А. Эмбер

Карп, который мечтал стать драконом

Иллюстрация на обложке Norberto Rosewhite

Оформление форзацев и внутренние иллюстрации UltraHarmonica

© А. Эмбер, текст, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Часть 1

Кайдан[1]

С самого детства Катаси считал, что его ждёт совершенно необычная судьба. Уверенность эта началась с бурного потока реки.

– Катаси, немедленно вернись! Что скажет твой отец?

Голос сестры звучал за спиной, сливаясь с шорохом травы и июльской трелью кузнечиков. Босоногий мальчик бежал всё быстрее, совершенно не намереваясь возвращаться. Разве можно было думать о кистях, чернилах и ровных штрихах на ученической бумаге в такой день? Лето кружило ему голову, впитывалось в кожу ароматом разнотравья и целовало солнцем его тёмную макушку. Катаси было восемь лет.

– Вернись, кому я сказала! Несносный мальчишка!

Сестра кричала ему вслед что-то ещё, но мальчик уже не разбирал слов. Только собственный звонкий смех заполнял всё вокруг да радость от скорости, на которую были способны ноги.

Солнечный луг сменился рощей. Меж зелёных деревьев ярко искрилась река. Только когда он коснулся коры старого дуба, такого высокого, что до самых низких его ветвей не мог бы дотянуться даже отец, Катаси остановился.

Сердце стучало от быстрого бега и лихого озорства. Налетевший ветерок пах морем: солью, йодом и сыростью.

Катаси знал, что отец не станет его наказывать слишком уж сильно, а мать лишь посмотрит с укором. Она вернётся вечером, принеся с собой остатки дневного улова и, может быть, рис. Только сестрица могла бы отвесить ему оплеуху сгоряча, если бы успела догнать.

Он с улыбкой смотрел на искрящуюся реку, на качающийся на ветру тростник, на старую лодку, оставленную здесь кем-то из деревенских много лет назад. Непогода и отсутствие людской заботы давно проделали дыры в её днище.

Переведя дух, мальчик отправился по берегу реки к старым мосткам, одному из мест, куда ходить ему строго-настрого запрещалось. Оттого удержаться от нарушения родительского наказа было невозможно. Катаси вновь бежал, ловко минуя корни деревьев. Причин торопиться теперь у него не было, но ему было куда проще бежать, чем спокойно идти. Будто бы его ноги всё время пытались получить награду за долгие часы, проведённые за каллиграфией.

Мостки едва были заметны меж отросших зарослей камыша. Когда мальчик подошёл ближе, ветер заставил его светлые венчики затрепетать. Шуршание прибрежных трав было столь громким, что по коже бежали мурашки.

Говорили, что в этой реке живут аякаси, духи, которые обычно не вмешивались в дела людей. Однако их всё равно стоило опасаться. Ведь не все из них были добросердечными, да и сердце было не у каждого. Впрочем, Катаси не боялся, даже наоборот.

Старые доски были влажными, тёмными и скрипучими. Деревянная пристань кончалась далеко от берега. Кто построил эти мостки? Когда? Может быть, то был неизвестный владелец той брошенной лодки? Может быть, то был маявшийся от скуки дух, о которых так часто любили рассказывать старшие? Так или иначе, шаги мальчика были осторожными. Ведь он понимал, что дерево под его ногами старое и гнилое. Тем не менее это знание совершенно не было способно отвратить его от задуманного.

Катаси лёг на самый край старого причала, как делал это множество раз прежде. Течение здесь было невероятно быстрым, а потому вода завораживала его. Под её гладью, зеленоватой, но тем не менее прозрачной, были видны лишь верхушки бурых и зелёных пресноводных водорослей. Река торопилась скорее воссоединиться с океаном, где воды её станут солёными и кристально прозрачными. Здесь же всё было иначе. Катаси не знал, насколько здесь глубоко, но предполагал, что длинные стебли водорослей начинаются где-то очень далеко внизу.

Солнце поднималось всё выше над верхушками деревьев, на кончик старой деревяшки села, сверкнув крылом, тёмно-синяя стрекоза. Мальчик лежал теперь неподвижно. В голове медленно сменяли друг друга образы морд свиней, копошащихся в загоне на заднем дворе, лица его старших сестёр, две из которых уже осваивали ремесло матери. Они были ама[2], жемчужные девы – так звали ныряльщиц в их местах. Он вспомнил и отца, потрепавшего его по взъерошенным волосам перед уходом. Тот шёл в город, что обосновался неподалёку на этой же реке. Там он продаст расписанные бумажные веера, украшенные изображениями трёх благородных растений: сосны, бамбука и цветущей сливы. Их отец любил рисовать больше всего, говорил, что они пример стойкости, потому что не боятся даже зимних морозов. Катаси был уверен, что у него самого никогда не получится так изящно рисовать сливовые цветы.

Он почти задремал, застыв у кромки воды, точно сам был вовсе не мальчиком, быстрым и ловким, а камбалой, что лежит неподвижно на морском дне. Вдруг что-то привлекло его внимание в воде, какое-то движение, выбившееся из общего ритма. Он встрепенулся, стал всматриваться в кончики водорослей. Когда Катаси почти уверился в том, что ему показалось, что-то сверкнуло среди них, точно золотой слиток. Мальчик потянулся ближе, чтобы разглядеть получше таинственную искру… Дерево под ним хрустнуло как-то тихо и лениво. Старые доски надломились, лишив Катаси опоры. Он полетел в воду.

Катаси с детства хорошо плавал, как и все в его семье. Однако вода сомкнулась над его головой совершенно неожиданно, сменив летний воздух холодным покровом. В ушах зашумело, и на пару мгновений Катаси потерялся, перестал понимать, где верх и низ. Этого оказалось достаточно для того, чтобы ноги его запутались в водорослях. Он с трудом освободился, на секунду ему даже удалось выплыть на поверхность, жадно глотая воздух. Однако из плена реки он вырваться не смог. Течение понесло его в сторону океана.

Вода кидала его из стороны в сторону, мальчик совершенно не мог ничего поделать. В голове яркой вспышкой сверкнула мысль, что надо плыть к берегу. Да куда там! Река несла его по своей воле всё дальше. Пару раз он будто бы терял равновесие. Тогда голова его скрывалась под поверхностью, а гортань обжигала ледяная вода. Он тонул, а ноги будто бы тянули ко дну чьи-то невидимые руки.

Он не понял, когда силы покинули его. Вода будто проглотила мальчика, и его тело, тяжёлое и сонное, потянулось ко дну. Водоросли над его головой становились всё гуще, пока солнечный свет и вовсе не померк. Пузырьки воздуха летели вверх, рассыпаясь, точно горошины.

Вдруг стало светло. Свет ослепил его. Мальчик подумал, что, может, именно так выглядит смерть, но это была не она. В мгновение ока что-то выдернуло его из воды к спасительному воздуху. Перед глазами мелькнули плавники, переливающиеся зелёным, красным и золотым, что-то больно кольнуло над правой бровью. Вода вокруг забурлила… Катаси оказался на мелководье.

Женский визг убедил его в том, что он ещё жив. Катаси кашлял. Вода покидала его лёгкие и желудок, грудная клетка казалась исцарапанной изнутри когтями голодного зверя. Его потащили к берегу. Это были жительницы их деревни, местные вдовы, служившие прачками при семьях ныряльщиц за жемчугом – те приносили в семью доход, но не могли уследить за чистотой собственных домов.

Одна из них, говорили, была ещё и ведьмой, обладавшей силой видеть незримое. Именно она заставила Катаси, всё ещё слабого, сесть. Пальцы её больно вцепились в подбородок, а ладонь другой руки убрала со лба отросшую чёлку. Её пытливый взгляд был прикован к тому месту над бровью, где всё ещё пульсировала боль.

– Надо кровь остановить, – пролепетала одна из женщин. – Шрам точно останется…

Ведьма цокнула языком. Катаси навсегда запомнил этот звук как пренеприятный.

– Да и не только шрам, – сказала та. – Он теперь меченый.

Позже женщины уверяли, что видели, как из воды мальчика к берегу вынес огромный карп, плывший против течения.

Глава 1

Где-то в горах

Катаси

Иваки Катаси жил на свете двадцать один год и совсем не собирался умирать. Эта мысль посетила его в тот момент, когда земля под его ногами не просто содрогнулась, но разошлась в стороны, поднимая клубы пыли. Юноша полетел вниз и невольно вспомнил случай из далёкого детства, когда совершенно так же потерял под собой опору и неожиданно рухнул. Однако теперь под ним была не река, а глубокая трещина в земле. Рядом не было никого, кто мог бы ему помочь, а на явление волшебного карпа надеяться не приходилось.

Пыль лишила его зрения ещё до того, как падение завершилось. Руки судорожно цеплялись за короб с кистями и чернилами, будто бы от этого зависела его жизнь, шляпа, прежде защищавшая от солнца, слетела с его головы… Затем он ударился затылком, в ушах зазвенело, а сознание его покинуло.

Когда Катаси очнулся, он с удивлением обнаружил, что всё ещё жив. В этом не было никаких сомнений, так как голова его гудела, а глаза сквозь прикрытые веки всё ещё были способны различать свет. Несомненно, даже если бы он стал призраком, едва ли он бы мог ощущать головную боль. Его плоть буквально вопила о жизни, сохранившейся в ней каким-то чудом, не иначе.

Он попытался сесть, но движение вышло слишком резким, и к горлу подступила тошнота. Что-то коснулось его губ. В рот полилась терпкая жидкость. Женский голос, удивительно ласковый, но при этом какой-то неестественно холодный, произнёс:

– Не время, милый мой, тебе просыпаться, пей, пей, набирайся сил. Они мне понадобятся.

Смысл фразы ускользнул от него, и позже он с трудом смог вспомнить неясный шепот.

Следующее пробуждение оказалось приятнее.

Катаси сел, осторожно на этот раз. Однако опасения его были излишними. В теле не осталось тошноты или боли. Разве что небольшая слабость да лёгкое головокружение. Такое бывало после слишком долгого сна в неудобной позе. Правая рука немного онемела. Он понял вдруг, что она перевязана от локтя до самого запястья. Юноша порадовался, что ведущая рука у него левая, в отличие от многих сверстников. Значит, и кисть он сможет держать, а это главное.

Комната была незнакомой. Свет падал через открытое окно, на полу танцевала кружевная тень деревьев. Те росли к дому так близко, что ветви их так и норовили забраться внутрь. Воздух был чист, но, казалось, какой-то необъяснимый и тревожный запах затхлости портил его вкус. Катаси стало неуютно.

Впрочем, мысль эта быстро покинула его, потому что одна из перегородок со знакомым шуршанием отъехала в сторону. В комнату влетели две девушки в простых, но опрятных одеждах. Они без особого изящества поклонились ему и, прежде чем он успел хоть что-то сказать или сделать, вновь скрылись за створкой.

Он ничего толком не понял. По крайней мере он, похоже, попал к людям, которые были готовы о нём позаботиться. Очень быстро створка открылась вновь. На этот раз безмолвная служанка несла изящный лаковый поднос. В животе заурчало.

– Здравствуй, – попытался начать разговор Катаси.

Однако девушка не издала ни звука, отчего юноша растерялся. Она оставила угощение, поклонилась и вновь покинула его. Пустой желудок напомнил о себе, стоило Катаси лишь взглянуть на принесённое угощение. Тофу, тушёные овощи, зелёные бобы, горка полупрозрачных крохотных рыбок, каких он только мельком видел, да никогда не пробовал. Лакомство было ему не по карману. Плошка риса… Белого риса, чистого и ароматного! Такой он мог позволить себе только на праздник Нового года[3].

Раз уж он вновь избежал неминуемой гибели да к тому же попал в дом к людям, которые были готовы кормить его как самого императора, кто он такой, чтобы противиться воле богов?

Именно в тот момент, когда он закончил есть, точно по волшебству створка вновь отъехала в сторону. В этот раз в комнату вошла женщина. Движения её были до неприличия стремительны, но всё равно не лишены грации и плавности.

Руки и кожа её были белы, точно звёздный свет, длинные волосы были цвета угля, а губы подведены алым. Дорогие одежды и шпильки в волосах, длинные ногти, подведённые брови и невероятная стать выдавали в ней госпожу. Пусть лицо её и было обеспокоенным, незнакомка к тому же показалась Катаси невероятно прекрасной. Он никогда не видел таких удивительных женщин.

Юноша попытался поклониться ей, но женщина, к его удивлению, остановила его, удержав на месте изящным и властным жестом. Когда голая её ладонь коснулась его плеча, по телу побежали мурашки. Взгляд юноши невольно остановился на алых приоткрытых губах. Он повиновался, лишь на секунду уловив собственную мысль: разве благородные женщины позволяют себе так просто касаться незнакомцев?

– Не вставай, милый мой гость, иначе труды мои пропадут зря. Ты всё ещё слаб.

Голос её напоминал струйку ледяной воды и тягучую патоку одновременно. Катаси был растерян. Воздух сорвался с губ женщины, опаляя лицо ароматом пионов и багульника, перебив едва ощутимые нотки затхлости, утопив зачатки тревоги, что ещё не успели укрепиться в сердце юноши.

– Прошу простить меня, госпожа, – постарался учтиво ответить он, – я доставил вам много хлопот.

К его удивлению, красавица рассмеялась. Она села на край пёстрого одеяла, которым он был укрыт до пояса. В позе её появилось нечто небрежное.

– Не нужно церемоний, мой дорогой, – сказала она, нарушая все правила приличия, какие были только на свете. – Меж нами осталось мало преград в тот момент, когда я вправляла твою кость и поила тебя целебным эликсиром. Что последнее ты помнишь?

– Землетрясение да ещё ваш голос, госпожа.

– Славно, – ответила она. – Значит, лечение даёт свои плоды. Я Сойку, хозяйка этого места. Единственная, кто владеет этим домом, предваряя твой вопрос. Тебя нашли мои служанки и принесли ко мне. Ты спал несколько дней. Рука твоя ещё поболит немного, но заживёт быстро, а вот удар головой мог принести куда больше неприятностей. К счастью, нам повезло: раз ты помнишь землетрясение, есть надежда, что и эта хворь отступит.

Створка двери вновь отъехала в сторону. Молчаливые девушки вошли в комнату. Одна несла лаковый столик, другая – большое блюдо с пирожными. Воздух наполнился ароматом чая и сладостей. Катаси окончательно позабыл о своих опасениях.

Тут он вспомнил о том, за что так цеплялись его руки во время падения. Беспокойство за, возможно, навсегда утерянное главное его сокровище заставило сердце пропустить удар. Видно, это отразилось и на его лице, потому что Сойку спросила:

– Тебя всё-таки что-то беспокоит, мой дорогой?

– Да… Я… При мне были кое-какие вещи.

Девушка улыбнулась так очаровательно, что показалась нарисованной, а вовсе не живой.

– А я-то гадаю, что же так тревожит моего гостя. Должно быть, ты о рисунках, стихах да коробе с кистями больше прочего волнуешься, Катаси?

Парень почувствовал, как смущение заставляет гореть уши.

– Вы знаете, как меня зовут?

– Да, из писем, которые были при тебе. Уж прости мне моё любопытство: да только вещи твои я изучила ещё в первый день, как ты появился. На месте и стихи твои, и листы бумаги… Бунтующая земля куда больше навредила тебе, чем им.

– Вы читали мои записи?

– Да, – ответила женщина.

Она потянулась, точно кошка в пятне солнечного света. Катаси смутился ещё больше от этого томного жеста, какой не должна позволять себе женщина при мужчине. Кем была эта странная красавица?

Она придвинулась ближе. Так близко, что юноше захотелось отшатнуться, но он не позволил себе этого сделать. Не стоило обижать ту, кто выручил тебя из беды.

Воздух вновь наполнился ароматом пионов и багульника, его сладость была удушливой. Он осмелился поднять взгляд. Её лицо, нежное и юное, казалось, несло печать многолетнего опыта. Полуприкрытые глаза обрамляли густые ресницы. Она вновь улыбнулась и распахнула их, чёрные и глубокие. Их взгляды встретились. Он будто бы смотрел на змею, не в силах отвернуться. Женщина не должна так смотреть на чужого мужчину.

– Я была заинтригована, – будто бы издалека раздался её голос.

Юкия

Тасиро Юкия прожила на свете восемнадцать вёсен. В местах, где она родилась, женщины уже были при муже к этому возрасту, а то и становились матерями. Однако, видно, ей было не суждено познать то, как полнится сердце радостью в миг, когда руки твои держат собственное дитя.

Юкия была дочерью сливы. Вернее, подкидышем, которого нашли в саду те, кого считала она родителями. Ей говорили, что появилась она в ночь, когда меж горных вершин висел яркий и полный диск белоснежной луны, до того огромной, что казалось, будто она вот-вот упадёт на землю. Местный предсказатель уверил её приёмных родителей, что девочка двух недель от роду вырастет красавицей, каких эти края не видели несколько столетий, и принесёт удачу её опекунам, а боги отметят её особой, несравненной судьбой. Так и случилось. Ведь всего через пять лет в их деревню молва привела местного господина.

Тот не был скуп, труслив или слаб. Однако была у него одна тяга, которая делала его опасным для хорошеньких служанок и дочерей местных ремесленников. Оттого, стоило лишь дойти до его ушей слухам о словах предсказателя, он появился на пороге дома, который малышка уже считала родным. Её приёмные родители охотно отдали ему свою пятилетнюю воспитанницу, взамен получив золота столько, что хватило бы на безбедную жизнь и им, и их единственному сыну, и его сыновьям. Обещанная удача посетила их, после чего, преисполненные благодарности богам, они предпочли позабыть о существовании Юкии.

Она не была на них в обиде.

Господин растил девочку взаперти. Маленький дом в предгорье, слуги, сад за высокой стеной, где цвели магнолия и вишни… Красивые вещи отныне окружали Юкию. Да и сама она была одной из них. Она не видела больше своего хозяина, хотя знала, что однажды, когда тело её станет похоже на женское, они встретятся вновь. Господин растил себе наложницу, красивую настолько, что никто не смог бы с ней сравниться.

Однако его чаянию не суждено было сбыться. Наверное, думала Юкия, её сочли погибшей в пожаре. Ведь она исчезла из дома среди дыма и копоти. Возможно, покровитель её даже погоревал о ней. Немного, так, будто бы разбилась его самая ценная фарфоровая чашка. Скорее всего, было бы лучше и впрямь сгинуть в огне в ту самую ночь, когда за ней пришла та, что звала себя госпожой Сойку.

Боги впрямь отметили Юкию не только восхитительной красотой. У неё был дар, который пугал служанок и приводил в восторг наставника, учившего её петь. Кто-то и вовсе предпочитал объяснять странное поведение девочки слишком хорошим воображением, застав ту за разговором с вишнёвым деревом или невидимым для большинства приятелем, свившим себе гнездо под крыльцом дома.

Юкия видела не только то, что Сойку хотела ей показать. За обликом красавицы скрывалось чудище. Взгляд её тёмных глаз был алчущим и голодным. Она тащила её через лес, а девочка обдирала руки о ветви деревьев, за которые пыталась уцепиться.

– Ты принесла её, сестрица, принесла?!

– Лакомый кусочек, сладкая наша девочка.

Двенадцатилетняя Юкия жмурилась, не желая видеть лики своих похитителей, но их голоса, шипящие и рокочущие, были полны нетерпения.

В пещере, сокрытой от людей пологом водопада, было темно, однако, когда она осмелилась всё-таки открыть глаза, девочка сумела разглядеть, как одно из чудовищ достаёт гадальные кости. Те с глухим стуком ударились о камень пола.

– Шесть лет, – изрекло чудовище.

– Так долго?

– Мы подождём…

Так Юкия оказалась в другом плену. Она прекрасно знала, что должно было произойти по истечении этого срока, как и то, что отмеренные ей дни окончатся уже через пару месяцев, когда первый снег укроет лес.

Едва ли что-то могло изменить её судьбу. Потому она почти ничего не чувствовала, когда смотрела на ещё живого человеческого юношу, которого слуги вносили во двор Сойку на носилках. Разве что лёгкую печаль: ему она тоже ничем не могла помочь, пусть это и был первый человек, которого она видела за много лет.

Глава 2

Белая ширма

Юкия

Она знала, что сон – тоже своего рода умение. Проваливаться в забытьё и спать столько, сколько могли только кошки или другие бессловесные звери, давно стало её привычкой. Юкия научилась этому взаперти, в этой самой комнате. Сон был её спасением от страха, одиночества и безделья. Порой сквозь дрёму ей удавалось вспомнить книги и свитки, что читал ей учитель, звук сямисена, плачущий и нервный, или вкус рисовых лепёшек. Правда, лица людей, голоса их и имена постепенно стирались из памяти. Если сон не шёл, она проводила своё время, сидя у частой решётки единственного окна. Сквозь него она видела сад Сойку, странное место, где лесные деревья становились кривыми и тёмными. Правда, видела она и полупрозрачную иллюзию того, что показывала сама госпожа. Возможно, именно так эта земля выглядела до того, как чудовище поселилось здесь. Тогда она и впрямь была красива.

Раз в день дверь в её комнату отпирали. Тогда безмолвная служанка приносила Юкии еду. То были какие-то растения, плоды с местных деревьев, мелкие и пожухлые, лепёшки с привкусом плесени. Если Юкия не ела сама, её заставляли. Пища предназначалась не для услады её вкуса, а для того, чтобы поддерживать в девушке жизнь до того момента, который указали волшебные кости.

Однако порой что-то менялось.

Прошло три дня с тех пор, как Юкия увидела юношу во дворе Сойку. Она хотела не думать о нём, но не получалось. Последний раз Сойку заманила в своё логово человека год назад, тот не прожил и часа. Однако незнакомец всё ещё был жив, девушка отчётливо это чувствовала. Невольно она вспоминала то, как сама попала в этот дом. Неужели и неизвестный юноша обладает особенными силами, которые заставили сестёр смирить свой голод на время?

Когда дверь в её комнату отворилась и вместо бессловесной служанки вошла сама Сойку, держа в руке деревянную плошку, по спине Юкии пробежал холодок. Госпожа нечасто навещала её, и у девушки не было ни малейшего желания видеться с ней, даже несмотря на одиночество.

Сойку улыбнулась ей. Та иллюзия, которую она создала для себя сейчас, смутно напоминала саму Юкию, разве что немного старше.

– Не рада видеть меня, девочка?

Юкия предпочла промолчать.

– Даже не смотришь на меня, неужто тебе не по вкусу моё платье?

Женщина рассмеялась собственной шутке. Она прекрасно знала, что пёстрые шелка не скрывают от Юкии истинный её облик, а тот всякий человек посчитал бы отвратительным.

Она поставила на стол плошку. К изумлению девушки, в ней был бульон. Она с удивлением узнала знакомый аромат соевой пасты и лука.

– Паста была в сумке у нашего гостя, угощайся, он сам точно не будет в обиде. В конце концов, он уверен, что здесь его кормят куда лучше.

Женщина вновь рассмеялась. Юкия не была глупа. Юноша не обладал истинным зрением: госпожа держала его во власти иллюзии.

– Зачем он вам?

Девушка сама не заметила, как вопрос сорвался с её губ. Болезненное любопытство сделало её смелее. Она совсем не ожидала, что ещё способна испытывать нечто подобное. Не ожидала, видимо, этого и Сойку. Её брови взлетели над изящно подведёнными глазами, созданными колдовством, а настоящие – все как один – забегали в разные стороны. Юкия не могла привыкнуть к этому зрелищу.

– Малышка Юкия стала любопытной? Не волнуйся, ты его переживёшь… Он сильный духом, да падок на красивых женщин. Потому легко и чарам поддаётся, рад обмануться тем, что я хочу заставить его увидеть и почувствовать. Он хорош собой, молод, да поэт к тому же. Есть повод растянуть удовольствие. Если хочешь, могу дать и тебе с ним поиграть. Скажем, в качестве прощального подарка.

Теперь Юкия корила себя: глупо было думать, что это существо так просто расскажет ей о мотивах своего поступка. Правда, возможно, Сойку и не лукавила, когда говорила, что просто хочет поиграть с добычей. Если бы интуиция не подсказывала девушке, что это только часть правды. Причём меньшая часть.

– Вновь молчишь? Такая покорная, так совсем неинтересно, малышка Юкия.

В мгновение ока женщина оказалась так близко, что смрадное дыхание опалило лицо девушки. Когти впились в подбородок, заставляя поднять голову. Запах тления смешивался с тошнотворным ароматом пожухлых цветов. Юкия инстинктивно попыталась вырваться, но оттого когти лишь сильнее впились в её кожу, оставляя на ней глубокие отметины.

Юкия много раз зарекалась выказывать слабость перед своей похитительницей, но ни разу не смогла исполнить это намерение.

– То-то же, – сказала Сойку. – Не забывай, что я твой самый большой страх. Ешь. Раны не забудь обработать.

Юкия не шелохнулась вплоть до того момента, пока дверь её комнаты вновь не закрылась. Тогда она отёрла подбородок краем рукава сероватого кимоно. Когда-то оно было нежно-розовым, но ткань износилась. Теперь на ней ещё и алели пятнышки крови из царапин, оставленных когтями чудовища. Она достала мазь. Сойку была практична, потому у её пленницы были дорогие лекарства, рецепты которых составляют только самые просвещённые целители. Где уж она их добывала, Юкия предпочитала не знать.

Комната полнилась тишиной и ароматом знакомой с детства еды, где-то под половицами билось человеческое сердце. Она почувствовала, что незнакомец очнулся.

Катаси

Ещё два дня Катаси провёл в постели, хотя он был готов взвыть от безделья в первый же вечер. Ко всему прочему в голове его роились мысли, которые едва ли можно было назвать приятными. Он вспоминал непонимание на лицах товарищей из мастерской, когда рассказал им о намерении покинуть Эдо. Он невольно представлял лицо отца, когда тот узнает, что Катаси покинул место, которое могло обеспечить ему скромную, но безбедную жизнь. Его одолевали сомнения, ведь после двух полных дорожной пыли месяцев путешествия он так и не сумел найти то, что искал… Верно ли он поступил? Не было ли его стремление покинуть Эдо просто юношеским заблуждением?

Госпожа Сойку присылала ему записки с пожеланием выздоровления всякий раз, когда его комнату посещали служанки. Девушки были всё такими же безмолвными. Если бы юноша вздумал нарисовать одну из них, то основой стала бы сильно разбавленная тушь, похожая на невнятный туман: серый и полупрозрачный.

Письма хозяйки были написаны изящным почерком, стремительными движениями кисти, каким могли бы позавидовать некоторые мастера. Бумага была молочно-белой и пахла сухими цветами. Катаси ждал следующей встречи с Сойку и робел при мысли о ней. Он хотел спросить, почему она так добра к незнакомцу. Что за история привела эту красавицу в лесную глушь? Что она имела в виду, когда сказала, что его записи заинтриговали её? Как всякий молодой художник или поэт (Катаси был и тем и другим), он не мог выкинуть подобное из головы. Особенно зная, что женщина могла прочесть то, что он не осмеливался показать никому прежде.

В конце концов на исходе второго дня он решил, что лечения с него достаточно. Юноша решительно откинул расшитое цветной нитью одеяло и встал. Голова противно закружилась, но он справился.

Хозяйка дома сидела в саду, на столике подле неё стояла фарфоровая чашка. Сойку курила, привычно держа в пальцах длинную и тонкую трубку, на кончике которой мерцал тлеющий огонёк. Она выпустила изо рта колечко дыма. Губы её были такими же ярко-алыми, как запомнилось Катаси. Взгляд её смело коснулся его лица, а затем медленно и выразительно скользнул ниже. Тут парень вспомнил, что до самого пояса на нём нет ничего, кроме повязки на правой руке. Это осознание, а точнее, насмешливое выражение на лице прекрасной госпожи заставило его растерять былую решимость.

Сойку вздохнула. Изящным и ленивым движением она подозвала служанку.

– Принесите нашему гостю хаори[4] получше, а то мне холодно на него смотреть. Я надеюсь, дорогой гость, отдых пошёл тебе на пользу.

Катаси, надев стоявшие у крыльца мужские сандалии, подошёл к Сойку. Здесь, среди начавшего золотиться красками осени сада, под небом, ещё по-летнему чистым, она вовсе не производила на него того пугающего впечатления. Глядя на Сойку, Катаси гадал, как вообще её взгляд мог напомнить ему змеиный. Насмешливо вскинутая бровь да лёгкая, не по-женски хитрая улыбка – вот и всё, что видел он сейчас.

Служанка появилась быстро и бесшумно. На плечи Катаси опустился хаори. Ткань была одновременно тяжёлой и нежной, тёмной, но расцвеченной яркими нитями цвета медовых хризантем.

– Не нужны мне такие почести, – с досадой сказал Катаси. – Я странствующий художник без гроша, мне нечем вам отплатить.

– Оставь это. Коли одинокая женщина решила о ком-то заботиться в меру её скромных возможностей – лучше не мешать ей.

Она вновь заставила его ощутить себя незрелым мальчишкой.

– Лучше расскажи мне, как ты оказался один на отдалённой горной дороге, да ещё и в разгар землетрясения. Потешь моё любопытство.

Колечко дыма вновь сорвалось с её алых губ, он невольно задержал на них взгляд.

– Я был подмастерьем у мастера гравюр в Эдо[5], но мне хотелось увидеть места, которые хвалили поэты и философы. Да к тому же в Эдо я лишь копировал чужие работы, а мне…

Катаси осёкся. Он вдруг подумал, как глупо, должно быть, такая правда будет выглядеть в глазах этой женщины, но она и тут его удивила:

– А тебе хотелось стать известным художником, чтобы уже твои работы копировали мастера гравюр, не так ли? Славное стремление для молодого мужчины.

– Вы говорите так, как сказала бы моя бабушка, но вы ведь так молоды.

Зачем он это сказал? Ну что за дурак! Однако Сойку рассмеялась.

– Сочту это за похвалу, дорогой Катаси. Приятно знать, что ты видишь во мне мудрость твоей бабушки. Считаешь меня слишком красивой для подобного?

Взгляд её подведённых тёмной краской глаз опалил его. На мгновение он забыл, как дышать.

– Не смущайся, я и впрямь старше тебя, но ещё далека от поры увядания. Да к тому же здесь меня некому порадовать комплиментом. Коли ты задумал стать поэтом, привыкай к тому, что женщины будут ждать от тебя изящных слов. Я видела твои рисунки. Они интересные. Ты изображаешь не только знаменитые события, красоты природы, но и простых людей. Мне казалось, такие темы не в почёте у художников. Не лучше ли изображать красивых женщин среди цветов, а не крестьянина в поле?

Катаси не знал, что на это ответить. Его самого посещали такие сомнения, да только как объяснить то, что он чувствовал? Что ему, выросшему в деревенском доме, казалось верным научиться изображать весь мир так, как видел его он сам.

– Да не слушай глупышку Сойку, будто бы я хоть что-то в этом понимаю! Главное, что у тебя лёгкая рука!

Катаси не стал спорить, однако невольно вспомнил изящные письма хозяйки и штрихи, точности которых можно было бы позавидовать.

Смех женщины утих, огонёк на конце трубки погас, и она отложила её в сторону. В сад вышла служанка. Катаси совсем не удивился, что в руках у неё был очередной лаковый поднос. Тот был полон рисовых пирожных и спелых гранатов. Неприлично было постоянно есть, да разве только что сама хозяйка не сказала, что нужно позволять женщине заботиться о себе?

– Угощайся, сладости приготовила я сама. Для тебя, мой дорогой гость.

Если бы Катаси был внимательнее, он различил бы тонкие холодные нотки в обманчиво беззаботном голосе. Если бы он был внимательнее, он увидел бы злорадную усмешку, промелькнувшую на лице госпожи всего на миг, когда он взялся за пирожное.

Подмастерье в мастерской гравюр – служба хорошая, да жить на широкую ногу она не позволяла. Потому он искренне наслаждался угощениями, которые казались ему изысканными. Однако он не мог есть чужой хлеб с лёгким сердцем, если не предложил ничего взамен.

– Я хотел бы отблагодарить вас за доброту, госпожа. Может, я могу выполнить какую-то работу в доме?

– Убеждать тебя в том, что в этом нет необходимости, бессмысленно, полагаю? Что ж, есть у меня одна идея.

Она встала, как и подобает госпоже: величественно, опираясь на руку подоспевшей служанки.

– Пойдём со мной.

Катаси поторопился последовать за Сойку. Та двигалась плавно и стремительно, заходя в дом. Юноше вдруг померещилось, что коридор, по которому они идут, бесконечный, а скрип половиц под носками таби какой-то совершенно неправильный. Он не мог догнать стремительно двигавшуюся женщину, точно та парила над землёй. Все его усилия обернулись звоном в ушах. Пожалуй, он всё-таки далёк от полного выздоровления… Как ещё можно было это объяснить?

Наконец Сойку остановилась. Бумажная створка двери отъехала в сторону. То была красивая комната с лаковыми панелями. В самой её середине стояла ширма, мастерски выполненная, но белая, точно первый снег.

– Распиши её для меня.

В тоне её было что-то властное и снисходительное.

– Как именно?

– Как пожелаешь.

Глава 3

Бамбук, сосна и цветущая слива

Катаси

В мастерской гравюр Катаси переводил тонкие линии чужих рисунков на деревянные дощечки. В просторном помещении было тепло, светло и пахло вишнёвым деревом терпко и тонко. Он настолько привык к этому запаху за последние годы, что, казалось, тот впитался в его кожу и волосы накрепко. Катаси не представлял, чего стоило отцу устроить его подмастерьем. Догадывался только, что это было трудно. Ведь это была не только работа, которая могла дать крышу над головой. Это было ремесло, способное обеспечить будущее.

Ему было двенадцать, когда он впервые появился на пороге мастерской. Мастер, помнится, посмотрел тогда на его рисунки пристально, пробормотал что-то с размеренным довольством и усадил Катаси в углу комнаты, поближе к окну. Когда мальчик с огромным усердием принялся повторять нехитрые действия наставника, тот смотрел на него с одобрением.

Он клеил тонкую рисовую бумагу с рисунком к вишнёвой доске, разглаживал её так, что та будто бы становилась частью дерева, а затем начинал вырезать всё, что оставалось белым, избегая тёмных штрихов туши. Бумажный рисунок ловкого художника переставал существовать, а на его место приходили сотни копий, снятых с резной заготовки.

Наверное, Катаси мог бы проработать на этом месте в светлой комнате, пахнущей вишнёвым деревом, всю свою жизнь. Он продолжал копировать чужие работы месяц за месяцем. Ремесло давалось ему легко, да только была одна загвоздка: Катаси было этого мало.

Чем старше он становился, тем острее чувствовал, что теряет время. Он хотел так много узнать, так много увидеть и почувствовать, а чужие рисунки, на основе которых делались гравюры, начали вызывать смесь зависти и осуждения. Он знал, что может ничуть не хуже. Недаром же он все свои свободные деньги тратил на кисти и тушь, на редкие минеральные краски и бумагу, молочно-белую и гладкую. Он писал стихи, и слова его выглядели на бумаге точно рябь на воде: тонкие и живые. Он рисовал прекрасных женщин, и черты их выходили ещё более изысканными, чем на гравюрах известных мастеров, которые он копировал, вырезая на поверхности дерева.

Ему не было достаточно крыши над головой и возможности продавать расписанные веера на улице, как делал его отец, которого он давно превзошёл. В то же время Катаси понимал: не показав чего-то по-настоящему нового и удивительного, он не сумеет убедить кого-либо увидеть в нём благословлённого небом художника, а не только талантливого ученика гравёра.

Как его ни отговаривали, Катаси покинул Эдо. Он верил, что путешествие по местам, изображения которых он видел в редких свитках и рассказы о которых слышал от странствующих монахов и торговцев, поможет ему. Юноша с упрямством молодого мечтателя стремился найти способ стать тем, кем так желал быть.

Землетрясение застало его всего лишь на третий день пути. Он оказался на безлюдной горной дороге, надеясь увидеть особенно живописные места.

Ему повезло избежать смерти. Однако его ждало ещё одно испытание: белая ширма, которую нужно было расписать так изящно, чтобы всякий, кто увидел её, пожелал узнать имя мастера. Так решил для себя Катаси. Правда, похоже, этой мыслью он загнал себя в тупик. Потому что все идеи, что приходили ему в голову, больше подходили для дешёвых бумажных вееров, которые он привык украшать прежде.

Целый день он провёл в комнате с ширмой, а молчаливые служанки приносили всё новые листы ученической бумаги и уже растёртую тушь. Сойку сама готовила её, будто он, Катаси, был вовсе не проходимцем без гроша за душой, а благородным господином. Это смущало его чуть ли не больше, чем необходимость создать что-то воистину великолепное.

Вечером в комнате появилась и сама хозяйка, принеся с собой неизменный аромат приторно-сладкого цветения. Она изящно присела возле окна, наблюдая за юношей и попивая чай из звенящей чашки. Отчего работать над эскизами стало вовсе невозможно. Он отложил кисть в сторону.

– Ты уже выбрал сюжет, дорогой мой? – спросила она. Голос показался юноше таким же приторным, как запах багульника.

Он показал два рисунка, которые были не слишком плохи. На первом была бегущая река, быстрая и стремительная. По берегам её цвели ирисы. В прибрежных зарослях прятались две утки-мандаринки. Второй же выглядел строже и торжественнее. Здесь было горное озеро и танцующие над его зыбкой поверхностью журавли.

Женщина покрутила рисунки в руках, придирчиво разглядывая. Уже по одному этому жесту Катаси отчётливо понял: ей не нравится. Она натянуто улыбнулась и произнесла:

– Не люблю воду… А птиц тем более.

Ужин был ещё более роскошным, чем накануне, да только Катаси был мрачнее тучи. Кажется, Сойку это даже забавляло. Он бы всю ночь просидел без сна, но сам не заметил, как уснул после чашки саке прямо в саду, хотя такого прежде с ним не бывало. Должно быть, он и впрямь был всё ещё нездоров… Завтрак он ел, почти не задумываясь о вкусе еды, хотя та была так же прекрасна, как и прежде. Наскоро запив всё чаем, он поспешил в комнату с ширмой. Юноша даже не обратил внимания, как Сойку с раздражением захлопнула веер, глядя на его удаляющуюся спину. Все его мысли были заняты ширмой, красками и бумагой.

В конце концов он принялся рисовать то, к чему руки его были привычны. Три зимних друга, сюжет, который так сильно любил его отец. Бамбук, сосна и цветущая слива… Тут-то он и услышал тонкие нотки чужого пения, до того тихого, что засомневался: не почудилось ли ему?

