лопаткам, обхватив руками, и тихонько сопела.

Что-то ее беспокоило.

Эту неделю мы почти не разговаривали – в основном потому, что я исполнил обещание и дал ей время во всем разобраться. Знать не знаю, что произошло после того, как мы попрощались, как она сообщила новости своей семье и Энтони. Я предположил, что они еще выясняют, как справиться с этой напастью, потому что в городе пока об этом не сплетничали.

Я знал, что время настанет. И буду с ней рядом, когда это произойдет.

– По-моему, надвигается гроза, – задумчиво произнесла Руби Грейс и показала на сгущающиеся вдалеке облака. И, словно по сигналу, над озером раздался тихий раскат грома.

– Не волнуйся. У нас будет убежище.

Когда мы добрались до места, солнце опустилось за горизонт. Я остановил Тэнка и, спрыгнув вниз, привязал к его любимому дереву. Оно росло прямо у озера, где он мог пощипать траву и пить, сколько влезет.

– Хороший мальчик, – сказал я, погладив его по шее и достав из седельной сумки яблоко.

– Домик на дереве? – спросила Руби Грейс, когда я помог ей спуститься. Как только она оказалась на земле, то тут же просунула руки в задние карманы, и я тяжко вздохнул.

Как же я завидую этим рукам, черт меня подери…

– Это не просто домик на дереве, – сообщил я. – Это самый настоящий дом на дереве. Его построили в лучшем месте из самого прочного дерева, а еще это классное место для сборищ. Самый классный дом на дереве. И обычно девушкам туда вход воспрещен. Но, знаешь, на сей раз сделаю исключение.

Она ухмыльнулась, толкнув меня плечом, и стала осматривать домик.

Он располагался на старом крепком дубе, а к стволу были прибиты деревянные доски, ведущие до самой двери. Этот домик был не из тех роскошных и навороченных, в которых была кровать и водопроводная система. У нас в городе строили такие дома, по большей части на сдачу в аренду туристам. Но этот домик был настоящим – его построил отец, горячо любящий своих сыновей.

Руби Грейс оглядела каждый его уголок: от разно-цветного дерева до маленьких окошек и жестяной крыши. Ее карие глаза подметили каждую деталь.

А я не мог оторвать взгляда от нее.

– А можно внутрь залезть?

Я усмехнулся.

– Конечно. А чего ради я тебя привел? – Я отстегнул седельную сумку, перекинул ее через плечо и протянул руку Руби Грейс. – Миледи.

Я помог ей первой подняться по лестнице, отодвинул нижний затвор и придержал за пояс, пока она забиралась внутрь. Когда Руби Грейс плюхнулась на пол и огляделась, я протянул руку наверх и вправо, включив генератор, а вместе с ним и все висящие внутри гирлянды.

И вот тогда Руби Грейс ахнула.

– Ничего себе, – прошептала она, и я залез следом. Руби Грейс, округлив глаза, сидела с открытым от восхищения ртом, а я не мог отвести от нее взгляд.

Внутри домика царила истинная магия.

На полу лежали разномастные ковры, собранные родителями за долгие годы путешествий. По углам стояли четыре огромных кресла-мешка, каждое из которых вмещало как минимум двух человек. Углы были оформлены в разном стиле – под стать всем братьям.

В углу Майкла лежала его старая гитара, к стенам были приклеены плакаты любимых южных рок-групп. Его уголок прежде был более детским, поскольку, когда дом построили, ему было всего четыре года. Позже он дополнял его, украшая в стиле, близком ему по мере взросления.

Уголок Логана представлял собой две стены с книжными полками, на которых очень аккуратно были расставлены книги – его любимые и те, которые годами скупал папа. Логан упорядочил их по фамилии автора, а затем по цвету.

Джордан в своем углу собрал легенд футбола, начиная с пятидесятых и вплоть до последнего года. А еще у него тут висела полка с редкими коллекционными карточками и даже футбольный мяч на золотой подставке, подписанный Томом Брэди.

А я украсил свой уголок парусниками и созвездиями, глобусами разных форм и размеров, а стену за креслом занимала карта мира.

По центру стоял большой квадратный стол, за которым мы играли в настольные игры, собирали пазлы и соревновались в армрестлинге. А наверху находилось большущее мансардное окно, из которого открывался вид на небольшие ветки и теперь уже темно-фиолетовое небо.

– Он твой?

Я кивнул.

– Мой. И моих братьев. Мы делим его на четверых.

– Я даже не знала, что на этом дереве есть домик, – задумчиво произнесла Руби Грейс, продолжая осматриваться.

– Многие не знают, если только мы сами их не приводим. И, поверь, гостей мы зовем редко. На самом деле ты третья не со стороны родни получила приглашение. Во всяком случае, насколько мне об этом известно.

Она расплылась в улыбке, а ее глаза засияли.

– Правда?

– Правда.

– Чувствую себя особенной.

Ее улыбка была печальной, а взгляд – уставшим.

Я с нетерпением ждал, когда помогу ей забыть обо всем, что вызывало печаль.

– Это хорошо, – сказал я и встал, протянув ей руку. – Ты и есть особенная.

Я помог ей подняться, и мы оказались вплотную друг к другу. Я провел взглядом по ее губам. Руби Грейс сглотнула, смотря на меня, и глаза снова омрачила та печальная тень.

Я откинул прочь подозрение, что у нее что-то случилось, решил засунуть руки в задние карманы ее шорт и притянуть девушку к себе. Она глубоко вздохнула, когда я прижал ладони к джинсовой ткани и нежно обхватил за попу.

– Я бы хотел тебя поцеловать, Руби Грейс, – прошептал я. Попытался заглянуть ей в глаза, но она упорно смотрела на мои губы, положив на грудь руки.

Она не ответила – только кивнула, вцепившись руками в мою рубашку и подтянув к себе, а потом подняла голову. Я вытащил руки из ее карманов, скользнул кончиками пальцев по рукам и запустил ладони в волосы, положив их на затылок, а большими пальцами обхватив подбородок. Она закрыла глаза, и с ее приоткрытых губ сорвался тихий вздох. Я наклонился и поцеловал ее.

Я все думал, развеется ли теперь эта магия, исчезнет ли притяжение, когда мы пересекли черту и переспали, зная, что так неправильно. Возможно, это просто похоть. Возможно, я просто хотел ту, которую не мог заполучить.

Но стоило нашим губам соприкоснуться, и я понял, что это чувство гораздо сильнее.

Мы оба вдохнули, словно находились под водой, а потом слились в поцелуе и впервые за несколько дней сделали первый глоток кислорода. Мы упивались друг другом, лаская, касаясь, умоляя. Сперва поцелуй был нежным, и ее губы просто прижимались к моим, но потом мы стали целоваться, сплетаясь языками и нежно покусывая губы.

Она задрожала.

И я тоже.

А когда отстранился, прижавшись своим лбом к ее лбу, мы оба судорожно выдохнули.

– Я мечтал об этом всю неделю, – признался я.

Я думал, она улыбнется или рассмеется, но от моих слов Руби Грейс стала только печальнее.

– Ноа…

– Все нормально, – сказал я и прижал к себе, положив подбородок ей на макушку. – Я знаю, что неделя была трудной. Спешить необязательно. Так, позволь кое-что покажу.

Я взял ее за руку и подвел к креслу цвета морской волны, которое принадлежало мне.

– Садись, – сказал я, похлопав по нему. – Чтобы получить полный эффект, нужно сесть.

Руби Грейс послушно села. Как только ее милая попка оказалась в кресле, она снова устремила на меня заинтересованный взгляд и улыбнулась.

– Села. Теперь что?

Я улыбнулся.

– Посмотри наверх.

Она ахнула и вытаращила глаза.

– Ого.

Я плюхнулся в стоящее рядом кресло и подвинулся так, что Руби Грейс оказалась у меня под мышкой. Мы легли и устремили взгляды в жестяной потолок. Он был покрыт дырками размером с булавочную головку, имитирующими звезды, которые собирались в созвездия. Их освещала лампа, что висела снаружи на дереве. Дырки были закрыты стеклом, защищающим от непогоды, а жестяную крышу над моей секцией папа выкрасил в темно-синий цвет, придавая сходство с ночным небом.

– Это Большая Медведица? – спросила Руби Грейс, показав на созвездие.

Я кивнул.

– Ага. И Пояс Ориона, Скорпиона, Лиры, – произнося названия, я показывал на каждое созвездие. – Есть и другие, но я не помню их. А вот папа знал все созвездия.

– Почему они изображены только в этом углу?

– Это мой уголок в домике, – объяснил я. – Папа построил его для меня и братьев и постарался вместить частичку каждого из нас. Когда он его строил, я был одержим мечтой однажды отправиться в кругосветное плавание, а еще меня завораживал космос и созвездия.

Она улыбнулась, смотря на искусственные звезды.

– Ты еще хочешь отправиться в кругосветное плавание?

Я пожал плечами.

– Думаю, было бы здорово, но теперь это желание стало просто желанием путешествовать. Я очень привязан к городу и винокурне, поэтому никогда отсюда не уезжал, но хочу изменить это в ближайшие годы и повидать страну, мир.

– Я тебя понимаю, – прошептала Руби Грейс. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но передумала.

Я сглотнул ком в горле.

– Папа построил дом, чтобы у нас всегда было укромное место. Он никогда не расстраивался, если мы хотели побыть тут. Говорил, что если мы чувствуем злость, то лучше прийти сюда и хорошенько все обдумать, а потом действовать. Но этот дом был не только для агрессивных подростков, – ухмыльнувшись, сказал я. – Мы приходили сюда потусить и повеселиться. Но это наше укромное место. Для всех нас. И я знал, что однажды приведу сюда кого-нибудь и поделюсь этим местом – просто не знал, кого. И когда. – Я подвинулся и посмотрел на Руби Грейс, лежащую на моей руке. – Я хотел дождаться подходящего времени и подходящую женщину.

Она пристально посмотрела на меня и нахмурилась.

– Ноа…

– Я понимаю, что у тебя, наверное, выдалась одна из самых тяжелых недель в жизни, – продолжил я. – Представить не могу, что ты пережила за эти несколько дней с тех пор, когда я обнимал тебя в последний раз. Но я очень рад, что ты пришла ко мне сегодня.

По домику прошлись гулкие раскаты грома, а по крыше застучал легкий дождь, даря музыкальное сопровождение для заявления, которое я готовил всю неделю.

– Ноа, нам нужно поговорить.

– Я знаю, – сказал я, поглаживая большим пальцем ее подбородок. – Знаю. Но можно я скажу первым?

Она нахмурилась, но кивнула, соглашаясь.

У меня немного засосало под ложечкой, но я сел и повернулся к ней лицом.

– Ты не первая девушка в моей жизни, Руби Грейс, но первая, кто оставила в ней след. – Я сглотнул и заглянул ей в глаза. – Я никогда не испытывал такого… чувства. Оно беззаветно. Я не могу перестать думать о тебе, думать о том, какая ты сейчас и какой станешь. Меня поглощают мысли о том, что ты заставляешь меня чувствовать, о твоем смехе, цвете глаз, пылкости сердца, которое ты даришь всем, кто тебе дорог. – Я покачал головой и взял ее за руки. – Я думал, что никогда не смогу сделать тебя своей… по-настоящему. И, если бы пришлось, я бы смирился и стал другом, но, боже, я так рад, что этого не случилось.

В ее глазах появились слезы, и она прикусила нижнюю губу, покачав головой и опустив взгляд на мою грудь.

– Ноа…

– На этой неделе я кое-что сделал, – признался я, и сердце забилось чуточку быстрее. – И знаю, что тебе, наверное, нужно много всего уладить, и время все обдумать есть, но… – Я улыбался так широко, что едва мог говорить. – Я заполнил за тебя заявление в Амери-Корпус.

Она резко перевела на меня взгляд.

– Ты… что?

– Я заполнил только на две позиции, – быстро добавил я. – Решил, что ты идеально на них подойдешь и они тебе понравятся. Обе на западе. Первая – работа в центре, посвященном психическому здоровью и лечению от наркомании, а другая находится в индейской резервации и связана с пожилыми людьми. – С каждым словом руки дрожали сильнее, а возбуждение росло. – Пришлось немного порыться, какими общественными работами ты занималась, и я написал мотивационное пояснение от твоего лица, но… ну… да. Я подал заявление за тебя.

Она с изумлением уставилась на меня, и мое сердце забилось сильнее.

– Понятное дело, ты не обязана ехать, – сказал я, пытаясь понять ее реакцию. Я решил, что она в шоке или, вероятно, считала это невозможным или нереальным. Я нацелился доказать обратное. – И ты можешь заполнить заявку на другие позиции, если эти тебе не интересны. Просто… я хотел вот что сказать: тебе по силам все. Ты можешь поступить в Амери-Корпус, если хочешь. Можешь вернуться в колледж. Ведь даже если родители откажутся платить, Амери-Корпус профинансирует учебу. А я поеду с тобой, – сказал я и тут же побледнел, стоило прозвучать этим словам. – Ну, если пожелаешь. Или я могу остаться тут и ждать, сколько захочешь. Но я просто пытаюсь сказать… мы – команда, Руби Грейс. – Я улыбнулся, поглаживая ее запястья. – Мы вместе, и дело не только во мне и моих мечтах. Речь идет и о твоих.

Дождь пошел сильнее, и в домике был слышен только стук капель по крыше. Руби Грейс открыла рот, закрыла, снова открыла. Она смотрела мне в глаза взглядом, который я не мог понять – что-то среднее между благоговением, любовью, потрясением и болью. Все эти эмоции в равной мере отражались в карих глазах, и мне стало совсем не по себе, но я продолжал поглаживать большими пальцами ее запястья.

– Можешь что-нибудь сказать, пожалуйста? – тихо рассмеявшись, сказал я.

Руби Грейс поджала губы, закрыла глаза и покачала головой, словно слова, что она готовилась произнести, обжигали ей язык, но она молчала, все равно пытаясь их сдержать.

А когда она наконец заговорила, я понял причину.

* * *

Руби Грейс

Когда я попыталась разобраться в своих мыслях, горло горело.

Каждой частичкой сердце уговаривало меня броситься в объятия Ноа, прижаться к нему и разразиться слезами благодарности. Вон он – мужчина, о котором я всегда мечтала, и он проявляет ту любовь, что я всю жизнь желала почувствовать. Любовь, на которую мой жених никогда не будет способен.

И я должна от нее отказаться.

Должна отказаться от него.

От слез защипало веки, когда я наконец-то их открыла. Ноа смотрел на меня, и в его ярко-синих глазах сияла надежда, пока он ждал ответа.

Ты чудесный.

Никто еще так обо мне не заботился.

С тобой я чувствую себя настоящей, и раньше такого не бывало.

Ты – все, чего я желаю.

Я тебя люблю.

– Как ты мог? – спросила я, и Ноа резко побледнел, когда эти слова повисли в воздухе.

– Я… – Он закрыл рот и сглотнул. – Что?