Мелодия была простой и незамысловатой, но голос был на диво приятным и отчего-то совершенно не вписывался своим звучанием в роскошную обстановку дома госпожи Сойку. Кто же это поёт? Может, сама хозяйка? Едва ли. По крайней мере, Катаси совершенно не мог представить, чтобы именно она была обладательницей чудесного голоса, светлого, точно искрящийся на солнце ручей… Тихая песня смутно напоминала ему о доме, о стрекотании луговых сверчков, о высоких деревьях, в тени которых он, будучи ещё мальчишкой, был так счастлив. Да только слов было не разобрать.

Художник осторожно и тихо вышел в длинный коридор, прочь из комнаты с белой ширмой, прочь от испорченной ученической бумаги и бесполезных набросков, которые не понравились и госпоже, и их создателю. На улице стоял полдень. Удивительно яркое солнце не по-осеннему разливалось в саду, прогоняя густые тени, которые окутывали его прошлым вечером. Катаси шёл на голос неизвестной девушки, пока, к удивлению своему, он не понял, что песня льётся из маленького зарешёченного окошка на втором этаже. Оно было едва различимо меж скатов крыши и, похоже, вело в крохотную комнату чердака…

Колебался Катаси недолго, даже перевязанная рука не остановила его. Он ловко ухватился за нижнюю ветку растущего рядом с домом дерева, оттолкнулся от земли и перелез на черепичный скат крыши без особого труда.

Юкия

Юкия была уверена: будь у неё возможность увидеться с неудачливым гостем госпожи, она тотчас же предостерегла бы его. Не теряя ни секунды, закричала бы: «Беги! Беги что есть сил, спасайся!»

Однако в её жизни редко что-то шло так, как она задумывала.

В полдень ясного дня, когда солнечный свет был особенно силён, Сойку и её слуги, рождённые среди теней и сырости, предпочитали держаться подальше от сада. Когда-то, узнав об этой их особенности, девушка предприняла опрометчивую попытку побега. Однако она не смогла отбежать от ворот и на двадцать шагов. Стоило лишь густым теням лесных деревьев сомкнуться над макушкой пленницы, она угодила в одну из ловушек, что оставили госпожа и её сёстры. Даже если бы она смогла миновать её, слуги Сойку нагнали бы беглянку: ведь всего через несколько мгновений они появились будто из-под земли и вернули девушку назад.

Пусть даже ей и не удалось убежать в тот день, Юкия считала полдень самым приятным временем дня. Ведь в лучах ясного солнца за её окном были только листья деревьев, а появления чудовища можно было не опасаться. Девушка просто закрывала глаза, подставив лицо солнечному свету, и вспоминала песни, которым учили её в прежней, начавшей забываться жизни. Она пела о влюблённой в морского духа девушке, о белых чайках и о волнах на солёной воде, которых сама Юкия никогда не видела. Она не открывала глаза, пока песня не закончилась…

Только затихли последние ноты мелодии, веки её распахнулись, а взгляд встретил другой. Она так давно не видела лица настоящего человека, что даже не сразу поняла, кто смотрит на неё сквозь решётку распахнутого окна. Прежде чем Юкия сумела совладать с собой, она испуганно вскрикнула и отшатнулась, пытаясь забиться в самый тёмный угол комнаты.

Сердце стучало как бешеное скорее от неожиданности, чем от испуга. Лишь пару мгновений спустя она осознала собственную ошибку и ощутила настоящий стыд, который не бередил её душу уже очень давно.

Глава 4

Заложница страха

Катаси

Катаси не успел разглядеть девушку, голос которой привёл его к маленькому окошку, закрытому ажурной решёткой на китайский манер. Он только и успел, что увидеть её удивительно глубокие юные глаза, смотревшие на него с испугом. Она вскрикнула, а он потерял равновесие от неожиданности. Его ноги, обутые в сандалии, заскользили по черепице, грозя падением в наказание за любопытство. Катаси повалился на четвереньки, с трудом сумев удержаться на скате крыши.

– Дорогой гость, скорее слезайте, вам нельзя быть там: госпожа разгневается! – раздался голос со стороны залитого полуденным светом сада.

Горе-исследователь посмотрел вниз и увидел одну из служанок, похожих на бесцветную тушь. Та смотрела на него с нескрываемой тревогой и, пожалуй, произнесла слов больше, чем он слышал от неё за всё время пребывания здесь.

Девушка выглядела откровенно напуганной. Она продолжала сбивчиво просить его спуститься на землю, кланяясь через каждые два слова суетливо и неестественно.

Когда ноги Катаси вновь твёрдо стояли на земле, ему пришла в голову мысль, что, возможно, он навлёк неприятности на эту маленькую бесцветную девушку.

Могла ли Сойку наказать её за то, что не уследила за гостем, который, оставшись в одиночестве, увидел то, что для его глаз было не предназначено? За годы жизни в Эдо юноша не один раз слышал страшные рассказы о жестокости, на которую были способны хозяйки богатых домов по отношению к своим работницам. Порой они срывали на девушках свою злость, а результатом становились поломанные судьбы тех, чья вина не была соизмерима с пережитым наказанием.

Катаси вспомнил взгляд Сойку. Вспомнил и её длинные изящные пальцы, с несвойственной для женщин властностью сжимавшие трубку для курения; её тягуче-плавные движения… Он понял: да, она точно могла. Почему-то юноша был уверен в том, что Сойку сумела бы придумать действительно жестокое наказание для провинившейся служанки. Пусть с ним она была добра и ласкова, приветлива и даже заботлива.

Он послушно пошёл за девушкой в дом, вернулся в комнату, служившую ему спальней. Досада не давала ему больше работать, а мысли невольно стремились к маленькому окошку и девушке, голос которой показался ему удивительно красивым. Ему бы забыть о случившемся, просто вычеркнуть эту случайную встречу из сердца и памяти, но он не мог. Кем она была? Почему прежде он её не видел? Он понимал, что Сойку скрывала от него само существование обитательницы комнатки на втором этаже, но почему? Что за секрет оберегала прекрасная госпожа?

Вскоре створка сёдзи отъехала в сторону. Катаси не мог с уверенностью сказать, та же это была девушка, что вела его в дом в залитом полуденным солнцем саду, или другая: служанки были слишком похожи. Вошедшая склонилась в глубоком поклоне и произнесла едва слышно:

– Госпожа Сойку приглашает вас выпить с ней чаю, дорогой гость.

Катаси последовал за ней. Девушка семенила перед ним, уводя его вглубь дома. Он старался запомнить дорогу, но отчего-то их путь совершенно не мог удержаться перед внутренним взором.

Аромат роз и багульника Катаси различил прежде, чем увидел саму хозяйку. Смутная тревога лизнула его сердце буквально на мгновение. Однако створка сёдзи отъехала в сторону, и пред ним предстала Сойку, такая же прекрасная, как и прежде. Она сидела на циновке подле небольшого лакового столика. Перед ней уже стояло блюдо с краснобокими сливами, спелыми и блестящими, и сладости, названия которых Катаси не знал.

Сойку ничего не сказала, она лишь улыбнулась ему открыто и очаровательно. Алые губы её слегка приоткрылись, обнажая ровные жемчужины зубов. Веер в её руке с тихим хлопком закрылся. Она указала им на место подле себя, но Катаси не поспешил занять его.

Он принял решение стремительно: он упал перед женщиной на колени и сложился в поклоне глубоком и уничижительном.

– Прошу простить меня, госпожа Сойку, в случившемся только моя вина! Не наказывайте слуг!

Сойку рассмеялась звонко и переливисто. Катаси в который раз почувствовал, как краска смущения заливает его уши и шею, но головы не поднял.

– Встань уже, не собираюсь я никого наказывать, впрочем, ты и впрямь увидел кое-что, что не следовало. Поговорим об этом?

Она не казалась расстроенной, обеспокоенной или смущённой. Казалось, ситуация и впрямь веселила её. Она продолжала улыбаться, когда художник сел на указанное место. Служанка подала им чай. Густой, ароматный, цвета прибрежной морской воды, когда на мелководье зацветают водоросли.

Сойку не спешила продолжать разговор, казалось, её куда больше волновал аромат напитка.

– Я услышал пение, – подал наконец голос Катаси, – и пошёл посмотреть, откуда оно доносится.

– Да, Юкия действительно обладает приятным голосом, – нарочито беспечно отозвалась Сойку.

– Юкия? – переспросил он.

Отчего-то сердце в груди подскочило. Сойку кивнула.

– Моя племянница, сирота к тому же… Видишь ли, девушка боится незнакомцев, да и с манерами у неё не очень. Потому-то она и живёт в своей комнате, почти её не покидая. Её прошлый дом был уничтожен пожаром почти шесть лет назад. Бедняжка с тех пор сама не своя, да разве можно её в этом винить?

Голос Сойку был напевным и плавным, Катаси сразу понял, что слова её заготовлены были заранее, будто бы она разучила реплику из театральной постановки. Значит, готовилась к их разговору. Будь юноша чуть внимательнее, он заметил бы, как пристально смотрит на него Сойку, пока он, прикрыв глаза, обдумывает сказанное. Возможно, он бы догадался, что хозяйка гадает: купился он или нет?

Катаси же вспомнил ужас в огромных тёмных глазах, больше подходивших оленю или другому прекрасному, но дикому животному. Неужели всё это время племянница госпожи не выходила из своей комнаты потому, что так сильно боялась незнакомца, поселившегося в их доме?

– Мне стоит уйти, чтобы не пугать Юкию, – сказал он наконец.

Тонкий фарфор слишком громко ударился о лаковую столешницу. Сойку резко поставила напиток, расплескав несколько капель.

– Нет! Ты не можешь уйти сейчас, дорогой мой Катаси. – Слова её звучали взволнованно. – Только не сейчас. Погости ещё немного… В конце концов, и ширму ты ещё не расписал!

– Я планировал добраться до храма в Наре ещё до наступления холодов, чтобы переждать там пору снегопадов, да и вам всё равно не нравятся мои эскизы, – сказал он как можно более мягко.

– Попробуй ещё, – возразила она.

В голосе Сойку послышались капризные нотки, которые не были к лицу взрослой женщине.

Он задумался на миг. Этой заминки было достаточно, чтобы Сойку приблизилась к нему. Она села на циновку непозволительно близко. Если в минуты, когда она лечила его, это можно было хоть как-то объяснить, то сейчас ей не было оправдания. Он отчётливо почувствовал, как колено женщины, скрытое дорогой тканью шёлкового наряда, касается его бедра. Прежде чем он успел опомниться, её ладонь, удивительно мягкая, но в то же время настойчивая, накрыла его руку.

– Останься, Катаси, прошу тебя, – сказала она почти шёпотом.

Её голос вызвал дрожь в его теле. Катаси вновь был заворожён, не в силах противиться очарованию госпожи.

– Но ваша племянница… – слабым голосом попытался возразить он.

– Если тебя это так волнует, пусть Юкия завтра же познакомится с тобой лично. Считай, что помогаешь мне побороть её недуг.

Катаси почудилось, что в голосе Сойку появились какие-то жёсткие холодные нотки, когда она давала это обещание. Однако он не придал этому значения.

– Хорошо… Тогда я закончу роспись ширмы: трёх дней должно хватить.

Он убрал руку из-под бархатной ладони женщины. Ему было не по себе от того, как легко она касалась его, как дерзко разговаривала с ним. Могла ли она быть наложницей какого-то богатого господина? Да только это не объясняло ни вольностей, которые она себе позволяла, ни того, что делает эта красавица в глуши.

Она вновь улыбнулась и одарила его таким взглядом, будто бы прекрасно знала, о чём он подумал в этот момент. Сойку вернулась на своё место неспешно, да и к тому же она не спешила отводить взгляд. Катаси вновь подумал о змее: изящной, по-своему прекрасной, но опасной и ядовитой.

Вдруг она подхватила что-то с циновки.

– Лови!

Катаси вовремя подставил ладонь. Это был её веер с ярко-красной шёлковой кисточкой.

– Распиши его для меня, пока думаешь над рисунком для ширмы, – велела она тоном приторно-игривым.

– Что же пожелает увидеть госпожа Сойку? Не птиц, полагаю?

– Нет, никаких мерзких птиц! – сказала она, скривившись, будто речь шла о чём-то уродливом. – Изобрази что-нибудь приятное… Бабочек?

Катаси совершенно не понимал, отчего бабочки госпоже милее птиц. Однако предпочёл не выспрашивать о причинах этой странности. Подумаешь: ещё одна причуда одинокой и богатой женщины. Разве это имело значение?

Юкия

– Госпожа прогневается, очень прогневается, страшно прогневается, – сбивчиво шептала служанка.

Она прибежала, услышав шум, раздавшийся из комнаты Юкии. Не по-людски юркая и суетливая, она, как правило, молчала в присутствии пленницы, но сейчас её губы не переставали бормотать одни и те же слова. Раз за разом, раз за разом…

Юкия проклинала себя за то, что не смогла удержать рвущийся наружу крик. Теперь она была уверена: кем бы ни был юноша, который гостил в доме Сойку, какие бы планы на его счёт ни лелеяла госпожа, его жизнь оборвётся сегодня же.

Служанка не пробыла в комнате Юкии долго. Осознав, что произошло, она покружила по маленькой спальне. В пятне солнечного света плясали пылинки, а воздух всегда оставался здесь сырым. Служанка знала это, но затхлость и запустение для таких, как она, бедой не были. Юкия не раз задавалась вопросом, почему подобные ей служат Сойку. Ведь по всему выходило, что работница дома госпожи должна была изо всех сил избегать подобного соседства. Девушке никогда не хватало духу спросить об этом. Правда, едва ли ей охотно бы дали ответ.

Юкия подозревала, что всем, кто служит Сойку, запрещено было с ней разговаривать. По крайней мере, так казалось. Возможно, госпоже было на руку, что Юкия чувствовала себя одинокой. Ведь если ты одна, разве способна ты бороться хотя бы даже за собственную жизнь?

Дверь вновь оказалась заперта снаружи.

Сидя в углу комнаты, девушка с отчаянием прислушивалась к биению человеческой жизни под половицами. Оно, мерцающее, точно звенящий светлячок, подсказывало ей, что юноша всё ещё был там, а сердце его всё так же билось. Девушка с содроганием и в то же время с необъяснимым нетерпением ждала того момента, когда эта мерцающая искорка угаснет. Она надеялась, что это произойдёт быстро, а ожидание просто сводило с ума.

Минул полдень, солнце медленно прокатилось по склону за окном, перестав освещать верхушки деревьев, ветви которых склонялись близко к деревянной решёточке окна в комнате девушки. Наступал вечер, но сердце юноши всё ещё билось. Юкия не понимала почему. Она боялась радоваться тому, что неудачливый путешественник всё ещё жив; гнала от себя надежду, которая наверняка была ложной. Девушка разучилась надеяться ещё год назад, когда после очередной неудачной попытки побега её перестали выпускать из комнаты. Юкия почти забыла, каково это: ощущать траву под ступнями ног, пусть бурую и увядающую, но всё-таки настоящую.

Наступило время обеда, но дверь оставалась запертой.

Чтобы унять тревогу, она попыталась вызвать картинки из прошлой, такой далёкой теперь жизни. Хоть у Юкии не было родителей, но детство её можно было считать счастливым. По крайней мере в ту пору, когда она жила в маленьком доме и готовилась служить новому господину, будущее не страшило её.

Ей отчего-то вспомнилось, как однажды во время прогулки, будучи ещё маленькой девочкой, она заметила кого-то спрятавшегося под крыльцо.

– Наверное, мышь или ящерица, – сказала ей нянюшка, когда она спросила её об этом.

Однако это была вовсе не мышь.

Ей часто после этого казалось, что кто-то наблюдает за ней, когда она играла с мячом во дворе. Маленькая и невинная, в ту пору Юкия не ведала, какую опасность может навлечь на неё дар видеть незримое. Не понимала она и того, что взрослые, её окружавшие, и впрямь не могли разглядеть многое, что девочке казалось совершенно обычным. Так, погожим летним днём она поняла, что пара внимательных глаз принадлежит не ящерице или другому маленькому созданию из тех, что рождаются и умирают, как все смертные. Это была маленькая старая чашка со сколотым краем. Тёмные глазки её были ясными, а из боков торчали тоненькие ручки и ножки.

– Какая ты хорошенькая! – воскликнула девочка, спугнув крохотное создание, убежавшее в своё укрытие тут же.

– С кем это ты разговариваешь, Юкия? – спросила нянюшка.

– С чашечкой, – ответила малышка.

Будучи ребёнком, Юкия не понимала, почему создания, подобные маленькой чайной кружке, пугают большинство людей. Вернее, она даже не подозревала, что кто-то столь крохотный может напугать кого-то из взрослых.

– Маленькая выдумщица, – ласково подразнила её нянюшка тогда и погладила по тёмной макушке.

Как бы ни пыталась Юкия убедить её в реальности живой чашки, подглядывающей за играми, у неё не получалось. Единственное, чего она сумела добиться, – наказания за неподобающее поведение. Игры играми, но ведь нельзя докучать тем, кто старше, разными небылицами!

Сидеть неподвижно Юкия не любила ужасно! В тот день её заставили сидеть на этом самом крыльце так долго, что заныла спина, а голова стала в три раза тяжелее обычного.

Возможно, со временем Юкия даже поверила бы, что выдумала маленькое создание, если бы не её учитель.

Тот был стар и слыл мудрым. По крайней мере так говорила о нём нянюшка. Юкия звала его почтительно: учитель Наоми, тщательно выговаривая каждый звук его имени. Да с таким важным видом, что все вокруг улыбались, глядя на неё.

Юкия любила, когда на неё смотрели с радостью и улыбкой.

– Что с тобой сегодня, Юкия? Не можешь повторить за мной движение кисти уже третий раз. На тебя это не похоже, – сказал он ей во время занятия каллиграфией.

Чуть помедлив и посмотрев на неё так пристально, что по спине мурашки побежали, он добавил:

– Ты чем-то расстроена? Это из-за вчерашнего наказания?

Взгляд маленькой Юкии устремился в пол, но тем не менее она кивнула.

– Полагаешь, что оно было несправедливым.

На этот раз учитель не спрашивал. Голос его был полон уверенности. Девочка промолчала, опустив голову ещё ниже. Юкии хотелось, просто очень хотелось поделиться с кем-нибудь тем, что было у неё на сердце. Однако она подозревала, что учитель не поверит ей точно так же, как нянюшка и сестрица Мико, служанка, которая следила за порядком в доме и готовила для его немногочисленных обитателей.

Учитель вздохнул тяжело и протяжно. Он сел подле девочки на циновку, хотя предпочитал стоять во время их занятий: говорил, что так проще для его больной поясницы.

– Расскажи мне правду, Юкия, – попросил он, и голос его показался девочке и ласковым, и уставшим. – Обещаю не наказывать тебя как бы то ни было.

Девочка сомневалась в том, что это хорошая идея. Однако её привычка говорить с наставником без утайки была сильнее опасений.

– Я боюсь, что вы не поверите мне, учитель Наоми, – начала она.

Голос её был едва ли громче шёпота, точно она собиралась выдать страшный секрет. Отчасти это была правда. Учитель усмехнулся и потянулся за курительной трубкой. Он часто просто держал её во рту, даже не раскуривая, просто по привычке.

– Я постараюсь поверить, девочка, – сказал он.

– Под крыльцом живёт чашечка… Вернее, она очень похожа на чашку для чая, только с глазками, ножками и ручками. Вот такая…

Девочка сложила ладошки лодочкой, показывая размер крохотного существа. Она робко посмотрела на лицо учителя: не сердится ли он? Однако тот выглядел таким же спокойным и задумчивым, как несколько мгновений назад.

Не то что Мико: та принялась верещать, точно увидела ящерицу, стоило Юкии лишь заикнуться об этом. Ящериц Мико боялась пуще морового поветрия.

Воодушевлённая реакцией учителя, девочка осмелилась продолжить:

– Я видела её несколько раз, я не придумываю, честное слово! Ей нравится смотреть, как я играю с мячом.

Не зная, что ещё добавить, Юкия умолкла.

– Вот как, чашечка… – задумчиво промолвил учитель.

Он не торопился сказать что-то ещё, а Юкия замерла, ожидая… чего-то. Впрочем, ей уже было спокойнее оттого, что он не назвал её выдумщицей сразу же. Тишина длилась так долго, что, когда голос учителя раздался вновь, Юкия вздрогнула.

– Я верю тебе, Юкия, – сказал он всё так же задумчиво. – Давай расскажу тебе кое-что.

Девочка заулыбалась. Она любила, когда наставник рассказывает истории: у него это получалось мастерски. К тому же, значит, он действительно на неё не злился. Это было чудесно!

– Каждая вещь, если её сделал истинный мастер, даже самая обычная на вид, имеет душу.

– Как это? Она же неживая…

– Мастер вкладывает в неё частичку своего сердца, Юкия, тем он и отличается от обычного ремесленника. Не перебивай старших!

Наставник строго посмотрел на воспитанницу, но, к счастью, рассказа своего не прервал.

– Когда вещь обладает душой, это чувствуется… Вот, например, эта трубка: какой-то голландец[6] выточил её из дерева давным-давно. Она служит мне верно, а с годами становится только приятнее глазу. В ней точно есть собственный дух, жизненная сила, вложенная в неё автором. Так может случиться с любым предметом, даже со старой керамической чашкой.

Многие верят, что вещь способна обрести жизнь, если минет столетие со дня её появления на свет. Люди называют таких созданий цукумогами. Может, существо, что ты видела, как раз одно из них?

– Если так, то почему нянюшка и сестрица не поверили мне?

– Не все способны видеть подобных созданий, Юкия, это редкий дар. Я не удивлён, что им наделена ты: Юкия – девочка особенная, я всегда это знал.

– Вы тоже можете их видеть, учитель?

– Нет, – ответил он.

Юкия сама была удивлена тому, насколько расстроил её ответ наставника. Внезапно она почувствовала себя одинокой так остро, что к глазам подступили слёзы.

– Знаешь, ты могла бы подружиться с этой… чашечкой, – на удивление весело заметил наставник. – Это было бы забавно, не находишь?

Грусть вмиг сменилась радостью: идея девочке понравилась.

– Как? Она ведь прячется всякий раз, когда я пытаюсь подойти ближе.

– С ней надо как с диким зверем. Как бы ты приручала оленёнка?

– Никогда не пробовала, – ответила Юкия. – Может, угостила бы его чем-то?

– Неплохая идея, – ответил Наоми. – Думаю, можно принести ей немного чая или даже тёплой воды с лепестками ароматных цветов: это же чашка, хоть и столетняя. Только не говори больше о том, что видишь незримое, кому-то, кроме меня: большинство людей боятся того, чего не могут увидеть собственными глазами. Договорились?

Юкия кивнула. В тот день у неё так и не получилось повторить движения кисти идеально, но дело пошло несравнимо лучше, чем до разговора о крохотном аякаси, духе старой чашки, в существование которого было трудно поверить.

С тех пор Юкия приносила к крыльцу угощение почти каждый вечер: блюдце тёплого молока, немного чая, взятого тайком от нянюшки, несколько ароматных долек мандарина, припрятанных во время обеда. Она совершала свои вылазки в час, когда взрослые были уверены, что подопечная спит. Она тихо, точно мышка, проскальзывала в коридор.

Как правило, Юкия была послушным ребёнком. Потому никому даже в голову не пришло, что девочка может зачем-то уходить на улицу в часы, когда солнце пряталось за верхушками гор.

Чашечка не сразу привыкла к ней, но вскоре стала выходить из своего укрытия ещё до того, как девочка отойдёт подальше. В один прекрасный день девочка обнаружила: крохотное существо ждёт её, выглядывая из-за столбика крылечка. Позже оно и вовсе выбегало навстречу, радостно протягивая ручки к человеческой подруге, ожидая угощения.

В конце концов они и впрямь подружились. Юкия полагала, что это случилось в тот день, когда она играла в саду после полудня, а чашечка наблюдала за мячом в её руках: ту явно завораживала непонятная людская забава. Поддавшись порыву, Юкия вытащила из волос заколку и, приложив немного усилий, оторвала от неё одну из бусин. Девочка положила её на ладонь, а сама присела на корточки, глядя на молчаливую наблюдательницу.

– Это тебе, – сказала она. – Теперь ты тоже сможешь играть.

Чашечка посмотрела на неё долгим внимательным взглядом, прежде чем подбежала к предложенному подарку. Маленькая ручка подхватила блестящую бусину. Прежде чем скрыться под крыльцом, крохотное создание прижалось глянцевым боком к кончикам пальцев девочки, будто стремясь выразить благодарность.

Прикосновение аякаси было ни на что не похоже…

Звук открывающейся задвижки показался Юкии оглушающе громким.

Сойку влетела в комнату так стремительно, что ноги её едва успевали касаться пола. Юкия даже не успела вздохнуть прежде, чем рука госпожи пригвоздила её к полу. Когда-то в детстве учитель рассказывал ей, что голландцы собирают редких бабочек и других насекомых, насаживая их крохотные безжизненные тела на булавки. Этот образ всплыл в её сознании с пугающей ясностью. Девушка не могла пошевелиться.

Дыхание госпожи источало знакомый аромат падали и сухоцветов. Взгляд множества глаз был устремлён на пленницу. Если бы даже она не держала её за горло, Юкия не нашла бы в себе сил пошевелиться, придавленная их пристальным вниманием.

Пальцы, почти человеческие, но невероятно сильные для смертной женщины, впились в её белое нежное горло. На мгновение ей почудилось, что вот-вот шея её переломится.

– Слушай меня, несносная девчонка, – сказала Сойку без привычной ложной ласковости. – Раз уж не сиделось тебе тихо – придётся исправлять то, что натворила! Запомни: ты не посмеешь рассказать нашему гостю о том, кто я есть и для чего он должен оставаться в моём доме. Не посмеешь, потому что я клянусь тебе: если ты проговоришься – ускоришь его гибель. Я убью его и запру тебя здесь, в этой паршивой комнатушке, в компании его разлагающегося трупа. Ты будешь смотреть, как тлен пожирает его плоть с костей, до самого дня первого снегопада! Если тронешься рассудком к тому времени – мне в том какая печаль?

Юкия не могла никак ответить Сойку, но та и не ждала от неё ни оправданий, ни обещаний. Хватка на горле ослабла. Девушка поспешно села, растирая горящую кожу шеи. Там, где чудовище касалось её, теперь будто бы плясали языки пламени.

На колени её упал какой-то свёрток. Юкия взглянула на него, и прежде, чем она поняла, что это такое, Сойку сказала:

– Завтра ты спустишься в сад. Утром пришлю к тебе кого-нибудь помочь одеться.

Госпожа больше не сказала ни слова. Юкия не посмела проводить взглядом её удаляющуюся фигуру. Она вообще не шевелилась и почти не дышала, пока не раздался щелчок закрывающейся задвижки.

Девушка с опаской развернула свёрток и не поверила своим глазам: это была одежда. Оттенки новой ткани были насыщенными. На фоне серой полутёмной комнаты они показались слишком яркими. Она провела пальцами по тонкому узору из алых стеблей цветов. Те вились на фоне светлом, почти белом, смутно напоминающем что-то из прошлого. Юкия заворожённо смотрела на прекрасные одежды. Здесь они выглядели настолько неуместно, что девушке показалось, что они ей просто привиделись. Она расстелила фурисоде[7] на своём футоне[8] и отошла к двери, чтобы полюбоваться. Однако стоило ей взглянуть на свою постель в полумраке, она вздрогнула. Прекрасное кимоно напомнило ей человека, недвижимого и безжизненного.

Глава 5

Белые цветы, красные бабочки

Катаси

Утро для Катаси началось с улыбки. Ещё в полудрёме, до того, как он открыл глаза, душа наполнилась необъяснимой уверенностью: его ждёт хороший день. В последний раз нечто подобное он испытывал в далёком детстве, когда просыпался в родительском доме.

День ещё только-только сменил ночь. Катаси встал и постарался одеться бесшумно. Его одежда сегодня была не столь роскошной и вычурной: к счастью, госпожа Сойку прислушалась к его просьбе. В конце концов, он мог испортить дорогие ткани. Катаси надеялся, что сумеет проскользнуть в комнату, служившую ему теперь мастерской, никем не замеченным, но маленькая служанка появилась в его комнате раньше, чем он успел окончательно проснуться.

Она поклонилась низко и посмотрела на него. Её глаза, тёмно-серые, были слишком внимательными. Уже через несколько мгновений художнику стало не по себе под их немигающим взглядом. Скорее чтобы унять тревогу, а не получить желаемое, он сказал:

– Доброе утро… Я хочу скорее взяться за работу, не могла бы ты принести мой завтрак в комнату с ширмой?

Девушка только кивнула и мигом скрылась за бумажной створкой раздвижной двери. Катаси с досадой понял, что вновь не спросил, как её зовут. Ничего не поделаешь: всякий раз, когда одна из служанок оставалась с ним наедине, он терялся в её присутствии. Это волнение не имело ничего общего с тем, которое положено испытывать юноше в компании хорошенькой девушки. Более того: ни одну из работниц дома он не мог назвать миловидной. Виной его растерянности была необъяснимая тревога, странное ощущение, что он ведёт себя совершенно не так, как должно. Возможно, дело было в том, что ему никогда прежде не приходилось жить гостем в доме, где были слуги.

Откинув ненужные мысли, Катаси направился в комнату с ширмой. Он с лёгкостью нашёл дорогу туда. Оставалось удивляться: как так вышло, что в первый раз коридор, по которому они шли с хозяйкой, показался ему тёмным и почти бесконечным.

Здесь всё было так же, как он оставил накануне. Катаси просил девушек не убирать его вещи, и они, видно, послушались. Оттого пол был почти не виден из-за эскизов, удачных и неудачных, разложенных на полированном дереве. Столик для каллиграфии стоял там же, где он его и оставил. Даже лужица чернил была той же формы, только подсохла. Здесь же лежал и белый бумажный веер, отданный ему Сойку накануне.

Художник поторопился сесть на циновку, смахивая смятые листы ученической бумагой, валявшейся тут со вчерашнего дня. Катаси торопился и в то же время пытался успокоиться, потому что знал: без внутренней гармонии не будет хорошего штриха.

Он медленно дышал, стремясь успокоить сердце, но не утерять того светлого чувства, что заставило его скорее взяться за работу. Пока он растирал тушь, пока готовил кисти и веер, он представлял бабочек, нежных и хрупких, но в то же время лёгких и стремительных.

Молодой человек знал, что старые мастера предпочитали лишь чистые оттенки туши, где каждый её тон мог передать, хоть и упрощённо, красоту мира, расцвеченного яркими красками. Однако Катаси любил цвет. Он, выросший в прибрежной деревне, где океан встречается с сушей, а растения раскрашены сотнями тонов зелёного, не мог не признать: нельзя передать природу вещей одними лишь тенями и белизной фона. Потому, кроме туши, он использовал и пигменты. Одни делались из минералов, другие, те, что попроще, из соков и порошков, добытых из растений. Все они были безумно дорогие, и юноше приходилось экономить на еде, чтобы купить их. Как бы ни пугала его властность госпожи Сойку, он был благодарен ей за всё, что она сделала для него. Потому он решил, что веер её будет не просто чёрно-белым.

Красная киноварь стоила немало, однако он не колебался, когда готовил для работы и её тоже. Перед его внутренним взором танцевали бабочки, алые, точно спелые ягоды вишни, яркие, точно губы хозяйки, тронутые улыбкой.

Катаси давно не чувствовал такой уверенности, когда работал. С первого же штриха он знал: рисунок выйдет великолепным.

Сойку просила нарисовать его что-нибудь приятное. Он и рисовал. Прозрачное белое утро, распустившиеся цветы сливы и первых бабочек, очнувшихся от долгого зимнего сна. Таких ярких и живых, что замирало дыхание при взгляде на них.

Катаси был доволен. То, с какой лёгкостью и быстротой он завершил рисунок, само по себе говорило о многом.

Он отложил веер для просушки, преисполненный радости. Однако та померкла, стоило его взгляду упасть на всё такую же белую ширму. Три створки её, затянутые шёлком, ждали той минуты, когда Катаси всё-таки сумеет создать эскиз достаточно хороший, чтобы понравиться и ему самому, и госпоже Сойку. Если крохотный бумажный веер Катаси испортить совершенно не боялся, то к ширме он всё ещё не знал как подступиться.

Юноша уже пожалел, что пообещал закончить её за три дня! Он мог бы сделать это и за день, будь у него хоть одна стоящая идея. Однако в голове его царила звенящая пустота. Оттого радоваться скромному вееру, расписанному в это утро так искусно, уже не получалось.

Катаси принялся за эскизы. С куда меньшей охотой он готовил бумагу и тушь, совершенно не представляя, что же будет рисовать. Потому он почти не думал, когда кисть касалась поверхности листа в это утро. Горный пейзаж, ветка цветущей вишни, склонившаяся над водой ива… Хозяйка же не любит воду! Так не годится.

Миновал полдень, а за ним пришёл и обеденный час. Вновь трапеза его была похожа на праздничную. Ароматный белый рис, зелёные бобы, тофу, нежный, точно облачко. Он так привыкнет к роскоши! Ещё один повод скорее покинуть этот дом.

Катаси и сам не знал, почему мысль о скором уходе посещает его так часто.

Наступил вечер. С толикой разочарования художник выбрал с десяток сносных рисунков и отправился в сад.

Хозяйка уже ждала его. Несмотря на раннюю осень, вечер был по-летнему тёплым. Чудно было видеть на плечах Сойку меховой воротник, отливавший медью в лучах закатного солнца.

– Рада видеть тебя, Катаси, – сказала Сойку, оторвавшись от трубки для курения. – Садись подле меня скорее, доставь удовольствие старушке Сойку.

Женщина рассмеялась собственной шутке. Катаси устроился напротив неё, недалеко от угольной жаровни, источавшей слабый аромат сандалового дерева. Он хотел было заговорить с ней о ширме, но не успел.

– Вот и малышка Юкия. Наконец-то! – воскликнула госпожа.

На крыльце появилась девушка.

Она была необычайно красива, но не только это поразило Катаси. Стоило Юкии выйти из дома, как всё вокруг померкло. Будто бы и старый особняк, и молчаливая служанка, сопровождавшая её, и, как ни странно, прекрасная госпожа Сойку были куда менее реальными, неживыми и тусклыми. Пусть это длилось всего мгновение, но подобное чувство, коли оно хоть раз зародилось в сердце человека, запоминается навсегда. Юкия двигалась изящно, но в каждом её жесте виделась робость. Катаси вспомнил, как Сойку говорила, что девушка боится незнакомцев. Молодому человеку вновь стало совестно за то, что он нарушил привычный уклад жизни обитателей дома. Однако, вопреки обыкновению, он вовсе не почувствовал острое желание поскорее уехать. Нет, наоборот: когда Юкия надевала деревянные сандалии, когда маленькая её ладонь взметнулась к лицу, чтобы поправить выбившуюся прядь волос за ухо, художник осознал, что нет ничего более правильного, чем быть рядом.

«Что за глупости, – подумал Катаси. – Я вижу её первый раз в жизни!» Внутренний голос подсказал не без ехидства: второй раз. В первый раз он напугал девушку, точно лесное чудовище, забравшись на крышу, чтобы поглазеть в её окно. Не самое лучшее начало знакомства, как ни крути.

Ступив на землю, Юкия наконец подняла взгляд. Её глаза, тёмные и глубокие, посмотрели на него. Девушка замерла, широко распахнув их, всматриваясь в его лицо. Мгновением позже Катаси понял: её внимание привлёк шрам над бровью, оставшийся после встречи с волшебным карпом в детстве. Он не смог побороть желание пригладить чёлку, отчего смутил девушку ещё больше. Та поняла, что он заметил, куда она смотрит, и поспешно отвернулась.

Юкия молчала, когда Сойку с наигранной ласковостью пригласила её присесть с ними. Молчала она и тогда, когда служанка наливала ей чай. Руки девушки дрожали: Катаси увидел это, когда красавица принимала чашку.

Сойку, казалось, вовсе перестала замечать племянницу, стоило ей лишь сесть на указанное место. Всё её внимание было направлено на Катаси. Она говорила о поэзии, затем о романе «Повесть о Гэндзи», который минувшим летом стал популярен в столице. Юноша поддерживал разговор отстранённо, без должного внимания, хотя прежде (когда они были с Сойку вдвоём) с оживлением обсуждал книги, которые читал. Он никак не мог придумать, как вовлечь в разговор Юкию, да ещё так, чтобы это выглядело прилично. Девушка же совершенно не собиралась упрощать его задачу. Она, почти неподвижная, даже не смотрела в их сторону. Чай в руках её медленно остывал.

– Ты, должно быть, устал сегодня, дорогой мой гость, – сказала Сойку. – Прежде наши беседы увлекали тебя куда больше.

Её взгляд всего на мгновение метнулся в сторону притихшей племянницы, и девушка, точно почувствовала её обжигающее внимание, едва заметно вздрогнула.

Катаси, пойманный с поличным, вспомнил о веере. Обрадовавшись, что он может сгладить неловкость, он достал вещицу и протянул её хозяйке.

– Ваш веер готов, госпожа, – сказал он. – На нём порхают алые бабочки, которые, смею надеяться, порадуют вас.

Сойку не спешила принимать протянутый веер, но улыбнулась обворожительно. Тонкая бровь её взлетела вверх. Катаси раскрыл веер и взмахнул им.

Юкия удивлённо ахнула. Едва слышно, но этого хватило, чтобы привлечь внимание. Девушка смотрела на веер с неподдельным изумлением.

Бедняжка: неужели жизнь в глуши сделала её настолько непритязательной, что простой, хоть и мастерски расписанный веер так удивил её?

Сойку рассмеялась и протянула обе руки, чтобы с почтением принять подарок. Да какой это был подарок? Катаси отругал себя за тщеславие: её же вещица, пусть и преображённая его рукой, едва ли могла считаться таковым.

Сойку покрутила веер в руках. Взмахнула им раз и другой, полюбовалась сперва алыми бабочками и цветами, затем пожеланиями благополучия[9], которые Катаси изящным почерком изобразил на обратной стороне полотна.

– Тебе и впрямь удалось меня порадовать, Катаси, – сказала Сойку.

Довольство, пропитавшее звук её голоса, сделало его томным и глубоким. Она посмотрела на племянницу. Ухмылка исказила нежные черты её лица.

– Тебе даже удалось выманить мою дорогую племянницу из своего панциря, жаль, что ненадолго. Не будем к ней слишком строги: то, что она спустилась сегодня в сад, уже замечательно!

Девушка смутилась и вновь опустила взгляд. Подвески её заколок звякнули жалобно. Катаси вновь почудилось, что нежность в голосе Сойку была поддельной, наигранной, искусственной… Неужели она недовольна тем, что ей навязали родственницу-сироту? Может быть, она завидует юности и красоте воспитанницы? В любом случае Катаси понимал: лишнее внимание хозяйки Юкии не в радость. Он попытался отвлечь Сойку. Благо у него был отличный повод.

– Я принёс несколько эскизов для ширмы, – сказал он.

Стопка рисовой бумаги оказалась в руках Сойку. Она перебирала рисунки, и по её лицу нельзя было понять, нравится ли ей хоть что-нибудь. Женщина больше не хмурилась, как когда смотрела рисунки с утками-мандаринками, но и не улыбалась, как когда смотрела на расписанный веер. Катаси и сам понимал, что не предложил ей ничего особенного. Художник заметил и то, что Юкия больше не смотрит на чашку в своих руках. Она наблюдала за шуршащими эскизами. Заметила это и Сойку.

– Юкия! Скажи-ка ты, какой тебе из рисунков приглянулся, – сказала хозяйка, протягивая ей пачку просмотренных рисунков. – В конце концов, это в твою комнату мы поставим ширму!

Девушка с недоумением и опаской приняла эскизы из рук тёти. Она принялась перебирать их с куда большим вниманием, чем делала до этого Сойку. Хозяйка же закурила. Весь её вид выражал одно: ей совершенно всё равно, что выберет Юкия. Катаси же медленно осознавал тот факт, что ширма, которую он должен был украсить, предназначалась для девушки.

Юкия остановилась. Один из набросков привлёк её внимание, и она долго всматривалась в него. Настолько долго, что Сойку воскликнула:

– Да что же ты там так долго разглядываешь?

Совершенно бесцеремонно женщина выхватила рисунок из рук воспитанницы. Катаси не понял, как у неё это получилось: движение её было очень быстрым и смазанным, да и к тому же Юкия сидела, казалось, слишком далеко. Может, он погрузился в свои мысли настолько глубоко, что стал рассеянным?

– Три друга зимы[10], символизируют стойкость, – произнесла Сойку. – Чем же они лучше прочих?

Катаси понял, что речь идёт об эскизе, который сам бы он никогда не выбрал. Бамбук, сосна и цветущая слива – сюжет, который так любил рисовать его отец, а сам Катаси мог изобразить растения с закрытыми глазами. Хороший символ, но в одном Сойку была права: он ничем не был лучше прочих. Он был обыкновенным.

– В этом рисунке много жизни, – произнесла Юкия тихо, но уверенно.

Кажется, ответ её поразил их обоих. Сойку усмехнулась.

– Будь по-твоему!

Она пробормотала под нос еле слышно что-то ещё. Катаси не смог расслышать, что именно.

Юкия

Девушка плохо спала в эту ночь. Казалось, выработанная с годами способность спать по много часов подряд покинула её. Стоило ей заснуть, как образы, вязкие, словно дёготь, возникали перед внутренним взором и пугали её до ужаса. С колотящимся сердцем она вскакивала с футона, не в силах сразу понять: где граница между явью и ночными видениями.

Ей бы радоваться, что она выйдет на улицу. Хотя бы в сад! Её тело слабело без движения, а лёгкие нуждались в свежем осеннем воздухе. Однако ей было страшно. Она даже не знала, чего боится больше: проговориться и обречь тем самым смертного юношу на страшный конец или, наоборот, что ей не хватит сил рассказать правду, коли представится шанс.

Да разве могла появиться удобная возможность, чтобы рассказать что-то подобное? К тому же он мог просто не поверить ей. В итоге, что бы она ни сделала – оказывалась в проигрыше. Оставалось только слушаться Сойку и уповать на лучшее.

Однако девушка чувствовала: её сердце противится этому. Удивительно, столько лет безнадёжного заточения, а оно ещё хочет побороться если не за собственную жизнь, то хотя бы за свободу неизвестного молодого человека, заглянувшего к ней без спросу в окно.

Может, она не такая никчёмная, как ей казалось?

Утром ей принесли завтрак. Две пожухлые сливы со следами зарождающейся плесени, сушёная рыба и листья какого-то растения. Пышная рисовая булочка, лежавшая на подносе рядом с неприглядным угощением, выглядела почти как издёвка. Она, хоть и немного подсохшая, казалась самой съедобной из предложенного. Юкия съела всё. Она давно привыкла к скудным трапезам и понимала: будет привередничать – потеряет возможность хоть немного поддерживать в себе силы.

После завтрака её вывели из комнаты. Юкия хотела было возразить: ведь она не надела фурисоде, принесённое накануне госпожой. Её старое истрепавшееся кимоно она носила так долго, что то стало слишком коротким для неё, не говоря уже о том, что ткань выглядела грязной. Однако служанки вели её не в сад. Они спустились в одну из комнат на первом этаже. Юкия с удивлением поняла: её вели мыться. Она даже не знала, что в доме Сойку есть ванная! Однако большая деревянная бадья была наполнена хоть и холодной, но чистой водой. Юкия старалась не дрожать, когда работницы грубыми и бесцеремонными движениями мыли её. Старые тряпки тёрли её кожу яростно, пока та не стала чистой до красноты. Несмотря на это, девушка замёрзла. Ей приходилось сжимать челюсти изо всех сил, чтобы не дрожать совсем уж отчаянно.

Волосы её приводили в порядок с ещё большими усилиями. Девушки вычёсывали их гребнем, жёсткие зубцы которого с болью впивались в кожу головы. Порой, когда они разбирали спутанные пряди, из глаз Юкии лились слёзы. Однако, когда служанки закончили, она с удивлением обнаружила: локоны её всё так же отливают бронзой на свету и спадают ниже пояса. Она пожалела, что не может увидеть своего отражения: в богатом доме её детства были медные зеркала. Здесь же просить о чём-то подобном было попросту глупо.

Сойку предпочитала держать волосы распущенными, даже когда создавала иллюзию человеческого облика, но длинные пряди Юкии служанка собрала на затылке в тугой узел. Да и несколько цветных заколок нашлось: цветы из блестящих шелковых лент и шпилька со звенящими металлическими бусинами. Девушка так отвыкла от этого ощущения чистоты и опрятности, что даже привычная слабость отступила на второй план.

Она осторожно провела по макушке кончиками пальцев. Гладко зачёсанные назад волосы были на ощупь просто замечательными!

Она пообедала здесь же. Суп был приготовлен из какого-то корнеплода, а сушёная рыба, лежавшая поверх плошки, даже показалась вкусной. Только она закончила, девушки принялись одевать её.

Сойку питала странную слабость к красивой человеческой одежде. Юкия знала, что у чудовища в закромах была целая коллекция кимоно, как мужских, так и женских. Как бы странно наряды ни смотрелись в сочетании с её истинным обликом, она продолжала упорно носить их. Сёстры госпожи не утруждали себя подобными формальностями. Они вообще жили как существа более дикие, а люди интересовали их только в качестве добычи. Девушка догадывалась, что дело было в том, что Сойку была самой младшей из них, хотя и не могла сказать наверняка, как именно это влияло на предпочтения госпожи. Та, точно сорока, собирала в своём гнезде всё, что нравится, и совершенно не хотела делиться трофеями. По какой-то причине для Сойку было важно, чтобы гость не догадался о её истинной сущности. Иначе бы она никогда не стала бы дарить Юкии красивый наряд.

Фурисоде и впрямь было таковым. Когда служанки помогли ей надеть его поверх нижнего кимоно, она невольно залюбовалась рисунком цветов на длинных рукавах. Шёлк был слишком лёгок для этого времени года, но переливался дивным блеском дорогой ткани. Пояс оби был тёмно-коричневым и странным образом удачно сочетался с остальным нарядом. Юкия до того отвыкла от такой одежды, что даже страх ненадолго отступил от её сознания. Ей показалось, что всё происходящее – часть дивного сна. Видение о жизни, которая у неё могла бы быть, не повстречайся ей Сойку.

Однако это была реальность, а Юкия всё ещё была пленницей, и от её поведения зависела жизнь ни в чём не повинного человека. Потому страх вернулся, стоило ей выйти на крыльцо.

Она с трудом переставляла ноги, подходя к краю полусгнивших досок. Она могла видеть, какую иллюзию создала Сойку с помощью колдовства. Та полупрозрачным контуром окутывала настоящие вещи, придавая им мнимую новизну и лоск. Юкия не сомневалась: юноша, кем бы он ни был, пребывал в уверенности, что живёт в богатом доме. Может быть, только запах мог выдать истинную сущность Сойку. Однако девушка не была уверена, сможет ли различить обычный человек нотки гнили, перемешанные с ароматом цветов.

Она ступила на землю, чувствуя, как сердце её готово выпрыгнуть из груди. Ей было страшно до тошноты. Всё-таки ей пришлось взглянуть на Сойку.

– Вот и малышка Юкия. Наконец-то! – воскликнула госпожа.

Голос её был игривым и весёлым, таким, какой и впрямь подходил красивой, но чересчур смелой женщине. Сойку нравилось дурачить людей, хотя, как правило, её игры не длились долго.

Юкия взглянула на гостя и замерла.

Это и впрямь был обычный человек. Она не успела рассмотреть его тогда, когда юноша заглядывал в её окно, но сейчас это было и не важно. Не важны были и правильные черты, которые, должно быть, могли показаться привлекательными.

Над левой бровью его было нечто, что девушка не могла толком описать. Это был тонкий, едва заметный шрам. Он делал от природы ровный изгиб брови ломаным, но не это бросалось в глаза. Шрам источал сияние. Ярко-голубое, мерцающее, медленно переходящее то в лазурь, то в золото, то в оттенок лепестков розовых пионов. Живое, подвижное, совершенно необъяснимое. Она была уверена: именно эта метка, источавшая силу, привлекла внимание Сойку. Юкия никогда не видела ничего подобного.

Гость, заметив столь пристальное внимание, смутился и пригладил чёлку, скрывавшую и шрам, и свет, который он источал.

Юкия села на своё место молча. Она с досадой думала, что не стоило так явно показывать своё удивление. Ведь юноша мог и не знать о волшебной метке на собственном лбу. Ещё хуже было бы, если бы он знал, если бы он понял, что Юкия обладает способностью видеть незримое. Девушка не могла сказать наверняка, что сделала бы Сойку, если тот догадался.

Ей нужно было просто перетерпеть. Лучше вообще ничего не говорить, даже не поднимать лишний раз взгляд. Она держала в руках чашку, погружённая в собственную тревогу. Ей очень хотелось вернуться в ненавистную комнату.

Они говорили о чём-то малозначимом. О поэтах, имён которых Юкия не знала, о книге, название которой показалось ей смутно знакомым, но не более. Девушка следила за Сойку из-под опущенных ресниц, стараясь делать это как можно незаметнее, и вздрогнула, когда жгучий, полный раздражения взгляд чудовища встретился с её собственным.

К счастью, Катаси (так звали гостя) достал веер, который, судя по всему, расписал для Сойку. Юкия вздохнула с облегчением, ведь внимание Сойку вновь было обращено не на неё. Однако, когда веер раскрылся, Юкия не смогла сдержать удивлённого возгласа: бабочки на рисунке двигались.

Их крылья едва заметно трепетали, а когда Катаси взмахнул веером, Юкии показалось, что нарисованные создания и вовсе взлетели. Однако это было не так: они всё так же оставались всего лишь картинкой. Это не было похоже на иллюзию, они были слишком живыми!

Теперь Юкия пыталась взглянуть на другие работы художника. Сойку перебирала эскизы быстро и без должного внимания. Что-то подсказывало Юкии, что госпожа не видела ни движения бабочек, ни чего-то необычного в прочих картинках на бумажных листках.

Юкия удивилась всерьёз, когда Сойку сообщила, что якобы Катаси должен расписать ширму для её комнаты. В конце концов, в её комнатушку просто невозможно было бы поставить ширму. Однако девушка подыграла.

Она просматривала эскизы тщательно, но не находила следов жизни ни на одном из них. Все они были неподвижными и плоскими, не похожими на дивных алых бабочек и нежное весеннее цветение, которые украшали веер. Каждый из эскизов был совершенно безжизненным. Кроме одного.

В переплетении сосны, бамбука и сливы была необъяснимая гармония. Юкия с трудом могла понять, где начинается одно растение и заканчивается другое. Кое-где алой краской были отмечены яркие лепестки цветения, ветки были будто бы немного припорошены снегом. К тому же, если присмотреться, Юкия смогла различить колебание листьев, лёгкое движение ветвей сосны, едва заметный трепет цветов сливы. Будто бы их тронуло едва ощутимое дуновение ветра…

– Да что же ты там так долго разглядываешь?

Сойку выхватила из её рук рисунок прежде, чем Юкия смогла хоть как-то отреагировать на её вопрос. Госпожа взглянула на рисунок и усмехнулась.

– Три друга зимы, символизируют стойкость, – произнесла Сойку. – Чем же они лучше прочих?

Девушка поняла: Сойку и впрямь не видит в нём ничего особенного. Может быть, именно это открытие подарило ей достаточно смелости, чтобы ответить.

– В этом рисунке много жизни, – произнесла Юкия тихо, но уверенно.

Кажется, ответ поразил их обоих. Юкия же осознала: то, что она сказала о рисунке, – чистая правда. Это необычное движение было не чем иным, как дыханием жизни, вложенным в плоское изображение создателем.

Кем бы ни был этот Катаси, он точно далеко не простой человек! Девушка вспомнила, как в детстве наставник говорил о силе, которую мастер мог вложить в свои творения. Неужели это была именно она?

– Будь по-твоему! – сказала Сойку.

Она хлопнула в ладоши, будто бы выражая радость от принятого решения, и едва слышно добавила:

– Нахальная девчонка.

Глава 6

Учитель каллиграфии

Катаси

– Что ж, дорогой мой Катаси, – сказала Сойку, поигрывая веером, – это выглядит и впрямь намного лучше, чем я предполагала. Ты отлично справился!

Похвала из уст Сойку была полна снисхождения, но он и сам видел, что, несмотря на все его опасения, изделие выглядело отлично. Он не зря провёл целый день наедине с ширмой, работая над росписью.

Белый шёлк охотно поддавался движениям его кисти, хотя прежде Катаси редко доводилось иметь дело с тканями. Однако оказалось, что дешёвая рисовая бумага не так уж и сильно отличалась от дорогого шёлкового полотна, натянутого на раму ширмы. Разве что испортить намного страшнее. К вечеру он закончил, хотя сама тема рисунка всё ещё казалась ему слишком простой. Он полагал, что и Сойку так считала.

С другой стороны, её ведь выбрала Юкия, которой каждое утро предстоит смотреть на эту ширму после пробуждения.

Интересно, как выглядела та комнатка под крышей? Катаси представил небольшое, но просторное помещение. Вообразил комод, выстеленный изнутри красной бумагой, и саму девушку, расчёсывающую волосы гребнем перед маленьким медным зеркалом. Он с каким-то необъяснимым трепетом думал о том, как тонкие пальчики девушки выбирают заколки, чтобы украсить ими свою причёску. Все юные красавицы любят подобное, разве нет?

– Вы слишком добры ко мне, госпожа, – ответил Катаси почтительно. – Надеюсь, что и Юкия оценит мою работу.

– Юкия? – переспросила Сойку.

На миг Катаси показалось, что женщина не могла вспомнить, при чём здесь её юная племянница. Однако она быстро поняла, о чём идёт речь.

– Ах, это же для её комнаты, – сказала хозяйка, раскрывая веер. – Уверена, здесь не будет никаких возражений.

– И всё-таки мне бы хотелось… – начал Катаси и осёкся.

Он понял, насколько бестактными могли показаться его слова. Что бы ему хотелось? Увидеть радость на лице застенчивой пугливой девушки? Разве он имел право просить о чём-то подобном?

– Ах, художники, – сказала Сойку и улыбнулась.

Она посмотрела на Катаси долгим, совершенно бесстыдным взглядом. Признаться, молодой человек даже уже привык к подобному. Говорили, что самые прекрасные куртизанки Киото[11] тоже так смотрели на мужчин: будто стремясь совершенно бесстрашно заглянуть в их души. Могла ли Сойку быть одной из них? Пожалуй, она достаточно красива и талантлива для этого, но всё-таки это вновь не объясняло, почему эта красавица живёт в этом богатом доме одна в компании воспитанницы и слуг.

– Когда-то я знала одного известного поэта, Катаси, – сказала вдруг Сойку. – Он был влюблён в меня, полагаю. Так он тоже стремился поймать взгляды восхищения всех девиц в округе независимо от их красоты или ума.

Она рассмеялась, хотя слова её не показались Катаси забавными. Он натянуто улыбнулся. В конце концов, он уже понял, что Сойку относится к племяннице с пренебрежением и ревностью. Всякое бывало: даже хорошие люди испытывают чувства, недостойные их.

– Будет тебе Юкия, завтра утром.

Сказав это, Сойку сделала нечто, что заставило Катаси оцепенеть. Она подошла к нему настолько близко, что тепло её дыхания опалило его подбородок. Её близость внезапно отозвалась непрошеным жаром в его теле. Таким, какой не дозволено мужчине испытывать наедине с одинокой женщиной.

– Жаль, что тебе меня одной мало, дорогой мой гость, – почти пропела она. – Пока по крайней мере.

Он не мог пошевелиться, пока женщина не покинула комнату.

Юкия

Юкия не знала, придут ли за ней на следующий день или нет. Возможно, Сойку посчитает, что хватит одного раза, чтобы больше не вызывать подозрений у гостя. Она не могла сказать наверняка, рада она будет или нет, если её оставят в покое в её маленькой, полной пыли комнатке.

В саду госпожи Сойку ей было страшно, но в то же время присутствие живого человека будило в ней чувства, давно позабытые. Они заставляли её надеяться на что-то если не для себя, то хотя бы для него. Надежды её редко сбывались, а потому проще было бы вовсе отказаться от них. Это было бы, может, и трусливо, но не так больно. Ей даже удавалось избегать пустых чаяний последние месяцы, но появление Катаси всё изменило.

– Катаси, – прошептала она, лёжа на футоне.

Голос её показался слишком громким в ночной тишине. Она устыдилась своего порыва, заставившего произнести это имя вслух. Будто бы и впрямь сделала что-то запретное и непристойное. Однако она произнесла вновь:

– Катаси.

Оно всё так же странно переливалось на кончике языка. Точно шёпот ветра в листве сливового дерева. Сердце её билось слишком громко и часто, но вовсе не от страха. Это было что-то ещё, нечто девушке незнакомое. Больше Юкия не осмелилась произнести его имя в эту ночь. Однако оно крутилось на языке и не покидало её мыслей, как навязчивый сон.

Утром служанка принесла ей завтрак. Юкия осмелилась спросить:

– Сегодня?

Она произнесла лишь одно слово, но работница поняла, что имеет в виду пленница. Она спешно мотнула головой и, будто бы испугавшись собственного порыва, юркнула в открытую дверь. Внешность-то, может, у неё и была человеческая, а повадки-то всё равно звериные.

Юкия не могла не признаться себе: её расстроил ответ. Хотя нужно было быть благодарной хотя бы за определённость, которую он ей подарил. Она много думала в то утро. Что за странный свет источал шрам молодого мужчины? Из-за него ли госпожа Сойку так интересовалась путешественником? Юкия знала: всякий раз, когда чудовищные сёстры губили чью-то жизнь, они поглощали не только плоть, но и духовную силу, заложенную в существе. Оттого и Юкия была их пленницей так долго. Волшебные кости почти шесть лет назад определили время, когда её дар разовьётся и достигнет пика. Может быть, и о Катаси они поведали нечто подобное?

Тот день мог пройти совершенно так же, как и множество дней до этого. Однако что-то необратимо изменилось внутри самой Юкии. Она не могла усидеть на месте. Неподвижность, которая казалась ей спасительной прежде, теперь вызывала отторжение. Она ходила взад-вперёд по комнатушке, металась в ней, точно зверь в слишком маленькой для него клетке. Воздух был невыносимо затхлым. Она становилась вплотную к решёточке маленького окошка – ненадолго ей становилось легче. Однако солнечные лучи не достигали её лица даже в полдень: в тот день было пасмурно. Ей хотелось наружу. Так отчаянно! Она давно не ощущала такого острого, жгучего желания выбраться из этой крохотной комнаты, просто выйти из неё и никогда больше не входить.

«Светлая Аматерасу, – произнесла она про себя, – как же я не хочу больше быть здесь!»

Обед и ужин прошли так же, как и прежде. На попытку заговорить служанка больше не реагировала. Ночью Юкия легла головой к окну, вопреки обыкновению. Она не могла видеть звёзды, но знала, что они где-то там, мерцают и искрятся. В детстве по ночам она нередко просыпалась и смотрела на них, пока нянюшка и сестрица Мико не заглядывали проверить: как там их непоседливое дитя. Юкия не знала, как относятся к детям в обычных семьях, но те, кто был её воспитателями и слугами, любили её. Как бы ей хотелось узнать, пережили ли они тот страшный пожар! Она навлекла на близких людей такую беду…

Она спала крепко в эту ночь. Ей ничего не снилось.

Утром служанка принесла ей завтрак. Юкия села за трапезу, ни на что не надеясь и ничего не спрашивая. Однако вдруг работница произнесла:

– Девочка должна спуститься вниз, как поест, я подожду.

Юкия даже не сразу поняла, что это её назвали «девочка». Прежде служанки Сойку не называли её вообще никак. Возможно, сейчас тонкий голос работницы произнёс больше слов, чем Юкия слышала от неё за все эти годы. Она быстро закончила, почти не чувствуя вкуса еды. Её заставляло торопиться нетерпение, которого она сама от себя не ожидала.

Её волосы вновь собрали в аккуратную причёску, да и к тому же в этот раз служанка подрезала ей чёлку острыми железными ножницами. На наряде её не было цветов, только широкие вертикальные полоски цвета мандариновой кожуры. Эта ткань была жестче и не выглядела настолько новой, как та, из которой был сделан её наряд два дня назад. Юкия совершенно не представляла, что её ждёт. Она могла лишь предположить, что Сойку решила продолжить игру. Видимо, хозяйка сочла приемлемым то, как девушка подыгрывала ей прежде.

Когда в волосы её был вставлен гладкий лаковый гребень, выглядевший старинным и удивительно изящным в своей лаконичности, девушку повели по коридорам дома. Белые носочки на ногах Юкии стали серыми уже через несколько шагов: пыль здесь лежала всюду. Сойку любила красивые вещи, но в равной степени ей нравились запустение и затхлость. Юкия не могла понять, как в ней сочетаются две настолько разные черты.

– Вот и ты, дорогая моя племянница, – раздалось прежде, чем Юкия успела переступить порог.

Комната, в которую она попала, была на удивление чистой. Здесь, в отличие от остального дома, по всей видимости, убирались совсем недавно. Обстановка комнаты не отличалась роскошью. На полу лежало несколько старых циновок, в углу неубранным лежал футон, застеленный грязноватым стёганым одеялом. Маленький стол для каллиграфии стоял подле него, а в другом углу красовался до нелепости неуместный здесь сундук, выполненный, должно быть, голландцами.

– Твоя новая комната готова, малышка Юкия, ты ведь уже стала слишком взрослой, чтобы прятаться от всех под крышей!

Девушка поспешно поклонилась Сойку. Она видела, что гость, ради которого затевался весь этот спектакль, внимательно смотрит на неё. Пусть госпожа выставляет её полоумной необразованной родственницей! Её это ничуть не задевало, если оставался шанс, что Катаси уйдёт из этого дома живым. Если нужно подыграть Сойку – она подыграет.

– Благодарю вас за хлопоты, – произнесла Юкия, не поднимая головы. И, замявшись на пару секунд, всё же добавила: – Тётушка!

– Ну надо же, о манерах вспомнила! Дорогой мой Катаси, твоё присутствие в доме влияет на мою племянницу как нельзя лучше.

Юкия выпрямилась, продолжая изучать комнату. Напротив двери стояла ширма, укрытая старой тряпкой.

– Подойди ближе и взгляни на работу нашего гостя, – сказала Сойку.

В тот же миг служанка потянула ветхий покров. Старая ткань послушно сползла на пол, открывая вид на ширму. Некогда простая затянутая шёлком рама теперь превратилась в нечто действительно прекрасное. Юкия смотрела на переплетающиеся ветви и стебли и не могла поверить глазам. Пусть она и знала уже о том, что некоторые работы художника обладают чудесными свойствами, реагировать спокойно у неё не получалось.

Бамбук, сосна и цветущая слива были точно живыми. Так же как и на эскизе, ветви и стебли едва заметно трепетали, тронутые несуществующим ветром. Юкия могла поклясться: розовые бутоны на узловатых сливовых ветках уже завтра начнут распускаться.

– Я хотел бы узнать, – сказал вдруг Катаси, – нравится ли вам моя работа?

Юкия посмотрела на него с недоумением. Разве могло нечто столь удивительное не понравиться?

Она хотела сказать это вслух, но, случайно встретившись с пытливым взглядом художника, внезапно смутилась. Боясь, что голос подведёт её, она только кивнула.

– Вот и славно, – сказала Сойку.

– На этом моя работа закончена, и я могу отправляться в путь, – внезапно сказал Катаси.

И Сойку, и Юкия, и безмолвная служанка разом посмотрели на гостя. Сердце Юкии забилось часто-часто. Как было бы хорошо, если бы он и впрямь уехал!

– Нет, – вдруг сказала Сойку, – я не готова отпустить тебя.

– Но и держать меня подле себя, госпожа, вам ни к чему больше, – ответил Катаси.

Особое зрение Юкии позволило ей увидеть, как забегали зрачки множества глаз хозяйки. Она волновалась и искала решение. Девушке в голову пришла страшная мысль: если Сойку не найдёт повода, который заставит остаться Катаси здесь добровольно, она просто убьёт его прямо здесь, на глазах Юкии.

Помимо собственного желания девушка живо представила, как кровь брызнет из пронзённой насквозь грудины гостя. Как её безобразные пятна расползутся на шёлке волшебной ширмы; как воздух наполнится запахом железа и желчи.

Юкию затошнило. Она покачнулась, но сумела удержаться на ногах. Шорох её носочка по старой половице привлёк внимание Сойку и, к счастью, подсказал ей решение.

– Мне нужен учитель для Юкии, – почти закричала женщина.

Катаси с недоумением посмотрел на госпожу, Юкия с тем же изумлением смотрела на них обоих. Поняв, что художник не спешит ей возражать, женщина продолжила куда спокойнее:

– Юкия давно не упражнялась в каллиграфии, – сказала она. – Мне не хватает терпения для преподавания, дорогой мой гость, а ей нужно учиться достойно себя вести в обществе. Здесь, в глуши, у неё не так много возможностей для этого: настоящая беда для наставницы!

Она подошла к Катаси ближе. Юкия увидела, как ладони его сжались в кулаки. Не от злости, от волнения.

– Ты мог бы перезимовать у нас, раз уж так сложилось, – сказала Сойку тоном медовым и вкрадчивым. – Остаться здесь со мной до весны… Ради Юкии, конечно. Да и зимы в горах приходят внезапно. Если снегопад застанет тебя в пути? Такого и врагу не пожелаешь, поверь мне.

Девушка увидела, как с губ Сойку льётся дурман. Облачко розоватого тумана, источающего аромат цветов и гниения. Она отравляла молодого человека и завораживала, стремясь если не подавить его волю, то склонить к верному решению.

Сойку была не властна заставить кого-то сделать то, что ей нужно. Однако она могла запутать человека настолько, что тому было трудно противиться ей. Её яд был смертелен, если попадал в кровь, губителен, если вдохнуть его полной грудью. Однако он был сладок и вызывал тягу настолько неутолимую, что многие просто не хотели сопротивляться. Сейчас она использовала совсем немного дурмана, чтобы не навредить Катаси слишком сильно, но сделать себя привлекательнее в его глазах. У неё, похоже, получалось.

Катаси колебался недолго. Возможно, он был бы способен сопротивляться, если бы осознавал опасность. Юкия не представляла, как можно было бы предупредить его, не навлекая ещё большую беду. Он посмотрел на неё. Юкия встретила его взгляд, хотя очень хотела отвернуться. Она надеялась, что он сумеет прочитать мольбу в её глазах.

«Не верь ей, не соглашайся!» – шептала она про себя.

На лице его отчего-то проступила жалость. Внутри всё заледенело, когда он сказал:

– Хорошо, я останусь. Только до весны.

Глава 7

Я говорю только правду

Юкия

Они говорили что-то ещё, но Юкия плохо слышала. В голове её царил необъяснимо тяжёлый гул. Ей казалось, что случилось нечто непоправимое, и девушка совершенно не понимала, как это исправить. Позже, когда она останется одна среди ночных теней, она поймёт: странно, что у неё вообще остались силы на надежду. К тому же ей было сложно понять, что ошеломило её больше. Было ли это внезапное решение художника, поддавшегося колдовскому дурману чудовища, или всё же выражение искренней жалости на его лице, когда он смотрел на неё?

Катаси ушёл с поклоном в свою комнату. Когда створка двери с тихим шорохом закрылась за его спиной, Юкия тоже развернулась к выходу, полагая, что ей следует вернуться в свою.

– Куда это ты собралась? – спросила Сойку, доставая из-за пояса оби тонкую курительную трубку.

Юкия встала как вкопанная, а желудок рухнул куда-то вниз.

– Что же ты не отвечаешь? Язык проглотила?

В комнате будто бы стало темнее, а воздух наполнился сырой затхлостью. Краешком сознания, которым ещё не завладел страх, Юкия поняла, что чары иллюзии ослабевают: Сойку старательно поддерживала их для Катаси, но не для девушки, которая и так могла видеть сквозь них.

Юкия медленно развернулась. Комната, как ни странно, осталась почти такой же, просто в ней больше не было тепла, а воздух приобрёл привкус затхлости. Прекрасная шёлковая ширма выглядела здесь как что-то инородное.

– Я думала, что могу вернуться в свою комнату.

Сойку усмехнулась, она медленно раскурила трубку, прекрасно понимая, что девушка напугана и не посмеет и шелохнуться, пока она не ответит.

– Это и есть твоя комната, – сказала хозяйка.

Алые губы её сложились в улыбку, а все восемь пар глаз на миг зажмурились от удовольствия. Юкия не хотела смотреть на неё и в то же время не смела отвести взгляд.

– Ты вновь молчишь, – сказала Сойку. – Твоим воспитанием и впрямь занимались прискорбно мало.

– Я не понимаю, – произнесла Юкия несмело.

– Куда уж тебе понять, – сказала Сойку.

Она присела на сундук, расправив складки кимоно, которые почти не скрыли безобразные ноги.

– Присядь.

Юкия села напротив неё прямо на циновку. Голос Сойку хоть и звучал ласково, но девушка понимала: она не потерпит промедления. Несколько мгновений хозяйка разглядывала её пристально.

– Ты выросла красавицей, – сказала она.

Юкия ожидала чего угодно, но не этого. Отчего-то похвала Сойку напугала её ещё больше.

– Знаешь, я ведь тоже была красавицей в восемнадцать лет, – продолжила она, выпустив изо рта струйку тягучего дыма. – Многие ценили мою красоту. Может, ты и не поверишь, девочка, но когда-то я была человеком. Девушкой, на тебя очень похожей.

Юкия совершенно не понимала, отчего вдруг Сойку пустилась в эти откровения. Если честно, девушка никогда не задумывалась, откуда на свете взялось чудовище, державшее её в заточении. Тем более она не думала, что когда-нибудь услышит, что хозяйка полуразрушенной усадьбы не была рождена такой, какой знает её Юкия.

Сойку же продолжала. Казалось, её не волнует внимание собеседницы. Она неторопливо выпускала колечки дыма, прикладываясь то и дело к трубке. Сладковатый, почти приятный запах заполнил комнату. Теперь в ней и вовсе стало трудно дышать. Госпожа же выглядела так, будто бы рассказывала свою историю себе самой.

– Да, я была хороша собой, прекрасно пела, а танцевала так, что мужчины замирали, глядя на меня… Мне было семь, когда родители продали меня в дом удовольствий. Я не винила их: не долг ли это дочери позаботиться о родителях, которые дали ей жизнь? Да и какая бы ждала меня судьба в деревне, где всё зависело лишь от того, уродился ли рис или нет?

Киото знал моё имя, а Симабара[12] был полон жизни. Ремесло юдзё[13] давалось мне просто. Здесь главное было быть красавицей, прямо как ты, малышка Юкия. Я быстро научилась улыбаться, когда мне этого не хотелось, смеяться, когда мне было вовсе не радостно, и доставлять наслаждение тем, кто был мне противен. Мне всегда было чем утешиться, ведь мужчины часто неприлично щедры, если думают, что ты от них без ума. Красивые ткани, заколки и ароматное масло, которое я любила втирать в кожу рук… Я до сих пор помню его запах! Мой портрет заказывали у местного мастера не реже чем раз в месяц. Так было до тех пор, пока мой контракт не выкупил местный феодал, из-за которого я и умерла. Он убил меня в порыве гнева, а тело велел сбросить в старый колодец. Знаешь, что было потом, Юкия?

Девушка вздрогнула, услышав своё имя. Она догадывалась, к чему ведёт рассказ Сойку, но не произнесла свою догадку вслух. Это было и не нужно: хозяйка озвучила её сама, склонившись к девушке так близко, что смрадное дыхание вновь опалило её лицо.

– Я убила его. Вернулась и убила. Только вот легче не стало… Однако это ещё не всё.

Сойку встала со своего места. Она обошла неподвижную Юкию и направилась к двери. Девушка поняла, что рассказ её вовсе не закончен. Он оборвался. Да только Сойку не собиралась больше говорить о своём прошлом.

– Эта комната действительно твоя, Юкия, – сказала она прежде, чем уйти. – Может, я и чудовище, но тебе никогда не лгала. Какой в этом смысл?

Катаси

Катаси пожалел о том, что согласился остаться в доме Сойку, почти сразу, как створка двери в комнату закрылась за ним. Если честно, он до конца не понимал, почему именно позволил себя уговорить. То ли это смущающее поведение хозяйки так повлияло на него, то ли слишком мягкий и заботливый характер сыграл с ним злую шутку… Положа руку на сердце, он признался себе: мольба в глазах Юкии стала последней каплей. Отчего-то он был уверен: девушка отчаянно нуждается в помощи. Одиночество ли было виной её печали или старая незаживающая рана после трагических событий прошлого? Может, источником её отчаяния была ревнивая и требовательная наставница? Катаси не знал точно, но был уверен: он хочет помочь девушке. Он хочет увидеть, как она улыбается.

В чём была причина этого странного, такого сильного желания, Катаси не понимал. Вернее, не желал понимать, даже несмотря на то что имя того чувства, что пустило корни в его душе, напрашивалось на ум само. Он читал об этом в книгах и в стихах знаменитых поэтов, он видел подобное в пьесах и слышал в песнях деревенских прачек ещё в детстве… Он видел это чувство в глазах старшей сестры, когда она говорила о своём женихе. Он видел это в глазах своего отца, когда тот смотрел на мать.

Любовь? Но разве могла она возникнуть так стремительно, так внезапно занять его мысли? Может, он просто путает желание помочь с чем-то более значимым? Крик о помощи в прекрасных глазах Юкии (а они и впрямь были прекрасными) так свёл его с ума, что он позабыл о благоразумии?

Катаси не приходилось быть наставником. Однако ему доводилось быть учеником. Потому накануне первого урока с Юкией он прокручивал в голове воспоминания о собственных уроках, пройденных прежде. Он уснул, вопреки всему, быстро: усталость брала своё. Всё-таки он не до конца восстановился после падения, хоть и пытался всячески доказать обратное.

Минули ночь и полное сомнений утро. Вот уже наступило время занятий, назначенное сразу после полудня. Когда служанка пришла за ним, Катаси уже был готов. С отцовской кистью в руке и полный решимости, он вошёл в комнату Юкии, но оробел, стоило лишь взглянуть на девушку.

Та учтиво поклонилась и, не говоря ни слова, села на циновку у столика для каллиграфии. Здесь были ученическая бумага, как и обещала накануне ему Сойку, чернила и кисти.

Он старался не смотреть на ученицу лишний раз, лишь изучал принадлежности для письма, что были перед ним. Когда створка сёдзи за его спиной закрылась, он осознал, что остался с девушкой наедине. Паника охватила его, стоило лишь сделать это открытие.

Неслыханное дело: разве пристало незамужнюю девицу оставлять наедине с мужчиной, пусть даже это её учитель? Он в очередной раз убедился, что в доме госпожи Сойку очень странное отношение к правилам приличия.

Молчание затягивалось. Катаси понял, что голос может его подвести. Он откашлялся. Девушка несмело посмотрела на него.

– Как я могу обращаться к тебе во время наших уроков? – спросил он, поняв, что не знает её фамилии.

– По имени, – ответила девушка так тихо, что художник засомневался, что ему и впрямь не почудилось.

– Ладно, тогда ты тоже можешь звать меня Катаси, – ответил он.

Они помолчали. Неловкость в воздухе была густой, словно патока.

– Давай начнём, – сказал Катаси с наигранной бодростью. – Скажи, ты ведь училась письму прежде?

Девушка кивнула.

– Когда? – уточнил он.

– Шесть лет назад.

Катаси опешил.

– Ладно, – сказал он, переведя дух. – Давай посмотрим на то, что ты умеешь. Начнём с простого.

Катаси попросил девушку начертать любое слово по своему выбору. Юкия принялась за работу. Обмакнув кисть в уже растёртые чернила, она занесла её кончик над бумагой и замерла на мгновение, прежде чем тот коснулся её пока что чистой поверхности.

Он отметил, что держит кисть она правильно, а ещё то, что запястье её, выглядывавшее теперь из рукава кимоно, было тонким и нежным.

Она принялась делать штрихи. Получалось у неё плохо. Девушка неверно дышала и слишком старалась, а рука её вела кисть неуверенно и дрожала. Практики ей явно не хватало. Неужели все шесть лет она ни разу не занималась письмом? Такого быть просто не могло! Катаси дождался, пока она закончит. На бумаге появилась надпись «Зима», выполненная будто бы детской рукой.

– Зима? Почему ты написала именно это слово?

Взгляд девушки на мгновение метнулся к ширме. Однако она смутилась слишком сильно, чтобы ответить на, казалось бы, простой вопрос.

Катаси подошёл к ней ближе, сел рядом. Он достал свою кисть и написал аккуратным столбиком: «Три друга зимы».

– Сможешь повторить?

Юкия кивнула и взялась за кисть.