Слезы, что я сдерживала, наконец вырвались на свободу и потекли по щекам. Я пыталась воспроизвести ложь, которую должна была ему выдать.

Неважно, что я испытываю к нему те же чувства, что и он – ко мне.

Неважно, что хочу его, что больше всего на свете мечтаю поцеловать его, обнять и сказать: «Конечно, я хочу поехать, и, конечно, хочу, чтобы ты поехал со мной!». Хотела бы я оставить этот город, возложенные на меня семьей обязательства и покорить этот мир вместе с Ноа.

Но это не кино.

Это моя жизнь.

А в жизни есть не только мои эгоистичные желания. У меня есть мать, которая от меня зависит; отец, угодивший в беду, из которой ему самому не выбраться; сестра, которая не осознавала риски – и я хотела, чтобы так продолжалось и дальше.

Я пришла сюда, чтобы подарить себе последний вечер с Ноа, побывать напоследок в его объятиях, ощутить последний поцелуй… и знала, что потом придется его отпустить. Знала, что должна ему что-то сказать – что угодно, – чтобы он держался от меня подальше.

Если я скажу правду, он станет убеждать, что это не моя проблема. Уж в этом я уверена. Но ему, наверное, не понять. Это моя семья под ударом: наше имя, наша репутация. Предки Барнеттов наблюдают за мной с небес и ждут правильного решения, которое спасет имя нашей семьи.

И я не подведу.

Просто не могу.

– Поверить не могу, что ты так поступил, – сказала я, смахнув слезу, и встала. Ноа следом за мной выкарабкался из кресла. – Ты подал заявление на работу, не спросив меня, Ноа. На работу, которая потребует многолетней самоотверженности.

Он уставился на меня.

– Но… ты сама говорила, что этого хочешь.

– Нет, – поправила я, хотя сердце кричало «да». – Я этого хотела.

Ноа нахмурился и шагнул ко мне.

– Родная, пожалуйста, иди ко мне.

Он развел руки в стороны, и у меня защемило сердце, когда я услышала его обращение ко мне. Я хотела быть ему родной. Хотела вообще принадлежать ему, потому заплакала еще сильнее от горького осознания, что этому никогда не бывать.

Жизнь – несправедливая штука.

Один из уроков, который я никогда не забуду.

– Ты относишься ко мне как к ребенку, – всхлипывая, сказала я. – Словно ты единственный знаешь, что для меня лучше.

– Вовсе я не…

– Перестань пытаться меня спасти, потому что я тебя об этом не просила.

Он резко захлопнул рот и несколько раз моргнул, переваривая мои слова и смотря так, словно увидел перед собой незнакомку.

Ею я сейчас и была.

– Не делай этого, – наконец прошептал Ноа, закачав головой. – Прошу, не надо.

– Я ничего и не делаю, – захлебываясь слезами, сказала я. – Это все ты. – Я покачала головой, стирая с лица слезы, и направилась к двери. – Все это было ошибкой. После одного дурацкого недоразумения я изменила жениху, даже не поговорив с ним. И прости, что я так поступила, прости, что пришла тогда к тебе, но это… – Я взмахнула руками. – То, что ты хочешь осуществить? Это всего лишь фантазия. В реальном мире так не бывает.

– Перестань! – воскликнул Ноа, рванул через весь домик и преградил мне путь к двери. – Перестань отталкивать меня, потому что я первый человек в твоей жизни, который и правда переживает за тебя.

Я прикрыла рот ладошками, закрыла глаза и приказала себе успокоиться, перестать плакать, но не смогла.

– Взгляни на меня, – сказал Ноа, заключив меня в объятия, но я не смотрела на него. – Ты прекрасно знаешь, что это не фантазия. То, что у нас есть! Все по-настоящему. А вот подонок, который ждет от тебя только исполнения роли – ложь. И твои родители, желающие, чтобы ты была опорой в их жизни, а не дочерью, – ложь.

Я не могла ответить, чувствуя, как с каждым произнесенным им словом сердце в груди разрывается в клочья. Я хотела просто обнять его, уткнуться лицом в шею и все ему рассказать. Хотела, чтобы он услышал, как я говорю, что ни черта им не должна, что это не моя проблема, и больше всего на свете сама хотела в это поверить.

Но как бы сильно ни было мое желание, еще сильнее я хотела защитить семью.

Я любила их вопреки всему, что между нами произошло, и не могла позволить им сгинуть в огне. Тем более зная, что держу огнетушитель.

– Взгляни на себя, – сказал Ноа и сжал мои руки, когда у меня вырвался еще один всхлип. – Ты тоже это чувствуешь. И не хочешь сейчас уходить, как и не хочешь ссориться.

Я затрясла головой и сильнее прижала к лицу руки, чтобы стереть льющиеся слезы.

– О чем ты умалчиваешь, Руби Грейс?

Я снова зарыдала, а когда наконец смогла с трудом вдохнуть, опустила руки и открыла глаза, глядя на Ноа сквозь мокрые ресницы.

И все равно не могла ничего сказать.

– Что случилось? – прошептал он, обхватив руками мое лицо и заглядывая в глаза.

Я покачала головой.

– Тебе не понять, – прошептала я.

– Так помоги понять, – взмолился он.

Я поморщилась, снова заплакав, и продолжала качать головой как болванчик.

– Но в том-то и дело, – сказала я, высвободившись из его объятий. – Ты не понимаешь. И никогда не сможешь.

– Руби…

– Мне нужно идти, – продолжила я, с неожиданной решимостью смахнув последние слезы. Я обошла Ноа, распахнула дверь и спустилась по лестнице, не удостоив его даже взглядом.

Ноа всю дорогу кричал мне вслед, звал и просил подождать – нет, умолял. Я была уверена, что если не окажусь на безопасном расстоянии от него, то у меня разорвется сердце. И единственное, что сейчас меня немного успокаивало – прохладный дождь, падающий на разгоряченную кожу.

– Подожди, – снова попросил Ноа, спустившись. Он схватил меня за локоть и развернул к себе, отчаянно пытаясь найти правду в глазах. – Пожалуйста, не поступай так. Не уходи, не отказывайся от всего, от… – Он сглотнул. – Не отказывайся от меня.

От этих слов я громко всхлипнула и вырвалась.

– Нельзя идти всю дорогу пешком, – сказал он, когда я отвернулась. – Дождь идет. И пути не меньше мили.

– Я справлюсь, – сквозь слезы, сквозь дождь и раскаты грома ответила я. Достала телефон и подсветила фонариком путь.

– Проклятье, Руби Грейс!

Ноа побежал за мной и, догнав, преградил дорогу. На нас обрушились дождевые потоки, и его волосы прилипли ко лбу, а, когда в небе вспыхнула молния, глаза приобрели мой любимый стальной оттенок.

– Я тебя люблю.

От его слов у меня перехватило дыхание, и я покачала головой, пытаясь его обойти.

– И ты тоже меня любишь, – продолжил Ноа. – И не обязана говорить мне этих слов, потому что я и так знаю. Но ты должна остаться. Сейчас. Должна быть храброй и должна остаться.

– Не могу, – прошептала я.

– Да почему? – Он шагнул ко мне, протянув руки, и я не стала вырываться, когда Ноа схватил меня за плечи. – Просто скажи почему. Назови истинную причину, и, клянусь, я больше тебя не побеспокою. – Он провел руками вверх и обхватил мое лицо. – Если ты этого хочешь.

Ноа сглотнул, словно эти слова на вкус были такими же неприятными, как и на слух. Он прижался своим лбом к моему, и мы оба сделали вдох, который прозвучал громче раската грома.

– Обещаю, что отпущу тебя, – уже мягче сказал Ноа. – Но не хочу. Хочу, чтобы ты осталась. Пожалуйста, Руби Грейс. Останься.

Умоляя, он крепко прижался ко мне губами, и я прильнула к Ноа, потянув за мокрую рубашку, когда в небе мелькнула еще одна вспышка молнии. Я приняла этот поцелуй, жадно, эгоистично открыв рот, и впустила его язык, а потом простонала и прижалась к нему еще сильнее.

Я хотела, чтобы Ноа меня заклеймил.

Хотела сама заклеймить его.

Я знала, что, пока живу, никогда не забуду последний поцелуй с Ноа Беккером.

Но когда молния погасла, а следом прогремел гром, я вырвалась из объятий Ноа, тяжело дыша. А потом, не смотря ему в глаза, произнесла последние обращенные к нему в моей жизни слова.

– Не ходи за мной.

И с этим ушла.

Глава 17

Ноа

Две недели.

Эти слова не переставая крутились у меня в голове в тот воскресный вечер, когда я сидел с братьями на крыльце маминого дома, держал в руке полную банку пива и знал, что не смогу сделать ни глотка. К еде, которую мама приготовила на ужин, я тоже не притронулся.

Две недели.

Я отсчитывал дни, часы, минуты и секунды до этого события.

Всего четырнадцать дней. Триста тридцать шесть часов. Двадцать тысяч сто шестьдесят минут. Один миллион и двести тысяч секунд.

И она станет Руби Грейс Колдуэлл.

Со злости я еще сильнее стиснул банку, и из нее выплеснулось немного пива. Я знал, что не нужно идти в церковь, не нужно приближаться к ней, поедать ее глазами и упиваться страданиями, как мазохист.

Но мне нужно было ее увидеть.

Когда тем вечером Руби Грейс ушла, я отправился за ней, хотя она просила этого не делать. Я должен был удостовериться, что она благополучно добралась до своей машины. Но держался в стороне, не мешая ей, и ушел сразу же, как она села в машину.

Я оставил ее в покое.

Я рассчитывал, что она позвонит, или напишет смс, или пошлет гребаный дымовой сигнал. Что угодно. Было какое-то предчувствие, что она просто поддалась моменту, но теперь пришла в норму.

Но этого так и не случилось.

А до этого наш пастор объявил в церкви, что до свадьбы осталось всего две недели.

А это означало, что свадьба не отменена.

Означало, что у Руби Грейс ни хрена нет ко мне чувств.

Я вздохнул, немного разжав банку, и провел взглядом по маминому саду. Я столько всего сейчас чувствовал – ощущение, что меня предали, тоску, недоумение, глубокую печаль. Но по большей части я чувствовал себя идиотом.

Такого идиота еще поискать надо.

Я пытался добиться женщину, у которой на пальце было кольцо от другого мужчины. Женщину, которая по многим параметрам была недосягаема. Женщину моложе меня, и бывшую еще, по сути, девчонкой. Я хотел ее спасти, хотел стать партнером во всем, мечтал заполнить ею пустоту в своей жизни и быть тем, кто сделает то же самое для нее.

Я не заметил ни одного тревожного звоночка.

И теперь за это поплатился.

– Ты там как? – спросил Майки, сидя на другом конце крыльца, где бренчал на гитаре. Брат перебирал струны, не сводя с них взгляда. – Пыхтишь, как дракон.

– Майки, отвали.

Он вскинул голову и свел брови на переносице.

– Эй…

– Ой, Майки, не обращай на него внимания, – сказал Логан. – Он психует из-за Руби Грейс и не прислушивается к нашим советам, предпочитая просто кукситься.

– Ты понятия не имеешь, о чем говоришь, – гаркнул я.

– Да. Мы все не имеем понятия. И не поймем, пока ты сам не расскажешь.

– Оставь его в покое, – подал голос Джордан из кресла-качалки, попивая сделанный им традиционный напиток. Так, будто слово старшего брата было решающим, Майки кинул в мою сторону взгляд и снова принялся бренчать, а Логан, вздохнув, допил пиво и, встав, зашел в дом к маме.

Джордан на меня не смотрел, но мысленно я все равно его поблагодарил.

В голове вертелось столько вопросов, столько тем, которые я хотел обсудить и понять. Но в итоге решил, что это бессмысленно.

Не важно, почему Руби Грейс от меня сбежала и почему все же выходит замуж за Энтони.

Важно только то, что она именно так и поступила.

Вот и весь разговор.

Не зная, что мама вышла на крыльцо, я почувствовал, как она положила руки мне на плечи. Она легонько их сжала, не дав мне встать, и обратилась к братьям:

– Ребят, не оставите нас на минутку?

Майки резко прекратил играть, вскочил и сбежал по лестнице к своей машине.

– Я к Бейли. Скоро вернусь.

Джордан встал следующим.

– Пойду посмотрю, чем там Логан занимается. – Он остановился и наконец взглянул на меня. – Просто знай, что я рядом. Если что-нибудь будет нужно.

Просто к сведению – Джордану эти слова дались непросто. Я точно это знал, потому что он с самого начала не одобрял мой план по завоеванию Руби Грейс. Но, проходя мимо, брат положил руку мне на плечо, сжал его разок, наклонился, чтобы поцеловать маму в щеку, и оставил нас наедине.

Это была братская любовь. Крепкая и вечная – даже когда мы того не заслуживали.

На крыльце остались только мы с мамой, она обошла меня и села рядом в кресло. Долгое время молчала, просто покачиваясь и не сводя взгляда со двора.

Иногда было так странно смотреть на нее. За годы со смерти папы она постарела, и я часто задумывался, как бы он сейчас выглядел. Были бы у него седые волосы? Стали бы морщинки вокруг глаз и губ отчетливее? Был бы он таким крепким, как раньше, или похудел бы? Отрастил бы пивное пузо и полысел?

Мама была все той же женщиной, которую я помнил с детства, но волосы у нее стали короче и поседели, а в глазах появилась усталость, но для меня она оставалась тем же кумиром.

– Итак, – после длительной паузы сказала мама, легонько покачиваясь. – Надеюсь, у тебя была весомая причина отказаться сегодня от брюссельской капусты. Ты любил ее с подростковых лет. А твои братья ее терпеть не могут, поэтому ты понимаешь: я приготовила ее только ради тебя.

Я выдавил улыбку.

– И тебе прекрасно известно, как я за это тебя люблю. Возьму с собой, разогрею завтра на обед.

– Ага, я тебе соберу еду. Но это не освобождает тебя от объяснений, почему ты даже пиво пить не хочешь.

Я взглянул на упомянутую банку, словно она выдала мою тайну, хотя прекрасно понимал, что и сам неплохо с этим справляюсь.

Я всегда с трудом скрывал свои эмоции. Джордану это удавалось лучше всех, а вот Майки утаивать что-то совсем не умел. Но я не сильно от него отстал. Я пылил, когда злился. Частенько ввязывался в драки. Закрывался от тех, кто пытался мне помочь. Парился и хандрил, но никогда не делился своими чувствами.

Может, знал, что никто не сможет помочь.

Может, слишком боялся признаться, что мне это нужно.

– А, – помолчав, сказала мама. – Дело в девушке?

Я вздохнул и провел пальцем по краю банки.

– Все настолько очевидно?

Мама засмеялась.

– Ну, за эти годы я частенько видела, как ты расстраивался, Ноа. Но такие… такие страдания может принести только разбитое сердце.

Я ничего не ответил, и мама поджала губы, задумавшись, что еще тут сказать, а потом продолжила:

– Знаешь, я всегда знала, что если ты влюбишься, то влюбишься по уши. Ты всегда так внимательно смотрел на нас с отцом, и у меня возникало ощущение, что именно ты будешь ждать подходящую девушку. Не пойми меня превратно, – добавила она, криво улыбнувшись. – Я не настолько наивна, чтобы думать, что у тебя никогда не было девушки и ты не разбил попутно несколько сердец. Но я подозревала, что ты просто не готов отдать свое сердце. Нет, только если почувствуешь, что встретил своего человека.

Я покачал головой.

– Как у тебя получается? Неужели все мамы обладают суперсилой, позволяющей им видеть своих детей насквозь?

Она рассмеялась.

– О, мне бы такая не помешала. Думаю, что мне легче тебя понять, – пожав плечами, ответила мама. – Ты очень на меня похож. И, кажется, с тобой у нас особая связь с самого рождения. – Она снова хихикнула. – Твой отец всегда к этому ревновал. Он хотел, чтобы ты был папенькиным сынком, но ты, если болел или расстраивался, всегда ходил хвостиком за мной.

Я улыбнулся, и при упоминании об отце защемило сердце.

– А теперь, – сказала мама, похлопав меня по колену. – Расскажи мне о ней.

Я вздохнул.

– Если я расскажу, ты будешь во мне разочарована.

– Проверим?

– Она помолвлена, – тут же выпалил я.

Как и думал, мама побледнела.

– Ноа Эммануэль.

– Знаю, знаю, – сказал я, зажав пальцами переносицу. – Уж поверь, я пытался держаться подальше, установить между нами границы. Но, мам, клянусь богом, она, как магнит. Чем сильнее я пытался не приближаться, тем сильнее она притягивала меня. Понятия не имею, почему и как. Просто знаю, что был не в силах сопротивляться, когда дело касалось ее.

От моих слов мамин взгляд смягчился.

– Ну, если я чему-то и научилась в любви, то скажу так: любовь редко подчиняется правилам, которые мы устанавливаем. – Мама вздохнула. – Ты говоришь о Руби Грейс Барнетт?

Я не ответил.

Это было ни к чему.

– Знаешь, когда ты был младше, я порой несколько дней ждала, когда ты наконец расскажешь, из-за чего расстроился, – сказала она. – Твои младшие братья раскалывались за пару минут, а Джордан всегда держал все в себе. Но ты… – Мама улыбнулась. – Тебе просто нужно было время.

Я кивнул, зная, что это правда.

– И я пойму, если тебе и сейчас нужно время. Просто мне невыносимо видеть тебя в таком состоянии, я хочу помочь. – Мама протянула руку и сжала мое предплечье. – Но не смогу, если не расскажешь, что произошло.

Я вздохнул, посмотрев на небо, а потом перевел взгляд на маму.

– Даже не знаю, с чего начать. Не пойму, как все так вышло и с чего вообще началось. Просто так… случилось.

– Когда она перестала быть надоедливой девчонкой, которая пинала твою скамейку?

Я усмехнулся.

– Когда заявилась на винокурню в платье, в котором выглядела взрослее меня, на каблуках, подчеркивающих красоту длинных ног, а ее губы были такими же красными, как старый папин «Камаро».

Мама улыбнулась.

– Тогда с этого и начнем?

Так я и сделал.

И не успел опомниться, как село солнце, и крыльцо, на котором мы с мамой тихонько покачивались, стали освещать полумесяц да звезды. Я говорил, а она слушала, кивая и иногда что-то спрашивая. Но в основном мама молчала, и вечер тоже стоял тихий, если не считать негромкой музыки, доносившейся из дома, где братья наверняка подслушивали.

Рассказав маме о домике на дереве и о том, как ушла Руби Грейс, я замолчал.

Больше рассказывать было нечего.

Мама потянулась и сжала мою ладонь, лежавшую на подлокотнике кресла, а после снова сложила руки на коленях. Она покачивалась, не сводя со звезд взгляда, и заговорила только спустя время.

– До твоего отца у меня был другой мужчина.

Я приподнял бровь.

– О чем ты?

Она вздохнула.

– До того, как я влюбилась в твоего отца, мне нравился другой мужчина. А я нравилась ему. Я могла бы сказать, что мы были влюблены… но не так, как с твоим отцом. Та любовь была моложе, безумнее, не такой крепкой.

– А папа знал?

Мама улыбнулась.

– Да. Если честно, его это мало интересовало. Но я ему рассказала – просто потому, что хотела быть с ним честной.

Я кивнул, задумавшись, почему она рассказывает об этом спустя столько лет.

– Когда мы с твоим отцом объявили о нашей помолвке, тот, другой мужчина, вернулся в мою жизнь. Это было много лет назад, – сказала она. Мама грустно улыбалась, а взгляд ее был отстраненным. – И он встречался с женщиной… с которой я когда-то дружила. Однако, прослышав о нас с твоим отцом, он пришел ко мне. Признался в любви и умолял не выходить замуж.

У меня отвисла челюсть.

– Ничего себе. Папа знал?

Она усмехнулась.

– Ну конечно. Я рассказала, когда это случилось, но его это снова не сильно интересовало. Вот чем отличался твой отец. Я всегда была с ним искренна, а он всегда мне доверял. Думаю, так я и поняла, что наша любовь настоящая. Не было ни ревности, ни страха быть преданным. Мы просто… мы просто знали. Наш союз был данностью, понимаешь?

У меня сжалось сердце.

– Да. Понимаю.

Мама улыбнулась.

– В общем, я рассказываю тебе об этом, потому что… отчасти, только чуточку, у меня оставались чувства к тому мужчине. Я понимала, что это неправильно, но когда он пришел ко мне, пришлось разбираться с теми эмоциями, которые я испытывала с ним. И, не будь я такой стойкой, не люби мы с твоим отцом друг друга так сильно, то я могла бы поддаться искушению. Сделать то, о чем потом пожалела бы. – Мама помолчала. – Но я сказала ему, что счастлива с твоим отцом, и он должен оставить меня в покое. Не только сейчас, но и навсегда.

Я сглотнул ком в горле.

– То же самое сказала Руби Грейс.

Мама вздохнула и чуть кивнула.

– Да. И я понимаю, как больно это слышать, сынок. Правда, понимаю. И, возможно, она и правда твоя первая любовь. Но первая любовь редко бывает последней. Мы учимся на ней, растем и движемся вперед. Думаю, именно так ты и должен поступить.

Сердце скрутило, и я невольно затряс головой. Я не хотел так. Уйти от нее, даже если это правильный поступок, – точно последнее, что я мог сделать.

– Я знаю, что тебе неприятно это слышать, – сказала мама. – Но, насколько понимаю, даже если ты ей дорог, к Энтони у нее все же более сильные чувства. Она до сих пор с ним помолвлена, что бы там между ними ни случилось. И я расцениваю это так, что она хочет уладить с ним разногласия. Хочет довести все до финала. И если ты ее любишь, – если правда любишь, – то с уважением отнесешься к этому желанию и оставишь ее в покое.

– Если любишь, отпусти, да?

Мама мягко улыбнулась, будто извиняясь.

– Что-то в этом роде, да.

Она снова взяла меня за руку, сжала ее, а потом встала и хлопнула в ладоши.

– Я испекла персиковый коблер и не разрешаю тебе уходить, пока не съешь хотя бы кусочек.

– Мама…

– Эй! – сказала она, погрозив мне пальцем, и отвернулась. – Никаких отговорок, Ноа Эммануэль. Иди в дом. Сейчас же.

Я ухмыльнулся, покачав головой, и встал. И пока мама не успела открыть сетчатую дверь, окликнул ее.

Она повернулась, и, клянусь, я увидел, как рядом с ней стоит папа – возможно, перед глазами промелькнуло воспоминание из далекого прошлого.

– Спасибо, – раскрыв объятия, сказал я.

Она улыбнулась и, прослезившись, шагнула в объятия. Мама покачала меня так, как делала это всю жизнь, а я поцеловал ее в лоб и со вздохом отпустил.

– Всегда рада, мой мальчик, – сказала она и ущипнула меня за щеку. – Всегда. Все, пойдем. Пирог остывает.

Когда мы сели за стол, Джордан немного настороженно посмотрел на меня, а Логан стал делиться с мамой последними новостями с винокурни. Я ободряюще улыбнулся старшему брату, и он понимающе кивнул.

«Я рядом», – молча сказал он.

«Знаю», – так же ответил я.

И хотя в горло кусок не лез, я проглотил мамин пирог вместе с советом, который она мне дала. Меньше всего я хотел услышать именно это и отчасти надеялся, что мама скажет что-то другое.

Сражайся за нее!

Заяви, что свадьба не может состояться!

Укради невесту!

Но моя мать была не такой. Она здравомыслящая, миролюбивая, разумная и терпеливая. Она была самой заботливой и умной женщиной, которую я знал, и дала мне верный совет.

Я должен отпустить Руби Грейс.

Только теперь оставалось выяснить, как это сделать.

* * *

Руби Грейс

Я размышляла, может мне остаться здесь, на дне бассейна.

Тут тихо и мирно. Вода голубая, вязкая и не пропускала солнечные лучи, а мои волосы парили красной волной. В груди горело, и мне не хватало воздуха, но я решила еще немного помучиться.

Я могла бы остаться здесь.

Могла бы остаться до тех пор, пока у меня не кончится воздух, и тогда не придется выходить замуж. Не придется всплывать на поверхность и мириться с жизнью, в которую сама себя загнала.

Больше никогда не придется смотреть в убитые горем голубые глаза Ноа Беккера.

Недели хуже в моей жизни еще не бывало.

Дома все шло своим чередом, как и задумывалось. Мама вносила последние изменения в свадебные приготовления, папа целыми днями работал и каждый вечер говорил, как он за меня рад, а Энтони обнимал так, словно любил, целовал так, словно я была ему дорога. И даже не подозревал, что я знала о его истинных чувствах.

И я не видела Ноа.

Теперь он во многом казался мне призраком. Иногда я задавалась вопросом, существовал ли Ноа на самом деле, не привиделись ли мне события этого лета. Но на сердце остались шрамы, я чувствовала на губах его обжигающие прикосновения – ощущала его всем естеством, словно Ноа стал неотъемлемой частью меня, хотя я больше никогда не увижусь и не заговорю с ним.

Я закрыла глаза, всем сердцем желая пойти ко дну. Но ноги самовольно двигались, толкая меня наверх, а в легких уже горело. Когда я вынырнула из воды и вдохнула, тело возрадовалось, а сердце вскричало против такой несправедливости.

Я открыла глаза.

– Пытаешься побить свой рекорд в третьем классе? – спросила Энни, болтая в воде ногами и натирая живот солнцезащитным кремом.

– По-моему, это больше напоминает неудачную попытку самоубийства, – подхватила Бетти, подняв руки над головой и наклонившись вбок. Она повторяла разминку, которую показывал Ноа во время занятий по аквааэробике, и сердце сжалось от этого воспоминания, заставляя вернуться в бассейн и предпринять еще одну попытку.

– Браво, – сказала я, показав на Бетти. – Наш победитель.

Энни нахмурилась, переглянулась с Бетти и вздохнула.

– Так, нет, я тебе даже шутить о таком запрещаю.

– Извини, – сказала я и подплыла к краю, на котором она сидела. Я положила голову на руки, чувствуя, как солнце согревает спину. – Я такая жалкая, что вам, наверное, противно находиться рядом со мной.

– Ничего ты не жалкая, – заверила она меня. – Но мне тоже это претит. До свадьбы осталось четыре дня. Ты должна сиять, излучать счастье, а из глаз должны выпрыгивать сердечки, как в мультике.

Я кивнула.

– Знаю.

– А еще она не должна выходить замуж за этого никчемного, двуличного, надменного сына грязного политикана.

Энни рассмеялась над замечанием Бетти, а я попыталась улыбнуться, но это все равно что пытаться бежать под водой – невозможно.

– Серьезно, – сказала она, когда я не ответила. – Ты что задумала? Просто выйдешь замуж за этого мужчину, а потом… что? Разведешься с ним после того, как долг твоего отца будет выплачен?

Я покачала головой.

– Аннулируешь брак?

Я снова покачала головой.

Бетти поправила купальную шапочку, щелкнув ею по лбу, сняла защитные очки и уставилась на меня.

– Погоди… ты же не собираешься с ним остаться? Ну типа выйти за него, нарожать ему детей, стать покорной женой политика, какой он хочет тебя видеть?

Я промолчала, Энни скорчила мину, а Бетти разозлилась, закачав головой, и оттопырила трясущийся палец.

– Нет уж, черт возьми.

– А как, по-твоему, я должна поступить? – спросила я.

– Отмени свадьбу, как ты и планировала, – сказала она, словно это так просто. – И беги к тому парню, который действительно тебя любит.

– Бетти… – попыталась ее предостеречь Энни, но меня уже втянули в спор.

– У меня связаны руки, – встав перед ней, сказала я. – Репутация моего отца, его работа, наш дом, вся наша жизнь зависят от того, выйду ли я замуж за этого человека. Я не могу взять и отдать отца на растерзание.

– Потому отдаешь на растерзание себя?

Я открыла рот, но не смогла произнести ни слова. Потому просто закрыла его и опустила взгляд на пальцы, которыми водила по воде.

Бетти вздохнула и направилась к лестнице с краю бассейна. Энни на всякий случай поддержала ее за спину, и Бетти медленно вылезла.

– Вставай, – сказала она, не удостоив меня взглядом. – Прогуляешься со старушкой?

С нас еще капала вода, когда мы, завернувшись в полотенца, прошли мимо теннисного корта в сад, увитый дорожками, напоминающими змей. Сад был затенен, даря приятную передышку от солнца, и как только мы оказались за садовой оградой, Бетти наконец заговорила.

– Для начала скажу так: какое бы решение ты ни приняла, я все равно буду тебя любить, – начала она, стянув купальную шапочку и подняв очки для плавания на макушку. – Потому что ты мне как дочь, Руби Грейс. Дочь, которой у нас никогда не было.

У нее заблестели глаза, и я поняла, что она вспомнила о Лерое.

Я протянула руку и переплела наши пальцы.

– Возможно, именно поэтому я обязана это сказать. Я знаю, что у тебя есть мать, но, как мне кажется, много мам не бывает. И, если честно, я не согласна с теми принципами, которые она сейчас навязывает.

Я сглотнула.

– Я понимаю, что ситуация сложная. Понимаю, что кажется, будто у тебя связаны руки и нет выбора. Но я хочу стать той, кто скажет: выбор есть. Ты сов-сем еще юна, Руби Грейс. И тебе кажется, что должна оправдывать возложенные на тебя ожидания, соответствовать стандартам, чтобы стать счастливой. Должна следовать списку правил и наставлений, должна выйти за определенного мужчину, жить в таком же доме и растить детей с определенными качествами. – Бетти то ли засмеялась, то ли фыркнула. – Но, милая, скажу я тебе, что это хрень собачья.