Её рука дрожала ещё больше, чем прежде. Неаккуратная клякса расползлась по бумаге из-за неловкого движения, и с губ её слетел тихий стон. Вопреки логике, по спине Катаси побежали мурашки.

Отогнав непрошеные мысли, он накрыл руку Юкии своей, как когда-то делал его отец. Девушка неуловимо вздрогнула, но руки не убрала. Он направлял её почти безвольную кисть, девушка затаила дыхание.

– Тебе нужно дышать, иначе штрихи будут неровными, – сказал Катаси. – В этом весь секрет. Вдохни, когда набираешь чернила на кисть, выдыхай, пока ведёшь её по бумаге.

Он так и не отпустил руку девушки, но теперь лишь поддерживал её. Она дышала и выглядела удивительно сосредоточенной. Вторая попытка вышла не в пример лучше.

Катаси заговорил. Он рассказывал о значении трёх друзей зимы, даже не догадываясь, насколько важным был для девушки рассказ о растениях, которые не теряют силу духа даже в самые лютые холода. Катаси не ждал от неё многословности. Он радовался уже и тому, что она внимательно слушала его. Любопытство в её глазах очаровывало. В какой-то момент ему даже показалось, что оно потеснило страх и робость…

В конце занятия девушка вывела надпись «Три друга зимы» уже самостоятельно. Рука её всё ещё дрожала, штрихам недоставало уверенности, но это было уже что-то!

– Думаю, на сегодня достаточно, – сказал Катаси, заметив, что ученица сильно устала, хоть и продолжает старательно выводить штрихи. – Ты молодец, Юкия!

Девушка посмотрела на него, и губы её тронула едва заметная улыбка.

– Спасибо, – сказала она, – спасибо, учитель Катаси.

Слова её звучали искренне.

Дни медленно потекли в усадьбе госпожи. Они стали похожи один на другой, и, положа руку на сердце, опасения Катаси оказались напрасными. Юкия была так же тиха, и порой ему казалось, что она хочет что-то сказать ему, но не решается. Было ли это связано с госпожой Сойку? Касалось ли это чего-то, что было важно для самой девушки и ему было неведомо? Новоиспечённому учителю оставалось лишь гадать. Девушка же старательно осваивала то, чему он её учил. Он даже позволил себе надеяться, что она с таким же трепетным нетерпением ждёт их уроков, как он сам.

Время от времени он ловил на себе странные взгляды Юкии. Это происходило в те мгновения, когда девушке казалось, что он на неё не смотрит. Однако тренированный взгляд художника замечал и это. Он много думал о Юкии, о госпоже Сойку, о положении воспитанницы в доме тётушки. Катаси чувствовал, что усадьба в горах хранит невероятно много тайн. Однако он и не подозревал, насколько они ужасны.

Осень захватила горы окончательно, заставив вспыхнуть кроны деревьев и позолотив траву. Катаси всё чаще выходил во двор, чтобы писать наброски: ветви, тяжёлые от слив и мелких, почти одичавших яблок, цветы космеи, розовые и белые, ветви низкорослых клёнов. Листья последних покраснели первыми и напоминали Катаси то мелких птичек, то бабочек, то падающие звёзды. И то и другое по какой-то причине веселило хозяйку, да он и не возражал. Сойку всегда стремилась составить ему компанию. Их разговоры давались ему легко, но ему казалось, что женщину он не узнал совсем. Она была загадочной, наигранно радушной и нарочито внимательной к нему, как и при первой встрече.

В то же время каждый миг с нею наедине притуплял его тревогу, а аромат пионов и багульника становился приятнее. Вскоре он и вовсе позабыл, что тот казался ему прежде приторным и удушающим.

Ему нравилось, как улыбается Сойку. Её лицо, всегда немного надменное, делалось особенно привлекательным, похожим на лики самых восхитительных дев, каких славили знаменитые поэты. Катаси и сам писал порой строки, полные изящества, в её честь, а Сойку слушала их с одобрением.

Однако всё чаще молодой человек ловил себя на том, что госпожа Сойку далеко не так весела в его присутствии, как прежде. Странная задумчивость порой овладевала ею. Тогда она замирала, точно изваяние, и, честное слово, на какие-то мгновения, короткие и неуловимые, художнику мерещилось, что весь облик её подёргивался зыбкой рябью. Точно отражение на поверхности воды, прозрачное и обманчивое. Однако стоило лишь моргнуть – наваждение проходило.

В конце концов Катаси пришёл к выводу, что хозяйке просто наскучило его общество. Потому она могла, к примеру, ни с того ни с сего уйти посреди трапезы, сославшись на плохое самочувствие, или потерять нить разговора. Что касается её облика, так то было лишь воображение художника, не в меру бурное благодаря творческому ремеслу. Так объяснял себе происходящее он.

Впрочем, странностей в поведении женщины не становилось меньше. Однажды, к примеру, он заметил паутину в её саду. Заметила её и она, так же как и большого паука, свившего её среди низких ветвей. Катаси знал, что женщины часто опасаются пауков и тварей, им подобных, однако первые мгновения Сойку просто смотрела на него молча, почти не моргая. Потом она закричала. Случилось это в тот миг, когда из кустов вылетела сорока, блеснув оперением.

Госпожа кричала так неистово и страшно, что Катаси даже не сразу понял, что произошло.

– Чудовище! – вопила хозяйка, прикрывая лицо руками.

Молодой человек закрыл женщину собой скорее по наитию, чем осознав опасность. Он развернулся и увидел, что паука уже нет, как и паутины. Сорока же улетает прочь, унося с собой свежую добычу.

– Успокойтесь, всё позади, этой твари здесь больше нет, – говорил Катаси плачущей женщине.

Он так и не понял, что причиной её ужаса был вовсе не паук, а ловкий пернатый охотник, им отобедавший.

Глава 8

Прошлое и настоящее

Катаси

То, что в доме появились гости, Катаси узнал неожиданно. Он вышел как-то вечером в сад, чтобы по сложившейся уже привычке прогуляться в компании госпожи Сойку. В этот день, когда босые его ноги ступали по деревянным доскам пола в коридоре, он думал о том, что намеревается поговорить с хозяйкой. Ему казалось, что Юкия будто бы не учится каллиграфии под его руководством, а вспоминает давно забытое. Ему было интересно узнать: кто учил её до него. Он уже пытался спросить девушку об этом, но та, и без того немногословная, замолкала после этого окончательно. Она лишь послушно выводила нужные штрихи, не осмеливаясь поднять взгляд на своего учителя. Её отстранённость удивительным образом расстраивала Катаси.

О своём намерении художник позабыл сразу же, как вышел на крыльцо. Под ветвями слив, уже начавшими терять первые листья, Сойку сидела не одна. Две женщины, одетые в заморские шелка, расположились подле неё. Когда Катаси ступил на землю, взгляды всех трёх обратились к нему. Губы Сойку расплылись в кокетливой улыбке.

– Вот и дорогой мой гость. Катаси, мои сёстры ждут знакомства с тобой!

Реплика Сойку была чересчур торжественной, оттого показалась ему неестественной. Впрочем, не так часто он прежде общался с дамами богатыми и образованными, может, ему всё кажется из-за недостатка опыта?

Он склонился в поклоне перед сёстрами Сойку, стараясь ничем не выдать внезапно охватившей его тревоги.

Слабость накатила на него. Сердце принялось стучать за ушами громко и отчётливо. Его стук заглушил все прочие звуки. Он звучал в его голове как нечто инородное, даже враждебное. Смятение его усилилось. Он пошатнулся.

– Ах, Катаси! – воскликнула Сойку.

В тот же миг женщина поддержала его под локоть. Для женщины слишком уверенная и сильная рука не дала ему упасть. Катаси не удивился, когда лицо его опалил аромат цветов. Всё происходящее показалось ему неправильным, лживым и наигранным. Шрам над бровью кольнуло, точно туда угодила острая льдинка. В тот же миг он понял ясно: так и было задумано. Сойку откуда-то знала, что ему станет плохо, знала она и о том, что, тронутый её заботой, он побоится говорить с ней о чём-то неприятном. Например, о племяннице или о скором своём отъезде…

– Дорогой мой гость, ты всё ещё нездоров. Я прикажу принести чай из дикой сливы: он приятно увлажняет губы и придаёт сил, а толчёные финики, которые я в него добавляю, очень питательны.

Женщина усадила Катаси подле себя непозволительно близко. Он хотел было отодвинуться или возразить, но не сумел.

Ладонь её легла на его щёку, а глаза её оказались слишком близко от его собственных. На мгновение молодому человку вспомнился театр. Короткая пьеса, где женщина горевала над болезнью мужа, тонким голосом оплакивая их ужасную судьбу. Аромат цветов стал нестерпимым. Пионы, багульник, яблоки, тронутые грибком и плесенью… Или это прелый запах осеннего сада смешался с дыханием госпожи? Катаси вдруг заметил, что сегодня губы её не ярко-алые. Такие же идеально пухлые и притягательные, они напоминали теперь цветом скорее плоды каштанов с толикой нежности лепестка хризантемы. Разве имел он право усомниться в искренности их обладательницы? Катаси устыдился своих мыслей.

– Ты должен беречь себя, Катаси, – говорила она. – Если не ради себя, то хотя бы ради моего покоя. Не хочешь же ты, чтобы бедная Сойку плакала ночами из-за того, что не уберегла тебя?

Одна из женщин усмехнулась, заслужив сердитый взгляд Сойку. Она опустила руку. На мгновение она замерла в нерешительности, но всё-таки отодвинулась.

– Твой художник и впрямь весьма хорош собой, сестрица, – сказала та, что посчитала произошедшее смешным.

– Асура! – воскликнула Сойку.

Возмущение её и впрямь было неподдельным. Сам Катаси тоже непременно посчитал бы такое заявление возмутительным. Однако тело его стало тяжёлым и сонным. Потому он и сумел только улыбнуться да сказать:

– Я буду считать это похвалой, прекрасная госпожа.

Он произнёс эти слова, вспомнив, как несколько недель назад Сойку сказала ему, что женщины её круга будут ждать комплиментов. Пусть слова его и не были изящными, а смысл их был до ужаса прямолинеен, Катаси посчитал, что сказать их куда лучше, чем молчать.

– Да он ещё и воспитан как следует! – воскликнула женщина, ударив сложенным веером о колено.

Её манеры были по-мужски грубыми, но, чего уж лукавить, она и впрямь была красива. Не настолько, как Сойку, и тем более не так, как нежная и невинная Юкия. Однако художник видел их родство.

Вторая гостья была молчалива и сдержанна. Катаси несмело взглянул на неё и невольно присмотрелся: а дышит ли она?

– Мои старшие сёстры редко навещают меня, дорогой мой, – проворковала Сойку голосом медовым и мягким. – Однако я с каждым днём люблю их всё больше. Асура живёт на западе, у подножия горы. Кику – на востоке, недалеко от горной реки.

Молчаливая Кику кивнула, когда услышала своё имя. Лицо её также оставалось бесстрастным.

Служанка принесла чай. Руки девушки заметно дрожали, когда она ставила поднос на лаковый столик. Катаси заметил, каким взглядом проводила её Асура. Заметил, но не смог истолковать его: этот голод в глазах, внимательная алчность недостойны были женщины.

– Позовите сюда Юкию, – велела Сойку.

Девушка почти подпрыгнула на месте прежде, чем сорваться выполнять просьбу. Похоже, хоть какая-то возможность уйти из сада была для неё желанной…

Разговор потёк совершенно обычный. Сойку просила Катаси рассказать сёстрам о постановках, которые он видел в Эдо, об актёрах и поэтах, о которых слышал, о том, что нынче в моде. Он рассказывал и подмечал, что сестёр Сойку совершенно не заинтересовало упоминание становившейся модной ткани в полоску, из которой многие делали повседневные наряды. Зато те заметно оживились, когда он упомянул летние сладости. Идея есть лёд, поливая его сиропом и мёдом, показалась им забавной.

Молодой человек подумал: как странно, что эти женщины не слышали ни о чём подобном прежде. Могло ли быть так, что они, подобно Сойку, тоже живут затворницами в своих домах? Тогда как же они добрались до сестры? Кто стерёг их, красавиц, облачённых в китайский шёлк? В волосах женщин мерцали серебряные заколки, а одежды были искусно вышиты.

Катаси читал стихи, когда стремительно изменившееся выражение лица Кику заставило его запнуться. Он забыл окончание фразы, наблюдая, как губы женщины расплываются в улыбке, ей совершенно не подходившей. Если Сойку вела себя неподобающе и откровенно, а манеры Асуры были грубы, то здесь же было совсем другое. Губы её разъехались в улыбке широкой, почти уродливой. Зубы её, чернённые железным порошком, показались Катаси острыми, хотя мгновением позже он уже не увидел в них ничего необычного. По спине побежали мурашки. Он вспомнил: стоило лишь увидеть Кику, он засомневался, жива ли она вообще.

– Юкия! – воскликнула Асура. – Дорогая племянница!

Девушка замерла, так и не надев на ногу второй гэта. Она только сейчас поняла, что в саду её ждёт не одна тётушка.

Катаси мог поклясться: Юкия была в ужасе.

Юкия

Сёстры Сойку были такими же чудовищами, как и она сама. Юкия знала, что эти трое не были кровной роднёй, их родство было другого рода. Схожая сущность, ненасытная и мстительная, делала их ближе друг другу.

Сойку, хотя и младшая из сестёр, была куда более искусна в притворстве. Теперь, когда госпожа сама рассказала девушке немного о собственном прошлом, Юкия догадывалась: Сойку просто лучше помнила, каково это – быть человеком. Значит, и морочить голову путникам ей было не в пример проще. Средняя, Асура, не могла играть эту роль долго, а Кику, самая старшая, и вовсе не умела притворяться полной жизни женщиной…

Появление гостей в доме не было для Юкии неожиданностью. Ей, способной видеть незримое, становилось тяжелее дышать всякий раз, когда Сойку приглашала своих сестёр «поиграть». От мысли, какие именно развлечения предпочитали демоницы, Юкию передёрнуло.

Девушка выходила из своей комнаты, как ей казалось, готовая к тяжёлому испытанию. Однако стоило ей лишь уловить на себе взгляд Кику, взор, полный ликования и голода, она больше не могла пошевелиться.

– Кику, не смущай Юкию, – сказала Сойку тоном жеманным, а оттого показавшимся девушке особенно противным. – Наш гость подумает, что мы плохо о ней заботимся.

– Дорогая племянница, подойди же, дай посмотреть, какой красавицей ты стала, – вмешалась Асура.

Они решили поиграть в семью. Юкию затошнило. Она с трудом преодолела сковавший ей страх, надевая гэта[14]. Ей даже не хотелось убегать. Ей хотелось лечь и умереть прямо на этом месте.

– Добро пожаловать, тётушка, – дважды повторила Юкия, старательно изображая вежливый поклон.

Служанка за её спиной издала взволнованный писк.

«Молчи, – молила она её мысленно, – как бы страшно тебе ни было! Ради твоего же блага!»

Она знала, что работницы Сойку ужасно боялись её сестёр. Куда больше, чем она сама. Если быть честной, Юкия прекрасно знала причину этого страха. Знала, что почти всякий раз, как Кику появлялась в доме Сойку, кто-то из них исчезал. Несмотря на то что Сойку заключила договор с ними, обещавший защиту и девушкам, и их родне, старшая из чудовищ умудрялась обойти его. «Это просто», – говорила она как-то Сойку, когда Юкия была ещё маленькой.

Улыбалась она тогда совершенно так же, как в тот миг, когда Юкия вышла из дома.

– Как твои уроки каллиграфии? – спросила Кику, будто бы и впрямь была заботливой тётушкой.

Юкии было тошно из-за необходимости поддерживать обман, но она ответила:

– Катаси – хороший учитель.

– Ещё бы! Тебе достался в учителя такой прекрасный поэт и художник! Мы все знаем: его ждёт особенная судьба.

Кику рассмеялась, Юкии стало страшно. Только она не успела обдумать причину своего страха.

– Мы слышали, ты сильно преуспела в пении, – сказала Асура, и в голосе её сквозило ехидство. – Спой же для нас, девочка.

Юкия почувствовала, как сердце подпрыгнуло куда-то в горло и перевернулось. Петь? Сейчас? Когда душа её так неспокойна? Она была уверена: голос её подведёт.

– Ты слышала, что хочет моя дорогая сестра, – сказала Сойку.

Тон её не оставлял места сомнению: если Юкия не споёт, то будет наказана. Сойку же выдумывала для неё наказания с удовольствием.

Девушка закрыла глаза. Пока так сильно бьётся сердце – ничего не выйдет. Однако, может, ей удастся укротить страх? Она постаралась вспомнить детство так ярко, будто не было этих лет, разделявших её и залитую светом лужайку, где она любила играть в мяч. Она вспомнила мягкие и тёплые руки нянюшки и гладкие бока духа чашки, доверчиво усевшейся на её ладони. Она вызвала эти картинки в своём сердце, и удивительно, но внутри будто бы сверкнул солнечный луч. Там, где была пустота, засияло солнце. Она улыбнулась и запела.

Это была колыбельная, единственная песня, которую она помнила ещё от приёмной матери. Нежная и тихая мелодия рассказывала о том, как морской змей полюбил рыбачку и, обратившись в прекрасного юношу, посватался к ней. Они жили в согласии долгие годы, но однажды девушка отыскала его змеиную шкуру и попыталась её сжечь. Гнев охватил её мужа, и, обратившись зверем, он исчез из её дома. С тех пор девушка ходит по берегу моря, пытаясь отыскать любимого.

В детстве Юкии казалась эта история странной: если девушка продолжала любить змея даже после того, как узнала, кто он, зачем ему было уходить? Не проще ли было рассказать всё сразу?

– Достаточно, – прервала её Сойку.

Юкия открыла глаза и часто заморгала. Она и впрямь сумела позабыть, где находится. Те недолгие минуты, что длилась песня, были замечательными. Девушка обвела мутным взглядом слушателей. Когда глаза её нашли Катаси, она оцепенела. Дело было не в том, что тот смотрел на неё с искренним восхищением, совершенно не таясь. Ей показалось, что следы действия дурмана исчезли. Даже кожа его, до того болезненно бледная, теперь приобрела здоровый вид. Что за наваждение?

– Иди к себе, можешь отдохнуть сегодня, – велела Сойку.

Судя по тому, как та посматривала на гостя, госпожа тоже заметила, как подействовала песня Юкии на юношу. Неужели её голос и впрямь ослабил действие дурмана? Как такое возможно?

– Что ты стоишь, разве не слышала, что тебе сказала сестра? – воскликнула Асура.

Её заплетённые в сложную причёску волосы едва заметно зашевелились, потянувшись к девушке. Она не была уверена, способен ли видеть это Катаси, но, по всей видимости, тот ничего не заметил. Он смотрел теперь на Сойку, а лицо его было до того решительным, что Юкия испугалась, что тот, чего доброго, начнёт за неё заступаться. Потому девушка поспешно поклонилась и как можно скорее вернулась к себе.

В этот вечер она осталась голодной. Служанки, напуганные присутствием сестёр, куда-то попрятались. Должно быть, приняв свой истинный облик, разбежались по щелям и сидят под половицами. Девушка могла бы попробовать отыскать их с помощью внутреннего взора, но не стала тратить на это силы.

Она свернулась калачиком на футоне, так и не сняв кимоно. Футон был немного сырым оттого, что его давно не проветривали, но девушка не замечала этого. Она думала о своём учителе, оставшемся в саду. Юкия надеялась, что Сойку не соврала, когда сказала, что он доживёт до конца осени. Ведь пора листопада только началась… Юкия пыталась вызвать в себе дрёму, но у неё не выходило. Ей вообще стало сложно проваливаться в сон с тех пор, как Катаси появился в её жизни. Будто бы близость художника пробуждала в ней то, что, как думала Юкия, давно умерло. Ночь медленно погружала комнату в темноту. Девушка знала: ночью тёмные твари становились сильнее. Яркий свет делал их слабыми, оттого они не любили полдень, но ночные тени были им приятны. Глубокие и вязкие, они давали чудовищам преимущество. Юкия не любила ночи.

Не в силах заснуть, она встала. Столик для каллиграфии всё так же был в её комнате. Она поставила его поближе к ширме. Рисунок на белом фоне, всё такой же живой и прекрасный, не был способен отвлечь её от тревог, но всё так же радовал взор.

– Если бы я могла спасти тебя, – прошептала она в темноту и тут же испуганно заозиралась.

Будто бы её смелая мысль, озвученная вслух, могла накликать несчастье. Она ведь знала, что не способна помочь. Зачем же продолжает травить себя? Вдруг какой-то шорох привлёк её внимание. Топот крохотных лапок мыши? Может, многоножка заползла под циновку, а теперь безобразничает?

Створка сёдзи внезапно отъехала в сторону, заставив Юкию замереть. На пороге стояла одна из работниц дома. Её лицо было настолько бледным, что, казалось, светилось в полумраке. Она приложила палец к губам и улыбнулась. Юкия никогда не видела, чтобы служанки Сойку улыбались. Однако она была уверена: ей не показалось!

Девушка вошла внутрь. С колен её упало что-то маленькое и покатилось в сторону Юкии. Крохотный предмет подскочил на циновке пару раз и остановился у ног девушки. Она склонилось, чтобы поднять гладкую бусинку, показавшуюся ей смутно знакомой.

Тем временем ночная гостья поклонилась и положила перед ней свёрток ткани. Юкия безмолвно кивнула, глядя на него, хотя совершенно не понимала, что происходит.

Девушка по-звериному прытко выскочила в коридор. Створка сёдзи закрылась за ней будто бы сама собой.

Свёрток зашевелился. Юкия едва сумела сдержать вскрик. Что-то пыталось выбраться, запутавшись в складках ткани. Что-то слишком большое для мыши и слишком маленькое, например, для котёнка. Хотя глупо было ожидать, что работница принесёт ей именно котёнка: Юкия полагала, что кошек она боится даже больше, чем Сойку…

Свёрток замер. Послышалось тихое бормотание. Юкия сама не понимала, откуда в ней взялось это бесстрашие, когда, встав на четвереньки, она потянула край ткани. Она всё-таки не смогла удержать изумлённый вскрик, хотя вышел он тихим оттого, что она пыталась. Из свёртка с едва слышным стуком выкатилась чайная чашка. Чашка с маленьким сколом на краю. Мгновение спустя она вскочила на ножки и, затопав на месте, потянула к ней ручки. Её умные тёмные глазки были такими же, как она помнила.

– Не может быть, – прошептала Юкия. – Чашечка, это ты?

Существо пуще прежнего затопало ножками и улыбнулось. Юкия вновь посмотрела на бусину в ладони. Теперь она узнала и её. Дух столетней чашки принялся танцевать и проситься на руки, поняв, что его узнали.

Девушка подставила ладони, и, совсем так же как шесть лет назад, чашечка забралась на них и уютно устроилась, точно птенец в гнёздышке.

– Невозможно, – вновь прошептала Юкия.

Она почувствовала, как из её глаз покатились слёзы. Облегчение заполнило её сердце. Она, прежде уверенная, что в том пожаре исчезло всё, что ей дорого, поняла: это не так. Давно потерянный друг вернулся к ней невредимый. Может, и дорогие ей люди выжили? Может, всё не так безнадёжно, как казалось прежде? В этот миг её прошлое и настоящее наконец-то оказались связанными друг с другом. Ей больше не казалось, что та девочка, подарившая бусинку духу, была сном.

– Как же я рада тебе, милая моя! Какое же это чудо!

Юкия шептала, плакала, улыбалась и баюкала маленькое существо, ластившееся к ней.

Эта ночь не была страшной.

Глава 9

Пора листопада

Юкия

– Ты сегодня невнимательна, Юкия, – заметил Катаси.

Строгое выражение лица вдруг сделало его старше на несколько лет. Неловкость охватила её. Она поправила свёрток ткани, спрятанный за пояс оби. Чудо, что он вообще туда помещался, не привлекая лишнего внимания.

– Простите меня, учитель, – поспешно извинилась она.

Не было ничего удивительного в том, что Юкия всё время отвлекалась. Чего уж там: когда у тебя под одеждой спрятан дух, едва ли остаётся хоть один шанс на изящные движения кисти. Пусть Чашечка и спала сейчас, утомлённая ночной игрой со своей хозяйкой, девушка то и дело ощущала, как под поясом шевелится цукумогами.

Она попыталась повторить упражнение, но в этот самый момент маленькая ручка высунулась из-под ткани в попытке сонно потянуться. Юкия уронила кисть, поспешно прикрывая ладонью пояс. На бумаге проступили чернильные кляксы.

– Простите, пожалуйста, – пролепетала она новые извинения, пытаясь поправить ткань.

Девушка не знала, способен ли Катаси видеть её маленькую подружку, но проверять это прямо сейчас не стремилась. Она осторожно заправила за пояс уголок платка, служивший для духа и одеялом, и укрытием. Чашечка завозилась, заставив сердце девушки подскочить, но вскоре утихла. К счастью, она просто перевернулась на другой бок. Даже нефритовая бусинка, подвязанная теперь на крепкую нитку, не зазвенела… Юкия поняла, что учитель её молчит слишком долго. Она осмелилась посмотреть на него.

В детстве её учили, что смотреть на чужого мужчину воспитанной девушке неприлично. Позже, в заточении, она и вовсе отвыкла смотреть на людей, а на Сойку и её сестёр лишний раз и взглянуть не хотелось. Оттого у Юкии появилась эта странная привычка: взгляд её блуждал по половицам, по ноготкам на собственных пальцах, по краю циновки, но лишний раз не устремлялся на собеседника. Катаси, она догадывалась, думал, что это проявление природной робости девушки, а может, и жёсткого воспитания Сойку. В этом и впрямь была доля истины, если уж честно! Правда, едва ли художник и впрямь догадывался о настоящем положении дел, когда смотрел на неё с нескрываемым сочувствием. О чём он думал в такие мгновения? Уж точно не о том, что Сойку растит её на убой, будто молочного поросёнка.

Сейчас же он не смотрел на неё вовсе. На лице его застыло отрешённое выражение, он думал о чём-то своём, не замечая её пристального внимания.

Юкия позволила себе рассмотреть своего молодого учителя. Он был высок и строен, плечи его были широки, а лицо, задумчивое и немного строгое, имело тонкие и в то же время чуть угловатые черты. Тёмные волосы его были острижены коротко, а кожа была светлой: должно быть, из-за работы в мастерской она не успела покрыться загаром за прошедшее лето.

Девушке нечасто доводилось видеть молодых мужчин прежде. Она не представляла, считали бы его красивым её сверстницы. Однако она призналась себе: ей его облик приятен.

Именно в этот момент Катаси посмотрел в её сторону. Взгляд его тёмных, почти чёрных глаз встретился с её собственным. На секунду ей даже показалось, что он знает, о чём она думала только что; знает, что она оценивала его, хотя не имела на это никакого права; знает, что она любовалась им.

Щёки её теперь пылали, а смущение заставило отвернуться.

– Знаешь что, Юкия, – сказал он, – я всё-таки твой учитель. Единственный, насколько я могу судить. Так что обязан заботиться о твоём образовании и благополучии. Разве можно достичь чего-то, сидя в четырёх стенах всё время? Тем более солнечный день в пору листопада – настоящая редкость.

Несколько мгновений Юкии понадобилось для того, чтобы понять, к чему ведёт Катаси.

– Вы хотите сказать, что мы выйдем отсюда?

Казалось, он и не заметил недоумения девушки.

– Да, – сказал он. – Не дальше садовой ограды, так что гнева своей тётушки можешь не опасаться.

Юкия с трудом справилась с подступившей тревогой. Она совершенно не понимала, как именно прогулка по саду может быть связана с каллиграфией. Потому девушка была уверена: Сойку узнает. Узнает, и тогда… Что будет тогда, Юкия, если честно, не представляла. В последнее время решения госпожи были непредсказуемыми. Поэтому даже близившийся полдень не добавлял её сердцу спокойствия.

Она пыталась найти хоть одно верное слово, чтобы отговорить Катаси от его идеи, но не нашла.

Как так вышло, что она позволила увести себя прочь из комнаты? Как так получилось, что она, ведомая предупреждением Катаси, прошла на цыпочках мимо задремавшей у дверей служанки? Может быть, дело было в том, что на самом деле в уголке своего сердца, который ещё не поглотил страх, она ужасно хотела этого?

Солнце ослепило Юкию, когда она вышла из дома. Небо было пронзительно-голубым даже здесь, над садом Сойку, искалеченным присутствием тёмных созданий. Сама госпожа, должно быть, спала в доме вместе со своими сёстрами. Катаси знал это. Ведь пока солнце было в зените, хозяйка всегда скрывалась в своей комнате. Юкия подозревала, что эта привычка не казалась художнику странной. Она ещё в детстве слышала: бывать на солнце вредно для кожи женщины, стремившейся сохранить красоту и юность подольше.

– Твоя тётушка бережёт кожу от солнца, – сказал Катаси, пока Юкия надевала сандалии, чем подтвердил её догадку – многие благородные женщины и даже дочери зажиточных горожан тоже так делают. – Ты не знаешь, откуда Сойку родом?

Юкия не ожидала расспросов, тем более о прошлом Сойку. Слова её рассказа вспыхнули в голове, точно бумажный фонарик. «Может, ты и не поверишь, девочка, но когда-то я была человеком. Девушкой, на тебя очень похожей…» Ей было что ответить, только нужно быть осторожной: едва ли Сойку будет рада, если она расскажет о её прошлом ремесле.

– Киото, – сказала она с неохотой. – Она не очень любит говорить о прошлом.

– Вот как? – ответил Катаси. – Киото, говорят, очень красив в это время года. Его окружают склоны гор. В ясные дни, как этот, они точно покрыты рубиновой пылью… Киото – лучшее место, чтобы любоваться красной листвой клёнов. Правда, сам я не видел этого.

Катаси рассмеялся, будто бы очень удачно пошутил, хотя Юкия так и не поняла причину его веселья.

– Пойдём, – сказал Катаси. – Расскажи мне, как ты научилась так искусно петь?

Юкия смутилась.

– В этом нет моей заслуги, учитель, – сказала она.

Поняв, что девушка не будет говорить что-то ещё, Катаси принялся рассказывать о растениях. Теперь Юкия поняла, как прогулка по саду могла быть связана с искусством письма.

– Ты знаешь, как называются эти цветы? – спросил он.

Девушке пришлось приложить усилие, чтобы рассмотреть то, что видел Катаси. Её взгляд, распознававший истинный облик вещей, говорил ей: не было здесь никаких цветов. Однако тень того, что создала Сойку с помощью колдовства, ускользающая и зыбкая, всё-таки осталась.

– Это космея? – несмело спросила она.

Катаси кивнул.

– Скажи мне, слышала ли ты когда-нибудь выражение «десять мужей – десять цветов?»

Юкия улыбнулась. Фраза показалась ей чудной.

– Нет, – ответила она. – Что же это значит?

– Это значит, – с откровенным удовольствием ответил ей Катаси, – что каждый человек по-своему видит этот мир. Каждому по душе свой цветок. Понимаешь, о чём я?

– Думаю, да: чтобы угодить кому-то, нужен свой подход.

– Верно. Такие изречения несут в себе мудрость. Оттого их полезно знать. Я расскажу тебе о некоторых сегодня. Потом мы выберем то, что тебе по душе, и я покажу, как его начертать. Согласна?

Она кивнула.

Солнце поднималось всё выше, и вскоре его полуденные лучи уже заливали сад. Даже бурая листва слив и яблонь казалась золотой в его лучах. Сухой малорослый бамбук, казавшийся почти безжизненным, оказалось, дал кров крохотной божьей коровке, ползущей по его стеблю. Голос Катаси был мягким и низким. Юкии нравилось его слушать. Когда солнце падало на её лицо, девушка улыбалась. Впервые за долгое время она делала это искренне. Здесь и сейчас, в залитом солнечным светом саду, она позволила забыть себе обо всём плохом. Будто бы последние годы – лишь страшный сон, приснившийся ей в безлунную ночь. Спроси у неё кто, как ей удалось поверить в это, хоть и ненадолго, она не сумела бы ответить.

Ей было легко рядом с Катаси ровно до того мига, когда он произнёс:

– Ты знаешь, что госпожа очень боится пауков?

– Что? – не сдержала изумления Юкия.

Катаси рассмеялся, истолковав её удивление по-своему.

– На днях она сильно испугалась паука, – сказал Катаси. – Правда, его съела сорока, так что… Почему ты смеёшься, Юкия?

Девушка и впрямь смеялась. Что за вздор: Сойку боится пауков! Да она никогда в жизни бы не испугалась ни одного из них, а вот птицу… Как же Катаси со всей его наблюдательностью сделал настолько неверный вывод? Что за нелепость!

– Плохо смеяться над слабостью тётушки, – строго сказал Катаси, – даже если она бывает к тебе строга.

Юкия только покачала головой, не в силах ни взять себя в руки, ни объяснить, что же так рассмешило её.

Катаси

Он знал, что долго это продолжаться не может. Однако не мог не признаться себе: ему хотелось бы оставаться в саду вместе с Юкией как можно дольше. Увы, дело было не только в долге учителя.

Юкия, такая рассеянная в этот день, в саду преобразилась. Когда солнечный свет падал на её лицо, девушка улыбалась. Катаси никогда прежде не видел такой её улыбки. Он любовался ею, он хотел, чтобы девушка больше улыбалась. Потому он раз за разом откладывал миг возвращения в дом, вспоминая новую идиому…

Так продолжалось до тех пор, пока девушка, кажется, не споткнулась. На землю упало что-то. Она потянулась за потерей, но Катаси опередил её.

Это была маленькая нефритовая бусина. Её утрата, кажется, вызвала в девушке былое беспокойство.

– Возьми, – сказал Катаси.

Она поспешно забрала её. Интересно, почему ей так дорога эта безделица: всего-то бусина из недорогого нефрита? Такими часто украшают заколки девочек, пытаясь защитить дитя от дурного глаза. Может, она досталась ей от матери?

– Ты, должно быть, устала, – сказал Катаси. – Вернёмся?

Она кивнула, прикрывая рукой пояс. Этот жест он замечал за ней в этот день уже не впервые, совершенно не понимая, что бы тот означал. Может, ей нездоровится? Да нет – во время прогулки она не выглядела больной.

Они вошли в дом и вернулись в комнату. Служанка не спала, но и шум поднять не успела. Катаси не особо волновало то, что работница могла рассказать об их отлучке госпоже. В конце концов, ничего предосудительного они не делали.

– Скажи мне, какое изречение ты выбрала? – спросил он, когда они вошли в комнату.

Ему и впрямь было интересно, что именно понравилось девушке больше прочих. Он предполагал, что это будут слова о цветах и красоте или, возможно, о воробьиных слезах. В конце концов, её изрядно повеселил рассказ о том, как Сойку испугалась паука, съеденного птицей.

Она сумела его удивить.

– «Упади семь раз, встань восемь», – ответила она.

– Никогда не сдавайся, как бы трудно тебе ни было, – произнёс Катаси. – Давай я покажу тебе штрихи.

Тем вечером Катаси не видел ни Сойку, ни её сестёр. Хозяйка, сославшись на плохое самочувствие, попросила Катаси поужинать в своей комнате. Так и вышло, что в этот день Катаси не виделся с прекрасной госпожой, а аромат пионов и багульника, пропитавший, казалось, даже его волосы, стал почти неощутим. Минула ночь, а утром Катаси почувствовал себя на удивление полным сил. Он встал с рассветом, но таким отдохнувшим и здоровым, каким не ощущал себя уже давно.

Завтрак он съел охотно, а после служанка протянула ему письмо. Сойку извинялась перед ним: ей всё ещё нездоровится, а сёстры отправились к ближайшему святилищу в лесной чаще, чтобы помолиться… Однако к вечеру она сумеет составить ему компанию. С Юкией он увидится не раньше обеда, а значит, утро у него оказалось свободным. Тем лучше!

Он взял краски и короб с кистями, написал записку для Сойку и отправился за ворота сада. Пусть путешествие его прервалось самым неожиданным образом, пусть планам его сбыться было не суждено, но у него было это утро. Горы в пору листопада стоили того, чтобы их увидеть. Здесь и сейчас он чувствовал, как пустота внутри заполняется, как глаз его подмечает игру света в кронах деревьев, переливы теней у их корней.

Лес был полон золота, охры и багрянца. Сухие травы шуршали, вторя поступи его ног. С каждым шагом, казалось, тело становилось легче, а движения – увереннее. Будто чем дальше он уходил от сада Сойку, тем проще ему было дышать. Слишком он долго сидел взаперти! Потому он и не мог больше работать в мастерской. В нём всё ещё жило то, что мальчишкой заставляло его раз за разом убегать к реке, то, что дарило ему радость в момент бега в далёком детстве. Мятежный ли это был дух или жажда чувствовать нечто новое и яркое? Он не знал.

Пора листопада полнилась красками. Чем дальше он уходил в лес от дома Сойку, тем светлее становилось вокруг. Как-то так вышло, что дом красавицы расположился в самой лесной чаще, где кроны деревьев были столь густы, что тени в её саду никогда не пропадали.

Он шёл по тропе, уходившей вверх по склону. Ноги уверенно ступали по ней, и вскоре Катаси позабыл, какая слабость была в нём ещё день назад, будто бы быстрая ходьба, свежий воздух и вся эта красота вокруг изгнали из него остатки болезни. Художник смотрел на белые стволы берёз, убегающие к небу, такому голубому, что жёлтая их листва будто бы становилась ещё ярче на его фоне. Сердце его наполнялось упоительным ощущением свободы вперемешку с восхищением. Именно этого так не хватало ему в Эдо: дома с черепичными крышами не оставляли места деревьям. Он всё ещё намеревался рисовать, когда найдёт подходящее место, но он не спешил. Осень наполняла его силой.

Вдали послышался шёпот воды. Ведомый этим звуком, он вышел к ручью. Вода искрилась в солнечных лучах, такая прозрачная, что дно маленького русла (Катаси мог бы его перешагнуть, если бы пожелал) было видно отчётливо. Пёстрые камешки, названий которых художник не знал, наводили на мысли о резных шкатулках и пряжках, которые продавали на городских улицах мастера.

Он коснулся воды кончиком пальца. Ручей, студёный и быстрый, укусил его холодом, вызвав у Катаси улыбку. На той стороне у самой кромки воды из трухлявого поваленного дерева, покрытого мхом, пророс тонкий молоденький клён. Чёрное, тёмно-зелёное и алое… Катаси понял, что нашёл место, которое ему было необходимо.

Художник устроился прямо тут, достав тушечницу и кисти из своей дорожной сумки. Он писал клён, окутанный солнцем, чувствуя, как в голове крутятся слова ещё не родившегося стихотворения.