Я ухмыльнулась.

– Присядем? – немного запыхавшись, спросила она и показала на скамейку возле клумбы подсолнухов.

Мы сели, и Бетти несколько раз вздохнула, промокнула полотенцем лоб, покрытый испариной, и оперлась о спинку скамейки.

– Однажды наступит в жизни момент, когда ты оглядишься и поймешь, что больше не хочешь играть в эту игру, – сказала Бетти. – Поймешь, что не хочешь иметь дело с лицемерными друзьями, нездоровыми отношениями или с людьми, которые говорят тебе, как проживать жизнь, хотя они даже своей-то управлять не в состоянии. У кого-то такой момент наступает в тридцать, у кого-то – к сорока годам. А некоторые, вроде сидящей с тобой пожилой дамы, поймут, только когда пройдет большая часть их жизни.

Я нахмурилась и потянулась, чтобы взять ее за руку.

– Ты прожила невероятную жизнь, – возразила я. – Рядом был мужчина, который тебя любил, и в городе тебя высоко ценят.

– Но в том и дело, – ответила Бетти. – Лерой хотел остаться в этом городе, а я хотела бежать отсюда. Хотела путешествовать, повидать мир, познакомиться с представителями других культур и познать жизнь за пределами Теннесси. Но мне не довелось этого сделать. – Она подняла палец. – Но не думай, что я не была счастлива, потому что это не так. Я была счастлива и любила Лероя. Я до сих пор люблю этого мужчину, несмотря на то, что ублюдок нарушил уговор, не дав мне скончаться первой.

Я хихикнула, почувствовав, как слезятся глаза.

– Но помимо любви я не реализовала себя. И Лерой тут ни при чем. Если бы я постояла за себя и призналась, чего хочу, он бы меня поддержал. Но я так этого и не сделала. Нет, я познала приключения, смотря фильмы и проживая жизнь других людей – знаменитостей. Прождала до тех пор, пока Лерой не покинул мою жизнь, пока ноги не стали дряхлыми и уставшими, пока легкие не утратили способность снабжать меня нужным количеством кислорода, пока сердце не стало меньше перекачивать крови к моему мозгу. Слишком поздно я стала высказывать свою точку зрения и теперь очень об этом жалею. Очень. Если бы я просто встала и призналась, то могла бы повидать мир, могла испытать с любимым мужчиной гораздо больше приключений.

Я вздохнула.

– И ты ждешь этого от меня.

– Нет, – покачав головой, сказала она. – Я хочу, чтобы ты делала то, что хочешь – независимо от того, согласна я с этим или нет. Повторюсь: ты мне как дочь, и я всегда тебя поддержу. – Она замерла и погладила костлявым нежным пальцем мое запястье. – Но давай скажем так: я говорю с тобой от лица будущей Руби Грейс. Я – это семидесятичетырехлетняя Руби Грейс, которая сама оказалась в доме престарелых.

Сердце забилось быстрее, когда я попыталась представить себя в пожилом возрасте – вот я вспоминаю жизнь, чего достигла, что бросила.

Но сильнее ранило то, что я не могла себе это даже представить.

– Я просто хочу сказать, что знаю, каково это – когда тебя словно привязывают к рельсам, и ты видишь, как мчится поезд. Тут либо все, либо ничего. Но, уверяю, у тебя сейчас есть огромные ножницы, которыми ты можешь перерезать эту веревку.

– Бетти…

– Да, будет трудно, – перебила она. – У тебя могут остаться шрамы от веревки, ты можешь порезаться и пролить немного крови. Можешь кого-то подвести. Черт, можешь вырвать с корнем все, что знала о своей жизни, какой ее представляла. Можешь столкнуться с чем-то совершенно иным и неожиданным. – Ее бледные губы тронула улыбка. – Моя дорогая, но ведь это самое прелестное в юности. Безграничные возможности, варианты, пути. – Она пожала плечами. – Просто ты должна решить, хочешь ли идти по пути наименьшего сопротивления, на котором ты всего лишь еще одна путница. Или хочешь проложить себе новый путь с помощью этих ножниц – медленно, шаг за шагом, – и познать то, что даже не могла себе раньше представить.

– Звучит эгоистично.

Она фыркнула.

– Эгоистично! Какое дурацкое слово. Должна ли ты думать о тех, кого любишь? Несомненно. Но стоит ли терять свою суть, чтобы улучшить им жизнь за счет своей? Никогда.

Выдав напутствие, Бетти встала, зевнула, потянувшись, и двинулась обратно.

Я нахмурилась.

– Ты уходишь?

– Хочу вздремнуть, как и положено старушке, – оглянувшись, сказала она. – А ты посиди здесь и подумай. Всерьез подумай, забыв, что тебе говорили мама, сестра, Ноа, Энни или я. Я лишь хочу, чтобы ты посидела на этой скамейке и задала себе самые сложные вопросы.

– Знаю я эти вопросы, – вздохнув, сказала я. – У меня, скорее, проблемы с поиском ответов.

Она понимающе улыбнулась.

– Ну, тогда сиди тут, пока не найдешь их.

– А если не выйдет?

– Значит, мало сидела, – бросила Бетти через плечо.

А потом зашла за старый дуб и была такова.

* * *

Тем же вечером я постучала в дверь отцовского кабинета и вошла.

Сидя за столом, он посмотрел на меня и сдвинул очки для чтения на нос, продолжая печатать на клавиатуре.

– Привет, солнышко.

Я сглотнула и дрожащими руками закрыла дверь. Энтони с мамой пили на веранде сладкий чай, который она любила заваривать после ужина, но мне все равно хотелось установить между нами еще одну преграду.

– Мне нужно с тобой поговорить, – сказала я.

– Хорошо, – ответил папа, но снова уперся взглядом в экран, что-то быстро печатая. – Я освобожусь примерно через час, просто нужно тут закончить.

Я пропустила его просьбу мимо ушей и села на стоящий перед ним стул, положив руки на колени.

Папа взглянул на меня, и я увидела, как на его лице отразилось беспокойство, когда он заметил мое состояние – действительно заметил.

Наверное, я выглядела такой же уставшей, какой себя чувствовала. Я знала. Знала, что у меня мешки под глазами, а красные пятна на коже выдавали, что я, приехав из дома престарелых, проплакала весь вечер. За ужином почти ничего не съела, но мама отмазала меня, сказав, что я волнуюсь, влезу ли в свадебное платье.

Она всегда пыталась устранить последствия.

Но сейчас, сидя перед отцом, я больше не хотела скрывать свои чувства. Не хотела притворяться, что все хорошо.

Папа сглотнул, убрал руки с клавиатуры и, откинувшись на спинку кресла, сцепил пальцы в замок.

– Или можем поговорить сейчас.

Я прерывисто вдохнула, чувствуя, как этот вдох обжигает и вместе с тем приносит долгожданное облегчение. Посмотрела на свои руки, на маникюр, на помолвочное кольцо.

– Я знаю о твоей сделке с Энтони и его отцом.

Я не могла взглянуть на отца.

Не могла оторвать взгляд от ногтей и смотреть, как человек, которым я всегда восхищалась, становится бледным от осознания, что его малышка знала о долге и о том, как он планировал его возместить.

Я не сводила глаз с коленей, потому что только так могла найти в себе силы на разговор.

– Знай: я понимаю, почему ты так поступил. Понимаю, что иногда приходится идти на жертвы, чтобы сохранить семью. Этому меня научил ты и мама. – На глаза навернулись слезы, и следующее я произнесла уже не с такой решимостью. – Но еще хочу, чтобы ты знал: мне ни разу в жизни не было так плохо. Я никогда не думала, что отец сможет продать меня тому, кто предложит самую высокую цену.

– Солнышко…

– Нет, – покачав головой, сказала я, и на колени упали первые слезы. – Я не закончила.

Он замолчал.

Я шмыгнула носом и вытерла его тыльной стороной ладони, чувствуя, что сердце стучит еще сильнее.

– Энтони меня не любит. Теперь я знаю, а еще знаю, что это не имеет значения. Мы оба с тобой прекрасно понимаем, что в глубине сердца я – самоотверженный человек. Совсем как ты. И мама. Мы жертвуем собой ради других и считаем, что семья превыше всего.

Сердце заныло, и я закрыла глаза, плача и представляя перед собой лишь лицо Ноа.

– Я сделаю это ради тебя, – прошептала я, умирая от этого признания. – Ради нашей семьи. Потому что не вынесу, если своими действиями наврежу тебе, маме или Мэри Энн. – Я всхлипнула и наконец нашла в себе силы посмотреть на отца.

Но, увидев на его щеках слезы и его красные глаза, снова сорвалась.

– Но ты должен сделать для меня кое-что взамен. – Я захлебнулась слезами. – Тебе нужна помощь, пап. Так дальше нельзя – не такой ценой. Ты должен обратиться в Общество анонимных игроков. Должен завязать с казино, карточными играми и ставками на скачках. Возможно, однажды это было весело и забавно, позволяло скоротать время, обговаривать делишки со старыми приятелями, но теперь это повлияло не только на твою жизнь и мою, но и на жизнь всей нашей семьи.

Папа поджал губы, смотря на меня, и по его щекам стекли две слезы. Он долго молчал, и воздух в кабинете стал спертым и удушливым.

– Прости, – наконец прошептал он. – Я знаю… знаю, что болен. Понимаю, что у меня проблема. Я… я никогда не думал, что дойдет до такого, не думал…

Он замолчал и поморщился, всхлипнув. За всю жизнь ни разу не видела, чтобы отец плакал.

Ни разу.

Но сегодня вечером он сломался. Папа потянулся за салфеткой и вытер слезы, нос, а потом устремил несчастный взгляд куда-то в пространство.

Теперь он не мог смотреть мне в глаза.

– Не знаю, как я до этого дошел, – сказал он. – Раньше я держал себя под контролем. Я приходил в казино с суммой, которую можно было проиграть, а если проигрывал, сразу уходил. Но когда оказался в клубе Пэта… не знаю. Все изменилось.

Пэтом отец задушевно называл Патрика Скутера.

Мужчину, которому он теперь должен столько денег, что не мог сам расплатиться по счетам.

– Когда у меня заканчивались деньги, я просто ходил по клубу, пил, курил сигары с членами городского совета. Но Патрик заманил меня, сказал участвовать в следующей партии, обещал одолжить денег. Сначала все было безобидно, и я легко с ним расплатился. Но в процессе… – Папа покачал головой. – Не знаю. Меня втянули в то, чего я не понимал. Такого масштаба я даже не представлял. А когда стал чаще проигрывать, то снова просил – сначала понемногу, но потом запросы становились все больше. Я просто думал: еще одна партия, и я отыграюсь. – По его лицу пробежала тень, словно он пытался вспомнить, когда именно все это произошло.

Словно мог вернуться в прошлое и все изменить.

Он сидел с открытым ртом, а потом продолжил:

– Не успел я опомниться, как оказался по уши в долгах, по которым даже не мог расплатиться.

Я сглотнула, изо всех сил стараясь отыскать в глубине души сочувствие к отцу, к человеку, который меня вырастил.

Но не вышло.

– Твоя мама даже не подозревала, пока не стало слишком поздно, – тихим, дрожащим голосом сказал он. – Мы уже готовы были все потерять… а потом… Энтони пришел просить твоей руки.

От одного его имени живот свело так сильно, что меня чуть не вырвало тем небольшим ужином, который я смогла в себя запихнуть. В глазах снова появились слезы, но я даже не успела их сдержать, как они потекли по щекам.

– Хватит, – прошептала я дрожащим голосом, рвано дыша. – Это не важно. Сделанного не воротишь.

Папа открыл рот, но, глянув на меня, тут же его закрыл.

– Просто хочу, чтобы ты знал, – решительно заявила я. – Я в курсе твоего поступка. Хочу, чтобы ты знал: как бы обидно мне ни было, я сделаю все, чтобы защитить семью. – Я покачала головой. – Даже если мне с самого начала не дали возможность сделать выбор.

Папа больше ничего не сказал – мудрое решение, потому что я сама не была сейчас в себе уверена.

Я кивнула, закончив разговор, а потом встала и подошла к выходу. Воспользовалась минутой, чтобы вытереть лицо, и открыла дверь. Я оглянулась на крупного сломленного мужчину, сидящего за столом, и совсем его не узнала.

– К твоему сведению, – выпрямившись, сказала я. – Даже если ты получишь помощь – а ты получишь, – я никогда тебя не прощу.

Приняв самое мучительное решение в жизни, я повернулась спиной к отцу и закрыла дверь перед жизнью, на которую когда-то рассчитывала.

Глава 18

Ноа

Я не собирался туда идти.

Я поклялся на могиле отца, на Библии, что не пойду на свадьбу.

У меня и повода не было. Мама права – мне нужно отказаться от Руби Грейс, от всего, что мы пережили, чего не смогли обрести, и забыть ее. Я должен позволить ей начать новую жизнь с другим мужчиной, потому что она сама приняла это решение.

Оно было окончательным.

Я тоже был тверд в своих намерениях.

И последние две недели убеждал себя, что ни в коем случае не пойду на эту свадьбу.

Но вчера ночью все изменилось.

Я задержался на винокурне, работая сверхурочно, пока мне разрешал Гас, но вскоре он приказал валить домой и выгнал меня. Я пытался как можно больше времени проводить на винокурне, с головой окунувшись в работу, чтобы отвлечься от приближающейся свадьбы. Я не мог кататься верхом на Тэнке, не мог бывать в домике на дереве – нигде не мог найти утешение, потому что каждое привычное место напоминало о ней.

Домой я добрался уже после захода солнца и, повернув ключ в замке, заметил наполовину просунутый под дверь белый конверт.

Нахмурившись, я наклонился и помрачнел еще сильнее, когда прочитал надпись аккуратным мелким почерком.

«Прочитай до завтрашнего дня. Это важно».

Сердце екнуло, и я тут же решил, что письмо от Руби Грейс.

Я влетел в дом, побросав шмотки куда попало, и порывисто вскрыл конверт, жадно шаря по бумаге взглядом и алчно желая узнать, что внутри. Но письмо было вовсе не от Руби Грейс.

От Бетти.

И в этом письме она раскрыла недостающий фрагмент головоломки, которую я пытался разгадать с той минуты, как Руби Грейс оставила меня под дождем в домике, построенном отцом.

Это письмо сейчас находилось во внутреннем кармане смокинга. Я провел рукой по груди, где оно было спрятано, словно пытаясь с помощью послания найти в себе мужество войти в церковь, и глубоко вздохнул. Я обвел взглядом большие деревянные двери, в которые с детства заходил почти каждое воскресенье, и удивился, почему сейчас вижу их как будто впервые.

За этими дверями находился проход, украшенный цветами и вьющимися стеблями, которые я помогал выбирать.

За этими дверями собрались сотни людей, собрался почти весь Стратфорд.

За этими дверями в конце прохода стоял мужчина в ожидании женщины, которую я любил.

И за этими дверями была женщина, которую я не мог отпустить.

Когда я нашел в себе силы открыть двери, дыхание было на удивление ровным, словно я знал, как поступлю, хотя на самом деле ни хрена не осознавал своих действий. Но я уверенно протянул руку за предложенной свадебной программкой, сел слева на задний ряд и стал ждать.

Для всех я был почти невидимкой и в ту же минуту порадовался, что моя семья отклонила приглашение на свадьбу. Я знал, что они поступили так ради меня.

Но они не знали, что сегодня я здесь.

Остальные гости общались со своими друзьями, родственниками или парами, отмечая красивые украшения и изумительную музыку, которую играл арфист, сидящий рядом с органом. Все тихонько переговаривались, дожидаясь начала церемонии.

И она начнется.

Осталось меньше десяти минут.

«Слишком поздно, – мелькнула в голове здравая мысль, когда я сел, держа обеими руками программу, и устремил взгляд на алтарь. – Она выходит за него замуж. Сегодня. Ты ничего с этим не поделаешь».

Но в груди парило более сильное чувство, от которого успокаивалось дыхание и сердце. Это ощущение порхало и наполняло меня необъяснимым предвкушением, словно вот-вот произойдет что-то грандиозное.

Надежда.

Я плохо понимал, сколько прошло времени. Даже не был уверен, что действительно сижу в церкви, настолько был отрешен от происходящего. Но пришел в себя сразу же, как заметил знакомые глаза, наблюдающие за мной с третьего ряда.

Бетти улыбнулась и подмигнула мне. Я улыбнулся в ответ, и одно это движение пробудило волнение, которое мне удавалось преодолеть. Сердце гулко забилось в груди, руки задрожали, и я был уверен, что ноги сами понесут меня прочь отсюда, когда смолкнет арфа и заиграет орган.

Та же съемочная группа, которая хвостом ходила за Энтони и Руби Грейс на званом вечере, рассредоточилась по церкви, установив везде камеры. Один оператор постоянно перемещался и снимал праздные разговоры до начала церемонии. Как только прозвучал знакомый церковный гимн, оператор переставил камеру в центр прохода, низко пригнулся и скрылся из виду.

Теперь у алтаря стоял пастор Моррис и с улыбкой смотрел на собравшихся, молча кивнув в знак приветствия. Мать Руби Грейс сопроводил на место церковный помощник, а родителей Энтони нигде не было видно. Я нахмурился, гадая, где же они, но времени подумать об этом не хватило, потому что справа открылась дверь.

Через нее вошел жених с каким-то незнакомым мне парнем. Он встал рядом с Энтони и пастором Моррисом у алтаря, и я понял, что это шафер, но долго удерживать на нем внимание не смог.

Потому что мне понадобилась вся сила воли, чтобы не броситься к алтарю и не вмазать кулаком по ухмыляющейся роже Энтони.

Высокий и уверенный в себе, он стоял у алтаря, одетый в светло-серый смокинг с коралловым нагрудным платком и галстуком-бабочкой. Его волосы были аккуратно уложены, лицо гладко выбрито, и для всех остальных, собравшихся в этой церкви, он выглядел идеальным женихом. Он являл собой мечту каждой девушки, которая когда-нибудь представляла день своей свадьбы.

Но я-то знал правду.

Я помнил все подлые слова, что он говорил о самой лучшей в мире женщине; помнил, какую он причинил ей боль, и о том, что он обращался с ней, как с марионеткой.

А теперь, благодаря Бетти, знал о сделке, которую он и его отец заключили с родителями Руби Грейс.

Это известие расстроило меня сильнее всего. Может, Энтони ничего не должен Руби Грейс, но мне было физически плохо от того, что родители выдавали ее замуж в обмен на уплату долга.

Я скомкал свадебную программку, чуть не порвав ее. Незнакомая пара, что сидела рядом, поглядели на смятый листок бумаги и бросили на меня обеспокоенный взгляд, а я в ответ натянуто улыбнулся и немного размял плечи.

Дыши, Ноа.

Первой по проходу прошла девочка, которая рассыпала по пути лепестки маргариток и застенчиво улыбалась сидящим.

Следом пошла Мэри Энн. Она не приезжала в город несколько лет, но не узнать ее было невозможно. У нее были такие же рыжие волосы, как у матери и сестры, тот же нос пуговкой и веснушки на щеках. Однако она была выше Руби Грейс, и в ее лице не было той дерзости. Мэри Энн выглядела старше своего возраста, но стоило ей улыбнуться, и я увидел сходство, словно как у близняшек.

Последней по проходу прошла Энни. Одетая в кремово-коралловое платье, она шла, прижав цветы к животу. Улыбка у нее была печальной, хотя она пыталась это скрыть, смотря на гостей. Я уставился на нее, чувствуя, как бешено колотится сердце, и понимая, кто пройдет следом.

Дойдя до алтаря, Энни обернулась.

И остановила взгляд на мне.

Она побледнела и приоткрыла рот, накрашенный розовой помадой. В ту же минуту зазвучал орган, и прихожане встали.

Я покраснел и тут же резко побледнел, оцепенело встав и повернувшись лицом к проходу вместе с остальными. Орган заиграл, а я поправил галстук, сделав еще один размеренный вдох, чтобы успокоиться, когда двери церкви вдруг распахнулись.

Первое, что я увидел, – длинная тонкая рука, вцепившаяся в серую ткань смокинга. Ее ногти были выкрашены в нейтральный розовый цвет с белыми кончиками, и она держалась за руку отца, словно только так могла остаться на земле.

Один шаг – и я увидел длинную, струящуюся юбку кремового платья, под которой мелькнули очертания ноги.

Еще шаг – и в поле зрения появился букет, который я помогал ей выбрать. Прекрасная связка маргариток и роз, обрамленная свежей гипсофилой и васильками.

Три шага.

Именно столько времени я стоял и мог дышать.

Именно столько времени я стоял и чувствовал, как сердце качает кровь.

Потому что Руби Грейс сделала четвертый шаг, представ передо мной во всей красе, и все замерло.

Время, тянувшееся бесконечно, пока я ждал в церкви начала венчания, остановилось вовсе. Музыка стихла, свет померк, освещая только ее одну. Я даже не обратил внимания на ее отца, за руку которого она держалась. Я мог лишь глазеть на Руби Грейс, рассматривая яркую красавицу, облаченную в шелковое свадебное платье кремового цвета. На ее щеках сиял румянец, губы были накрашены цветом пыльной розы, а веснушки, проявившиеся за те дни, что мы провели на солнце, проглядывали через тональный крем. Длинные волосы медного цвета с обеих сторон заплели в косы и завязали в узел под вуалью. Карие глаза, в которые я с любовью смотрел все лето, были такими же яркими и золотистыми, как солнце, выглядывающее у нее из-за спины. Двери снова закрылись, и этот звук вернул меня на грешную землю, запустил время, заставил сердце снова метаться в грудной клетке.

Я даже не обратил внимания на ее платье.

Плевать на него.

Потому что я пришел сюда ради женщины, а не ради платья. И если все пойдет, как я задумал, как рассчитывал, то после сегодняшнего дня это платье все равно потеряет ценность.

Руби Грейс улыбалась так же мрачно, как Энни, а отец поглаживал ее руку, пытаясь вселить уверенность. Но, судя по его серому исхудавшему лицу, я усомнился в том, кого именно он пытается успокоить.

Руби Грейс не заметила меня. Она словно оцепенела и шла будто во сне.

Или в кошмаре.

Гости заахали, когда она проплыла мимо них. Женщины вытирали глаза носовыми платками, а мужчины с восторгом и благоговением улыбались.

Я даже не сомневался, что не ступала еще по церковному проходу невеста прекраснее нее.

Когда она подошла к алтарю, пастор Моррис спросил, кто выдает ее замуж, и отец дал ответ. Он поцеловал дочь в щеку, выдавил вялую улыбку и осторожно передал ее руку Энтони.

Руби Грейс протянула букет Энни, и та что-то прошептала, кивнув в мою сторону. Сердце ушло в пятки, когда Руби Грейс повернулась и нашла меня взглядом в ту же секунду, как пастор Моррис сказал собравшимся, что они могут сесть.

Она смотрела на меня.

Я смотрел на нее.

Она приоткрыла рот.

Я улыбнулся.

А потом сел вместе с остальными, но она не сводила с меня взгляда.

Пастор Моррис уже начал речь, с жаром рассказывая, какой сегодня прекрасный день, но Руби Грейс продолжала смотреть на заднюю скамью. Она снова и снова моргала, и у нее задрожала нижняя губа. Только когда пастор Моррис произнес ее имя, Руби Грейс отвела взгляд и обратила внимание на Энтони.

– Энтони, – улыбнувшись жениху, сказал пастор и перевел взор на невесту. – Руби Грейс. С огромной радостью я стою сегодня здесь, с вами, в окружении ваших близких, пока мы празднуем единение двух сердец.

Энтони улыбнулся Руби Грейс, но она не смогла ответить тем же и снова метнула взгляд на меня. И опять повернулась к Энтони.

– Брак – это досточтимое благословение Господа, – продолжил пастор Моррис, но его слова померкли, когда Руби Грейс посмотрела на меня.

Снова.

Энни толкнула ее локтем в спину, но Руби Грейс не сводила с меня глаз, насупившись и открыв рот.

Энтони нахмурился, видя, что она на него не смотрит, и тоже повернулся. Заметив меня сзади, он помрачнел и крепко поджал губы. Прочистил горло, сжав руку Руби Грейс, чтобы она обратила внимание на него.

Она как будто нехотя подчинилась, но, повернувшись к нему лицом, застыла с тем же встревоженным видом.

Ну же, Ноа, молча взмолился я. Встань. Скажи то, ради чего пришел.

Я не знал, чего ждал – возможно, знака. Возможно, традиционной фразы от пастора Морриса: если кому-то известна причина, по которой эти двое не могут вступить в брак, пусть скажет сейчас или замолчит навечно.

Но эти слова так и не прозвучали.

Потому что в следующее мгновение Руби Грейс покачала головой, вырвала руки из рук Энтони и прошептала что-то, очень похожее на «я не могу». Она посмотрела на отца, который сидел в первом ряду с угнетенным видом, и они обменялись тяжелым взглядом в безмолвной беседе.

А потом она наклонилась, подхватила руками платье и повернулась лицом к гостям.

Пристально посмотрела мне в глаза, и мое сердце с силой, до боли, забилось в груди.

Сделала шаг.

Я встал.

Затем, под вздохи и перешептывания четырехсот жителей Стратфорда Руби Грейс Барнетт стала сбежавшей невестой.

А я был ее средством для побега.

* * *

Руби Грейс

Хаос.

Разразился настоящий хаос, когда я быстро, насколько это было возможно на каблуках, побежала по проходу с развевающейся за спиной вуалью и не сводила глаз с Ноа Беккера, сидящего на задней скамье.

Я услышала, как где-то вдалеке мать закричала мое имя. Услышала, как меня зовет Энтони. Услышала удивленные возгласы и где-то среди всего этого шума громкий узнаваемый смех Бетти.

Все потеряло значение.

Кроме мужчины, который теперь стоял, улыбаясь и засунув руки в карманы темно-синего костюма. Он вытащил руки и успел подхватить меня, когда я бросилась ему в объятия, а потом зарылся этими же руками в волосы и прижался губами.

И все стихло.

Подсознательно я знала, что вокруг нас продолжает царить хаос. Что со всех сторон раздаются вздохи и крики. Дочь мэра целовалась с Ноа Беккером в церкви, где должна была выйти замуж за другого мужчину. Но в эту минуту я слышала только гулкий стук своего сердца, радостный вздох Ноа, когда мы слились в поцелуе, и свое ровное дыхание. Я обняла его крепче, и он притянул меня к себе, словно хотел сказать, что теперь все хорошо, нам ничто не угрожает, все кончено.

Но это было далеко от истины.

– Ноа, – отодвинувшись и прижавшись своим лбом к его лбу, прошептала я. – Прости, прости меня, пожалуйста. Я вообще не должна была уходить, не должна была так поступать с тобой. Я растерялась. Была сбита с толку и напугана, – объяснила я, покачав головой, а потом, не сдержавшись, разразилась слезами. – Я не знала, как поступить. И я стольким не могла с тобой поделиться – или так я считала. Но я не могу отказаться от тебя. Не могу отказаться от нас.

Ноа прервал мою речь еще одним поцелуем, обхватив руками лицо, а потом посмотрел мне в глаза.

– Тебе и не придется.

Я улыбнулась, но слезы лились рекой, потому прильнула к Ноа, и он смахнул их большим пальцем.

– Я все объясню, – жалобно сказала я. – Мой отец…

– Я знаю, – перебил он, смотря мне в глаза. – Все хорошо. Я знаю.

Я нахмурилась.

– Знаешь?

Он кивнул.

– Откуда?

Ноа ухмыльнулся, посмотрев мне за плечо, и, повернувшись, я увидела, как в толпе испуганных лиц улыбается Бетти.

Вот же ушлая старушка.

Я повернулась к Ноа, и глаза снова заслезились.

– Прости, что мне понадобилось столько времени, чтобы стать храброй.

Он усмехнулся.

– Брось. Прости, что мне понадобилось столько времени, чтобы осуществить то, что я давно должен был сделать. Ты меня опередила. Даже не дала им дойти до части, когда спрашивают, возражает ли кто-нибудь против брака, чтобы я мог встать и выкрасть тебя, как в кино.

– Бетти бы это очень понравилось, – сказала я, и по щеке стекла слезинка. – Но ты не можешь выкрасть то, что и так твое.

Ноа стер эту слезу большим пальцем прежде, чем она успела упасть на щеку. Нежно улыбаясь, он снова скользнул руками в волосы и приподнял подбородок. Но не успел прильнуть к моим губам, потому что в следующее мгновение его от меня оторвали, а в челюсть врезался кулак.

– Ноа! – закричала я, в ужасе закрыв рот рукой, когда он упал на скамью. Люди бросились врассыпную, и теперь над ним возвышался Энтони, тяжело дыша и смотря диким, жутким взглядом.

– Ах ты сукин сын, – процедил он, ткнув в сторону Ноа пальцем. – Как ты посмел целовать мою невесту в день нашей свадьбы? Ты свихнулся или просто хочешь, чтобы я надрал тебе задницу на глазах у всего города?

– Ну-ну, не нужно, – сказал отец, подойдя к нам, и положил руки на плечи Энтони. – Не выражайся, сынок.

С глазами, полными ярости, Энтони стряхнул его руку, но моргнул пару раз, будто вспомнил, что мы оказались в центре внимания всего города.

Он повернулся ко мне, поправил галстук и взял меня за руки.

– Ну же, милая. Давай вернемся к алтарю.

– Нет, – убрав руки, сказала я.

У Энтони дернулся глаз, но он улыбнулся и с тревогой огляделся.

– Детка, что за помешательство? Сегодня все пришли сюда на свадьбу.

– Ну, они ее не получат.

Энтони прищурился и зашептал, подойдя ко мне вплотную.