Он был поглощён работой, когда солнце скрылось за тучей. Тяжёлая и тёмно-серая, она вмиг погрузила рощу в глубокую тень, заставив Катаси зябко поёжиться. Без тепла, которое дарил солнечный свет, приближение зимы ощущалось куда острее, чем прежде. Он продолжал делать наброски до того мига, пока шорох листвы где-то по правую руку не отвлёк его. Сердце пустилось вскачь: вдруг это лесной хищник пожаловал? Однако это был олень. Красивое и крупное животное, отрастившее рога, достойные уважения, вышло из зарослей. Тот не заметил присутствия человека, ведь ветер дул так, что не приносил его запаха, да и сидел юноша столь тихо, поглощённый работой, что и звук его не выдал.

Олень посмотрел на Катаси, чутко поводя носом. Художник замер, боясь дышать. Чудо, которое подарила ему лесная прогулка, было страшно спугнуть неловким движением. Олень же, сочтя его неопасным, подошёл к ручью и склонился, чтобы испить воды.

Катаси потянулся за новым листом бумаги, чтобы сделать набросок…

Заросли у ручья пришли в движение. Послышался звук ломающихся веток, а ветер принёс смрадный запах гнили и крови. Всё происходило так быстро, что Катаси раньше увидел, как прозрачная вода ручья у его ног окрасилась алым, а уже потом, так медленно, точно само время исказило своё движение, поднял взгляд на то место, где стоял до этого олень.

Катаси не слышал прежде звука, с которым впавший в бешенство хищник рвёт живую плоть; он не ощущал ранее тяжёлого запаха крови и железа, который проникает в воздух тогда, когда льётся слишком много крови. Он не видел прежде и ничего, подобного тому, что предстало перед его глазами в этот миг. Как называли это существо, что терзало ещё живого, но уже обречённого оленя? Было ли ему вообще дано имя в мире живых людей?

Он видел брюхо, покрытое жёсткими волосками, видел лапы, кончавшиеся острыми когтями, спину, кривую и серую, лишь отдалённо напоминавшую человеческую. Однако глазам он поверить был не в силах. Только все его чувства призывали его замереть, не двигаться и даже не дышать в надежде, что неведомая тварь не заметит его. Ему пришлось приложить усилие, чтобы руки и ноги его пошевелились. Так или иначе, нужно было уходить, пока розовая вода ручья уносила кровь обречённого оленя прочь.

Юноша даже не подумал собрать с земли драгоценные краски и наброски, только отцовская кисть, которую всё ещё сжимали онемевшие пальцы, осталась при нём.

Он пятился, не в силах отвести взгляд и напоминая себе слова старого охотника, который часто рассказывал детям в его деревне байки об опасностях, которые таило его ремесло.

«Никогда не беги, если встретил зверя, – раздавался голос в его памяти, – а то тот почует добычу и побежит следом. Тогда не обессудь…»

Художник и впрямь не бежал, а медленно пятился, покидая поляну, наблюдая, как стволы деревьев всё лучше скрывают от него неведомое чудовище и уже мёртвого оленя.

Только когда он больше не чуял запаха крови, а звук ручья стал почти не слышен, он позволил себе побежать. Ноги понесли его быстро и охотно. Катаси нёсся по лесу, точно не человек, а лисица или, что вернее, перепуганный заяц. Он перепрыгивал корни и упавшие ветки, не обращая внимания на то, что деревья то и дело хлещут его сучьями по лицу. Он больше не видел ни красоты, его окружавшей, ни тропы, бегущей вниз по склону. Сердце стучало в затылке, а накрапывающий дождь не ощущался вовсе.

Он остановился только тогда, когда ему стало не хватать сил сделать вдох. Дыхание его было хриплым, а грудину разрывала боль. Он боролся с приступом кашля и не слышал ничего, кроме собственного загнанного сердцебиения.

Отдышавшись, он с удивлением понял, что бежал верно: в сторону дома госпожи. Пусть тогда, когда ноги несли его вниз по склону, мужчина и вовсе не думал о том, куда бежать, всё же он не заблудился. Назад, к Сойку, в усадьбу, окружённую густыми тенями деревьев и высокой оградой. Предупредить, рассказать о том, что видел! Как можно быстрее. Пусть закроют на тяжёлый засов дубовые ворота, затворят окна и двери, выставят часовых и, может, отправят кого-то за помощью. Страшно было представить, что будет, если неведомая тварь надумает наведаться в дом, полный беззащитных женщин.

Он вновь побежал.

Когда ворота усадьбы показались в конце тропы, он почувствовал облегчение такое сильное, какое не испытывал никогда в жизни.

Он влетел через них во двор.

– Кто-нибудь! – позвал он.

Дыхание подвело его. Вместо крика с его губ сорвался хриплый полузадушенный шёпот.

Слуг нигде не было видно. Дождь усиливался, тучи скрыли полуденное солнце так плотно, точно наступил вечер.

Двери в дом были открыты. Катаси вошёл, позабыв снять сандалии.

– Кто-нибудь, – вновь позвал он.

Ему показалось было, что и сейчас его никто не услышал. Однако подле него появилась одна из служанок. Точно из-под земли выросла, заставив его вздрогнуть. Как так вышло, что он не заметил её приближения?

– Ты напугала меня, – сказал Катаси. – Мне нужно срочно увидеть госпожу, это важно.

Девушка посмотрела на него взглядом, полным странных чувств. То ли она пыталась понять, что происходит, то ли пыталась принять некое решение. Мужчина не смог разобрать. В конце концов она кивнула и повела его за собой.

Они пошли в ту часть дома, где прежде гость никогда не был. Ему хотелось как можно скорее увидеть Сойку, но в то же время он совершенно не понимал, как объяснит ей случившееся. Как убедить женщину, что он не врёт? Что делать, если она попросту не поверит его рассказу?

Погружённый в свои мысли, Катаси почти не замечал, как долго они шли. В какой-то момент ему даже показалось, что пол стал крениться, будто бы ноги ступали по пригорку или скату крыши. Этого же быть не могло, верно? Да и к тому же становилось темнее, а воздух ощущался сырым и затхлым.

– Мы точно идём в покои госпожи?

Девушка не ответила. Через два десятка шагов они остановились. Служанка повернулась к нему и, поклонившись так низко, что он не мог рассмотреть её лицо, указала ему на дверь.

Он сделал шаг к створке сёдзи, а в следующий миг, обернувшись, понял: он здесь один. Девушка убежала.

– Что за чертовщина здесь творится? – пробормотал он.

По позвоночнику пробежала дрожь. Картинка, увиденная в лесу, встала перед глазами. Ему показалось, что он вновь ощущает запах крови, только теперь он перемешивался со сладким ароматом цветов.

– Катаси, дорогой мой, входи же! – послышалось из-за створки.

Отбросив сомнения, он вошёл, отодвинув дверь в сторону. Он не тратил времени на вежливый поклон и приветствия, он торопился. Поэтому решительным шагом он вошёл в комнату.

Створка двери за его спиной закрылась, в лицо ударил аромат багульника.

Комната была погружена в полумрак. Всюду висела ткань, пёстрая и полупрозрачная. Белые, алые и зелёные отрезы тончайшего шёлка свисали с потолка неподвижно, в жаровне теплился едва заметный огонёк. На столике тлела палочка благовоний, распространяя запах, на диво тяжёлый.

– Госпожа, – позвал Катаси, – мне нужно поговорить с вами, пожалуйста…

Чего хотел попросить Катаси? Он и сам не ведал. Оставалось лишь удивляться тому, насколько жалко прозвучал его голос.

Женский смех, лёгкий и переливчатый, раздался откуда-то из глубины комнаты.

– Иди же сюда, Катаси, – позвала его Сойку.

Тон её был кокетлив.

Молодой человек отодвинул тонкое полотно. Затем ещё одно и ещё. Чтобы сделать шаг, ему нужно было преодолеть несколько слоёв шёлка, пыльного и какого-то старого на ощупь.

– Ты уже близко, – послышался голос Сойку.

За очередной завесой он нашёл её. Она лежала посреди большого пёстрого ковра. Такие диковинки делали в далёких землях, где ночи были тёмными и густыми, точно дикий мёд. Запах цветов резал ноздри и заставлял глаза слезиться, но Катаси не мог пошевелиться не из-за этого. Госпожа была нагой. Ничто не скрывало её белого тела, полного плавной грации. Тёмные волосы укрывали спину и ягодицы, но едва ли были способны сделать незаметным её бесстыдство.

Увидев его растерянность, Сойку засмеялась вновь. Она медленно поднялась с пола, вновь напомнив ему змею, откинула прекрасные волосы за спину, красуясь, показывая себя. Красота её была пронзительной до неестественности. Ещё хуже было оттого, что перед внутренним взором всё ещё стоял образ бьющегося оленя, пожираемого заживо.

– Госпожа, – прошептал он, – мне нужно сказать вам…

Она не дала ему договорить. Стремительно женщина сократила расстояние, их разделявшее. Высокая, стройная, полногрудая, горячая. Она прижалась к нему, лишая возможности произнести хоть слово.

– Разве это не подождёт? – спросила она и потянулась к его губам.

Её поцелуй был сладок и не по-женски груб. Губы её заставили его рот раскрыться навстречу, подчиняя, распаляя и одурманивая. Ловкий и умелый, порочно умелый язык проник в него, стирая все воспоминания, вынуждая ответить. Хватка рук её на его плечах ощущалась слишком сильной и инородной.

– Подождите, госпожа, я видел… в лесу… – пробормотал он, когда она оторвалась от него.

– Что же? – спросила она, опаляя его ароматом своего дыхания.

Цветы. Сладкие, увядающие. Багульник, пионы и гниль. Кровь, соль и железо. Олень, в глазах которого обречённость сменяется смертью.

– Чудовище.

Голова шла кругом. Его тошнило, а тело вновь становилось слабым и неповоротливым. В глазах всё плыло, и в то же время странная болезненная похоть охватывала его тело, пробуждая жар в паху и жгучую острую дрожь.

Правая бровь Сойку взлетела вверх. Красивое женское лицо приобрело выражение, совершенно для него не подходящее. Тем не менее он старался смотреть ей в глаза, чувствуя, как медленно искажается реальность. Будто бы он сильно пьян, или болен, или и то и другое.

– В лесу… С брюхом паука.

Она посмотрела на него ещё пару мгновений и начала смеяться. Смех её был громким и оглушительным, точно колокола на башне собора иезуитов.

– Я верю тебе, – сказала она вдруг. – Я знаю, что ты говоришь правду!

Её лицо было полно безумия. Женщина кинулась на него, Катаси упал на спину. Затылок пронзила боль, а в глазах потемнело. Он почувствовал, как она оседлала его бёдра, как ногти её, острые и стремительно чернеющие, рвут рубашку на его груди. Он с трудом открыл глаза, ткань над головой внезапно напомнила ему лохмотья паутины.

– Катаси! – крик Юкии врезался в уши, пронзая его голову меж тяжёлых ударов сердца.

Сойку смеялась. Её волосы поднимались в воздух, точно живые, цепляясь за пёстрый шёлк. Её ногти впивались в кожу на груди Катаси. Он предпринял ещё одну жалкую попытку освободиться, багульник и гниль не давали дышать.

Что-то упало, разбилось с жутким грохотом, отвлекая Сойку. Она обернулась как раз в тот момент, когда в её голову врезалась китайская ваза. Фарфор разлетелся на мелкие осколки, отчего женщина зашипела, точно разъярённая кошка.

– Мерзавка! – закричала она.

Катаси почувствовал, что тяжесть её тела исчезла. Он пытался подняться, старый шрам над бровью ужалил ледяной холод…

Глава 10

Когда явь похожа на страшный сон

Юкия

Юкия настолько привыкла к тому, что была заперта в своей комнате последние годы, что даже мысль о том, чтобы выйти, у неё не возникала. Потому-то урок в саду в компании Катаси оказался для неё чем-то совершенно невероятным. Сейчас, глядя на листы ученической бумаги, покрытые строгими столбиками иероглифов, девушка вспоминала каждый миг этого дня с трепетом.

«Упади семь раз, встань восемь», – прочитала она в который раз. Изречение повторялось на листе, и в конце концов штрихи даже стали получаться ровными. Письмо она вспоминала с трудом: ум убёрёг начертание символов, а вот руки… Руки отвыкли держать кисть за годы заточения. Девушка теперь понимала отчётливо, что пальцы её быстро утратили всё, чему учились. Она была уверена, что и от струн кото[15], инструмента, на котором она сносно играла в одиннадцать, они тоже бы не добились ни единого внятного звука. Как грустно это было: будто бы медленно, но верно все напоминания о прошлой жизни умирали в её теле…

Однако, глядя на столбики изящных слов, она понимала и другое. Она вспомнит. Если случится чудо и она каким-то совершенно невероятным образом избежит гибели и вернётся из мира чудовищ в мир, полный живых людей, она сумеет обрести те навыки, что теперь потеряны. Это понимание давало необъяснимую и совершенно отчаянную надежду.

Да и к тому же Чашечка теперь была с ней. Маленькая подружка детства, которая избежала гибели в пожаре и каким-то невероятным образом сумела отыскать к ней дорогу. Днём она спала, а ночью бегала по комнате, перебирая мелкими ножками. Звук этот напоминал шорох мышиных лапок о деревянный пол: такой же частый и суетливый.

В эту ночь Чашечка была особенно беспокойной. Её беготня изрядно мешала Юкии спать. Отчаявшись, она решила попробовать определить, где сейчас находится Сойку. Дар, принёсший ей столько несчастий, пугал девушку. Однако с появлением в доме Катаси он нёс ей и утешение. Так, она всегда знала, что гость жив: стоило лишь прислушаться к биению жизни в одной из соседних комнат. Прежде она не осмеливалась намеренно искать госпожу Сойку. Порой она ощущала её присутствие, но происходило это непроизвольно, помимо воли Юкии.

Сойку не ощущалась живым человеком. Если честно, она и вовсе не была похожа на живое существо. Её сердце не билось, хоть жизненные соки и пульсировали в её теле с глухим размеренным ритмом. Бом-бом-бом… Это ощущение совершенно не походило на трепещущее живое сердце. Скорее оно напоминало падающие из течи в крыше капли. К тому же, если Катаси, как и другой живой человек, источал сияние жизни, которое можно было уловить, стоило лишь прищуриться, Сойку окружала давящая темнота.

Юкия закрыла глаза и сосредоточилась. Она почувствовала маленькую искорку жизни в Чашечке, хотя та и была существом потусторонним. Ей вспомнился рассказ учителя Наоми. Как бы он был рад узнать, что в рассуждениях своих оказался прав: мастер и впрямь вкладывает в вещь росток жизни. Как иначе объяснить то, что Чашечка больше походит на живое существо, чем госпожа Сойку, способная принять облик человека?

Она почувствовала служанку, дремлющую в коридоре у её дверей. Её сердечко билось быстро-быстро, беспокойное даже во сне… Где-то совсем рядом (мысль эта отзывалась внутри неожиданным теплом) крепко спал Катаси.

Она искала сестёр Сойку, но не находила их.

Она искала саму хозяйку, но и она оставалась ненайденной.

Если честно, Юкия не ведала, где комнаты госпожи. Ей только казалось порой, что они где-то внизу, куда ниже первого этажа, не говоря уже о предыдущей её комнате под крышей. Она ощущала присутствие работниц, которые следили за домом, чувствовала она и слуг, которые несли дозор где-то, примостившись на ветхой крыше. Сойку нигде не было.

Тогда девушка попробовала заглянуть ещё дальше, а вернее, ниже. Тогда-то, приложив больше усилий, она и ощутила её. Под землёй, достаточно глубоко, была Сойку. Сойку и что-то ещё, такое же тёмное и неживое, как она сама. Нечто мельтешило, металось и копошилось подле госпожи. Юкии стало мерзко.

Стоило лишь ощутить потустороннюю брезгливость, как силы покинули её. Внутренний взор сузился до размеров её комнаты в мгновение ока. Она больше не ощущала даже служанки за стеной или Катаси, мирно спавшего в одной из комнат на том же этаже. Усталость накатила на неё стремительно, вынудив лечь и уснуть почти сразу же, как голова её коснулась поверхности стёганого одеяла.

Юкия проснулась утром, когда створка сёдзи с тихим шорохом закрылась за служанкой. Поднос с завтраком остался стоять у входа. Юкия сама удивилась тому, что не проснулась раньше, когда работница вошла в комнату. Прежде такого не случалось.

Она заставила себя поесть, особо и не обращая внимания, что именно принесли ей на завтрак. Вкуса пищи девушка не ощущала тоже: так было куда проще, да и мысли её занимала вовсе не разваренная каша и подсохшая слива, которые были в её тарелке. Она думала о том, что ощутила прошлой ночью. Что же это могло быть? Ей бы выкинуть из головы этот вопрос. В конце концов, мало ли странностей окружали Сойку? Мало ли странного было в ней самой, в самом её существовании? Однако у Юкии не выходило.

Закончив трапезу, она принялась мерить шагами комнату. Девушка металась между желанием попытаться ещё раз заглянуть в логово Сойку с помощью духовной силы и страхом, что это истощит её саму. Хоть Юкия и смогла найти покои госпожи вчера, но тут же уснула, да так крепко! Значит, ей с непривычки ли или просто благодаря свойству её дара требовалось больше отдыха, коли она решит сделать нечто подобное вновь.

Не привлечёт ли она к себе ненужное внимание внезапной слабостью? Ещё вернее было бы задаться вопросом: был ли вообще смысл в ещё одной попытке? Она же ведь не поняла, что это было, сразу, отчего же думает, что сможет разобраться во второй раз?

По спине бежали мурашки, когда она думала о живой темноте, копошащейся, точно личинки, подле Сойку. Прежде ей казалось, что ничего отвратительнее истинного облика сестёр на свете нет, но это (чем бы оно ни было) ощущалось намного хуже.

То, что Катаси покинул поместье, Юкия поняла сразу. Просто в какой-то момент она ощутила, что он отдаляется. Ей даже не нужно было прилагать усилий для этого. Сердце заколотилось до того быстро, стоило мужчине переступить порог, что она подскочила. Что же это значило?

Может, он всё-таки сумел сбежать, пока Сойку в своих комнатах так занята чем-то непонятным? Может, он раскусил обман и теперь в безопасности?

Неужели она вновь осталась одна?

Видно, вопросов в голове Юкии скопилось слишком много. Иначе как же объяснить то, что она, недолго думая, сделала то, чего не делала никогда? Девушка подбежала к створке сёдзи и резким движением отодвинула её в сторону. Она вышла из комнаты и пошла прямиком к ошеломлённой служанке, приставленной к её двери. До полудня ещё далеко, потому работница легко сохраняла облик, походивший на человека.

– Я хочу спросить, – сказала Юкия и замерла.

Девушка смотрела на неё своими тёмными глазами. Лицо, лишённое привлекательности, было полно недоумения. Юкия и сама теперь не понимала, что делает. Однако отступать было поздно.

– Где Катаси? Он сбежал? Почему Сойку его отпустила?

Слова полетели по утреннему воздуху. Юкия хотела спросить ещё столько всего! Да только теперь она с обречённой ясностью поняла: бесполезно. Едва ли она дождётся ответа.

Служанка смотрела на неё тем же немигающим взглядом. Точно: не будет она с ней разговаривать! Вся храбрость Юкии была совершенно излишней.

– Гость ушёл на прогулку, – сказала девушка вопреки её опасениям.

Работница склонила голову, а голос её был до того тих, что Юкия едва расслышала её. Не ожидавшая уже ответа девушка почувствовала странное удивление вместо радости.

– Значит, он вернётся? – спросила она.

Собеседница кивнула. Тишина длилась несколько мгновений.

– Вам надо быть осторожнее, госпожа Юкия.

Голос служанки дрогнул, фраза получилась смазанной и больше похожей на тонкий писк, чем на человеческую речь, но Юкия поняла её смысл. Она почувствовала, как внутри всё сжимается.

– Это из-за того, что поселилось в комнате Сойку?

Взгляд девушки метнулся к её лицу стремительно, а вмиг поалевшие щёки и рябь, которая тронула её человеческий облик, были красноречивыми. Ей не нужно было отвечать, чтобы Юкия поняла: угадала.

– Нам всем очень страшно, – сказала работница.

Всем? Видимо, она говорила о тех, кто служит в доме госпожи. Юкия знала, что таких, как эта серая прислужница, в усадьбе было немало. Она хотела было поблагодарить дрожащую девушку за откровенность и, может быть, спросить что-то ещё, но тут за её спиной раздался топот маленьких ножек и звон нефритовой бусины, ударившейся о половицы.

Чашечка, мирно спавшая до этого под стёганым одеялом, пронеслась мимо её ног в погоне за укатившейся бусиной. Служанка подпрыгнула от испуга и, потеряв остатки самообладания, обратилась серым зверьком, юркнувшим в щель меж старыми половицами. У Юкии не было времени, чтобы позвать испугавшуюся собеседницу и уверить, что ничего страшного не произошло. Девушка знала, что её племя отличается пугливостью, и, если уж совсем честно, в прошлом пленница даже пользовалась этим свойством служанок Сойку. Сейчас же она думала лишь о том, что Чашечка, убегавшая всё дальше по коридору, могла попасться на глаза кому-то, кто может ей навредить.

Девушка побежала вслед за цукумогами. Её тело, отвыкшее от бега, было тяжёлым и неповоротливым. Юкии оставалось только закусить губу, борясь со слабостью. Она не боялась в тот момент за себя, она вообще не осознавала, как рискует, погнавшись по коридору за своей крохотной подругой.

Чашечка забежала за угол, Юкия потеряла беглянку из виду. Она направилась следом.

Этот коридор был ей незнаком, непоседливого духа нигде видно не было. Здесь было темно, а пол кренился, точно уходя постепенно куда-то вниз. Вниз! Под домом была Сойку! Где-то здесь был вход в её комнаты, в её нору… Чашечка выкатилась из-под старого комода, стоявшего у стены. В ручке её была пойманная бусинка.

– Не делай так больше! А если бы тебя увидела госпожа?

Злой шёпот Юкии расстроил маленькую беглянку. Выражение обиды на личике духа было до того забавным, что девушка не смогла сдержать улыбки.

– Нам нужно возвращаться в комнату, – сказала Юкия.

Прежде чем девушка успела склониться, чтобы взять Чашечку в руки, та побежала обратно с прытью не меньшей, чем прежде. Нужно было быть аккуратнее со словами: дух явно решил, что Юкия хочет, чтобы тот вернулся в комнату самостоятельно. Только вот девушка предпочла бы спрятать Чашечку за поясом кимоно!

Что ж, делать было нечего: всё равно она её не поймает. Проще действительно вернуться в комнату и надеяться, что всё обойдётся.

Девушка медлила. Она смотрела в темноту коридора с неровным полом и колебалась.

«Что же ты стоишь, Юкия? – спросила она себя. – Ты же не думаешь всерьёз о том, чтобы… посмотреть?»

Нездоровое опасное любопытство овладело девушкой. Юкия не понимала, зачем ей нужно знать, что творится в комнате Сойку. Однако она чувствовала: это важно. Почему же ей вдруг стало не всё равно?

Потому что Катаси ещё жив. Потому что он вернётся сюда.

Юкия сделала осторожный шаг в сторону комнаты Сойку. Звук, с которым её нога в носочке ступила на половицу, показался ей слишком громким. То, на что она почти решилась, было настоящим самоубийством!

«Неправда, – подумала она, – Сойку не убьёт меня. По крайней мере, пока не выпал снег».

Больше Юкия не колебалась. Она шла по коридору, где воздух был затхлым, сухим и пыльным. Она шла в логово Сойку добровольно. В конце концов, скажет, что ей нужно было… нужно…

Госпожи не было в комнате. Иллюзии здесь не было вовсе, да и комнатой назвать это место было сложно. И впрямь нора: тёмная пещера, в которой нелепо смотрелась красивая резная мебель. С потолка свисали полотнища старой паутины, жаровня источала аромат белого угля и каких-то масел. Девушка осторожно шла по земляному полу, укрытому заморским ковром. Она чувствовала – то, что она ищет, уже близко. Ей становилось труднее дышать, а истинное зрение будто бы притупилось.

Когда-то учитель Наоми говорил ей, что люди, обладавшие большой духовной силой, могли дать отпор духам и чудовищам. Главное было не бояться. Юкии с трудом в это верилось, и, если уж честно, её сердце всегда было полно страха. Как бы ей хотелось быть храброй! Как было бы хорошо, окажись учитель Наоми прав!

Логово Сойку было большим. Юкия миновала множество завес паутины, прежде чем поняла, что нашла то, что искала.

Сперва она не поняла, что это. Там, где на полу лежал огромный футон, укрытый покрывалом с золотым шитьём, находилось нечто отдалённо напоминавшее гроздья винограда, покрытые паутиной. Зыбкий свет жаровни был слаб, но даже он позволял различить, как «гроздь» едва заметно движется, точно внутри бьётся сердце.

Вдруг девушка поняла, что это такое. Она отшатнулась, не веря в своё открытие. Сердце внутри грозило выскочить из горла, сделать вдох и вовсе не получалось. Ей не нужно было это видеть, не нужно было этого знать! Единственная связная мысль в её голове билась, точно пойманная змеёй лягушка: сейчас же бежать отсюда.

– Юкия! – раздался голос Сойку за её спиной.

Она не почувствовала приближения госпожи, а теперь было поздно убегать. Даже оборачиваться было страшно.

Сойку вышла к ней откуда-то сбоку. Должно быть, из пещеры был ещё один выход, а может быть, и здесь было замешано какое-то колдовство. Она была нага, а иллюзия не скрывала её отвратительного тела, наполовину человеческого.

– Какой приятный сюрприз! Ты пришла навестить моих детей, дорогая! Только неприлично гостям приходить, если их не звали, но я всё равно рада тебе…

Дыхание с ароматом пионов и багульника опалило затылок девушки. Пусть дурман и не действовал на неё, но пошевелиться Юкия была не в силах. Почти женские руки обняли её со спины, слишком сильные для человеческих. Чёрные когти больно впились в плечи, грозя разорвать ткань светло-розового кимоно.

– Такая любопытная, несносная, сладкая девочка, – прошептала Сойку. – Сегодня мои дети увидят свет. Хочешь посмотреть на чудо рождения вместе со мной? Катаси тоже приглашён, ты ведь хотела узнать, зачем он мне нужен: могу позволить тебе посмотреть, раз такая любопытная!

Она почувствовала, как темнота сгущается вокруг неё, услышала, как зашевелились внутри яиц полчища уродливых созданий. Юкия с ужасом поняла, что яиц было множество. Гроздья были здесь всюду: не только подле футона, но и на стенах, на потолке, среди свисающего полога паутины… «Мы все знаем: его ждёт особенная судьба», – говорила Асура о Катаси. Девушка теперь догадалась, что это значило.

– Катаси, – произнесла она помимо воли.

– Неужели догадалась?!

Сойку, казалось, пришла в восторг. Она развернула Юкию к себе лицом, точно та была тряпичной куклой. Девушка почувствовала, как ноги её оторвались от земли. Четыре пары глаз госпожи устремились на её лицо.

– Всегда была умненькой! Юкия! Ты заслужила награду! Будешь сидеть здесь, когда вылупятся мои дети, посмотришь, как прекрасна будет их первая трапеза. Кровь нашего гостя полна духовной силы и таланта, а молодая плоть сладка. Уверена, детям понравится!

Она рассмеялась. Волосатое брюхо выпустило пряди паутины. Руки и ноги Юкии оказались связаны, губы склеены паутиной. Сойку поцарапала её и начертила кровью какой-то знак на лбу побледневшей девушки. Та почувствовала, как он жжётся.

– Это чтобы детки не подумали, что ты их угощение, дорогая, – сказала Сойку и усадила пленницу на футон.

Юкия отползла от яиц паучихи как можно дальше, по лицу покатились слёзы.

Паучиха ушла, оставив её одну наедине с кладкой. Девушка проклинала себя за неизвестно откуда взявшееся любопытство и убеждённость, что ей не придётся за него расплачиваться. Она пыталась успокоиться, пыталась воззвать к духовной силе в своём теле, чтобы хотя бы понять, вернулся ли в поместье Катаси. Однако у неё не выходило.

Неужели ей и правда придётся смотреть, как он умирает? Неужели ей и правда придётся смотреть, как сотни плотоядных пауков…

Она закричала, но крик её был приглушён паутиной. Она била ногами и руками, но путы не поддавались.

Так продолжалось недолго. Силы быстро покинули девушку. Она не знала, что паутина Сойку ядовита, оттого слабость в теле была неминуема. Девушке казалось, что прошли часы. Глаза ничего не видели из-за слёз.

Она услышала будто бы сквозь сон голос Катаси и Сойку, что-то отвечавшую ему… Почти сразу до Юкии донёсся звук шагов и другие голоса, намного ближе. Кто-то похлопал её по щеке.

– Госпожа Юкия, очнитесь!

– Она отравлена? Она умрёт?

– Страшно-то как, страшно-то как! Давайте уйдём!

– Куда мы денемся! Прятаться негде.

Юкия открыла глаза. Опухшие от слёз, они едва различали в свете жаровни тех, кто был перед ней.

Служанки! Три девушки-мышки, что сторожили её дверь, почти неразличимые на вид просто потому, что все серые мыши похожи как сёстры.

– Режь паутину!

– Давай уже!

Юкия почувствовала, как освободились её руки и ноги. Служанка помогла ей подняться.

– Не кричите, – зачем-то сказала она прежде, чем убрать паутину с лица пленницы.

Юкия не собиралась кричать.

Как только последний клочок паутины упал на земляной пол, девушка тут же почувствовала себя лучше.

– Духовная сила исцелит вас, госпожа, но медлить нельзя…

– Вы должны нас спасти!

Девушка перестала понимать, что происходит. Послышался грохот. Служанки вновь превратились в мышей и разбежались в разные стороны.

Юкия услышала смех Сойку и лепет Катаси. Голос его был слаб. За полотнами паутины она не видела, что происходит, но понимала: ничего хорошего.

Что за глупость? Она ведь и себя не могла спасти, как же она поможет кому-то ещё?

Звуки борьбы вновь сменились смехом Сойку.

Не думая о том, что она делает, Юкия побежала на этот звук. Она увидела Сойку, склонившуюся над распростёртым под ней Катаси. Она приняла человеческий облик, но тот не был столь безупречен как прежде. Волосы её метались точно живые, а руки кончались чёрными когтями. Она занесла их над пленником для удара. Юкия схватила первую попавшуюся вещь на столике с изящной резьбой, роняя попутно поднос с чайным сервизом.

– Катаси! – закричала она не своим голосом.

Расписанная ваза полетела в затылок Сойку и разбилась на мелкие осколки, достигнув цели.

Сойку оторвалась от своей добычи и оглянулась. Взгляд чудовища устремился прямо на неё. На красивом лице тут же проступили черты уродливого демона: множество глаз и рот, напоминающий больше неровный разрез, полный острых зубов.

– Мерзавка! – закричала Сойку.

Что произошло дальше, Юкия не поняла до конца. Вспышка света заставила Сойку вскочить, и, уцепившись за паутину под самым потолком, паучиха взвыла на одной ноте, точно её кипятком окатили.

Катаси попытался встать. Юкия бросилась к нему и увидела, как метка над его бровью сияет, точно необычайно яркая луна. Свет этот, живой и подвижный, холодный и в то же время чистый, врезался в её сознание, делая всё прочее менее правдоподобным.

– Нужно бежать, Катаси, пожалуйста.

Юноша смотрел на неё мутным взглядом. В голове Юкии вновь пронеслись слова служанки: «Вы должны спасти нас!» Девушка боялась, что не спасёт даже Катаси, что не сумеет спасти даже себя.

Перед глазами встали картинки прошлого, которые парализовали её на мгновение. Испуганные крики любимых людей, запах дыма, когти чудовища, схватившего её за волосы, жар и резь в глазах. Пожар! Взгляд сам упал на жаровню. Не успев осознать, на что осмеливается, Юкия толкнула её на пол. Паутина вспыхнула мгновенно. Девушке отчаянно хотелось, чтобы всё здесь сгорело! Всё до последнего клочка паутины! Это желание поднялось в ней и выплеснулось наружу, точно вода из переполненного кувшина. Девушка почувствовала, как по коже побежали мурашки, а затем что-то внутри подсказало ей: желание уже становится явью.

– Бежим! – закричала она, и на этот раз Катаси услышал её.

Свет, что источала его метка, холодный и свежий, точно ноябрьский воздух, так и не потускнел. Юкия слышала, как за спиной падает что-то ещё, видела, как по коридорам бегут мыши. Она споткнулась, ноги её не помнили, что значит бежать. Огонь распространялся слишком быстро. Пока Юкия вставала, она поняла: что-то здесь не так. Не мог пожар естественным образом охватить всё так быстро.

Слуги покидали обречённый дом стремительно. Девушка бежала за Катаси, который всё время оглядывался. Дым заполнял коридоры, дышать становилось труднее. Юкия попыталась повернуть в сторону своей комнаты, вспомнив: Чашечка осталась где-то там. Художник не дал ей этого сделать.

– Бежим, Юкия, ты что?

– Ложись! – закричала девушка и потянула Катаси на пол.

Они упали как раз в тот момент, когда огромный коготь паучьей лапы врезался в стену над их головами. Кику пришла на помощь сестре, так же как и Асура. Чудовища встали между ними и путём наружу. Дыма стало ещё больше.

– Тварь! – прорычала Асура и вновь ударила лапой.

Что-то помешало ей навредить. Тонкая пелена, мерцающая и зыбкая, как лунный свет, исходила от Катаси.

Они вновь побежали, на этот раз в комнату Юкии. Кику бросила им вслед старый комод с силой настолько невероятной, что тот летел даже лучше китайской вазы, которую разбила раньше Юкия. Что-то больно ужалило девушку в плечо, но она не остановилась.

– Окно, Юкия!

Катаси попытался пропустить девушку вперёд. То, что спасло их прежде, ослабевало: Юкия увидела, что мерцающая завеса тает, будто первый снег на полуденном солнце. Она спешила, но тело её было таким же неловким, как и прежде.

Охваченное огнём старое дерево затрещало над головой. Кашель подступал к горлу, в глазах усилилась резь. Потолок начал рушиться. Катаси всё-таки вылез в окно первым, выбив плечом деревянную решётку. Он потянул Юкию, не сумевшую сделать это самостоятельно, за собой. Она почувствовала, как уличный воздух бьёт в её лицо, а нестерпимый жар – в затылок.

Что-то схватило её. Юкия обернулась, чёрный дым почти полностью скрыл то, что было за спиной, но она поняла: это рука Кику, чудовищной сестры, которая меньше всего сохранила человеческих черт в своём образе.

– Проклинаю тебя, – прошипела она, – проклинаю болью в час крысы, проклинаю муками в час крысы!

Что-то тёмное и липкое поднялось от её лодыжки. Тело пронзило болью, Юкии показалось, что она не покинет этот проклятый дом даже сейчас. Ей так хотелось освободиться! Ей так хотелось убежать!

Внутри будто бы поднялся ветер. Он вырвался наружу, кружа вокруг них, заставляя огонь разгораться ещё более яростно. Паучиха закричала, отпуская Юкию. Катаси потянул её наружу.

Дом обрушился.

Глава 11

Час крысы[16]

Катаси

Катаси плохо запомнил дорогу, по которой они бежали с Юкией прочь. Гонимые запахом гари и страхом, они почти не останавливались. Даже те короткие минуты отдыха, что у них были, не приносили покоя. Если уж честно, Катаси предпочёл бы вообще не останавливаться. Его сильные и быстрые от природы ноги требовали бежать или хотя бы идти. Просто двигаться прочь от опасности. Разум же подсказывал ему: нужно выбираться из леса. Ближе к людям, а ещё лучше – на освящённые земли храмов и святилищ – вот где они точно были бы спасены. Однако сердце было иного мнения. Оно сжималось от страха не за себя, а за девушку, которая неожиданно оказалась на его попечении. Оно-то и заставляло его медлить, подстраиваясь под её неровный шаг.

Юкия не могла бежать. По-девичьи слабая, да и к тому же проведшая взаперти много лет, девушка не выдерживала этого непрерывного бега. Впервые в жизни Катаси пожалел, что природа не наделила его большой физической силой: если бы он был сильнее, он понёс бы девушку на руках. Однако всё, что он мог ей предложить – короткие минуты отдыха.

Они почти не разговаривали. Когда останавливались – Юкия падала на землю, измождённая. Катаси не знал наверняка, но догадывался: всякий раз, когда она вот так садилась у корней дуба или на ковёр опавшей листвы, ей казалось, что она уже не в силах встать. Только всё равно она вставала, покорно следуя за Катаси. Он вёл её по лесу, толком не понимая, куда идти. Главное – как можно дальше.

Когда они проходили мимо ручья, где ещё утром Катаси стал свидетелем гибели оленя, юноша ничего не сказал. Он только замер на мгновение и запретил девушке, склонившейся над ручьём, пить воду.

– Возможно, она отравлена, Юкия, – сказал он, понимая, что, кроме рассыпавшихся по земле принадлежностей для рисования, сумки, промокшей после дождя бумаги, ничто не напоминает о том, что здесь произошло так недавно.

Ни следа оленя. Даже пятен крови не осталось. Девушка не стала задавать вопросов, но подчинилась.

Художник поднял сумку, оставшуюся целой и невредимой. Собрал всё, что сумел найти, и вытащил из-за пояса отцовскую кисть, которая чудом не пропала во время его злоключений.

Они не задержались на этом месте. Он тянул Юкию за руку, стараясь не думать о том, что оба они босые, а на некогда белых носочках девушки появились бурые пятна.

День достиг середины, солнце покатилось к западу. Уже и сам Катаси начал уставать, а девушка и вовсе спотыкалась почти на каждом шагу. Стало холодать, и художник снял с себя стёганый хаори и отдал его Юкии. Её пальцы были ледяными.

Когда стало темнеть, он понял: ночью они не смогут продолжить путь. Это было попросту опасно. Едва ли за ними была погоня: исполинские паучихи уже догнали бы их, коли могли. Оставалось надеяться, что они сгинули под обломками горящего дома, и искать место для ночлега.

Они спускались по уходящему склону горы уже в сумерках. Как бы сильно ни хотел художник спуститься с горы до наступления ночи – они уже не успевали. Скользкая после дождя тропа и при свете солнца была труднопроходимой, а теперь, когда стремительно темнеющее небо нависло над ними, её вовсе было не преодолеть.