– Руби Грейс, ты ставишь себя в неловкое положение.

– Нет, я ставлю в неловкое положение тебя, – поправила я. – Но мне уже все равно.

– Тащи свою задницу к алтарю, – прошипел он, показав на пастора Морриса, который смотрел на нас так, словно мы были воплощением самого Сатаны.

У папы брови поползли на лоб, а мама обняла меня сзади, притянув к себе и Мэри Энн. Она буркнула что-то под нос, очень похожее на «что же ты наделала?».

– Ладно, довольно. Думаю, нам всем нужно разойтись, успокоиться, перевести дыхание.

– Нет, нам нужно, чтобы ваша неблагодарная дочь вернулась к алтарю, – гаркнул Энтони и приблизился к папе нос к носу. – Эта семья сидит у меня в печенках с той самой минуты, как объявили о свадьбе. Моя чаша терпения переполнена. Мы смонтируем записи, но ваша дочь сегодня выйдет за меня. – Он снова обратился к Ноа. – А этого сукина сына любезно проводит на выход моя команда.

Охрана, всегда сопровождавшая Энтони во время съемки документального фильма, как по сигналу вышла из-за его спины, схватила еще лежащего на полу Ноа за лацканы пиджака и рывком подняла.

– Оставьте его в покое! – закричала я.

Когда Энтони разоблачил себя перед гостями, я услышала вздохи и перешептывания. Он уже не мог держать себя в руках, а мне было настолько все равно, что я больше не собиралась его прикрывать.

– Все с ним будет в порядке, – пробормотал Энтони и разгладил смокинг, пока Ноа пытался справиться с охраной. – А теперь позволь я проведу тебя к алтарю.

Весь Стратфорд, напряженно внимая, наблюдал за разворачивающейся сценой. Я удивилась, что никто не вытащил попкорн и не начал его раздавать. Люди не уходили – все только пялились и всплескивали руками, а некоторые даже достали телефоны, чтобы снять весь этот цирк на камеру.

Горожане любили скандалы – неважно, какой ценой они их получали.

– Энтони, ты меня даже не любишь! – попыталась я его урезонить, покачав головой и умоляя. – Я слышала твой разговор с отцом. Я – трофей, часть твоего идеального политического плана. Пожалуйста, – прошептала я, – просто отпусти меня.

– Что за чушь! – сказал он, покачав головой, словно я все придумала. – Я бы никогда так не сказал.

Я выпрямилась.

– Я за тебя не выйду.

– О, еще как выйдешь, – схватив меня за руку, возразил Энтони.

– Не прикасайся к моей дочери, – вмешался отец, встав между нами и отодрав пальцы Энтони с моей руки. – По-моему, она очень четко обозначила свое решение.

– О, так она это умеет? – тише спросил Энтони. – А как же наша сделка? Как насчет долга, который вы не можете вернуть, мэр Барнетт? Может, стоит рассказать Руби Грейс до того, как позволите ей принять решение?

– Она уже знает, – ответил папа.

Его голос прозвучал уверенно, громко и ровно, словно папа не слышал возникшего в толпе ропота после слов Энтони. Потом отец решительно посмотрел на меня и кивнул.

И его кивок сказал мне больше любых слов.

– О чем он говорит? – спросила Мэри Энн за спиной. Я обернулась, увидев на ее лице замешательство, и сердце сдавило от жалости к старшей сестре. Она находилась в полнейшем неведении, потому что жила в Европе и понятия не имела, какой кавардак творится дома.

Объясню ей все потом.

А пока нужно помочь отцу, который во мне нуждался.

Когда я потянулась и взяла отца под руку, лицо Энтони стало каменным.

– Я знаю, – повторила я. – Все знаю: как ты планировал изменять мне сразу же, как отыграем свадьбу, если уже не начал, – выпалила я. – Очень благородно, между прочим.

Он прищурился.

– А что касается проблем моего отца, то мы разберемся с этим вместе. Как семья, – сказала я, сжав папину руку. – Без твоей помощи.

Энтони усмехнулся.

– Глупая женщина. Ты явно не понимаешь, сколько денег твой отец задолжал очень важным людям. Без нашей помощи вам ни за что не расплатиться.

– Вот тут ты ошибаешься, – раздался голос с первых рядов.

Бетти медленно встала, одной рукой держась за спинку впереди стоящей скамьи. Она прислонилась к ней и торжествующе улыбнулась.

– У этой пожилой дамы есть кое-какие сбережения, которые она не сможет утащить с собой в могилу. Я с радостью внесу свой вклад, если это убережет Руби Грейс от брака с таким типом, как ты.

Все в церкви резко замолчали, боясь даже пошевелиться, и я не была уверена, дышит ли вообще кто-нибудь.

Энтони усмехнулся.

– Вы явно не представляете, в каком дерьме он увяз.

Все охнули и снова стали громко перешептываться

Мой бедный отец выглядел так, словно увидел призрака.

– Я помогу, – сказал Ноа, скинув с себя охранника, и поправил смокинг и галстук. Он подошел ко мне и протянул руки, а когда я вложила в них ладошки, крепко стиснул. – Мне плевать, сколько понадобится времени, на что придется пойти, чтобы во всем разобраться, но мы справимся без тебя, – сказал он, уверенно смотря на Энтони. – Но дай-ка внесу ясность. Я ни за что не позволю любимой женщине выйти замуж за монстра – тем более, чтобы расплатиться по долгу, который ей даже не принадлежит.

В церкви раздался громкий всеобщий вздох, а какая-то девушка даже закричала о несправедливости, что Ноа Беккер влюбился не в нее.

Я улыбнулась.

– Это и так затянулось, – сказал отец, встав между мной и Энтони. – Долг мой, и расплачиваться буду я. Если не заметил, у меня есть дом, машины и средства, чтобы найти решение самому. – Он сглотнул и повернулся ко мне. – Прости, что втянул тебя в это, Руби Грейс. Прости, что не вмешался раньше.

Сердце защемило, и я с благодарностью кивнула. Я знала, что эта рана не заживет еще очень-очень долго.

Но отец заступился за меня в этой церкви.

И потому я испытывала к нему благодарность.

Энтони зарычал, ударив кулаком по скамейке, а потом ткнул в мою сторону пальцем.

– Это просто смешно. Тащи свою задницу к алтарю. Сейчас же.

На лице Ноа появилась ярость, и он повернулся, оградив меня от Энтони.

– Приятель, ты не понял? – спросил он. – Все кончено. Теперь можешь уходить.

– Чего-чего? – Энтони подлетел к Ноа, но мой отец решительно положил ему руку на грудь.

– Ты его слышал, сынок, – сказал он. – Думаю, тебе лучше уйти, пока не сделал то, о чем потом пожалеешь.

Энтони открыл рот и посмотрел на моего отца, не веря своим ушам, потом повернулся ко мне, к моей матери и показал на нее.

– Серьезно, вы даже не вмешаетесь?

Все посмотрели на побледневшую маму, которая стояла с круглыми глазами. У нее дрожали губы. Я думала, что она заплачет, или заорет на меня, или закричит, чтобы все отвернулись, и мы начали церемонию сначала. Я думала, что она перейдет в аварийный режим и скажет, что мы просто пошутили и разыграли небольшой спектакль. Ха-ха, попались!

Но мама сглотнула, расправила плечи и высоко подняла подбородок, глядя на Энтони.

– По-моему, мой супруг четко и ясно выразился – тебе пора.

Кто-то засвистел, захлопал и засмеялся, и мама с трудом сдержала ухмылку, когда челюсть Энтони чуть не поцеловалась с полом.

– Нет, – покачал он головой и подбежал к операторам. – Нет, нет, нет. Выключите их. Перережьте провода. Выключите их! – Он завертелся, теребя руками пышную шевелюру и качая головой. – Мой отец… он убьет меня… он откажется от меня… Я не могу…

И внезапно все встало на свои места.

Мужчина, который опустился на колено и попросил моей руки, сам оказался под давлением отца. Хотел ли он вообще заниматься политикой? Или просто был пешкой в отцовской игре, как я?

Его отец даже не приехал на свадьбу. И тут же стало ясно, как он ценит сына.

Он хотел, чтобы Энтони тоже сыграл определенную роль в жизни.

Сердце заныло от жалости к нему, к мужчине, которого, как мне казалось, я знала, к другу, которого обрела в нем за тот год, что мы провели вместе. Я шагнула к Энтони, намереваясь утешить, но желание испарилось сразу же, как он направил на меня холодный, жестокий взгляд.

Энтони покачал головой и посмотрел с отвращением.

– После всего, что я для тебя сделал, всего, что мог сделать в будущем… какая же ты неблагодарная суч…

Он даже не успел произнести оскорбление, как Ноа улучил возможность отплатить Энтони за ранее нанесенный удар. Он вмазал кулаком ему в глаз, и тот отлетел назад, а гости снова ахнули от ужаса.

– Извини, предупреждения кончились, – сказал Ноа и потряс рукой. – И если ты не уйдешь, то уйдем мы. – Он повернулся ко мне и протянул руку, ухмыльнувшись. – Я припарковал перед церковью машину для побега. Что скажешь, Руби Грейс? Хочешь дать этому городу повод для сплетен?

Сердце замерло, я подошла к Ноа, взяв его под руку, наклонилась и прижалась губами к его губам.

– Бонни и Клайд, – прошептала я.

– Только с более счастливым финалом, – ответил он и снова меня поцеловал – но теперь под аплодисменты и одобрительные выкрики четырехсот людей.

Ноа прервал поцелуй и наклонился, чтобы подхватить меня на руки, чем заслужил еще один воодушевленный возглас. Я рассмеялась, запрокинув голову и смотря на потолок. Пока Ноа нес меня к дверям, я оглянулась к гостям – к родителям, у которых в глазах стояли слезы; к сестре, которая ободряюще мне улыбнулась, хотя я понимала, что она тоже задета случившимся; на мою лучшую подругу, которая победоносно вскинула в воздух кулак; на горожан, на лицах которых увидела разные эмоции – от радости и потрясения до замешательства и гнева.

А посмотрев на Бетти, я улыбнулась, помахала ей рукой и послала воздушный поцелуй.

– Спасибо, – одними губами прошептала я.

Она подмигнула, отмахнувшись, а потом двери распахнулись, и Ноа вынес меня на теннессийскую жару.

Я не знала, что будет дальше.

Не знала, как отец покроет долги, как будет вести себя Энтони, когда шум поутихнет, что ждет нас с Ноа. Не знала, простит ли меня мама и прощу ли ее я. Не знала, что уготовило нам будущее, но кое в чем была уверена.

Все будет хорошо, пока рядом со мной Ноа.

А жители города Стратфорда, штат Теннесси, еще очень нескоро забудут этот день.

Глава 19

Ноа

Глядя на звезды, что мой отец проделал в жестяной крыше домика на дереве, и держа в объятиях Руби Грейс, которая положила голову мне на грудь, я решил, что это лучший момент в моей жизни.

Я проводил пальцами по ее длинным шелковистым волосам, волнистым от кос, которые я медленно расплел перед тем, как снять свадебное платье. Платье, которое сейчас висело на ветке возле домика. Руби Грейс прижималась обнаженной грудью к моему телу, обхватив руками за пояс, и переплела наши ноги под фланелевым одеялом.

Снаружи сверчки пели песню, и она смешалась с размеренным дыханием, звучавшим в доме. Руби Грейс медленно вырисовывала ноготками круги на моей груди, а я почувствовал, как она улыбается, когда отпустил кончики ее волос и потянулся к корням, чтобы снова провести рукой по всей длине.

Это был сон.

Наверняка.

Все – церковь, свадьба (или, точнее, не состоявшаяся свадьба) – казалось нереальным. Я гадал, не привиделось ли, что Руби Грейс бежит ко мне в свадебном платье, не снится ли, что сейчас лежит в моих объятиях.

Но боль в челюсти напоминала, что неожиданный удар от ее бывшего жениха был настоящим. Десятки пропущенных звонков от семьи и половины города на мой уже неработающий телефон подсказывали, что так все и было. Волосы Руби Грейс в моих руках, ее грудь, прижимающаяся к моей коже, сладкая, пресыщенная эйфория, в которую мы оба окунулись после того, как весь вечер занимались любовью, убеждали, что это совершенно точно не сон.

А самая лучшая явь, в которой я существовал.

Я вздохнул, еще крепче заключив Руби Грейс в объятия, и коснулся поцелуем ее волос. Она в ответ тоже стиснула меня и, немного помолчав, хихикнула.

Я почувствовал, как проникает в само сердце этот смешок, и ухмыльнулся, выгнув бровь и смотря на ее спутанные рыжие волосы.

– Чего смеешься, Длинноногая?

Она покачала головой.

– Просто вспомнила выражение лица пастора Морриса, когда ты схватил меня в охапку и умчался из церкви.

У меня тоже вырвался смешок.

– Думаю, после сегодняшних событий ему понадобится психотерапия.

– Возможно, всему городу.

– Жалеешь?

Она приподнялась на локте, положила вторую руку мне на грудь и, нахмурившись, посмотрела на меня.

– Ни минуты. А ты?

Я поджал губы.

– Ну вот еще!

Руби Грейс улыбнулась и прижалась щекой туда, где лежала ее рука. Она посмотрела на меня золотистыми глазами, а потом обвела взглядом все лицо, как будто хотела его нарисовать или увековечить в памяти каждую черточку.

– Кажется, нам нужно многое обсудить, но не знаю, с чего начать.

Я накрутил прядь ее волос на палец, отпустил и повторил то же самое.

– Почему бы не начать с того, что первое придет на ум?

– Как ты узнал правду, почему я ушла той ночью?

– О, легко. Бетти.

Руби Грейс закатила глаза.

– Ну, это я уже знаю. Но не понимаю, как и когда.

– Она написала мне письмо, – объяснил я. – Просунула под дверь, пока я был на работе.

– Во имя всего святого, как ей удалось сбежать из дома престарелых… И как она пешком прошла до твоего дома? Откуда она вообще знает, где ты живешь?

– Она что-то упомянула о своей маленькой помощнице, – ответил я.

В глазах Руби Грейс тут же вспыхнуло озарение.

– Энни.

– Возможно, – сказал я. – В общем, она – или они – оставили письмо в ночь перед свадьбой. Иначе я бы заявился намного раньше.

– Почему мне кажется, что она сделала это нарочно? – произнесла Руби Грейс и ухмыльнулась, покачав головой. – Эта женщина живет и дышит ради драмы, как в кино.

Я усмехнулся.

– Да, и она ее сегодня получила.

– О да, – улыбаясь, согласилась Руби Грейс, водя пальцами по моей груди, но вскоре ее улыбка померкла. – Хотела бы я рассказать тебе, какие муки переживала последние три недели с тех пор, как мама рассказала о долге отца. Знаю, что ты, наверное, не совсем меня понимаешь, но… я чувствовала себя обязанной перед семьей и отцом. Я не могла их бросить, оставить, когда, казалось, была единственной, кто может спасти наш дом, имущество, репутацию, наше… все. – Она вздохнула. – Чувствую себя идиоткой, признаваясь в этом теперь, но я всегда была такой. Так меня воспитали.

– Эй, – сказал я и постучал пальцем по ее подбородку, чтобы она на меня посмотрела. – Я понимаю. Клянусь, правда, понимаю.

– Как у тебя получается, если я сама себя не понимаю?

– Легко, – пожав плечами, ответил я. – Я поступил бы точно так же ради своей семьи.

Она приподняла брови.

– Правда?

– Я понимаю, что значат семейные узы. Кровь не вода. И если какой-нибудь болван из моей семьи угодит в беду, мы сплотимся, чтобы его вызволить. Без обсуждения и глумления – у нас в семье царит только любовь, взаимопонимание и жертвенность, которую ты и проявила.

Руби Грейс улыбнулась.

– Рада, что ты понимаешь… но, думаю, мы оба знаем, что поступок моих родителей недопустим.

Я сглотнул.

– Да… ты права. – Помолчал, и от следующего вопроса сердце замерло в ожидании. – Думаешь, ты бы дошла до конца? Вышла бы за него сегодня?

– Нет, – тут же выпалила она. – Я думала, что смогу. Я приняла решение, уверовала в него и, шагая к алтарю, шла к могиле той жизни, которую себе представляла. Но когда увидела тебя… поняла, что не могу. Я знала, не существует пути, который в итоге не привел бы меня к тебе. – Руби Грейс прикусила губу. – И, если честно, поняла это до того, как тебя увидела. Я шла к алтарю как в тумане, пытаясь придумать, что скажу, когда скажу, как выберусь из этой церкви, этого платья и ситуации в целом. Когда увидела тебя… ну это был последний пинок, подтолкнувший на смелость.

Я провел костяшками пальцев по ее щеке, по подбородку.

– Ты охренеть как удивила меня, когда рванула к двери.

Руби Грейс усмехнулась.

– Думаю, я всех удивила. Ну, возможно, кроме Бетти, которая, похоже, все это и замыслила. – Она покачала головой. – Поверить не могу, что она просто взяла и предложила оплатить часть долга моего отца.

– Она тебя любит, – объяснил я. – К тому же, в том письме она написала, что уж точно не сможет унести все с собой в могилу. И у нее нет детей… кроме тебя. – Я улыбнулся, увидев, как свела брови Руби Грейс. – Именно так она и написала.

Она нахмурилась.

– Подожди… Так вы обсуждали оплату долга еще раньше?

Я пожал плечами.

– У нас не было плана… но, думаю, мы оба знали, что всеми силами избавим тебя от необходимости отвечать за долг, который даже не был твоим. Повторю: Бетти тебя любит. – Я замолчал и посмотрел ей в глаза. – И я тоже.

Руби Грейс прильнула ко мне, и сердце понеслось вскачь, когда она провела рукой по моим волосам, зашевелилась у груди и нависла надо мной.

– Я так этого и не сказала, – прошептала она, и в ее карих глазах замерцал свет от самодельных звезд. – И мне очень жаль, что не успела признаться. Потому что ты был прав, сказав это в ту ночь, когда привел меня сюда. Я тоже тебя люблю.

У нее заслезились глаза, а я проглотил подступивший к горлу ком.

– Я люблю тебя, Ноа, – покачав головой, сказала Руби Грейс. – Прости, что мне понадобилось столько времени на признание. Я боялась. Я… была растеряна. Я задыхалась из-за подготовки к свадьбе и напора семьи и предпочла спрятаться под этой грудой вместо того, чтобы попытаться вырваться на свободу. Думаю, я немного волновалась о том, что меня там ждет…

Я кивнул, прекрасно ее понимая. Я знал, каково это, когда о тебе болтает весь город, когда за один день вся твоя жизнь переворачивается вверх тормашками. И не сомневался: если бы у меня был выбор, я бы избежал подобного любой ценой.

– Но это волнение было безосновательным, – продолжила Руби Грейс, и на ее пухлых губах появилась нежная улыбка. – Потому как я должна была знать с самого начала, что пока есть ты, пока есть мы… – Она снова покачала головой. – Жизнь может быть совершенной.

Я ухмыльнулся, обхватив ее подбородок рукой.

– Все в порядке, – прошептал я. – Мне тоже было бы неловко себя любить.

Она расхохоталась и шлепнула ладошкой по моей груди, но я заглушил смех, прильнув к ее губам.

Мы открыли рты, вдохнув друг друга, а когда Руби Грейс издала тихий страстный стон, вся кровь прилила к паху, где лежала ее нога.

Я простонал и задвигал бедрами, чтобы она почувствовала мое возбуждение.

– Еще и двадцати минут не прошло, а я снова хочу тебя взять.

Она улыбнулась и прикусила губу.

– Тогда чего же ты ждешь?

– Сил, – честно признался я.

Руби Грейс рассмеялась, поцеловав меня в нос, и снова склонилась надо мной. Какое-то время мы просто смотрели друг на друга, слушая, как жужжат насекомые, и слегка водя пальцами по коже.

– Думаю, я тоже этого хочу, – прошептала она.

Я застонал.

– Я тоже, женщина, но мне нужна вода. И протеиновый батончик. И еще, как минимум, полчаса.

– Я не об этом, – сказала Руби Грейс, и ее лицо озарила широкая улыбка. Я пересчитал веснушки на щеках, когда она покачала головой. – Я про Амери-Корпус.

Сердце замерло.

– Да?

Она кивнула.

– Да. Поверить не могу, что ты подал за меня заявление. Меня переполняли эмоции, когда ты рассказал… Я хотела броситься тебе в объятия и благодарить вас с Господом за то, что он ниспослал мне тебя. Тогда я впервые поняла, что ты меня любишь… еще до того, как признался. Потому что раньше для меня никто такого не делал. Никогда.

Я провел рукой по ее щеке.

– То есть ты хочешь поехать?

– Да.

– Хорошо, – ухмыльнувшись, сказал я. – Потому что вчера на мою электронку пришло письмо. Они хотят провести телефонное собеседование на должность в Юте.

Она приоткрыла рот.

– Что?

– Они хотят…

– СОБЕСЕДОВАНИЕ! – взвизгнула Руби Грейс, обхватила меня руками и перекатилась, оказавшись сверху. Она оплела меня руками и ногами и пронзительно закричала: – Божечки, Ноа!

Я рассмеялся.

– Если меня всегда ждет такая реакция, то я заполню заявление на все вакансии в Амери-Корпусе.

Руби Грейс только сжала меня руками посильнее и села сверху, обхватив ногами талию и прижав руки к моей груди. Она посмотрела в глаза, и на ее лице отразилось волнение.

– А ты дождешься меня? Если я уеду?

– Смеешься? – спросил я и подвинулся, тоже приподнявшись. Мы сидели, прижавшись друг к другу грудью, и я обвил Руби Грейс руками, притягивая к себе. – Что угодно, Руби Грейс. Я сделаю для тебя, что угодно.

Она долго и медленно целовала меня, прижавшись всем телом, и снова открыла глаза.

– Я поеду, если они меня возьмут. Но только при одном условии.

– При каком же?

– Нет, при двух условиях.

Я усмехнулся.

– Ладно. Поделишься или просто продолжишь накидывать еще?

– Первое: ты должен ко мне приезжать. Сразу, как сможешь. И я тоже буду приезжать домой, как только получится.

– Само собой.

– И второе, – продолжила она, проводя пальцем по моей груди и один раз легонько постучав по ней. – Когда я закончу, мы отправимся в кругосветное плавание.

Я запрокинул голову и засмеялся.

– Руби Грейс, для этого нужно много денег. И яхта.

Она нахмурилась.

– Хорошо. Значит, когда я закончу, мы отправимся в плавание. Любое. Съездим во Флориду или в Мэн. Возьмем яхту напрокат. Пойду на все, чтобы вытащить тебя в открытое море.

Я улыбнулся.

– Почему ты выбрала это условие?

Она пожала плечами, поерзав у меня на коленях.

– Потому что ты осуществляешь одно из моих желаний, – прошептала она. – И я тоже хочу осуществить твое.

Если бы братья узнали, как растаяло мое сердце от слов Руби Грейс, то треснули бы меня по руке и обозвали настоящим слюнтяем.

Но меня это не волновало.

Рядом с Руби Грейс я и был настоящим слюнтяем.

– Ты уже его осуществила, – прошептал я, убрав от ее лица волосы. – Я мечтал найти такую женщину, как ты, обрести такую любовь. – Я ухмыльнулся. – И вот ты здесь.

– Я здесь, – хихикнув, ответила она. А потом, задвигала бедрами, вынудив меня резко охнуть, и прикинулась невинной овечкой. – Чем теперь займемся?

– О, есть у меня на примете парочка идей, – сказал я, впился в ее губы поцелуем и повалил на кресло-мешок.

– Я думала, тебе нужна вода. И протеиновый батончик. И минимум полчаса, – подколола она.

– Заткнись и дай заняться с тобой любовью.

Руби Грейс захихикала еще громче, когда я перевернул ее, поцеловав в шею и держа ее руки над головой. И всю оставшуюся ночь, до самого утра, мы скрепляли наши клятвы единением тел, душ, биением сердца.

Что вам приходит на ум при слове «Теннесси»?

Может, первое, что возникает в мыслях – кантри-музыка. Возможно, вы даже видите яркие огни Нэшвилла, слышите, как в барах играют различные группы, а на улице их музыка сливается в прекрасную симфонию. Или думаете об Элвисе, Грейсленде, Долливуде и других достопримечательностях. Может, чувствуете очарование «Грэнд Ол Опри» или восхищаетесь Залом славы и музеем кантри, ощущаете, как история оживает на Бил-стрит в Мемфисе.

Возможно, вы вспоминаете о Грейт-Смоки-Маунтинс, свежем воздухе и хайкинге, о величественных видах и долгих выходных в лесных коттеджах. Может, закрываете глаза и видите белоснежные пики гор, слышите трель пеночки-певуна, ощущаете свежий аромат сосны и дуба.

Или думаете о виски, как раньше думал я.

Но после этого лета Теннесси пробуждал в моих мыслях только одно воспоминание.

О девушке.

Нет, о женщине.

Той, что за шесть коротких недель перевернула мой мир с ног на голову. Той, что устроила в Стратфорде самый крупный скандал, который видел город со времен пожара на винокурне. Той, что изменит мир, потому что ей суждено это сделать.

И той, с которой я проведу вечность.

Ну что за везучий сукин сын.

Эпилог

Ноа

Спустя четыре месяца

Еще раз спасибо, что пригласили на День благодарения, – сказала маме Руби Грейс, помогая убирать со стола. – И за то, что вы сделали для меня чуть раньше.

– Шутишь? – складывая тарелки, спросила мама. – Я много лет была за этим столом единственной женщиной. Это счастье, что кто-то теперь помогает мне одолеть этих дикарей.

– Эй, – прикинувшись обиженным, сказал Логан.

– К тому же ты теперь член семьи, – продолжила мама и замерла, искренне улыбнувшись Руби Грейс. – И мы все очень гордимся тем, что ты идешь к своей мечте.

От этих слов сердце забилось сильнее, потому что мама говорила правду. Мои братья приняли Руби Грейс как сестру, которой у них никогда не было, а маму я не видел такой счастливой многие годы – даже если Руби Грейс заскакивала к нам просто поужинать или перекусить после церкви. Она наполнила светом и любовью не только мою жизнь, но и жизнь всей нашей семьи. И теперь, в мой любимый праздничный день, я с трудом сдерживал эмоции, смотря, как она убирает со стола вместе с мамой.

Сегодня Руби Грейс отправится через всю страну, чтобы отработать целый год в Амери-Корпусе.

Сложно поверить, что этот день наконец наступил, и через час моя девушка сядет в свой забитый вещами кабриолет и отправится на запад, в Юту. Сердце весь день сжималось в груди, пока я пытался сдерживать слезы. Но я дал себе клятву, что плакать не стану, хотя буду ужасно по ней скучать.

Потому что это была мечта Руби Грейс, а я сдержал слово, что помогу ее осуществить.

– Можно идти? – спросил Майки с другого конца стола.

Семья неловко замолчала, и мама глянула на меня и Джордана, а потом улыбнулась младшему сыну.

– А я хотела достать пирог.

– Я не буду.

Мама кивнула, печально и встревоженно на него глядя.

– О. Ну тогда ладно. Да, можешь идти.

Майки, не сказав ни слова, просто отпихнул стул, ножки которого заскрежетали по деревянному полу, а потом встал и задвинул его обратно. Он пошел по коридору и закрыл дверь в свою спальню до того, как мы успели даже глянуть на него, и ни слова не сказал никому из нас – даже Руби Грейс, хотя знал, что она уезжает.

Он весь день не проронил ни словечка.

Я вздохнул и сжал ее руку.

– Прости его. Он еще не отошел после той истории с Бейли…

– Все в порядке, – заверила она и тоже сжала мою руку.

Как мы все и опасались, Бейли все же приняла предложение студии звукозаписи в Нэшвилле раньше, чем обещала. И рассталась с Майки. Она сказала, что это не навсегда – только на время, – чтобы она могла сосредоточиться на музыке.

Но для Майки это стало величайшим предательством.

И с тех пор он был сам не свой. Если раньше он охотно проявлял чувства, открывался нам и принимал помощь, то теперь совсем замкнулся в себе. После того холодного дождливого октябрьского дня, когда Бейли нанесла удар моему младшему брату, он превратился в зомби.

Я надеялся, что вскоре мы поможем ему снова стать собой.

Джордан и Логан закончили убирать со стола, пока мы с Руби Грейс мыли посуду. Покончив с домашними делами, все собрались напоследок, чтобы отведать маминого пирога и выпить вина. Время пролетело слишком быстро, и не успел я опомниться, как мы уже стояли на крыльце и прощались с женщиной, которую я любил.

Джордан первым обнял Руби Грейс, дав ей туристическую кредитную карту, которую оформил, не сказав нам.

– На всякий случай, – хрипло сказал он.

Она улыбнулась и поблагодарила его, обняв напоследок, а потом Джордан отошел в сторону, уступив очередь Логану.

– Береги себя и хорошенько повеселись, – заключив ее в объятия, сказал тот. – И, ради бога, звони домой хотя бы раз в день, чтобы мне не пришлось лицезреть, как брат хандрит, пока тебя нет.

Я ударил его по руке.

Руби Грейс хихикнула и понимающе ухмыльнулась.

– Обещаю, до этого не дойдет – буду писать ему так часто, что начну бесить.

– Спасибо, – сказал Логан, сложив руки в притворной молитве, и возвел глаза к небу.

– А тебе желаю повеселиться с новой стажеркой, – сказала она и приподняла бровь, глядя на Логана. – Слышала, она та еще бомба.

– Фу, не напоминай, – буркнул Логан. – Она получила эту должность только благодаря своему отцу.

– Это не меняет того факта, что теперь ты несешь за нее ответственность, – заметил я.