Они устроились среди низких еловых ветвей, пологом закрывающих их от посторонних глаз. Здесь из тонкого слоя почвы на склоне торчали корни массивных деревьев, создавая некое подобие навеса. Убежище было не очень надёжным, но, по крайней мере, лучше, чем ничего.

– Остановимся на ночь здесь, – сказал он.

Ему показалось, что на лице Юкии мелькнуло опасение, но это длилось недолго. Да и к тому же Катаси не мог сказать наверняка.

Она кивнула и безропотно опустилась на землю. Она молчала, прикрыв глаза, всё время, пока Катаси искал в сумке огниво, пока он пытался развести крохотный костерок, пока срезал лапник и стелил его на землю в попытке создать некое подобие постели. Если бы девушка не дрожала, точно осиновый лист, Катаси и вовсе засомневался: а дышит ли она? Слишком уж была Юкия неподвижна.

Только когда он сел на лапник подле крохотного огонька костра, Катаси понял, как сильно устал. Мышцы его ныли, а царапины на груди, оставленные когтями демоницы, горели и пульсировали. Это ощущение было земным и ужасающе реальным. Понимание того, что всё произошедшее вовсе не страшный сон, навалилось на него стремительно. Точно шапка подтаявшего снега упала ему на голову с козырька черепичной крыши.

Его замутило. Воспоминания были яркими и в то же время ужасными и неправдоподобными. Однако он был здесь, а следы когтей чудовища на его теле были настоящими. Он вспомнил аромат благовоний, нагое тело Сойку в тусклом свете жаровен. Вспомнил он и то, как её губы касались его губ, прежде чем что-то произошло, что позволило ему увидеть её нечеловеческую природу. Шрам обожгло холодом, а потом картинка будто бы задрожала, точно потревоженная гладь озёрной воды. Сквозь неё нечётко проступали очертания уродливого лица с несколькими рядами глаз и зубы, острые и нечеловеческие. Её истинный облик? Но почему же он не распознал его до этого? Почему смог в тот момент?

Он вновь и вновь перебирал события этого утра. С каждым разом они казались всё реальнее. Его мутило от мысли, что демоница целовала его, было мерзко от собственных желаний, вызванных её колдовством и ложным обликом красавицы.

Юкия, казалось, задремала. Он не хотел лишний раз тревожить её, с одной стороны. С другой – он не понимал, с чего начать разговор. Столько вопросов роилось в его голове! Он был уверен: девушка знала о природе хозяйки и до событий этого дня, но Катаси боялся думать, что это могло бы значить.

Из раздумий его вывел её хриплый и слабый голос:

– У нас есть вода? – спросила она.

Он спохватился, вспомнив, что ещё в лесу у ручья она хотела пить, но он так и не предложил ей флягу. Небольшой сосуд с чистой водой нужен был не для питья, а для разведения чернил, но сейчас это было не важно.

Она аккуратно приняла питьё из его рук. Дрожала она меньше, но была бледна. Катаси с ужасом осознал, насколько хрупкой и уязвимой была девушка. Он засомневался даже, выдержит ли она тяготы пути без последствий. Вдруг даже одна ночёвка на земле, прикрытой лапником, окажется для её здоровья губительной? Тем не менее и мысли не было оставить её здесь и уйти одному.

Она сделала глоток из узкого горлышка и вернула ему флягу. Казалось, внутри маленького сосуда воды вовсе не убавилось. Он сделал небольшой глоток и сам, внезапно остро ощутив, как сильно пересохли губы.

– Как твои раны? – неожиданно спросила Юкия.

– Царапины, – сказал он, помедлив.

– Когти Сойку ядовиты, – сказала она. – Ты будешь слабеть, если не промоешь их.

– Откуда ты знаешь?

Девушка пожала плечами. Хорошенькое личико её не выражало никаких чувств: ни страха перед будущим, ни радости от обретённой свободы. Только бесконечная усталость запечатлелась на нём.

– Я давно живу в её доме, – сказала она. – Прости, что не нашла в себе силы рассказать обо всём раньше. Я боялась…

Юкия замолчала, и Катаси отчего-то почувствовал себя виноватым.

– Кто она тебе на самом деле? Не тётушка же.

Она усмехнулась. Улыбка её была искренней, хоть и слабой. Катаси улыбнулся в ответ. Она посмотрела на него прямо. Глаза её показались ему огромными, глубокими, тёмными и живыми.

– Спасибо, что вытащил меня оттуда. Если мы и впрямь выберемся из леса, я не знаю, какая благодарность сможет быть достойна того, что ты для меня сделал.

Катаси вновь смутился. Он не считал, что спас Юкию. В конце концов, именно он попался в ловушку и совершенно не сумел бы выбраться из неё, не приди девушка на помощь.

– Ты очень храбрая, Юкия, – сказал он.

Они позабыли о приличиях, об этикете, который оба знали с детства. Пережитая опасность сблизила их.

– Нет, – ответила она, – просто у меня не было выбора.

Они вновь замолчали. Огонёк костра потрескивал. Тишина не была неуютной. Более того, она позволяла обоим отложить разговор, который не принёс бы им ни радости, ни успокоения. Катаси понял, что девушка, должно быть, пережила нечто такое, что даже вообразить страшно. Он не был уверен, что так уж и хочет знать, что именно.

Темнота опустилась на склон горы, поросший редкими елями да клёнами, листья которых напоминали падающие звёзды. Художник долго вертел в руке кленовый лист, разглядывая его со всех сторон, пытаясь запомнить. Странная мысль пришла ему в голову: как так вышло, что, несмотря на все ужасы, что случились в усадьбе госпожи Сойку, мир всё ещё пронзительно прекрасен, как и прежде? Он долго не мог заснуть, прислушиваясь к сонному дыханию Юкии и треску костерка. В конце концов он даже и не понял, когда именно уснул. Зато то, как он проснулся, запомнится ему навсегда.

Гортанный ноющий стон врезался в ночную тишину. Сквозь сон Катаси подумал, что это какой-то лесной зверь, но, когда звук повторился, набирая силу, он с ужасом понял: это Юкия.

Третий стон уже больше напоминал крик, хоть и сдержанный. Девушка, казалось, так и не проснулась до конца, но её тело билось точно в припадке.

Катаси кинулся к ней, стал звать:

– Юкия, Юкия!

Она не отзывалась. Вместо этого она вновь закричала, да так страшно, что спугнула птиц, дремавших в кронах деревьев неподалёку. Он схватил её за плечи в попытке разбудить и понял, что она уже проснулась. По лицу девушки текли слёзы, отчего её тёмные глаза казались ещё больше.

– Нога, так больно…

Голос её был хриплым, она уже успела сорвать его из-за криков. Зубы её стучали, девушку бил озноб. Катаси испугался. Он вспомнил, что она стёрла ноги в кровь, пока они шли по лесу. Могло это быть заражение крови или иная зараза? Могла ли болезнь проявиться так быстро?

Новый приступ боли заставил её зайтись в кашле: она попыталась сдержать крик, но не смогла.

Мужчина откинул в сторону хаори, который она использовала как одеяло. Света не хватало, но он понадеялся, что сможет рассмотреть хоть что-то. Бровь вновь обожгло холодом точно так же, как в доме до этого, когда он разглядел под личиной истинный облик Сойку. Его прошиб холодный пот.

Не колеблясь, он задрал подол верхнего, а затем и нижнего кимоно и понял, что это была вовсе не болезнь. Он вообще не понял, что увидел.

Чуть выше правой лодыжки девушки чернела метка. Она выглядела странно подвижной и живой, пульсировала, точно подчиняясь рваному биению сердца. Пузырилась, точно кипела под кожей. Катаси попытался коснуться этого места, смахнуть неизвестного паразита, но его пальцы прошли сквозь сгусток подвижной темноты. Девушку вновь затрясло, единственное, что оставалось Катаси, – держать её.

Юкия

Сон Юкии был вязким, тяжёлым и не желал её отпускать, даже когда боль проникла в него из реальности. Она нарастала в теле, точно приближающийся гул, точно жужжание роя диких пчёл над головой. Боль стала частью сна, сквозь неё она с трудом различила голос Катаси, звавший её. Она очнулась и поняла, что вокруг царит темнота. Только его руки на её плечах были реальными.

Вспышка боли была похожа на судорогу, она будто бы сжала её ногу резко и так сильно, что из глаз брызнули слёзы. Девушка не знала, что испытывает человек, когда к его коже прикладывают раскалённый железный прут, да только ей казалось, что то, что она испытывала, было даже хуже. Приступ накатывал, точно приливная волна, вызывая озноб, и отступал только для того, чтобы вернуться и набрать силу ещё большую. Ей казалось, это длилось вечно. Порой девушке чудилось, что душа вот-вот выскочит из тела, лишь бы не чувствовать этого, но руки Катаси, державшие её, будто бы удерживали в ней и саму жизнь.

Когда всё закончилось, она не сразу поняла, что приступа больше не будет. Они с Катаси, обнимавшим её всё это время, лежали неподвижно. Их глубокое дыхание вырывалось в ночном воздухе облачками пара и смешивалось.

Ночная темнота стала совсем густой, но через какое-то время в тонком просвете между еловыми лапами появился лунный луч. Небо стало ясным, хоть ночь всё ещё царила над землёй.

– Что это такое? – спросил Катаси, так и не разомкнув объятий.

Он не уточнял, о чём именно спрашивает, но это было и не нужно. Юкия ответила:

– Я не знаю. Прежде такого не было.

Именно в этот миг, когда слова сорвались с искусанных губ, она поняла, что боль зарождалась там, где пальцы Кику касались её. В голове прозвучал её полный ненависти голос: «Проклинаю тебя, проклинаю болью в час крысы, проклинаю муками в час крысы!»

Час крысы. Середина ночи. Разве не это время только что минуло? Неужели предсмертные слова чудовища обладали действенной силой?

– У тебя на ноге что-то странное, – сказал Катаси, подтверждая её опасения.

Юкия задрала подол кимоно, совершенно не думая о стеснении. После произошедшего едва ли она могла потерять лицо в глазах мужчины ещё больше. На правой ноге и впрямь была чёрная отметина, точно сажей вымазано.

– Она была другой, когда…

Юкия кивнула, показывая, что поняла его. Они вновь замолчали. В голове девушки родилось осознание: пусть она сбежала от чудовищ, но не от их неблагой силы, призванной сеять мучения. Неужели она и впрямь заслужила это? Юкия не плакала, но обречённость стала возвращаться в её душу, затягивая её внутрь, точно в водоворот реки. Только когда Катаси осторожно коснулся её плеча, она вернулась в реальность.

– Мы выясним, что это, я обещаю тебе.

Голос Катаси был уверенным и спокойным. Ему было так легко поверить! И Юкия и впрямь поверила. Она почувствовала, как надежда вытесняет темноту из её сердца. Что бы это ни было, она жива, она избежала смерти. Значит, не случилось ничего непоправимого.

Катаси укрыл её, вновь замёрзшую, своим хаори, придвинулся близко, но больше не касался. Даже несмотря на это, она почувствовала себя защищённой, чего не ощущала очень давно. Близость этого, по сути, едва знакомого человека была столь острой и правильной, что на минуту ей показалось, что метки чудовища и вовсе не существует.

– Ты можешь рассказать мне, что с тобой приключилось? – спросил её Катаси.

Юкия колебалась недолго, решая, с чего начать. Выстраивая события последних лет в цепочку, она внезапно посмотрела на них будто бы со стороны. Точно не с ней всё приключилось, а с героиней сказок, которые рассказывала ей нянюшка. Она улыбнулась, вспомнив прикосновение её мягких рук и голос, который убаюкивал её в детстве.

– Мне было двенадцать, когда Сойку забрала меня из дома моего господина, – сказала Юкия. – Я никогда не видела его, если честно, но жила в сытости и достатке. Сойку вытащила меня из собственной постели и устроила пожар в доме. Боги посмеялись над ней за это: теперь её дом стал пепелищем.

Юкия посмотрела на Катаси. Их взгляды встретились. Художник смотрел на неё внимательно, даже пронзительно, но ей не было неловко. Она продолжила:

– У сестёр есть… то есть были волшебные кости, которые подсказывали им, когда настанет пик духовной силы человека. Потому я прожила так долго: гадание показало, что я стану сильнее, когда мне исполнится восемнадцать.

Юкия замолчала, поняв, что не знает, что ещё сказать.

– Они собирались убить тебя? – спросил Катаси.

Юкия кивнула.

– Ты столько лет прожила, зная это? Но как ты узнала? Они ведь колдовали, создавали иллюзию, как ты смогла её развеять?

– На меня она и не действовала: я вижу тонкий мир с раннего детства. Потому-то и привлекла внимание Сойку. Передо мной они даже не пытались прятаться. Ты же дело другое. В тебе есть сила, но не такая, как у меня, да к тому же ты мужчина. Сойку травила тебя, а её яд лучше действует именно на мужчин. Возможно, если бы ты был в сознании, когда увидел её впервые, яд не успел бы затуманить твой разум. Сойку не во всём полагалась на иллюзию, но действительно могла принять облик человека, просто сквозь него часто проступали черты демона. Я не уверена, что права, но, возможно, не вдохни ты столько дурмана, это помогло бы тебе распознать суть.

– Так значит, тот аромат: пионы, багульник, розы…

– Да. А ещё гниль.

Юкия могла только догадываться, что творилось в голове Катаси в тот момент, но ясно было: ничего хорошего. Его лицо тревожило её, хотя винить его было трудно.

Она посмотрела на светлую полосу залитого лунным светом неба между лапами ели. Ей не было видно ни звёзд, ни самой луны, почти полной, растущей, но даже этот тусклый свет успокаивал.

– Луна, должно быть, очень красива сегодня, – сказала она, потому что тишина показалась ей гнетущей.

– Скорее всего, – отозвался Катаси.

Юкия уснула быстро и проспала до самого утра. Ей ничего не снилось, а жёсткость ложа совсем не мешала девушке. Она проснулась раньше Катаси и осторожно покинула их убежище. Миновав три близко стоящие друг к другу ели, послужившие им ночными стражами, она вышла на небольшую поляну. Здесь уклон горы был заметен, но едва ощутим. Листья падали с клёнов на землю, трава на которой уже приобрела бурый оттенок. Было на удивление тепло, оттого от палых листьев парило влагой. Небо вновь было голубым, а утренний солнечный свет показался девушке ласковым. Несмотря на то что её руки были ледяными, лицо приятно согревали его лучи. Юкия улыбнулась от понимания: впервые за долгое время она свободна. Это открытие и пугало её, и вызывало неведомый ранее восторг!

Вдруг что-то хрустнуло в кустах ежевики за её спиной. Юкия резко обернулась на звук, поскользнувшись на влажной после вчерашнего дождя листве, упала навзничь. Боли не было, но внезапное падение дезориентировало девушку. Когда она неловко поднялась на локтях и открыла глаза, ужас сковал её.

Перед ней стояла фигура в чёрных одеждах. Лицо её было наполовину сокрыто бумажной маской с незнакомым символом, начертанным чёрной краской. Это был ёкай, дух, она в этом не сомневалась. Как и в том, что не сумеет убежать.

Глава 12

Карп, который оставил след

Катаси

Ещё до того как Катаси открыл глаза, он понял: его что-то разбудило. Несколько долгих мгновений он лежал с закрытыми глазами, прежде чем осознание этого настигло его, и он подскочил на постели из еловых веток: что-то ползло по его руке. Он вскинулся, ощутив движение крохотных коготков на коже. В убежище царил полумрак, а у ног его что-то шевелилось. Десятки грызунов копошились на земле перед ним: крохотные мыши и крысы размером с ладонь.

Когда он различил, что это такое, художник вылетел из укрытия, точно за ним гнались демоны. Впрочем, недалеко это было от истины. Он слышал, как за его спиной шуршат сотни крысиных лапок, когда увидел Юкию. Та лежала на земле, и кто-то стоял подле неё. Незнакомец обернулся на шум, и Катаси увидел бумажную маску. Бровь его кольнуло холодом, подсказывая ему, что перед ним вовсе не человек. Он больше не сомневался в том, что означает это чувство. Катаси, не раздумывая, схватил палку с земли и кинулся на ёкая в надежде дать Юкии возможность убежать. Хотя, если честно, позже он признается себе: он вообще не думал в этот момент ни о чём. Он просто распознал опасность и попытался ей противостоять. Безрезультатно.

Он не успел даже добежать до ёкая, когда повалился навзничь. Под его ногами будто бы зашевелилась земля, лишая его опоры. Палка вылетела из рук, он даже не успел увидеть куда. Над головой защебетали птицы. Этот звук был знаком: точно так же птицы пели в усадьбе Сойку.

Виновниками падения были мыши, догнавшие его. Их было столько, что за маленькими серыми телами не видно было земли.

Они не нападали. Будто бы убедившись в том, что мужчина теперь беспомощен, они, точно единое целое, побежали к ближайшему клёну и расселись на его старых, торчавших из земли корнях. Они застыли неподвижно. Множество пар блестящих чёрных глазок смотрели теперь на Катаси. Он вообще не понимал, что происходит. Неподвижен был и ёкай, который стоял перед Юкией. Девушка оказалась совсем близко, но дотянуться до неё Катаси не мог.

Вдруг Катаси понял: перепуганные голоса птиц принадлежат ласточкам, кружившим теперь над их головами. Да только что же они не улетели зимовать? Неужели и они, как эти мыши, не были обычными живыми существами?

Одна из мышей пришла в движение. Она подбежала к ёкаю и превратилась в девушку.

Катаси даже не успел различить, как это произошло: просто на том месте, где был зверёк, стоял теперь человек. Это была одна из служанок цвета жидких чернил.

Девушка поклонилась Юкии, затем так же поклонилась Катаси и сказала:

– Простите, что напугали вас, госпожа, простите, что напугали вас, господин.

Юкия, похоже, тоже узнала служанку. Стоило прозвучать этим словам, девушка метнулась к неудавшемуся спасителю, преодолевая разделявшее их расстояние. Она взяла его за руку. Взгляд её был устремлён вверх, на крону дерева. Там ласточки рассаживались на низких ветках вопреки своим повадкам.

Катаси сказал неуверенно:

– Так вы слуги Сойку?

Он уже знал, что угадал, когда девушка-мышь закивала, улыбаясь и не по-людски морща нос.

– Вы спасли нас от гибели, мы пришли выразить благодарность.

Служанка склонилась к земле, как показалось Катаси, для очередного поклона. Однако она будто бы выпустила кого-то из рук. По листьям побежала смутная зеленоватая тень. В другом случае художник и внимания бы на неё не обратил.

– Чашечка! – воскликнула Юкия.

Мужчина едва различал очертания некоего существа, видимо тоже ёкая, но понял, что девушка искренне рада его появлению.

Юкия же подставила ладони, и маленькое потустороннее существо запрыгнуло на них.

– Мы должны объясниться, – сказало существо с маской на лице.

Голос его был приятным и певучим.

– Сойку и её сёстры связали нас договором. Мы служили ей в обмен на безопасность наших семей, живших на горе. Однако детёныши паучихи не были связаны обязательствами. Как только они бы вылупились – мы бы все погибли. В то же время никто из нас не мог навредить им. Потому мы и понадеялись, что вы, госпожа, сумеете что-нибудь сделать.

– Так вы специально подстроили всё так, чтобы я попала в логово Сойку? – спросила Юкия.

Девушка-мышь указала пальцем на тень в ладонях Юкии. Та, прыгавшая до этого в некоем подобии танца, замерла.

– Мы договорились с цукумогами[17], что она отведёт вас в нужное место. Эта крошка искала вас несколько лет, добралась даже до наших лесов. Ей очень хотелось вас увидеть…

– Вы понимаете, что мы чуть не погибли? – спросил Катаси.

Понимание медленно зарождалось в его разуме, принося с собой негодование.

– Вы бы умерли в любом случае, если бы никто не вмешался, господин, – возразил ёкай в маске. – Если бы не госпожа Юкия, у вас бы не было ни единого шанса, даже несмотря на ту силу, что сокрыта в вашем теле. Осколок жемчужины влияет на ваше духовное развитие, но, в отличие от девушки подле вас, не делает вас способным противостоять духам.

– О чём вы вообще говорите?

– Об осколке жемчужины карпа в вашей брови, – невозмутимо ответил дух.

– Так вот что это такое… – прошептала Юкия.

Теперь девушка смотрела на него так, будто бы видела впервые. Он вспомнил, как при первой встрече она рассматривала его шрам. Тогда он подумал, что дело в том, что девушка не видела раньше подобных последствий ранений, но, видимо, он ошибался. Если Юкия умела видеть незримое, а карп и впрямь оставил в его ране что-то потустороннее, девушка могла заметить именно это.

Катаси сразу понял, о каком карпе шла речь, хотя и не догадывался, что он оставил в его теле память о себе. Впрочем, он не сильно удивился. В конце концов, после той встречи в детстве многие говорили: мальчик отмечен. Да и порой видел он всякое: то мелькнувшую тень краем глаза, то изумрудный хвост исполинской рыбы, мелькнувший над морскими волнами. Сколько он ни спрашивал об этом существе, никто не знал, что это было. Только его мать, ныряльщица за жемчугом, рассказала ему как-то, что в бухту порой заплывают морские прядильщицы, девы, у которых вместо ног покрытые чешуёй длинные хвосты.

Они бы так и стояли, наверное, среди деревьев, если бы ёкай в маске не сказал:

– Скоро будет дождь. Тут неподалёку есть заброшенный охотничий дом, там можно укрыться.

Катаси хотел было возразить: на небе не было ни облачка. Однако Юкия кивнула духу и потянула за собой Катаси.

Тот пошёл за ней, но всё же сказал:

– Отчего ты ему так охотно веришь?

– Ласточки всегда чувствуют приближение дождя, – ответила девушка.

Катаси посмотрел на спину ёкая. Тот шёл по земле плавно, точно и вовсе не касался её ногами, а рукава чёрного хаори и впрямь странным образом напоминали очертаниями остроконечные крылья ласточки.

Они спустились по склону. Вскоре набежали тучи, а на палую листву стали падать первые капли дождя.

Дом охотника был крошечным. Сбит он был из тонких стволов молодых деревьев и скорее напоминал сарай, чем жилище, да и к тому же требовал ремонта. Однако это всё-таки было лучше, чем их ночное укрытие.

Ласточек нигде не было видно, а вот мыши шли за ними всё дорогу. Некоторые крохотные создания тоже приняли облик неприметных девушек. Одна из них несла сумку и хаори, оставленные Катаси на прошлом месте ночлега, другая – узелок с какими-то вещами и корзину.

Когда они дошли до места, дождь усилился. Катаси понял, что вот-вот он превратится в настоящий ливень, когда забирался под своды нового укрытия. Служанка подала ему бутыль, в содержимом которой мужчина с удивлением узнал рисовое вино.

– Мы принесли вам кое-что из дома госпожи Сойку, – сказала служанка.

– Неужели дом уцелел? – спросила Юкия.

– Нет, только пепел и угли. Однако мы с сёстрами сумели прихватить кое-что, когда убегали.

Катаси усмехнулся: крысы они и есть крысы. Трусливые, но хитрые и вороватые. Одна радость: они были им с Юкией благодарны.

Вино оказалось не единственным подарком. Среди даров мышей нашлись чистая одежда, кое-какая утварь, баночка мази, которую Юкия тут же вручила Катаси, чтобы он обработал свои царапины. Особенно Катаси порадовался обуви.

Метку на ноге девушка-мышь увидела, когда Юкия омывала истёртые в кровь лодыжки.

– Это же проклятие!

– Ты знаешь, что это? – спросил Катаси.

Вместо ответа девушка попросила их рассказать всё, что им известно об отметине. Катаси рассказал о том, как увидел метку впервые, как она выглядела, когда Юкия мучилась от боли, а бывшая пленница – о том, как Кику схватила её за ногу и произнесла слова проклятия.

Мыши и ёкай слушали их внимательно, не прерывая рассказа.

– Похоже на предсмертное проклятие, – в конце концов сказал дух ласточки.

– Очень похоже, – согласилась девушка-мышь.

– Вы сумеете его снять?

Духи посмотрели на Катаси так, будто бы он сказал нечто невообразимое.

– Мы слабые духи, – ответил дух ласточки. – Нам такое не под силу.

Разговор утих сам собой, радость сменилась тягостным молчанием, дождь стучал по скату крыши.

Они легли спать, понимая: ночью в час крысы всё пережитое повторится.

Юкия

Крик Юкии распугал мышей, принявших свой истинный облик и разбежавшихся. Боль пришла так же внезапно и неумолимо, как накануне. Сперва сильная, но терпимая, она нарастала с каждым приступом, пока наконец не стала нестерпимой. Дух ласточки смотрел на Юкию из своего угла, всё ещё похожий на человека. В какой-то момент ей показалось, что он и вовсе снится ей, что нет никакого ёкая в маске. Только она, деревянные доски пола и Катаси, который безуспешно пытается утешить её.

Всё кончилось так же внезапно, как и в прошлый раз. Сердце девушки стучало быстро-быстро ещё долго.

В голову закралась ужасная мысль: может так случиться, что однажды оно не выдержит этого. Неужели ей и впрямь придётся проходить через муки каждую ночь до конца жизни?

То, что она плачет, Юкия поняла, когда Катаси сказал:

– Не плачь, Юкия, ты не одна.

– Возможно, есть один способ, – сказал ёкай в маске.

Он ещё был здесь. Лист бумаги скрывал его глаза, оттого не было понятно, что он чувствует и чувствует ли вообще.

– Тот карп, который оставил осколок жемчужины внутри вашего шрама, господин, плыл к истоку реки?

В полумраке комнатки Юкия увидела, как Катаси кивнул в знак согласия.

– Известна ли вам легенда о карпе, который плыл против течения, чтобы стать драконом?

– Это же детская сказка, – сказал Катаси. – Её рассказывают мальчикам в детстве, чтобы объяснить, что такое стойкость и упорство: карп, который доплывёт от самого океана против течения к истоку реки, может стать драконом, если с достоинством преодолеет все препятствия. Не хотите же вы сказать, что тот ёкай, спасший меня в детстве, был как раз таким карпом?

– Скорее всего, – ответил дух. – Хотя ручаться я не могу. Однако карпы и впрямь стремятся пройти это испытание. Многие из них погибают в пути, иные просто отказываются от своего устремления со временем, так и не достигнув цели. Если владелец жемчужины не отступился, то он остался у истока: потому что превратиться в дракона карп может только при наличии целой жемчужины. Она покоится в его теле до поры и копит духовную силу. Пропажу маленького осколка он мог и не заметить, но превратиться он сумеет только при наличии целой жемчужины.

– Так значит, ему нужен осколок?

– Именно.

Юкия не сразу поняла, к чему этот разговор, но Катаси спросил:

– Правда ли, что дракон может исполнить любое желание смертного?

Когда девушка услышала этот вопрос, внутри всё сжалось от страха. Неужели Катаси и впрямь думает отправиться на встречу с ёкаем-карпом, чтобы выменять осколок жемчужины в его шраме на снятие проклятия?

Дух ласточки усмехнулся.

– Далеко не любое, но проклятие более слабого ёкая, например паука, снять сумеет.

– Это слишком опасно! – сказала всё-таки Юкия.

– Не опаснее всего, что вы двое уже пережили, – возразил ёкай. – Вы помните, из какой реки был родом ваш карп, господин?

– Да, – сказал Катаси.

– Тогда вам двоим стоит поторопиться: когда придёт зима и реки покроются льдом, вы едва ли сможете попасть в царство духов у истока вплоть до самой весны.

Дух ласточки помолчал несколько мгновений, что-то обдумывая, прежде чем добавить:

– Вам лучше держаться от больших городов и монастырей подальше: проклятая метка госпожи Юкии вызовет много вопросов.

Сама мысль о том, что нужно будет торговаться с духом, не говоря уже о самом путешествии, пугала Юкию.

– Это безумие, – сказала девушка. – Мы ведь даже не знаем, там ли этот карп. Не говоря уже о том, что непонятно, что будет с Катаси, когда осколок будет извлечён.

– Как правило, – сказал ёкай, – смертные, ставшие сосудом для части духовной силы ёкая, легко расстаются с ней. Правда, господин живет с осколком большую часть своей жизни, потому никто не скажет вам наверняка, оставит ли это след и какой.

– Я всё же хочу попытаться, – сказал художник.

В его словах не было и тени сомнения. Девушке показалось, что земля вновь уходит у неё из-под ног.

Он посмотрел на Юкию, которая искала слова, чтобы отговорить его. Его взгляд встретился с её взглядом. В свете лучины его глаза казались чёрными.

– Я должен был умереть в доме Сойку, но ты спасла меня, – сказал он. – Потому я не смогу жить спокойно с осознанием, что не попытался помочь тебе, когда мог, Юкия. Прошу тебя, прими это и не пытайся меня отговорить.

Юкия не знала названия тому, что она увидела в Катаси в тот момент, когда слова эти слетели с его губ. Уверенные, спокойные и какие-то непреклонные, они показались ей неколебимыми. Будто бы, сказав это, художник заключил договор с целым миром, будто Аматерасу или другие древние силы, светлые и могущественные, были тому свидетелями.

Она не понимала, что это, но возразить ему больше не могла.

Катаси и ёкай говорили друг с другом о том, как лучше добираться до истока реки, где искать горный ключ, в котором она берёт своё начало. Они говорили о водовороте, про который слышал дух ласточки прежде. Тот был входом в город аякаси, и, скорее всего, карпа, не сумевшего превратиться из-за отсутствия осколка жемчужины, следовало искать именно там.

Всё, что обсуждали собеседники, было настолько невероятным, что Юкия с трудом верила, что всё это правда. Даже не из-за того, что речь шла о всяких чудесах. Скорее, в голове её не укладывалось, что это путешествие и впрямь состоится. Она привыкала к мысли, что жизнь её продлится и после того, как выпадет снег, но не могла до конца поверить в это.

Она сама не заметила, как уснула, убаюканная усталостью и тихими мужскими голосами. Она чувствовала, как Чашечка умостилась на её ладони, гладкая и тёплая, точно нагретый на солнце камень. В голову Юкии пришла сонная мысль: должно быть, это потому, что цукумогами была живой.

Часть 2

Невеста речного бога

Симабара была полна музыки, девичьего смеха и огней сотен фонарей. В ночные часы это место полнилось жизнью, а его обитательницы походили на пёстрых бабочек, лёгких и изящных. Иные и вовсе утверждали, что красавицы квартала Симабара могли свести мужчину с ума, будто бы стоило увидеть одну из них, облачённую в шелка, танцующую босой под изысканную музыку, – больше не пожелаешь смотреть ни на красную листву клёнов, ни на полную луну и уж тем более на обычных земных женщин.

Маленькая девочка, покинувшая свой дом навсегда всего пару дней назад, не знала всего этого. Да даже если бы кто-то и рассказал ей о поэтах, воспевавших дев удовольствий, о художниках, которые рисовали их портреты, и господах, готовых отдать половину своего состояния за право обладать одной из девиц, похожих на бабочек, её едва бы это утешило.

Прежде она никогда не задумывалась о том, что придётся однажды покинуть родителей. Её жизнь, хоть и бедная, была понятна ей. Другой она не желала. Да только голод пришёл в их деревню. Он был жесток и страшен. Прошлой весной он унёс жизнь её младшего брата. Старших сестёр он сделал похожими на тонких призраков, делая лица серыми, а запястья настолько тонкими, что можно было разглядеть под кожей каждую косточку. Тогда её звали Юри. Рождённая посреди жаркого лета, девочка была благословлена красотой, которая нелепо смотрелась среди рисовых полей, где трудились её родичи.

Ей никто не объяснял, почему её продали. Она и сама понимала: человек, который появился на пороге их бедного дома, принёс деньги и рис, а значит, её старшие сёстры и родители избегут участи младшего брата. Ещё по дороге в Киото девочке было велено забыть и свою прошлую жизнь, и своё имя. Теперь её звали Сойку. Ей было семь лет.

Сойку была из тех, кто не умел долго плакать. Жажды жизни в ней было, возможно, даже больше, чем красоты, а детство в крестьянском доме научило её не бояться труда. Девочке повезло: её выбрала ученицей известная куртизанка. Иные говорили, что в числе её почитателей были даже приближённые императора. Когда она увидела её впервые, Сойку не могла отвести взгляда. Её выбеленное лицо, алые губы и пёстрый шёлк, украшенный вышивкой в виде журавлей, делали её не похожей на обычного человека из плоти и крови. То ли это была дочь лунной богини, сошедшей с небес, то ли фарфоровая кукла, до того изящная, что дух захватывало.

– Вы такая красивая, госпожа, – прошептала едва слышно девочка, не в силах пошевелиться.

Её тут же наказали за непочтительность: служанка ударила её палкой по ногам, заставив упасть. Сойку и сама поняла, что совершила непростительную оплошность. Она, маленькая оборванка, купленная за мешок риса, не имела никакого права говорить с прекрасной девой удовольствий. Однако та рассмеялась и, польщённая искренностью девочки, взяла её в ученицы.

Сойку оказалась способной. Она вняла наставлению старших и впрямь позабыла, кем была прежде. Разве имело значение то, что, будучи ещё ребёнком, она пасла свиней? Разве, отогнав от себя воспоминание об окоченевшем тельце маленького брата, она не обрела покой?

Крестьянская дочь перестала существовать и превратилась в одну из бабочек, способных свести мужчину с ума. Она росла и училась, перенимая ремесло своей наставницы. Заключалось оно не только в умении носить сандалии гэта, такие высокие, что в них невозможно было сделать шаг без посторонней помощи; не только в знании стихов, танцев, музыки и прочего, что могло доставить удовольствие господину. Хорошая куртизанка всегда весела. С ней легко, она умеет выслушать и поддержать любой разговор. Дева удовольствий высокого ранга, та, что развязывала пояс кимоно куда реже прочих, умела улыбаться, когда ей не хотелось, смеяться, когда было не смешно, и ублажать того, кто ей противен. Уверить мужчину в том, что она от него без ума, – вот истинное искусство красавицы квартала Симабара. Искусство бабочки, взлетевшей выше прочих.

Каждое притворство давалось Сойку легче предыдущего. Гордость наставницы и дома, который купил её некогда у оголодавших крестьян, она стала известной. Она умела танцевать так, что все замирали, заворожённые порханием веера в её руке. Мужчины были к ней щедры. В неё часто влюблялись, и каждый был уверен, что Сойку отвечает взаимностью ему одному.

Жизнь не стала проще, когда из ученицы, всюду следовавшей за своей наставницей, она назвалась госпожой сама, но роскошь и сытость теперь были привычными. Теперь красота, данная ей от природы, не смотрелась нелепо. В мире ночных развлечений, музыки, рисового вина и пёстрых шелков Сойку обрела своё место.

Только изредка, в предутренние часы, когда ночные гуляки расходились, а Симабара становилась пустой и тихой, смутная тревога охватывала Сойку. Она сжимала сердце красавицы предчувствием неминуемой беды. Как бы девушка ни старалась, с каждым разом это ощущение становилось всё сильнее.

Однажды её контракт выкупил богатый господин. Он был даже хорош собой и уверял её, что влюблён без памяти. Поэтому он хотел привести её в дом как жену, а не как куртизанку. Однако порхающая бабочка уже никогда не сможет стать земной женщиной. Поэтому красота Сойку и впрямь свела с ума её супруга. Тьма родилась в его сердце и крепла всякий раз, когда на неё падал взгляд другого мужчины; всякий раз, когда движение её руки, наливавшей в глиняную кружку чай, казалось ему слишком красивым; всякий раз, когда лёгкой и плавной походкой Сойку проходила по двору его дома и улыбалась.

Он был пьян, когда убивал её. Так же как и его друзья, заставившие её пройти через то, что для юной девушки страшнее смерти, прежде чем её муж сомкнул руки на её шее.

Смерть была холодной и тёмно-серой. Она ошеломила её. В тот миг, когда Сойку поняла, что смотрит на собственное измученное тело со стороны, она так испугалась, что ринулась обратно. Жажда жизни, пережитый страх и обида сыграли с нею злую шутку, привязав мятущийся дух к мёртвой плоти.

Они скинули её тело в колодец, в сырую темноту, где Сойку оказалась пленницей. Ей было девятнадцать лет.

Долгие месяцы она не слышала ничего, кроме гула воды в ушах. Не ощущала запахов и не хотела пить. Только холод да тоска полнили её душу. Потом, в пору тёмной ночи, когда даже сумеречные создания затихают, внутри неё зародилась ненависть.

Ненависть уродует душу, но желание уничтожить тех, кто так обошёлся с ней, было столь острым, что девушка согласилась стать чудовищем. Красота не принесла ей ни счастья, ни покоя. Так, может, облик, способный заставить кровь стыть в жилах, станет ей отрадой?

Сойку вернулась в мир живых в тот миг, когда крохотный паучок упал в воду заброшенного колодца и утонул.

Вцепившись в эту маленькую хищную жизнь, Сойку изменилась, поглотив её и уподобившись её прежнему обладателю.

Она стала демоном из легенд, страшным плотоядным существом. Её мучители погибали один за другим, разорванные на мелкие клочки. Она смеялась, когда ужас плескался в их глазах, устремлённых на неё.

Убийцу своего она оставила напоследок. Он знал, что Сойку идёт за ним, потому сошёл с ума прежде, чем она и впрямь пришла. Обезумевший от страха, он умирал дольше всех.

Только это не принесло облегчения. Голод, который не пожелаешь изведать никому, был неутолим. Месть не стала удовлетворением, а ненависть только росла.

Подобное притягивается к подобному. Поэтому она нашла тех, кто разделял её участь. Самая младшая, она ещё долго оставалась похожей на человека. Её названые сёстры жили подобно диким животным, Сойку же предпочитала обладать человеческим домом. Ей, как и прежде, нравились шелка, книги и музыка, но ничто больше не приносило того трепетного, истинного удовольствия, которое она испытывала, будучи смертной.

Однажды она поняла: не только те, кому она мстила, были повинны в её смерти. Тогда в её сердце зародилось новое желание, острое и жгучее. Она захотела уничтожить квартал Симабара и всех, кто был хоть как-то с ним связан.

У неё был план, названые сёстры поддержали её. Нужно было копить силы, ведь то, что она задумала, требовало многого. Годы ушли на то, чтобы Сойку поглотила достаточно жизней, чтобы понести. Годы ушли, чтобы взрастить девочку, духовной силы которой хватило бы, чтобы сделать чудовищ, отведавших её плоти, неуязвимыми.

Всего один день понадобился, чтоб всё пошло прахом.

Сойку, забившаяся в дальний угол своей пещеры под некогда красивым человеческим домом, надышалась дымом пожара. Будь она существом иного рода – умерла бы. Однако она просто погрузилась в трёхдневный сон. Он длился, пока воздух вокруг не очистился. Тогда она и обнаружила: её логово, как и союзники, обратилось пеплом и остатками обгоревших досок. Она выла и стенала, сидя на пепелище. Её крики распугивали зверей и птиц.

Сойку проклинала себя за то, что в ней всё ещё была человечность. Не будь её – не было бы так больно. Она рыдала, оплакивая не сестёр, не чудовищную кладку яиц, которую вовсе не связывала с материнством. Сойку скорбела по сгоревшим в пожаре надеждам на утоление жажды мщения, не дававшей ей дышать.

Потом рыдания кончились. Она сидела, не чувствуя ни голода, ни холода первых снежинок, падающих на её уродливое и сильное тело. Лишь изредка чудовище перебирало затёкшими лапами. Так продолжалось до тех пор, пока сердце её не стало жёстче, чем прежде. Выболевшее и очерствевшее, оно вновь наполнилось ненавистью. На этот раз к тем, кто был повинен в уничтожившем усадьбу пожаре.

В этот раз Сойку точно знала, кого винить.

Глава 1

Печень обезьяны

Катаси

Солнечное утро сменило дождливую ночь. Катаси проснулся первым. Недолго он смотрел на спящую девушку, укрытую стёганым кимоно. Он порадовался тому, что мыши принесли им одежду по погоде: без неё их путешествие было обречено на провал ещё до начала.

Во сне Юкия казалась совсем юной. Нежное и, безусловно, красивое лицо в то же время не было безмятежным. Девушка выглядела уставшей даже во сне. Глубокие тени залегли под её сомкнутыми веками, а румянец на слишком бледных щеках казался нездоровым. Тем не менее дыхание её было ровным, спокойным и размеренным… Катаси впервые задумался: почему он не допускал ни единой мысли бросить её? Чувство долга, о котором он говорил накануне, было сильным. Однако, как бы он ни убеждал Юкию в обратном, не оно было главной причиной зародившейся в его сердце преданности. Что-то совершенно иное вызывало в нём желание оградить едва знакомую девушку от невзгод. Если же не получится (а он понимал, что так и будет), то сделать её трудный путь хоть чуточку проще. Да, он считал Юкию красавицей, но и не это было главной причиной его странной привязанности, возникшей в одночасье из ниоткуда. Он вообще не был уверен, что это не какие-то чары, навеянные осколком жемчужины в шраме на его брови. Может, карп взывает к ней, потому мистическая сила требует от него вести Юкию к истоку реки?

Катаси обдумывал эту мысль, когда девушка сонно потянулась и перевернулась на бок. Она подложила крохотную ладонь под круглую щёку, точно маленький ребёнок, и внутри у Катаси что-то сладко сжалось. Нет, виной всему была не жемчужина, а сама Юкия. Может, они были знакомы в прошлой жизни и теперь их пути связаны самими богами?

Катаси понял, что не хочет больше метаться среди собственных мыслей. Было ясно одно: сидя в крохотном шалаше, построенном неизвестным охотником для временного ночлега, он не найдёт ответов на свои вопросы, как бы ни старался.

Мужчина уяснил с детства: если заняты руки – мысли становятся яснее. Поэтому он потянулся к успевшей полностью просохнуть сумке. Порадовался он и тому, что далеко не вся бумага, что была в ней, безвозвратно потеряна. Пусть почти половина запаса ученических листов была испорчена из-за дождя и прочих приключений, которые сумка пережила со своим хозяином, ему всё ещё было на чём делать наброски. Понимание этого согрело душу: возможность рисовать означала для него, что всё не так уж и плохо.

Он медленно растёр тушь в тушечнице, успокаивая дыхание и очищая разум. Он помнил, что говорил ему прежде отец: настоящий художник изображает мир не с помощью туши, а с помощью памяти сердца. Значит, если сядешь за работу с тяжёлой душой и с головой, полной смятения, а не образов, гармоничных и прекрасных, – ничего не выйдет.

Может, разницы между удачной и неудачной картиной не увидит рыбак или крестьянин, но тот, чей глаз привык созерцать истинное искусство, тут же почувствует фальшь.

Отец был настоящим художником. Вопреки всему, он считал создание рисунка обрядом священным, начиная с растирания туши на камне и заканчивая сушкой свежих штрихов. Катаси никогда не хватало его терпения, но он научился воспринимать привычные действия, предшествующие движению кисти на бумаге, как путь к обретению внутренней гармонии.

Он следил за дыханием, ставшим размеренным и ровным; он следил за мыслями, не пуская в них хаос. Он не знал, что будет рисовать, когда взял в руки твёрдую палочку туши, но теперь образ в его голове постепенно складывался.

Растянув бумагу на специальной доске, он взял в руки кисть. Её кончик завис над поверхностью листа. Затем, не касаясь ещё бумаги, Катаси провёл в воздухе кистью по тому пути, где должен лечь штрих.

Когда чернила начали впитываться в рисовые волокна, растекаясь, точно тонкая утренняя дымка, художник уже прекрасно знал, что делает, а его мысли были чисты. Несколько десятков точных и плавных линий складывались в изображение ветвей дерева. Затем парой ударов кончика он наметил глаза, пытливые и хитрые. Следующие штрихи его превратились в морду животного, сидевшего на ветке. Длинный хвост, ловкие руки с почти человеческими пальцами.

Катаси видел обезьяну своими глазами однажды в детстве. Она оказалась куда меньше, чем он думал. Крохотное любопытное существо принадлежало торговцу, пришедшему в его деревню как-то по весне. Местные прачки потом всех уверяли, что обезьянка была обучена воровству: у многих из них пропадали заколки из волос и мешочки, наполненные солью и травами, отгонявшими болезни. Он знал, что в горах обитают и другие подобные существа. Те были так же хитры, как та маленькая ручная воровка, но намного больше и сильнее. Да и опаснее к тому же.

Обезьяна в ветках граната смотрела на него почти живым взглядом, когда он отложил лист на просушку. До этого мига его суть будто бы приподнялась над землёй и погрузилась в мир, созданный тушью на бумаге. Потому он вздрогнул, когда понял, что Юкия за ним наблюдает.

Девушка, похоже, не спала уже некоторое время. Она лежала всё так же на боку, но глаза её были открыты. Когда их взгляды встретились и уголки её губ немного приподнялись в намёке на улыбку, Катаси ощутил необъяснимое смущение.

– Доброе утро, – сказала Юкия прежде, чем сесть.

Она выглядела не такой измождённой, как накануне, но кожа её была всё ещё бледна. Катаси ответил беззвучно, склонив голову в полупоклоне. Пусть пережитые опасности сблизили их, он всё-таки не мог разрешить себе совершенно забыть о границах, которые неизбежно пролегали меж ними.

Юкия была молодой незамужней девушкой. Сложись всё иначе, он не то что не должен был ночевать с ней под одной крышей крошечного сарайчика. Он не должен был говорить с ней напрямую и даже смотреть на неё лишний раз. Катаси чувствовал теперь, когда опасность миновала, не только неловкость. Молодой человек с трудом понимал, как вести себя с ней, что можно и что нельзя. Оттого даже простой утренний разговор показался ему непозволительным.

Он был воспитан в деревне ныряльщиц за жемчугом и оттого не пугался, когда женщина нарушала правила так сильно, как могла бы. В его родных местах женщины вели себя намного свободнее просто потому, что были кормильцами в семье. Пока мужья прекрасных жемчужных дев нянчили дома их общих детей, те ныряли в холодные воды океана, чтобы жители суши могли вкусить морские дары. Это было опасно, но и в то же время прекрасно. Так говорила ему мать.

Мир, в котором вырос Катаси, принадлежал женщинам, в то время как за пределами деревень, главным промыслом которых было искусство его матери и сестёр, всё было не так. Отец учил его правилам этого мира с самого детства так же, как и штрихам кисти. Однако даже он не мог бы предположить, что путь Катаси приведёт его в дом существа, подобного Сойку. Как и то, что его нить судьбы боги так тесно переплетут с нитью девушки, которая, казалось, не принадлежит ни одному из двух миров, что были знакомы.

– Что ты рисовал? – спросила Юкия тихо.

Её взгляд, устремлённый теперь на кончики её пальцев, сложенных на коленях, был скрыт густыми ресницами. На мгновение Катаси показалось, что он может пересчитать их.

– Ты когда-нибудь видела обезьяну?

Юкия мотнула головой из стороны в сторону, но Катаси заметил, как её взгляд с интересом обратился к отложенному рисунку, который с её места видно было плохо. Он взял доску с уже успевшей подсохнуть работой и пододвинул её в сторону девушки.

Она посмотрела на его работу, и лицо её озарилось улыбкой. Юкия несмело подняла на него взгляд и протянула руки к доске. Безмолвно она спрашивала разрешения взять его работу в руки. Он кивнул, приободрив её улыбкой, как делал во время их занятий каллиграфией, когда девушка была не уверена, всё ли делает верно.

Юкия рассматривала работу. Восхищение в её взгляде заставило сердце забиться так быстро, словно он бежал. Мгновением позже Катаси укорил себя за гордыню: легко удивить дитя, не видевшее ничего, кроме стен собственной клетки.

Девушка же осторожно провела кончиком пальца по краю листа. Чем дольше она смотрела, тем шире и искреннее становилась её улыбка, которая удивительно её красила.

– Я раньше видела их только на картинках, – сказала Юкия. – Она совсем как живая.

Заворожённый то ли её восхищением, то ли звучанием её мягкого голоса, Катаси неожиданно для себя самого спросил:

– Ты знаешь легенду про обезьяну и медузу?

Девушка покачала головой. На бледных щеках появился едва заметный румянец. Катаси уже знал: она любила истории как сказочные, так и не очень.

– Когда-то давно морские медузы были совсем другими, – начал Катаси свой рассказ. – Сейчас их тела мягкие и почти прозрачные, а в ту пору у медузы были лапы, как у краба, и панцирь, точно у черепахи. Потому медуза была способна жить и в воде, и на суше, хотя домом считала океан. Всем она была хороша, да только не умом.

На мгновение взгляд Юкии скользнул к его лицу. Глаза её лучились предвкушением и, как показалось ему, лукавством. Этот мимолётный взгляд заставил юношу запнуться.

– В ту пору морской дракон, царь океана, заболел неизвестной хворью. Только одно средство было от неё, по словам целителей. – Тон Катаси стал наигранно жутким, точно он рассказывал эту историю не Юкии, а соседским мальчишкам из своей деревни. – Нужно было съесть обезьянью печень, ещё горячую от живой крови.

Тихий смешок сорвался с губ девушки, доставив рассказчику необъяснимое удовлетворение.

– Дракон решил послать за обезьяной медузу, которая могла выйти на берег и доставить древесного зверя в подводное царство живым. Хоть медуза и была глупа, обезьяну она отыскать сумела. Та лакомилась мандаринами, сидя на ветвях деревьев недалеко от берега. Тогда медуза принялась расхваливать сады морского повелителя, рассказывать, какие неведомые фрукты растут там, что ни одно земное существо не пробовало подобного. Обезьяна была создана любопытной. Потому она попросила медузу показать ей дорогу в морское царство, где она могла попробовать незнакомое лакомство.

Конечно, медуза предложила ей сесть к ней на спину и прыгнула в воду. Они плыли так долго, что берег стал почти не виден. Тогда-то медуза, глупая от природы, стала сомневаться: а подходит ли эта обезьяна для лекарства. Она спросила: «Скажи, пожалуйста, дорогая моя подруга, а печень-то у тебя есть?» Обезьяна нахмурилась, почуяв неладное: «Моя печень?» – переспросила она. «Да, та, что, по легенде, может избавить морского дракона от всяких хворей», – ответила глупая медуза.

Юкия вновь засмеялась.

– Обезьяна поняла, что здесь что-то неладно. Будь её воля – она прыгнула бы в воду тут же и поплыла бы к берегу. Но тот был уже настолько далеко, что доплыть до него она бы не сумела. Казалось бы: вот пришла её погибель. Только обезьяна, в отличие от медузы, была хитра. Она стала думать, как ей спастись, и придумала.

Катаси остановился ненадолго перевести дух. Юкия всё ещё улыбалась, сидя на коленях перед рассказчиком. С удивлением художник понял, что эта картинка врезалась в его память, а значит, позже он с лёгкостью сумеет перенести её на бумагу.

– Обезьяна притворно воздела лапы к бескрайнему небу над головой и воскликнула: «Ах, позор мне, позор! Я забыла свою печень на берегу! Все обезьяны вывешивают её время от времени на просушку на ветви дерева, чтобы та не потеряла своей чудодейственной силы. Как раз сегодня утром я сделала это и, заслушавшись твоими прелестными речами о подводных садах, совсем забыла вернуть её на место».

Медуза принялась сыпать проклятиями и развернулась к берегу. Там обезьяна проворно вскочила на дерево и была такова. Как бы медуза ни звала её, беглянка и не думала возвращаться.

Катаси замолчал. Однако Юкия, кажется, ждала чего-то ещё и не спешила благодарить его за рассказ. Он спросил её:

– Что тебя смутило в моей сказке, Юкия?

– Ты начал с того, – ответила она, – что медуза в ту пору была другой, да только не рассказал, почему у неё нет теперь не только крепких ног, но и панциря.

– Точно! – совсем забыв о приличиях, сказал Катаси. – Медуза вернулась во дворец морского царя ни с чем. Она рассказала всё как есть, и за это её страшно наказали: придворные били медузу палками, пока тело её не стало мягким и прозрачным.

Юкия приоткрыла рот от удивления. Из-за этого выражения её лицо стало совсем юным.

– Но разве она виновата? – спросила она.

– А кто же виноват, если не она?

– По твоим словам, выходит, что все знали: медуза глупа. Значит, обмануть её нетрудно… Тогда, выходит, что это морской царь виноват: он дал ей невыполнимое задание.

Теперь засмеялся уже Катаси. Позже, перебирая в голове эти воспоминания, ему останется только удивляться, насколько просто рядом с Юкией оказалось забыть обо всём, что могло их разделять.

Юкия

Юкия смотрела на рисунок Катаси ещё какое-то время после того, как он закончил. Это был один из тех самых «живых» рисунков. Девушка слышала о таких животных от наставника. Обезьяна, изображённая Катаси, была маленьким зверьком с умными глазками. Она качалась на ветке, длинный хвост был подвижен, а глаза полнились умом.

Ей хотелось спросить: знает ли Катаси о том, что некоторые его работы обретали жизнь, а другие – нет? Ещё, если бы он ответил, что знает об этом, Юкия спросила бы его: почему так получается?

Да только она не успела: в домик охотника вернулся ёкай. Дух ласточки был почтителен, словно живой человек.

– Господин Катаси, госпожа Юкия, вам стоит поторопиться. Я и мои сёстры чувствуем приближение зимы. Отсюда до входа в город духов смертный человек будет идти три дня, а снег может быть здесь и того быстрее.

– Благодарю за заботу, – с поклоном ответил Катаси.

Его лицо, такое безмятежное в те минуты, когда он рассказывал сказку об обезьяньей печени, теперь стало хмурым и сосредоточенным. Юкия вдруг с ужасом осознала: её ждут три дня пути пешком и три ночи, полные боли.

Она не знала, как выдержит это. Все её мышцы ныли, а ноги, кровавые мозоли на которых только-только успели подсохнуть, смазанные мазью, и вовсе горели. Девушка не стала жаловаться, но сомнения неизбежно вспыхнули в её сердце и стремительно разгорались.

– Мы проводим вас до берега реки, – продолжал ёкай, – но дальше вам придётся идти самостоятельно.

– Это больше, чем я мог рассчитывать, – ответил Катаси, поклонившись ещё раз.

Художник принялся собирать сумку и укладывать прочие вещи, которые принесли для них мыши. Юкия же накинула на плечи стёганое кимоно и вышла из хижины на улицу. Там она нашла духа ласточки. Кое-что не давало ей покоя и волновало даже больше охваченных жаром ног.

– Я могу спросить вас кое о чём? – проговорила она вполголоса, чувствуя, как с каждым словом решительность покидает её.

– Госпожа, – ответил ёкай, – мы обязаны вам свободой и жизнями. Вы были единственным существом на горе, способным нам помочь: только вы не были связаны договором и могли причинить вред паучьей госпоже. Мы же были беспомощны. Демонические пауки вылупились бы и тоже были бы свободны от обязательств. Голодные и хищные, они бы уничтожили всё живое на горе, а потом отправились туда, куда жаждала идти их мать. Вы понимаете, от какой страшной участи уберегли меня и мою семью? Да и множество других невинных созданий. Потому вам я отвечу на любой вопрос так честно, как только смогу.

Юкия не собиралась выспрашивать о том, что именно планировала делать Сойку, когда кладка бы вылупилась. Если уж честно, девушка вообще не ожидала такой многословности от духа ласточки. Однако теперь она не могла не спросить:

– Куда бы она их отправила?

Глаза ёкая были скрыты бумажной маской. Оттого его эмоции плохо читались на лице, но в этот момент губы его сжались в тонкую линию, а по телу прошла дрожь. То ли от отвращения, то ли от страха, то ли от того и другого.

– Она отправила бы их в город людей, потому что она не просто испытывала вечный голод, а ненавидела их.

Юкия содрогнулась теперь сама. Ей понадобилось несколько мгновений, чтобы справиться с захлестнувшим её ужасом. Она прикрыла глаза, стала считать вдохи и выдохи. Когда она вновь смогла говорить, голос её звучал ещё тише.

– Я хотела спросить не об этом, – сказала она.

– О чём же?

– Вы привели ко мне старого друга. Где вы её нашли? – спросила девушка и добавила, запнувшись: – Есть ли надежда, что из того дома спасся кто-то ещё?

На этот раз ёкай, к удивлению, Юкии, улыбнулся ей. Приподнялся только один уголок его губ, это выражение можно было очень легко спутать с усмешкой.

– Ваши родные живы.

Радость опалила её истосковавшееся сердце. Те, кого она похоронила мысленно очень давно, и правда могли ещё ходить среди живых? К глазам подступили слёзы, и в то же время поверить в это было страшно.

– Вы уверены?

– Я знаю. Мы все это знаем. Дом не уцелел, но никто не погиб в том пожаре. Цукумогами предвидела беду. Их род это умеет, и когда демон был неподалёку, она подняла шум во дворе. Она хоть и маленькая, но топот её ног по половицам слышали все жители дома, а уж когда она спугнула дремавших под карнизом ворон, проснулись все, кроме вас, госпожа. Ведь ваша комната была дальше всего от входа, да и сон ребёнка часто крепче, чем у взрослого.

Юкия почувствовала, как её тело становится лёгким. Даже боль в уставших мышцах больше не ощущалась. Ей показалось, что она вся стала легче пёрышка из-за переполнявшего её счастья; что она вознесётся на небо просто потому, что случилось то, на что она не смела надеяться.

– Я так рада, – прошептала она, – я так рада…

Ёкай с пониманием смотрел на неё. Ему были близки её чувства: ведь ласточки жили стаями. Для птицы это то же самое, что для человека семья.

– Ваша няня до сих пор живёт у подножия горы, – сказал он. – Она постарела, но господин даровал ей дом за верную службу. Она печалилась больше всех, когда вы пропали.

– Я хочу увидеть её, – сказала Юкия.

– Не нужно спешить с этим: важнее избавить вас от метки демона. Такого рода проклятия могут свести человека с ума. Медлить нельзя, госпожа.

Юкии не оставалось ничего, кроме как согласиться. Как бы сильно ни рвалось её сердце к родному человеку, она понимала, что дух ласточки прав. Да и к тому же, если нянюшка узнает, что Юкия мучится от проклятия каждую ночь, может, её доброе сердце не выдержит этого?

Нет, она дождётся того дня, когда обретёт настоящую свободу от Сойку и всего, что было с ней связано.

Глава 2

Первый снег

Юкия

Путь к истоку реки стал трудным для Юкии. Несмотря на то что теперь у неё были обувь и стёганое кимоно, девушка постоянно мёрзла. Даже когда ноги её послушно мерили шагами речной берег, пальцы рук оставались ледяными. Вздумай Катаси коснуться их – ужаснулся бы. Однако он не смел больше подходить к девушке слишком близко. Та догадывалась, что художник просто пытается соблюдать правила приличия, но отчего-то ей было обидно, что он держится на расстоянии.

Катаси рассказывал ей легенды во время небольших привалов. Она слушала их с благодарностью, но ноющие от боли мышцы не давали наслаждаться хорошей историей. Даже когда они отдыхали, мысли девушки неизменно возвращались к той минуте, когда нужно будет продолжить путь. Ей казалось, что даже проспи она двое суток кряду – всё равно усталость её не уменьшится.

К вечеру первого дня пути, когда они оставили далеко позади своих провожатых, а Чашечка беспокойно завозилась за поясом девушки, она вспомнила и о проклятии. Мысли о неминуемом часе крысы она гнала от себя весь день, но стремительно темнеющее небо было слишком могучим напоминанием об этом. Больше всего на свете ей хотелось бы просто проспать эту ночь без происшествий, но даже если она уснёт, боль разбудит её.

Когда они остановились на берегу и Катаси постелил на землю большое покрывало и развёл костёр, Юкия уже не могла справиться с захлёстывающим её страхом. Это не укрылось от её спутника. Девушке было за это стыдно.

Когда он заговорил, Юкия боялась, что он начнёт утешать её, но опасения её не оправдались.

– Мы пройдём к истоку реки уже послезавтра утром. Как думаешь, на что похож город духов?

Юкия пожала плечами. Потом задумалась и ответила:

– В детстве учитель рассказывал мне о Речном Царстве. Там правит бог реки, её душа и её воплощение. Подданные у него рыбы и души тех, кто умер и не смог переродиться.

– Я тоже слышал эту легенду, – сказал Катаси.

Они помолчали. Треск горящих ветвей показался Юкии тревожным.

– Катаси, как ты думаешь: может ли быть так, что все эти истории – чистая правда?

– Ты о рассказах о духах и призраках?

– Не только, – сказала девушка. – На свете столько страшных историй: сказки, легенды, предания и песни. Что, если все те ужасы и ночные чудовища, которые в них есть, существуют на самом деле? Что, если мир живых на самом деле куда опаснее, чем принято считать?

Катаси задумался. Юкия сама не понимала, ради чего завела эти речи. Разве могли они помочь им, облегчить её боль или страх? Могли ли они укрепить решимость Катаси?

– Я думаю, такое и правда может быть, – ответил художник.

Внутри Юкии что-то гулко ухнуло вниз, но это было не всё, что хотел сказать Катаси.

– Мы многого не знаем о нашем мире. Всегда останется то, что ведомо лишь небу, но не человеку. Чудовища из страшных сказок и впрямь могут оказаться настоящими, но ведь древние легенды рассказывают не только о них. В преданиях есть герои, способные победить любого демона, святые с душами столь чистыми, что даже ночь отступает перед их светом. В преданиях есть преданность, любовь, храбрость и множество прекрасных вещей. Если ночные твари и впрямь существуют все до единой, то и все те прекрасные вещи, о которых говорится в сказках, получается, – тоже. Тогда этот мир не так уж и страшен.

Голос его был тихим и уверенным. Юкия поняла, что страх покидает её. Как так выходило, что Катаси всего парой слов возвращал ей надежду на лучшее?

Чашечка завозилась за поясом совсем резво, пытаясь выбраться. Ей, подвижной и неугомонной, хотелось на волю. Маленькое существо явно не было согласно с решением Юкии прятать её под одеждой вплоть до города духов. Юкия совсем по-детски вскрикнула, напугав изрядно Катаси, но поспешно вытащила свою маленькую подругу, которая стала царапать и щекотать её, требуя внимания.

– Что же ты делаешь, разве так можно?!

Чашечка спрыгнула на землю и принялась кружить возле костра. Она осматривалась и в то же время пыталась размяться. Юкия заметила, как взгляд Катаси проследил её движение. Он видел её. Цукумогами были слабыми духами. Они не могли показываться смертным по собственному желанию, хотя шум от их присутствия слышали все. Будто бы догадавшись, о чём думает Юкия, Катаси спросил:

– Как выглядит твоя питомица?

Чашечка замерла на месте и уставилась на него своими большими и глубокими глазами-бусинками.

– Ты разве не видишь её? – спросила девушка вместо ответа.

Катаси провёл руками по отросшим волосам. Проследив за его рукой, девушка отчего-то почувствовала смятение.

– Я вижу что-то похожее на дымок или рябь на воде; вижу, как она движется. Полагаю, ты можешь разглядеть нашу спутницу лучше?

Юкия кивнула. Похоже, мистическая сила Катаси, несмотря на его живые рисунки и осколок жемчужины, была меньше её собственной.

– Это дух чашки для чая. У неё большие чёрные глаза, маленький беззубый рот, тонкие ручки и ножки, а на краю есть скол.

На последних словах чашечка возмущённо запищала. Ей явно не понравилось, что Юкия обратила внимание на её недостаток. Девушка помимо воли рассмеялась, глядя на возмущение существа.

– Ты ведь встретила её не в доме Сойку?

От упоминания имени госпожи Юкия вздрогнула.

– Нет, мы знакомы с моего детства.

– Значит, она жила в доме твоих родителей?

Юкия покраснела. Щёки её запылали, а покалывающий пальцы холод стал ощущаться ещё острее.

– У меня нет родителей, – сказала Юкия.

– Прости мою бестактность, – ответил Катаси.

Голос его прозвучал сипло.

– Не нужно извиняться: я даже не знала их. Меня воспитывали в приёмной семье, а потом слуги одного господина выкупили меня у них. Я росла среди людей, не родных мне по крови, но именно их я считала семьёй. Я должна была войти в дом господина, когда вырасту, но Сойку появилась раньше. Так что отчего дома у меня нет.

Юкия почувствовала, как давно забытая печаль подступает к горлу. Она не хотела ей поддаваться, потому поспешно спросила:

– А у тебя есть семья?

Катаси рассмеялся.

– О, да! – ответил он. – Я вырос в доме, полном народу. У меня четыре старшие сестры.

– Четыре? А братья?

– Нет, я единственный мальчик у моих родителей.

– Как же так вышло, что тебя отпустили из дома?

Катаси вновь усмехнулся.

– А это и правда может тебе быть интересным, – сказал он. – Моя мать – ама, ныряльщица. Слышала о них?

Юкия помотала головой.

– В нашей деревне женщины кормят семьи, а не наоборот. На самом деле их ремесло – целое искусство. Ама может нырять глубоко в море, задерживать дыхание надолго и выносить холод намного лучше, чем мужчины. Моя мать даже рожала в море. Не меня, одну из сестёр.

– А твой отец?

– Мужчины в нашей деревне делают то, что в прочих местах положено делать жёнам, – сказал Катаси. – Следят за детьми и готовят тёплый ужин к приходу жены и дочерей.

– Серьёзно? Так разве может быть?

– Мои предки жили так веками, – сказал Катаси. – В море есть множество драгоценностей. Я не только о жемчуге. Морские создания редки и стоят дорого, многие из них укрепляют человека и изгоняют хвори, а достать их могут только ама. Морское ушко, сазаэ, трепанги, лангусты… За одно морское ушко, к слову, можно выручить немало: я столько зарабатывал в мастерской за два месяца. Потому и мои сёстры стали ама. Все, кроме одной: она вышла замуж в другую деревню.

Я же учился у отца с детства. Он родом из других мест и передал мне не только то, что нужно знать художнику, но и обычаи и правила, без которых не выжить за пределами общины ама. К тому же я и сам хотел чего-то большего, чем курить трубку и сидеть дома с детьми, ожидая жену. Мне с детства нравилось рисовать.

– Прекрасно знать с детства, что ты хочешь, должно быть, – сказала на это Юкия.

– А чего хочешь ты?

Девушка задумалась.

Она с детства никогда не задавалась этим вопросом всерьёз. За неё всегда решали, и, если уж честно, она и не думала, что может быть иначе. Крестьянский дом, из которого её выкупили, почти стёрся из её памяти. Дом же, в котором она росла после, был счастливым местом, где ей всегда твердили лишь о преданности господину, которого она никогда не видела.

В усадьбе Сойку она долго хотела сбежать. Потом потеряла на это всякую надежду и смирилась с тем, что не доживёт до весны. Теперь же она не знала, чего хочет.

Поняв, что вопрос его так и останется без ответа, Катаси сказал:

– Ложись спать. Я посторожу.

Чашечка запрыгала на месте, точно была лягушкой, а не цукумогами.

– Чашечка посторожит, – сказала Юкия, правильно истолковав её рвение. – Она спала весь день, а ночью вообще спать не очень-то любит.

На лице Катаси отразилось сомнение. Юкия же вспомнила рассказ духа ласточки о том, как маленькая цукумогами разбудила в минуту опасности её домочадцев и спасла их тем самым от смерти. Вспомнила она и то, как Чашечка заманила её в логово Сойку. Да, это было сомнительное приключение, но благодаря ему они с Катаси остались живы.

– Не сомневайся в ней: она справится даже лучше нас с тобой.

Катаси проворчал что-то под нос недовольно, но послушно лёг на бок спиной к Юкии. Он тоже очень устал.

Боль разбудила Юкию не сразу, так же как и в прошлый раз. Она медленно и вкрадчиво заползала в её спящее сознание, переплетая сон и реальность. Девушка увидела, как Сойку гонится за ней и хватает её за лодыжку. Чудовище тянуло её к себе, подминая под волосатое брюхо. Когти рвали её кожу на лоскуты, а в воздухе повис запах пионов, багульника и крови.

Она закричала и почувствовала, что кто-то обнимает её, выдирая из лап демоницы.

– Юкия, очнись.

Возвращаясь в сознание, девушка ощущала боль всё отчётливее. Она была благодарна Катаси: лучше понимать, что с тобой происходит, и терпеть муку в реальности, чем видеть кошмары, не осознавая, что это только сон.

По лицу её катились слёзы. Она пыталась больше не кричать, у неё почти получилось. Катаси вложил что-то в её рот. Она закусила предмет зубами, и, как ни странно, это помогло молчать. Ей было стыдно за свою слабость.

Час крысы длился так же долго и закончился так же внезапно. Боль отступила, но тело её не оправилось. Его лихорадило, девушку знобило так сильно, что стучали зубы. Она была в сознании и всё же с трудом понимала, сон это или явь. Так длилось ещё какое-то время, прежде чем она, измученная и заплаканная, погрузилась в сон без сновидений.

Позже она даже будет сомневаться: правда ли Катаси так и продолжал обнимать её и гладить по волосам, словно ребёнка?

Катаси

Катаси смотрел, как Юкия пытается расчесать пальцами спутавшиеся волосы. Они, выбившиеся из аккуратной причёски, теперь наводили на мысли о гравюрах с актёрами театра кабуки, которые изображали обезумевших богов.

Это был второй день их пути и второй привал. Катаси торопился, и девушка безропотно следовала за ним, не возражая и не жалуясь. Он понимал, что она устала. Он и сам чувствовал себя ослабевшим. Только становилось всё холоднее, потому художник страшился предстоящей ночи: вдруг именно сегодня ударят первые морозы? Как тогда они сумеют пережить их без крова?

Если повезёт и они не будут задерживаться в пути, уже завтра утром Катаси и Юкия сумеют достичь водоворота. Как войти в город духов двум живым людям – это был вопрос, но Катаси полагал, что, добравшись до места, возможно, он поймёт, что делать. В легендах ведь упоминались случаи, когда смертные входили в обитель потустороннего и уходили оттуда невредимыми. Так или иначе, Катаси не собирался отступать или показывать свои сомнения девушке.

Она и без того была напугана, он знал это. Пусть Юкия не показывала этого всеми силами, ей было страшно.

В эту ночь боль в час крысы мучила её сильнее. Катаси был в этом уверен, хотя и не решился спросить девушку напрямую. Он не мог сказать наверняка, ответила бы она на такой вопрос честно. Так какой был бы в нём смысл?

Он грел на костре воду из реки, в очередной раз радуясь тому, что мыши оказались предусмотрительными и вороватыми созданиями. Страшно подумать, что бы было с ними без тёплой одежды, обуви и сумки с вещами, которую Катаси теперь нёс на своих плечах. Пусть она была достаточно тяжёлой, всё-таки с ней было лучше, чем без неё.

Он продолжал украдкой смотреть на Юкию, когда девушка замерла, отвлёкшись от своего занятия. Она сидела теперь почти неподвижно, задрав голову, устремив взор навстречу молочно-белому небу.

Вдруг она часто заморгала.

– Катаси, снег пошёл: на моё лицо упала снежинка!

Девушка рассмеялась, точно дитя, но Катаси, опасения которого подтвердились, не нашёл в себе силы даже улыбнуться.

– Нам это не на руку, Юкия, – сказал он. – Значит, ночь будет ещё холоднее.

Она перестала смеяться, но продолжала улыбаться. Девушка посмотрела на него. Встретившись с её тёплым, полным радости взглядом, Катаси позабыл, как дышать.

– Ты не понимаешь, – сказала Юкия. – Первый снег, а я всё ещё жива!

Слова смутили его. Больше он не жаловался на непогоду.

Они пообедали молча сушёной рыбой и черносливом, запивая их тёплой водой, согретой над пламенем костра. Он заметил, что пальцы девушки покраснели от холода, когда передавал ей чашку горячей воды. Она продолжала улыбаться, пока они в молчании делили трапезу, а когда настало время собираться, её движения странным образом стали лёгкими, будто бы она отдыхала целый день до этого, а теперь вышла на приятную прогулку в саду.

– Первый снег и правда столько значит для тебя? – спросил он, когда они вновь тронулись в путь.

– Волшебные кости указывали именно на это время, – ответила она.

По спине Катаси пробежал холодок. Дело было вовсе не в усиливающемся снегопаде, укрывавшем ажурным полотном рыжую листву под ногами. Он осознал в этот миг, что Юкия была приговорена к казни в тот день, когда выпадет первый снег. Он осознал, что в этом тонком девичьем теле с покрасневшими от холода руками таится огромное мужество. Катаси совсем не был уверен, что сам бы сумел жить столько лет, зная о подобном, и не сломаться. Сейчас она искренне радовалась снежинкам, появления которых, должно быть, прежде ждала с ужасом.

Девушка принялась напевать какую-то незнакомую Катаси песню. Её голос был звонким и совсем не таким, как прежде. Когда она пела в своей комнате на чердаке дома, её голос был тоскливым и плавным. Когда она пела в саду Сойку по её велению, он был полон покорности, красоты и, как понимал Катаси теперь, отчаяния. Сейчас весёлая мелодия, срывавшаяся с губ уставшей девушки, наполняла его сердце чувством лёгкости. Должно быть, так звучала её свобода.

Идти стало проще. Когда закончилась эта песня, девушка запела ещё одну. На этот раз Катаси знал её: такую пели его сёстры, когда провожали самую старшую в день свадьбы. Он удивился было, что девушка знает её, но вместо того, чтобы спросить откуда, начал тихонько ей подпевать.

Так они шли ещё долго. Снегопад прекратился, но снег не успел растаять до вечера.

Снежное полотно было совсем тонким. Через него то там, то тут можно было увидеть всполох упавшего кленового листа или зелень не успевшей пожелтеть травы. В какой-то момент они увидели цаплю, взлетающую из прибрежных камышей совсем близко. Катаси посчитал это добрым знаком.

Несмотря на это, когда небо стало темнеть, тревога напомнила о себе. Вечер был не настолько холодным, как он опасался, а река всё так же шепталась подле них. Холода было недостаточно даже для того, чтобы ледок образовался у самого берега, не говоря уже о том, чтобы сковать реку льдом, как предрекал дух ласточки.

Тем не менее дыхание, срывавшееся с их губ, обращалось облачками пара в вечернем воздухе. Юкия же давно перестала петь, сжимая челюсти. Она дрожала от холода и при свете дня, что уж говорить о наступающей ночи.

Катаси устроился с ней на ночлег у корней плакучей ивы, крона которой не позволила снегу запорошить землю под ней. Ветви её не были нагими, хоть большая часть листьев высохла прямо на тонких, спадающих к земле плетях.

Юкия в этот раз попыталась сама выбить искру с помощью огнива, но озябшие пальцы её не слушались. Катаси забрал огниво у девушки и спустя несколько долгих попыток развёл огонь.

– Тебе нужно согреться, – сказал он, вытаскивая из сумки флягу с рисовым вином.

Напитка в ней осталось совсем немного, но Катаси боялся, что девушка заболеет и уже к утру не сможет идти дальше после ночёвки на остывшей земле.

Она послушно отпила из протянутой фляги и закашлялась. На глазах её выступили слёзы.

– Ничего, – сказал Катаси, – это просто с непривычки.

Она благодарно кивнула, вернув ему остатки саке, которые он, недолго раздумывая, допил одним глотком. Напиток обжёг его губы и горло, принося тепло.

В этот вечер они почти не разговаривали.

Катаси лёг подальше от Юкии, признав про себя, что ручной аякаси спутницы оказался и правда неплохим ночным дозорным. Не считая того, что своей вознёй цукумогами иногда будила художника. Она охотилась на дождевых червей и мелких насекомых прошлой ночью. Этой ночью она лакомилась какими-то незнакомыми Катаси ягодами. Он с настороженностью спросил Юкию, что это, когда та принялась собирать их перед сном.

– Не знаю, – беспечно ответила девушка. – Это для Чашечки: она вряд ли найдёт насекомых сегодня, а цукумогами могут есть любые грибы и ягоды.

– Ты так уверена?

Девушка кивнула.

– Когда я была маленькой, – ответила Юкия, – я увидела однажды, как Чашечка собирает ягоды морозника. Ты ведь знаешь это растение? Оказалось, что это чуть ли не любимое её лакомство.

Больше Катаси с девушкой спорить не пытался. Она положила ягоды на сухой дубовый лист перед радостно метавшейся тенью у её ног. Ягоды стали исчезать в воздухе точно по волшебству.

– Похоже, и впрямь они ей нравятся, – заметил Катаси.

Больше они не говорили перед сном. Однако молодой человек отчётливо слышал учащённое дыхание девушки. Она дрожала и никак не могла уснуть из-за холода, который для него самого казался терпимым.

Он вспомнил, как в детстве его сестра-погодка забиралась в его постель, если замерзала ночью. Макото всегда мёрзла, что очень не нравилось их матери: будущая ама ведь не должна бояться холода. Однако всякий раз, когда они с Катаси спали под одним одеялом, ноги Макото были точно ледышки. Юкия напомнила ему о сестре в этот момент. Поэтому, а ещё оттого, что в час крысы он всё равно бы пришёл к ней, он подвинулся к ближе и накрыл их одним одеялом.