– Кто знает – может, они попросят обучить ее только для того, чтобы передать твою должность ведущего гида, – вклинился Джордан.

Логан весь побелел, разинув рот, как рыба, посмотрел на маму, потом на меня, на Руби Грейс и, наконец, снова на Джордана.

– Даже не смей шутить о таком.

Мы все рассмеялись, но я знал, что Логан и правда боится, что такое может произойти. В конце концов, Мэллори Скутер в своем семействе считалась паршивой овцой. У нее были татушки, пирсинг, фиолетовые волосы и дурной характер, которые годами портили имидж семьи. Похоже, ее отец наконец настоял на своем, вынудив стать новым гидом на винокурне. Эта должность высоко ценилась, и на нее было много претендентов. Никто не обрадовался, что именно ее взяли на работу – и меньше всего она сама.

Она начинала в понедельник, и Логан только узнал, что будет ее наставником.

– Все у тебя будет хорошо, братишка, – заверил я и с силой хлопнул по плечу.

Следующей подошла мама, и у нее заблестели глаза, когда обняла Руби Грейс. Она крепко стиснула ее и легонько покачала.

– Знаю, что уже это говорила, но мы все очень тобой гордимся, – сказала мама и отстранилась, взяв Руби Грейс за руки. – Я знаю, что ты будешь звонить Ноа, но не забывай иногда позванивать и мне. Хорошо?

– Конечно. А вы будете иногда проведывать Бетти?

Мама с улыбкой отмахнулась от нее.

– Смеешься? Визиты к этой сумасбродной старушке теперь событие недели.

Мы рассмеялись. Мама начала работать волонтером в доме престарелых вместе с Руби Грейс, чтобы узнать ее получше, и между делом тоже пала жертвой магических чар, которые Бетти наложила на всех нас. У меня возникло ощущение, что теперь, когда Руби Грейс уезжала, мама и Бетти стали еще ближе.

– Ладно, – сказала мама, промокнув уголки глаз. – Пойдемте, ребята. Оставим их наедине. Будь осторожна за рулем, дорогая, и сообщи, когда доберешься. Хорошо?

– Обязательно, – заверила Руби Грейс, и, помахав напоследок, мама с братьями вернулись в дом, оставив нас на крыльце вдвоем.

Руби Грейс повернулась ко мне с грустной улыбкой.

– Похоже, пора прощаться?

– Похоже на то.

Сердце яростно сжалось в груди, когда я взял Руби Грейс за руку и молча сошел с крыльца к ее машине. Она была забита коробками и одеждой на вешалках. Я сомневался, что Руби Грейс сможет впихнуть все в этот небольшой кабриолет, но она меня удивила.

Мы оба остановились у двери с водительской стороны, и из глаз Руби Грейс хлынули слезы, когда она повернулась ко мне.

– Эй, – сказал я, скрыв, что сам почти на грани слез, и притянул ее к себе. Крепко стиснул в объятиях, положив подбородок на макушку, и почувствовал, как моя рубашка с длинным рукавом намокает от ее слез. – А ну перестань. Это же не навсегда, помнишь? К тому же это твоя мечта, то, чего ты так долго хотела. Ты добилась ее, Руби Грейс, – сказал я и, отстранившись, заглянул в блестящие от слез глаза. – Ты едешь в Амери-Корпус.

– Знаю, – прошептала она, смахнув слезы. – Но еще я покидаю тебя.

– Ненадолго, – напомнил я. – Я приеду на Рождество и при первой появившейся возможности.

– А я вернусь после лета.

– Именно.

– А что потом?

Я улыбнулся.

– А потом мы найдем какого-нибудь бедолагу, который на месяц пустит нас на свою яхту.

Руби Грейс рассмеялась сквозь слезы и тихонько всхлипнула, снова уткнувшись лицом мне в грудь.

– Ноа, как же я буду по тебе скучать. – Она подняла голову. – Я люблю тебя, знаешь?

Я потрепал ее за подбородок.

– Знаю. И я тоже тебя люблю. Знаешь?

– Да.

Между нами повисла тишина, и какое-то время я просто обнимал ее на свежем осеннем воздухе под солнцем, пробивающимся сквозь облака.

– Еще куда-нибудь заскочишь перед отъездом?

Она покачала головой.

– Нет. Вчера мы поужинали всей семьей, и я не переживу, если мама снова стиснет меня в объятиях и начнет рыдать, – пошутила она, но я заметил в ее голосе затаенную тревогу.

Со дня несостоявшейся свадьбы она еще восстанавливала отношения с родителями, но я знал, что Руби Грейс пока совсем не готова простить их и забыть о случившемся.

– А в начале недели я попрощалась с Энни, Трэвисом и малышкой Беттани.

– Не сомневаюсь, что они всей семьей будут по тебе скучать.

– Да, – согласилась она. – А я – по ним. Но я готова. – И тогда на моих любимых губах, напоминающих о клубничном смузи, заиграла искренняя улыбка. – Все по-настоящему, да? Я еду. Действительно еду.

Я улыбнулся ей.

– Ты действительно едешь, Длинноногая. – Я притянул ее к себе, откинув с лица волосы, и шепотом произнес: – Я очень тобой горжусь.

Я положил кончики пальцев на ее подбородок и приподнял его, прижавшись к губам. Я не хотел прерывать этот поцелуй – медленный, неторопливый и кажущийся самым естественным ощущением на свете. Именно так все для нас и было с той ночи в домике на дереве – непринужденным.

– Не найди себе другую, пока меня не будет, – сказала Руби Грейс, когда мы наконец оторвались друг от друга.

– Да, точно. Скорее ты найдешь в Амери-Корпусе сексуального хиппи с длинными волосами и одеждой из конопли.

Она прыснула.

– Ты смешной.

– А ты потрясающая. – Я обхватил ладонями ее лицо и снова поцеловал. – Мы не прощаемся. Скоро увидимся. Хорошо?

Ее глаза снова заблестели.

– Хорошо, – прошептала Руби Грейс.

Я мог бы обнимать ее вечность, целовать снова и снова, пока она не опоздает на регистрацию на новой работе в Юте. Но тяжело вздохнул, разорвав объятия, и открыл дверцу машины. Руби Грейс села, опустила стекло и, высунувшись из окна, снова притянула меня к себе.

– Женщина, – усмехнулся я между поцелуями. – Езжай. Сейчас же. Тебе предстоит долгая дорога до Канзас-Сити, а сейчас уже полдень. Не хочу, чтобы вечером ты уставшей садилась за руль.

Она вздохнула, отстранившись, и прижалась своим лбом к моему.

– Ладно. Ладно. Еду. – Провела рукой по моему подбородку, словно хотела запомнить на ощупь щетину. – Позвоню, когда остановлюсь заправиться и перекусить.

– А я буду звонить каждое утро, чтобы напомнить, как сильно тебя люблю.

Она улыбнулась.

– Уж надеюсь.

Страстно поцеловав на прощание, Руби Грейс отпустила меня, и я сделал шаг назад, засунув руки в карманы, пока она заводила машину. Руби Грейс сверилась с навигатором, установила телефон на приборной панели, помахала мне со слезами на глазах и отъехала от маминого дома.

Я смотрел, как она уезжала, смотрел, как остановилась у стоп-сигнала, смотрел, как она свернула налево, выезжая из города. А когда задние фары ее машины исчезли из виду, и Руби Грейс действительно уехала, пустил первую слезу.

Я плакал, потому что буду по ней скучать. Плакал, потому что никогда так сильно не хотел отпустить кого-то и вместе с тем удержать. Но я плакал не потому, что мне было грустно.

Я плакал, потому что был благодарен.

Благодарен, что наконец-то показал ей то, что хотел показать с самой первой встречи – что она может любить и быть любимой и воплотить в жизнь свои мечты. Я был благодарен за двухнедельный отпуск, который случится через месяц, и я полечу в Юту, чтобы встретить Рождество с Руби Грейс. Я был благодарен за свою семью, которая ждала меня в доме, за тех, кто поддерживает меня, пока Руби Грейс нет в городе.

И сильнее всего был благодарен за женщину, в существование которой не верил.

Пусть нас разделяют тысячи миль – она все равно здесь, со мной, и я знал, что с собой она тоже забрала частичку меня.

Ну а пока я вытер слезы и пошел в дом, чтобы отметить с семьей День благодарения за просмотром футбола и вкусной едой. В конце концов, один мой младший брат переживал из-за новой стажерки на работе, а другой заперся в комнате из-за девушки, которая, по нашему всеобщему мнению, всегда вызывала подозрения.

Мне нужно было остаться в Стратфорде, а ей нужно было ехать в Солт-Лейк-Сити.

Потому я отсчитывал дни, когда Руби Грейс снова окажется в моих объятиях, когда вернется в Стратфорд, когда мы начнем планировать, куда отправимся после.

Когда я опущусь перед ней на колено и предложу кольцо, которое сейчас прятал в ящике тумбы.

И хотя мое кольцо не первым окажется на ее изящном пальчике, не сомневаюсь, что оно станет последним.

Благодарности

Это моя шестнадцатая книга.

Когда говорю об этом вслух, всегда смеюсь и плачу, и счастливо вздыхаю. А еще понимаю, что ни одна книга – никогда – не выйдет без помощи и поддержки моей замечательной команды.

Стейси Бриллхарт. Почти всегда ты первая в моих благодарностях, потому что являешься неотъемлемой частью каждого этапа писательского процесса. С того момента, когда мне в голову приходит идея, и до тех пор, пока не будет написано последнее слово в благодарностях. Ты играешь важную роль в получении обратной связи, которая помогает сделать из хорошей книги ту книгу, которой я горжусь сильнее остальных. Ты полюбила этих персонажей так же, как я, и вместе нам удалось воплотить их в жизнь и создать некое волшебство. Спасибо. Люблю тебя, всегда.

Мама. Как и всегда, без тебя у меня ничего бы не получилось. Ты не только привила мне творческие способности и веру, что я могу осуществить любые свои намерения, но и на протяжении всей своей жизни – особенно в прошлом году, показала, какие сильные в нашей семье женщины. Когда у меня случаются нелегкие дни, я слышу твой голос. Шаг за шагом, родная. И я знаю, что именно благодаря тебе я смогла написать финал для еще одной книги. Люблю тебя.

Моей замечательной команде бета-ридеров: Келли Фабр, Триш Куин Минтнесс, Кэтрин Эндрюс, Саре Грин, Даниэль Лагасс, Эшли Дэвисон и Джесс Фогель – спасибо вам за чтение в процессе и за то, что так вдумчиво отнеслись к финалу. Нам нужно было подправить несколько вопросов, обдумать много проблем и найти им решения, и вы все потрясающе справились! Не знаю, удалось бы мне сделать это без вас. Пожалуйста, будьте всегда рядом со мной! Люблю вас.

Я убеждена, что на землю спустился ангел, потому что это единственное объяснение всему, что делает моя личная помощница, близкая подруга, бета-ридер и любительница носить шляпы – Кристина Стоукс. Ты самый внимательный и трудолюбивый человек, которого я знаю. А еще самая добрая, и я безумно благодарна, что ты присутствуешь в моей жизни. Спасибо за то, что думаешь обо мне, делаешь мою жизнь легче – и все это с такой ослепительной улыбкой. Я не могу выразить свою благодарность словами и хочу, чтобы ты знала: ты привносишь особый свет в мою жизнь и наше сообщество. Я тебя люблю.

Спасибо Саше Эррамоуспе за финальную читку. До сих пор не могу поверить, что эта книга заслужила звание твоей самой любимой. *всхлипывает* Для меня это все равно что выиграть золото на Олимпиаде. Спасибо за то, что всегда находишь для меня время, и за твои решающие замечания. Люблю тебя!

Элейн Йорк из Allusion, огромное спасибо за то, что всегда подстраиваетесь под мои постоянно меняющиеся сроки и вычищаете мои рукописи до блеска. Я очень счастлива, что вы в моей команде.

Привет моей пиар-команде – Social Butterfly PR. Нина, Хилари, Брук и другие, я всегда благодарна вам за помощь и внимание к деталям.

Флавии Виотти и всей команде Book Case Agency. Не знаю, как отблагодарить вас за все, что вы делаете для моих книг. От зарубежных прав до аудиокниг и многого другого, вы доносите мои работы до рук (и ушей) читателей, до которых иначе я не смогла бы достучаться. Спасибо!

Огромное спасибо Лорен Перри из Perrywinkle Photography и невероятным моделям, которые помогли воплотить в жизнь мое видение Руби Грейс и Ноа. Эта обложка великолепна, и без вас это было бы невозможно!

Спасибо всем блогерам, авторам и читателям, которые двигают наше книжное сообщество. Особая благодарность Энджи Дойл Маккеон за то, что она лучшая пчелка на всей земле. Клянусь, половина моего Kindle – книги, которые ты порекомендовала, и я всегда буду благодарна, что тоже рекомендуешь МОИ книги. Спасибо!

КЭНДИЛЕНД! О, Кэндиленд. Вы – особенный уголок в интернете, и я всегда думаю о вас в процессе создания книги. Думаю о вашей радости, любви и страсти к чтению, и меня это подбадривает. Давайте делать так всегда. Спасибо!

И, как всегда, спасибо вам, чудесный читатель. Вы решили взять в руки любовный роман. Мало того, самостоятельно изданный роман. И мне очень повезло (я счастлива и благодарна), что им стала моя книга. Спасибо, что отправились со мной в это путешествие, и надеюсь, что в будущем вы снова ко мне присоединитесь.

Примечания

1

Грейсленд – особняк Элвиса Пресли в Мемфисе, на юго-западе штата Теннесси.

2

Долливуд – тематический парк и аквапарк исполнительницы кантри Долли Партон.

3

Знаменитая американская радиопрограмма музыки кантри, которая с 1974 года ведётся из концертного зала the Grand Ole Opry House.

4

Улица в центре г. Мемфис – важное место в истории блюза. Сейчас здесь часто проводят фестивали и концерты.

5

Национальный парк, входит в список объектов Всемирного наследия Юнеско.

6

Крис Степлтон – американский кантри-певец.

7

Главная улица в центре Нэшвилла, известная живыми выступлениями в стиле кантри.

8

Сладкий североамериканский безалкогольный напиток.

9

Обсессивно-компульсивное расстройство.

Content

Кэнди Стайнер
Градус любви

Глава 1 Ноа

Глава 2 Ноа

Глава 3 Руби Грейс

Глава 4 Ноа

Глава 5 Руби Грейс

Глава 6 Руби Грейс

Глава 7 Руби Грейс

Глава 8 Руби Грейс

Глава 9 Ноа

Глава 10 Ноа

Глава 11 Руби Грейс

Глава 12 Ноа

Глава 13 Руби Грейс

Глава 14 Руби Грейс

Глава 15 Руби Грейс

Глава 16 Ноа

Глава 17 Ноа

Глава 18 Ноа

Глава 19 Ноа

Эпилог Ноа

Благодарности

Примечания