Девушка замерла. Катаси старался не касаться её, но внезапно близость Юкии стала для него испытанием. Он пожалел о том, что сделал, сразу же, как аромат её волос, собранных теперь в простую причёску на затылке, настиг его.

Ничего общего с багульником и пионами. Юкия пахла травой, лунной ночью и первыми заморозками.

– Спи, – велел он ей так тихо, что сам едва услышал собственный голос.

Они отправились в путь рано утром. Девушка была бледна после пережитой ночи и новой боли, которую принесла ей метка паучихи Кику, но она не заболела. Это открытие принесло Катаси облегчение даже большее, чем можно было ожидать. Она вновь пела, пока они шли по берегу реки. Русло становилось всё глубже, а берег поднимался всё выше от поверхности журчащей воды. Река здесь была полноводной и мутной, течение её ускорялось.

Когда Юкия оступилась, он схватил её под руку и оттащил подальше от края крутого берега почти грубо.

– Осторожнее, ты же не хочешь полететь вниз? – спросил он с укоризной.

Он впрямь стал вести с Юкией теперь себя так, будто бы она была одной из его сестёр. Хотя нет: его сёстры все были старше него, а вот Юкия походила на младшую. Если бы она у него была, это точно была копия маленькой беспомощной и храброй девушки.

Юкия не пыталась ему возразить, но вздрогнула. На секунду ему показалось, что он сделал ей больно, но мгновением позже, когда Юкия зашарила рукой за поясом, он понял, что виной тому цукумогами.

Стоило духу чашки обрести свободу, воздух наполнил гулкий писк, точно полузадушенная мышь скулила под половицей. Юкия же прижала руки к ушам: видимо, для неё звук был отчётливее.

– Что с ней? – спросил Катаси, поняв, что что-то не так.

– Я не понимаю, – сказала Юкия. – Она испугалась чего-то.

Катаси с удивлением увидел, как тонкая веточка поднялась с земли и точно сама собой полетела вслед за тенью. Он догадался: её несёт цукумогами.

Дух принялся что-то чертить поспешными и неумелыми линиями на подтаявшем снегу. С каждой чёрточкой Катаси всё лучше понимал: она что-то рисует. Что именно, Катаси осознал прежде, чем цукумогами закончила.

– Юкия, нам надо бежать!

Девушка, казалось, ещё не понимала, что произошло, но послушно подняла с земли цукумогами и сорвалась с места, держа его за руку.

Они петляли между стволов деревьев, пока Катаси вёл их через лес. Он понимал, что нужно как можно быстрее достичь города духов, потому что в каракулях цукумогами, похожих на детский рисунок на песке, он узнал паука.

Глава 3

Город духов

Юкия

Юкия не спрашивала, что именно произошло. Она просто прикладывала все свои силы для того, чтобы не запнуться о корень дерева или не поскользнуться на влажной от подтаявшего снега листве. Пальцы Катаси больно впивались в её руку и неумолимо возвращали воспоминания об их побеге из горящей усадьбы Сойку.

Страшная догадка крутилась у неё в уме, но она настолько испугалась её, что запретила себе о ней думать всерьёз.

Цукумогами могли предупреждать людей об опасности, если благоволили им. Юкия слышала это в детстве от своего учителя, когда рассказывала тому, как играла с крохотной подругой птичьим пером. Видимо, это было правдой: ведь Чашечка предупредила людей о грозящей беде много лет назад, спасая их жизни.

Похоже, она чувствовала приближение опасности и сейчас.

Аякаси прижималась к ней, цепляясь ручками за растрепавшиеся волосы. Даже несмотря на бешеный стук сердца, звучавший в ушах девушки, она слышала, как малышка жалобно поскуливала. Юкия только сильнее прижимала её к себе и продолжала бежать.

В конце концов она запнулась, но Катаси не дал ей упасть.

Вдруг она почувствовала холод и нечто совершенно ужасное. Она не могла бы подобрать сравнение, подходящее и понятное всем. Это походило на гул приближающейся грозы; на предчувствие зарождающейся в теле лихорадки; на ощущение грязи на немытом теле.

– Боги, скорее! – воскликнул Катаси.

Он, похоже, тоже что-то почувствовал.

Юкия поняла, что Сойку здесь, за мгновение до того, как увидела её. Огромное паучье тело, ещё более безобразное, чем прежде, вылетело откуда-то сбоку и врезалось в них.

Паучиха, казалось, обезумела, потому она только откинула беглецов своим весом в сторону. Юкия упала на землю и больно ударилась обо что-то затылком. С её левой ноги слетела обувь, в ушах звенело. Воздух наполнился удушающим смрадом: гниль, за которой едва были различимы нотки пионов и багульника.

Сойку заревела. Голос её не был человеческим, и, если уж честно, он был даже страшнее того, что Юкия слышала от её сестёр в часы охоты. Казалось, госпожа потеряла остатки сходства с человеком, окончательно превратившись в демона.

Юкия увидела, что паучиха направляется к ней. Четыре пары глаз безостановочно вращались в глазницах, а с ощеренной пасти, теперь отчего-то безгубой, капала пена.

«Бежать, скорее», – пронеслась в голове отчаянная мысль, но девушка не могла пошевелиться.

Катаси возник будто бы из ниоткуда. Она увидела только его спину вместо морды чудовища, а мигом позже Сойку взвыла от боли и отшатнулась.

Он схватил её за руку, заставляя подняться, болезненным рывком. Чашечка, продолжавшая цепляться за её волосы, заплакала и вцепилась в них ещё сильнее.

Они побежали, пока чудище, обезумевшее от голода, боли и злобы, металось между стволами деревьев.

Грохот реки впереди становился всё отчётливее. Юкия не поняла, что делает Катаси, пока он не закричал:

– Прыгаем!

Они полетели над крутым берегом реки. Юкия не могла назвать это стремительное движение в воздухе падением. Внизу шумела вода, её брызги врезались в лицо. Она поняла, что упала в воду, уже после того, как та сомкнулась над её головой и зашумела в ушах. Течение несло их и затягивало в глубину. Девушка отчаянно цеплялась за Катаси, понимая: его сумки и одежда утянут его вниз быстрее, чем её саму. Эта мысль напугала её даже больше, чем понимание того, что Сойку всё ещё жива.

В глазах темнело. Вода несла их вниз.

Юкия очнулась позже. Она не помнила, как потеряла сознание, однако с удивлением обнаружила, что всё ещё жива. Виной тому была боль, настигшая её в час крысы, несмотря ни на что, и пробудившая от забытья.

Эта ночь была воистину ужасна. Она не просто мучилась от лихорадки и болезненных спазмов во всём теле, но и задавалась страшными и неумолимыми вопросами: где она, жив ли Катаси, уцелела ли цукумогами? Правда ли Сойку была в том лесу или ей это привиделось?

Девушка закусила рукав и старалась не кричать. Она боялась теперь, что Сойку где-то рядом и крики выдадут её, подвергнув опасности и обитателей дома, где она находится, и её саму. В голове пронёсся голос духа ласточки, который предупреждал их держаться подальше от поселений людей. Те могли принять проклятие девушки за заразную болезнь или, ещё хуже, за скверну, которую послали ей боги в наказание. Что бы случилось тогда – сказать трудно. Да только едва ли можно было найти на свете существо опаснее и отчаяннее, чем напуганный человек.

Когда час крысы минул, Юкия провалилась в забытье. Она не была уверена, заснула ли или потеряла сознание. Силы покинули её, и сон тяжёлой лавиной накрыл девушку, утягивая в свою глубину.

В следующий раз она очнулась намного позже. В комнате было светло, но где находился источник этого света, правда, было неясно: окон здесь не оказалось.

Девушка осторожно села на постели, чувствуя, как сердце её забилось совсем отчаянно, а в глазах потемнело. Ей понадобилось несколько мгновений, чтобы справиться с подступившей дурнотой. Она осмотрелась. В общем-то это было обычное жилище, не считая того, что едва заметная дымка покрывала пол. Девушка протянула руку к ней. Она походила на белёсый туман и ощущалась странно: будто это был влажный лесной воздух.

Мышцы девушки ныли, но на удивление чувствовала она себя намного лучше, чем вчера.

В комнате она была одна, но кто-то явно побывал здесь, когда Юкия спала. На это указывало сразу несколько вещей: на ней было только лёгкое нижнее кимоно, в то время как хаори и стёганая тёплая одежда пропали. Наряд её был знаком, но ощущался странно: то ли влажным, то ли холодным, но при этом он не забирал тепла. Девушка к тому же была укрыта чистым покрывалом, а волосы её были аккуратно расчёсаны и заплетены. Во рту ощущался гадкий привкус, но он наводил на мысли о каких-то травах. В довершение всего её нога, та, что была помечена чудовищем, оказалась перевязана бинтом, поверх которого был начертан сияющий незнакомый символ.

Она обомлела, поняв, что это какое-то колдовство. Сдержать её проклятие печать была не способна, но метку скрывала даже от её собственных глаз. Она осторожно провела кончиком пальцев по тонким штрихам символа. Они были горячими.

Когда она встала на ноги, оказалось, что её волосы развеваются вокруг её тела, точно рыболовная сеть. Тогда-то девушка и поняла: они в подводном городе речного бога. У них получилось.

Да только где же Катаси? Где цукумогами?

Девушка опасливо вышла из комнаты, удивляясь тому, что разница между наземным и подводным миром для неё едва ощутима. Её грудь вздымалась от вдохов и выдохов. Не считая редких пузырьков, срывающихся с её губ, ничто не говорило о том, что девушка под водой. Как такое могло быть?

Она вышла из комнаты и поняла, что створки двери вели во внутренний дворик. Он был вымощен слегка переливающимися перламутровыми раковинами. Это зрелище заворожило её на мгновение. Откуда-то послышались голоса. Юкия поняла, что они, непривычно гулкие, доносятся с противоположной стороны дома. Она пересекла двор, попутно отметив: то, что она сперва приняла за стебли травы, оказалось водорослями.

Голоса раздавались из-за створки двери. Пока девушка набиралась духу, чтобы извиниться за вторжение и предупредить обитателей дома о своём присутствии, дверь открылась. У порога склонилась маленькая девочка лет восьми. Она посмотрела на Юкию с опаской и не по-человечески проворно отскочила вглубь комнаты.

– Там… она! – прошептала девочка, глядя на Юкию, точно на чудище лесное.

Девушка же заметила, что на её шее чуть выше ворота кимоно двигались жабры. Тошнота подступила к горлу, ведь в остальном девочка ничем не отличалась от человека.

– Это невежливо, Орихиме, – сказала женщина, сидевшая на циновке спиной к двери. А после встала и повернулась к застывшей на пороге Юкии.

Её лицо было скрыто маской. Белая, с красными полосками, она изображала кошачью морду и скрывала полностью облик обладательницы низкого женского голоса.

Они смотрели друг на друга несколько мгновений, пока незнакомка не склонилось в поясном поклоне.

– Добро пожаловать, госпожа, – сказала она. – Я рада, что мои снадобья помогли вам.

Сказав так, девушка по-матерински накрыла ладонью загривок девочки, заставляя её склонить голову.

– Добро пожаловать, – жалобно, почти плача сказала маленькая девочка.

Только хватка ослабла, она убежала, миновав Юкию.

– Простите её: Орихиме пугливый ребёнок.

Только сейчас Юкия опомнилась и поклонилась в ответ, поблагодарив незнакомку за беспокойство.

Она понимала, что перед ней вовсе не человек, но страха почему-то не испытывала.

– У вас, должно быть, сотни вопросов, госпожа, – сказала незнакомка. – Но прежде вам нужно пообедать: если не будете есть местную пищу, ваше тело, несмотря на всю духовную силу, перестанет справляться.

Юкия села на указанное место. Здесь уже стоял поднос с какими-то ягодами, водорослями и свежей рыбой.

Она ела молча, хотя ей было не по себе от пристального взгляда хозяйки дома. Как ни странно, как только поднос опустел, Юкии и впрямь стало лучше, пусть она и начала трапезу из вежливости.

– Меня зовут Мию, – сказала женщина в маске. – Когда-то я была таким же человеком, как вы.

«Призрак», – пронеслось в голове Юкии пугающе холодное слово.

– Моё имя Юкия. Со мной были ещё двое, вы ничего не знаете о них?

– Пойдёмте, – сказала она.

Они вновь прошли через двор. В комнате, почти не отличимой от комнаты Юкии, лежал Катаси. Он выглядел бледным, плечо его было перевязано.

– Он ранен, рана грязная, – сказала со вздохом Мию. – Но я смогла остановить заражение. Он просто спит под действием лекарства. Вот со вторым вашим спутником дела куда хуже.

Мию указала на низенький столик, стоявший в углу той же комнаты. Когда Юкия посмотрела туда, не сразу поняла, что видят её глаза. Россыпь черепков лежала поверх тонкого листа бумаги. Горка мусора, не более. Так подумала Юкия прежде, чем поняла, на что похожи эти осколки. Слёзы защипали глаза, прежде чем осознание произошедшего обратилось в слова и приняло очертания.

– Мне жаль, – сказала Мию.

Голос её прозвучал глухо, но искренне.

Она оставила Юкию в комнате и вышла, больше ничего не сказав.

Катаси

Когда Катаси прыгнул в водоворот, потянув за собой Юкию, он пожалел об этом ещё до того, как они достигли поверхности воды. Да только выбор был невелик. Сойку выла где-то за спиной. Из одного из восьми её глаз торчала рукоятка ножа. Как Катаси сумел сделать это, он не очень понимал. Им двигали страх и отчаяние в тот миг, когда он преградил чудовищу дорогу и встал между Сойку и Юкией.

Её рот был полон розоватой пены. Отчего-то это запомнилось ему больше всего: мелкие зубы, точно у щуки, и смрад, их окружавший. Катаси ударил её ножом неумело, но цели достиг. Она махнула рукой в его сторону, особо и не понимая, куда метит, но задела его. Он не почувствовал боли в тот миг, когда её когти рассекли плечо. Его будто бы холодом обожгло.

Не будь Сойку так поглощена идеей разорвать Юкию, художник бы не отделался так просто.

Зато он сполна почувствовал боль, когда очнулся.

Катаси открыл глаза и понял, что лежит в постели, а плечо горит и пульсирует

– Катаси, – позвала Юкия.

Он поспешно сел и увидел девушку. Та была жива и, похоже, невредима. Очень бледная, очень грустная и очень красивая. Она сидела подле его постели, в руках её был маленький узелок, который она поспешно спрятала за пояс оби, когда поняла, что он смотрит на неё.

Подле постели стоял поднос. У Катаси появилось ощущение, что всё это с ним уже было. И правда: он уже просыпался в незнакомом доме, раненый и перевязанный. Только в тот раз подле его постели была Сойку.

– Поешь скорее, – сказала девушка. – Местная еда помогает.

Он не стал спорить и послушно потянулся к бамбуковым палочкам, но плечо его опалило болью. Левая рука его была ведущей, он по привычке потянулся именно ею и поплатился за это.

– Ты же левша, – сказала Юкия. – Позволь я помогу тебе.

Катаси хотел было возразить. В конце концов, он мог управляться с палочками и правой рукой, умел ею даже писать и рисовать, хоть и не так ловко, как левой. Однако он не стал останавливать её.

Она кормила его кусочками рыбы, точно ребёнка. Это оказалось не только вовсе не унизительным, но наоборот: ему была приятна её забота.

«Катаси, ты безнадёжен», – сказал он себе, но почему-то вины за потакание слабости совсем не чувствовал.

Пока он ел, он заметил, как волосы Юкии, подвязанные зелёным шнурком, медленно колышутся, точно водоросли под поверхностью воды. Заметил он и то, что у ног девушки клубится туман.

– Мы ведь в подводном царстве? – спросил он, поблагодарив за трапезу.

– Да, – сказала Юкия, – мы в доме Мию. Она обработала твои раны.

– Значит, всё получилось.

Юкия кивнула, но, вопреки ожиданиям Катаси, радостной она не выглядела. Она сказала ему:

– Что теперь?

Он растерялся ненадолго. Прежде он не заглядывал так далеко. Само проникновение в город духов казалось ему почти невозможным. Потому его мысли, помимо воли, не заходили дальше ворот города повелителя реки.

– Я не знаю, – сказал он прежде, чем сумел себя остановить.

К его удивлению, Юкия не испугалась. Прежде она шла за ним покорно и безропотно, оттого у Катаси сложилось впечатление, что девушка не могла самостоятельно принимать решения. Однако её следующие слова заставили его усомниться в правильности своих выводов.

– Дом Мию на окраине, а в центре города есть ярмарка. Сюда собирается множество призраков и ёкаев на зимовку. Часто кто-то из них ищет потерявшихся в пути друзей или ещё кого-то. Мы можем поспрашивать там, не знает ли кто об огромном карпе.

– Откуда ты знаешь? – спросил Катаси, не скрывая удивления.

Девушка пожала плечами.

Дверь в комнату распахнулась, и в комнату с визгом влетел маленький мальчик.

– Спрячьте меня! – заверещал он и метнулся к футону Катаси.

Прежде чем кто-то сумел что-то понять, трёхлетний сорванец залез под одеяло к гостю и, прижавшись к его бедру, затаился.

Несколькими мгновениями позже в дверь влетела восьмилетняя девочка. Щёки её раскраснелись, а волосы растрепались. Катаси не сразу увидел жабры на её шее. Они не напугали его: он прекрасно понимал, где они, и потому был готов к подобному.

Девочка стушевалась, быстро поклонилась и, видимо, решив оставить погоню, скрылась, закрыв за собой дверь.

Мальчик с хохотом откинул одеяло, подскочил, звонко чмокнул ошарашенного Катаси в щёку, точно тот был его старшим братом или приятелем по играм, и выбежал прочь.

– Попался! – раздалось из-за створки двери.

Хохот и поспешные шаги стремительно удалялись.

Катаси тёр щёку, отгоняя от себя неприятную мысль, что губы ребёнка оказались холодными, точно у мертвеца.

Видимо, что-то отразилось на его лице в этот момент, потому что улыбавшаяся детям Юкия обеспокоенно взглянула на него и спросила:

– Что-то не так, тебе дурно?

– Нет, – ответил Катаси.

Голос выдал его с головой. Он чувствовал, что проваливается в воспоминания о Сойку и её губах, касавшихся его губ. Эта картинка сменилась другой, новой и свежей: острые щучьи зубы, розовая пена и нож, торчавший из глазницы.

– Я… Просто…

Он вздохнул, собираясь с силами, и, вымученно улыбнувшись, попытался отшутиться:

– Если так пойдёт и дальше, меня будут целовать только аякаси. Не хотелось бы мне этого.

Юкия покраснела и посмотрела на него до того странным взглядом, что её глаза показались ему ещё темнее обычного.

– Вот как? – сказала она.

Прежде чем они оба поняли, что происходит, девушка подалась вперёд и робко, неумело и едва ощутимо коснулась его губ своими.

Это было так неожиданно, что Катаси замер, точно зачарованный, боясь вздохнуть. Её неопытность была сладка, так же как и необъяснимая храбрость, граничащая с дерзостью. Он гадал, откуда она в ней, податливой и послушной, такой правильной и хрупкой.

Она отстранилась сама несколько оглушительных ударов сердца спустя.

– Это чтобы ты помнил поцелуй девушки, а не чудовища, – прошептала она.

К концу фразы её голос совсем стих. Её щёки горели, и, не выдержав смущения, она встала и вышла из комнаты.

Он не стал её останавливать, хотя позже и пожалел, что отпустил её так легко.

Глава 4

Мёртвая невеста

Юкия

Вплоть до самого вечера Юкия избегала Катаси. Даже когда тот вышел из своей комнаты, то и дело едва заметно морщась от боли, она лишь кивнула ему вместо приветствия и скрылась под навесом маленькой кухни, где старшие дети в это время вытаскивали моллюсков из раковин, чтобы приготовить для всех ужин.

– Я могу вам помочь? – спросила Юкия в надежде, что помощь в работе по дому даст ей хорошую возможность отсрочить разговор с Катаси.

Тот неминуемо должен был состояться, но девушка совершенно не представляла, как осмелится посмотреть на него, не то что поговорить с ним. Что вообще на неё нашло? После того что она сделала, ничего между ними уже не будет как прежде. Она боялась, что разрушила те тёплые отношения, зародившиеся меж ними, запутав всё своим опрометчивым поступком.

Старшая девочка (на вид ей было лет двенадцать) кивнула, указывая на свободное место на циновке.

Здесь была ещё одна, чуть младше, и мальчик – её ровесник. Уши последнего имели странную форму, напоминавшую то ли рыбий плавник, то ли острый осколок раковины аваби.

Сев на циновку, Юкия поняла одну ужасно простую вещь: она не представляла, что должна делать. К счастью, на помощь пришла одна из девочек, та, что помладше.

– Ты ведь Юкия, верно, можно просто Юкией тебя звать? – спросила она без всяких церемоний и поставила перед ней корзину с водорослями и раковинами. – Выбери отсюда все целые раковины и протри хорошенько, чтобы блестели. Это нетрудно. Меня Рин звать, кстати. Это правда, что ты сверху?

Юкия сама не заметила, как тревожные мысли покинули её, пока она рассказывала непоседливой и улыбчивой Рин о жизни на земле. Та засыпала её вопросами, ответы на которые порой давались Юкии трудно. Как, например, объяснить, на что похоже грозовое небо? Вторую девочку звали Сэн, а мальчика – Кай. Они вели себя более сдержанно и даже почти благовоспитанно, но по любопытным взглядам, которые они бросали на неё украдкой, девушка поняла: им тоже очень интересно послушать о таинственном мире над водой. Для них он был таким же чудом, как для неё город на дне реки.

– Мию будет сердиться, что я пристаю к тебе с вопросами, Юкия, но ты-то не сердишься? Значит, всё в порядке, – говорила Рин, ловко отделяя очередного моллюска от раковины ножом странной формы. – Мы думали, что вы двое умрёте, когда Кото принёс вас: люди сверху редко выживают в водовороте, только если в них есть мистическая сила. Хорошо, что ты не утопла, Юкия: есть с кем языком почесать!

– Рин, – раздался приглушённый маской голос, – тебе не стыдно так говорить?

Мию появилась в воротах. В руках её была большая корзина, сплетённая из чёрной, точно уголь, лозы.

– Что такого? Сестрица Мию всё время придирается, а мы с Юкией подружились, верно, Юкия?!

Девушка растерялась. Очередная раковина в её руках жалобно хрустнула и раскололась на три куска. Она отложила их к таким же расколотым и ненужным.

В тот же миг перед внутренним взором появились другие осколки. Керамика, сделанная неизвестным мастером, мелкие кусочки, разложенные на белой бумаге. Глаза защипало.

– Мию! – раздался звонкий голос мальчишки-ёкая.

Тот вылетел из-за дома навстречу названой сестре и повис на ней, цепляясь руками и ногами.

– Наш гость умеет рисовать рыбок! И бабочек! Я никогда не видел прежде бабочек! А рыбки у него бьют хвостом, точно живые, а бабочки – крыльями!

Катаси и Орихиме вышли следом за мальчиком. Юкия поспешно отвела взгляд, но слова ребёнка не ускользнули от её уха. Похоже, он, как и Юкия, видел жизнь в рисунках Катаси.

Они ужинали за общим столом, что было для девушки в новинку. Самым странным было то, что она совершенно не чувствовала неловкости, а Катаси и вовсе вёл себя так, будто бы всегда делил трапезу с большой семьёй, а не обедал за маленьким лаковым столиком в одиночестве, как было принято в большинстве домов. Наблюдая за тем, как он треплет по волосам мальчишку-ёкая, который, заливисто смеясь, быстро и путано рассказывал ему что-то Юкия удивлялась тому, насколько счастливым и умиротворённым выглядит его лицо.

Она вспомнила о том, как он рассказывал об отчем доме, о сёстрах и матери, об уроках отца… Катаси обладал тем, чего Юкия никогда не знала. Даже тогда, когда её окружали любящие люди, была ли у неё настоящая семья? Она с благодарностью вспоминала учителя, нянюшку, служанок в доме, где её воспитывали как будущую наложницу для господина. Даже тогда она чувствовала: это временно. Жители дома раз за разом повторяли о будущем, когда она покинет их навсегда. Будто бы боялись привязываться к воспитаннице, так же как и того, что она могла слишком сильно их полюбить.

Катаси спросил у девушки недавно, чего она хочет. Тогда Юкия не могла дать ответ на этот вопрос просто потому, что не задумывалась об этом. Однако в эту минуту, сидя за общим столом, наблюдая за тем, как Катаси устроил шутливую возню с мальчиком-ёкаем, а Рин отчаянно пытается их остановить, Юкия поняла. Она хотела семью. Собственное дитя, связь с которым будет сильнее, чем что-либо на свете. Собственный дом, где она, может, не будет госпожой, но хозяйкой – точно. Она хотела мужа, который бы вот так играл с её сыном, смеясь вместе с ним.

Катаси, будто почувствовав взгляд девушки, посмотрел на неё ни с того ни с сего. Их глаза на миг встретились. Щёки Юкии обожгло румянцем, и она поспешно, неловко и слишком заметно (это понимала даже она) устремила взор на собственную тарелку.

Вместо риса здесь ели крохотных полупрозрачных рыбок, которые на вкус похожи были на тофу с травами. Юкия отчаянно пыталась думать только о вкусе еды до конца ужина. У неё не получалось. Даже когда она смогла уговорить себя перестать думать о том, как нравилось ей смотреть на лицо юноши, когда оно озарено проказливой улыбкой, её мысли возвращались к тому, что произошло раньше, когда он очнулся.

Почему она поцеловала его? Она ведь и не помышляла об этом до того момента. Девушка даже не думала особо о том, нравится ей её спутник или нет. Она признавала, что он красив, но события, что их связывали, не давали ей думать о чём-то более значимом.

Только Юкия и впрямь поцеловала его. Воспоминания об этом поцелуе вызывали не только смущение, но и щемящую необъяснимую нежность. Она понимала, что это была ошибка, но сердце не соглашалось с мыслями.

Она так и не решилась подойти к Катаси этим вечером. Вернувшись в свою комнату, девушка достала свёрток из-за пояса оби. В плотную пёструю тряпицу было завёрнуто то, что осталось от её самой верной подруги.

Она села на циновку и заплакала. Слёзы её полились из глаз охотно, будто только и ждали того мига, когда девушка даст им волю. Они не падали на её руки, а растворялись, точно их и не было.

Почти все осколки Чашечки сохранились. Она могла бы их собрать воедино, но понимала: это не вернёт разбитой цукумогами дух жизни, который вложил в неё неизвестный мастер. Юкия слышала, что в Киото были те, кто собирал старую керамику с помощью смолы и сусального золота, превращая битую посуду в произведение искусства. Она надеялась, что Чашечку ещё можно вернуть, и обещала себе, что обязательно найдёт такого мастера, когда всё закончится. Может быть, он, вложив частичку собственной души, как сделал это создатель Чашечки, сможет помочь? Да только увидит ли это сама Юкия или должна будет минуть сотня лет прежде, чем Чашечка вновь откроет свои умные глазки-бусинки?

Она представила её в этот день: растерянную, в незнакомом месте, одинокую. Ей стало ещё больнее. Нет, Юкия не станет думать об этом: даже если её не будет рядом, главное, что старая и верная подруга будет жить. Она ведь заслужила это.

Юкия попыталась уснуть, но сон не приходил к ней. Она лежала на футоне, глядя на осколки Чашечки, разложенные на пёстром лоскуте. В голове было пусто, а на сердце тяжело.

Час крысы настиг её, а она так и не смогла уснуть. Первый приступ боли был не таким сильным, как прочие. Почувствовав её, Юкия улыбнулась.

«По крайней мере, кошмары не приснятся», – подумала она, прежде чем проклятие лишило её способности облекать мысли в слова.

Она закусила кусочек деревяшки, обёрнутый тканью. Тот протянула ей Мию перед уходом.

– Я не могу помочь тебе больше ничем, – сказала она. – Лишь скрыть твоё проклятие от чужих глаз.

– Почему ты помогаешь нам? – спросила тогда Юкия.

Только приглушённый из-за маски долгий и тяжёлый вздох был ей ответом. Юкия не стала настаивать. Лишь в очередной раз поблагодарила её с поклоном.

Теперь же, закусив деревяшку, она чувствовала, как глаза её щиплет от невидимых в подводном городе слёз. Она старалась не кричать, чтобы не пугать сирот, спавших в соседней комнате. Мучительнее ей давалось только собственное одиночество. Как же она устала быть одна! Как же ей не хотелось переживать всё это в одиночку. Пусть гордость не позволяла девушке желать, чтобы кто-то видел её в минуту слабости, всё-таки какая-то её часть отчаянно тосковала по объятиям художника, который гладил её по голове, точно ребёнка.

Когда створка сёдзи отъехала в сторону, Юкия лежала на боку, свернувшись, точно младенец в утробе матери. Её сердце не выдерживало боли, отчего руки и ноги сотрясала пугающая частая дрожь.

Она с трудом подняла голову, прежде чем новый приступ заставил её зажмуриться.

Катаси подошёл к ней и, ничего не говоря, лёг на футон за её спиной. Его руки крепко обхватили её. Даже сквозь ткань одеяла Юкия чувствовала спиной уверенное биение его сердца.

– Держись, – сказал он. – Мы обязательно справимся.

Юкия поверила ему.

Катаси

Катаси проснулся среди ночи, не понимая, что разбудило его. Свет в мире подводного царства был странным. Здесь так же темнело к вечеру, а день был светлым. Однако если поднять голову во дворе – не увидишь ни солнца, ни звёзд. Вместо неба Катаси сумел разглядеть где-то далеко наверху лишь танцующие блики, точно на стенках колодца.

Сейчас было темно – хоть глаз выколи. Художник сел на кровати. Плечо отозвалось болью, но она уже была не такой сильной: чем бы ни смазывала рану Мию, её снадобье действовало. Благо хоть царапина была неглубокой.

Он недолго сидел на футоне, пытаясь понять причину своей тревоги и упорного, неколебимого чувства, что он должен быть где-то ещё. Художник взглянул на тёмный проём окна, где ночные тени сгущались так сильно, что разглядеть хоть что-то было почти невозможно.

Город духов походил на Эдо так же, как и, должно быть, каждое большое поселение походило на прочие. Дом Мию на его окраине окружала тишина, хотя прежде он слышал, как и досюда доносился звук колокола часовой башни. Его звук, как и в Эдо, отмечал каждую середину часа… Катаси вспомнил, как незадолго до того, как уснуть, он приметил его гулкое звучание, доносившееся откуда-то издалека. Тут-то он и понял: час кабана, должно быть, уже на исходе.

Он поспешно натягивал одежду, морщась то и дело, задевая растревоженное плечо. Катаси торопился. Пусть Юкия и избегала его весь вечер, сейчас он позабыл об этом. Так же как и о том, что решил позволить девушке разобраться в себе после поцелуя, который её, похоже, ошеломил ещё больше, чем его самого.

Он вышел во двор и уверенно пошёл к двери, за которой Юкия скрылась сразу после ужина. Странное устройство дома, где каждая комната имела собственный выход в сад, сейчас его не волновало, как и то, что, возможно, хозяйка дома истолкует его поведение превратно. Да и, если разобраться, какое ему дело до репутации, которую они с Юкией приобретут в городе духов?

Он отодвинул створку сёдзи и с ужасом понял, что час крысы уже настал. Девушка лежала на футоне, завернувшись в одеяло, и дрожала. Она часто дышала, и когда, услышав звук открывающейся двери, попыталась приподнять голову, приступ боли вырвал из её груди приглушённый стон.

Она старалась не кричать ещё сильнее, чем прежде.

Катаси лёг подле неё.

– Держись, – сказал он. – Мы обязательно справимся.

Он надеялся, что она поверила ему.

Следующий день был другим. Девушка больше не сторонилась его, но и о поцелуе с ним не говорила. Он, с одной стороны, радовался, что между ними всё стало как прежде, с другой – едкая досада поселилась в его сердце. Порыв юной девушки, неопытной и скромной, никак не хотел покидать его мысли, раз за разом заставляя нервно кусать губы. Он никогда не был так очарован одним лишь девичьим поцелуем, робким и по-детски невинным.

В этот день они с Юкией должны были пойти на ярмарку и поспрашивать о карпе. Мию уже пыталась сделать это накануне, но в городе её не любили. Потому лучше было бы им начать собственные поиски.

Когда она сказала это, на лицах Катаси и Юкии отразилось искреннее недоумение. Тогда Мию сказала с понимающей усмешкой:

– Каждая рыба, лягушка или другая речная тварь считает эту маску самой уродливой на свете.

Она постучала по выбеленной поверхности. Та отозвалась глухим стуком. Катаси понял: облик кошки, должно быть, и впрямь был не в чести в городе духов.

– Почему же ты её не снимешь? – спросила Юкия.

Мию ответила на удивление грустно:

– Я не могу ни снять эту маску, ни покинуть этот город.

Сказав это, она взяла в руки кисть и, обмакнув её в баночку с краской, нанесла несколько символов на лоб Юкии и на её запястья.

– Что это такое? – спросил Катаси, принюхиваясь к содержимому баночки.

– Краска. Я делаю её из хны, водорослей и крови Кото, – сказала она, не отрываясь от работы. – Это огромный сом, который часто приплывает к нам. Он сильный речной дух, потому запах его крови полностью отобьёт смрад человека.

– Зачем это? – спросила Юкия.

– Дорогая моя гостья, наивное дитя, – сказала Мию, – представь, что будет, если в городе узнают, что здесь появились два живых человека с большой мистической силой. Я боюсь, что вы в опасности каждый миг, что остаётесь здесь. Не будь твоего проклятия – я бы уже настояла, чтобы Кото вернул вас на берег. Неужели вы двое никогда не слышали историй о том, как ёкаи охотятся на людей?

Катаси поёжился. Они не рассказывали Мию и другим обитателям нового пристанища, что с ними приключилось прежде, чем они попали в водоворот. Увы, они не только слышали такие истории, а были участниками одной из них, весьма жуткой при этом.

Пока Мию заканчивала роспись на руках Юкии, Катаси сделал вещь, совершенно ему несвойственную: не спросив разрешения, он осторожно взял одну из закупоренных баночек с краской и положил к себе в сумку.

Мгновением позже он понял: Мию всё видела. Она как раз начертала последние символы на запястье девушки и повернулась в его сторону, чтобы, должно быть, позвать его сесть перед ней.

Маска скрывала её глаза. Казалось, в ней вообще не было прорезей, чтобы Мию могла смотреть сквозь неё по сторонам. Да только Катаси не сомневался: её взгляд устремлён прямо на него.

Ему стало стыдно. Одно радовало: Юкия уже не видела всей это сцены. Девушка успела покинуть маленькую комнатку, служившую Мию кладовой. От запаха краски, полной мистической силы, у Юкии кружилась голова.

Вместо того чтобы упрекнуть его в воровстве, Мию сказала так же тихо, как обычно:

– Смотри, чтобы краска не попала тебе в глаза: ослепнешь.

Катаси почувствовал, как горят его щёки и шея. Он сел перед нею, повинуясь жесту её руки, указавшему на освободившуюся циновку.

Краска на коже не ощущалась никак. Даже влажное прикосновение кисти было невесомым. Если бы он точно не знал, что Мию рисует на его коже незнакомые символы, – не догадался бы.

– Эта краска… Дело ведь не только в запахе? – спросил Катаси чуть погодя.

Он чувствовал покалывание в шраме с тех пор, как вошёл в эту комнату, а сейчас его левую бровь будто бы лизнул морозный воздух.

– Не только, – сказала Мию. – В ней духовная сила Кото. Он даёт мне добровольно немного крови: я не знаю почему, но этот дух считает нас своей семьёй и хочет защитить. Сом этот очень мирный и очень древний, такие существа с возрастом становятся только сильнее.

Она закончила роспись на лбу Катаси и принялась за его руки.

– Есть ещё кое-что, что вы должны знать, господин, – сказала Мию. – Люди, что живут по берегам реки, верят, что раз в сто лет бог реки берёт себе жену из рода людей. Это должна быть девушка, отмеченная красотой и духовной силой. Её воспитывают в храме, а потом отправляют в водоворот на лодке с почестями. Богу реки нужна человеческая жена, потому что когда-то святой монах наложил на него чары, из-за которых он начинает стариться, точно смертный, если подле него нет человеческой жены.

– Какой странный монах, – сказал Катаси.

Тревога закралась в его сердце: он понимал, что немногословная Мию не стала бы рассказывать ему эту легенду, если бы на то не было причин. Мысли о Юкии, красивой и наделённой способностью видеть незримое, заполнили его до краёв.

– Нет, он был мудрым: заставив породниться с родом людей, он вынудил бога реки заботиться о них. С тех пор речной владыка заставляет воды реки разливаться по весне, принося плодородный ил, препятствует наводнениям и паводкам, а морских хищников, которые нападают на рыбаков, наказывают со всей строгостью.

Она остановилась. Дурное предчувствие стало почти нестерпимым, потому Катаси поторопил её:

– Почему ты мне всё это рассказываешь? Ты ведь из-за Юкии всё это говоришь? Но её не готовили, не отправляли по реке в лодке с почестями, так какой в ней прок вашему владыке?

– Всё это верно. Только последняя невеста пропала пять лет назад. Она исчезла из лодки в середине пути, не успев связать свою жизнь с богом реки и остановить бег времени в его теле. В конце концов невесту речного бога сочли погибшей. Люди не спешат отправлять новую девушку, хотя им пытались передать весть о пропаже.

Она убрала кисть. Работа её была окончена.

– Катаси, – обратилась Мию к нему по имени, – я вижу: эта девушка тебе дорога. Береги её: если узнает кто-то, что она живой человек, – город духов покинуть она уже не сумеет. Каждый в этой реке знает: умрёт её владыка – вода уйдёт под землю, русло пересохнет. Ты же понимаешь, что тогда будет?

Глава 5

Живые линии

Катаси

Катаси думал об этом разговоре всю дорогу до рыночной площади. Он был так глубоко погружён в свои мысли, что даже толком не смотрел по сторонам, а стоило бы.

Город духов на дне реки был местом прекрасным. Всё здесь дышало волшебством. Дороги были вымощены обкатанными волной камнями и перламутровыми раковинами, а над головой то и дело проносились косяки рыб, до нелепости напоминавшие стайки перепуганных воробьёв. Юкия смотрела во все глаза, время от времени показывая Катаси что-то, но тот лишь кивал ей, продолжая думать о своём.

– Что-то случилось? – спросила она в конце концов.

Катаси вынырнул из раздумий. Вопрос застал его врасплох.

– Нет, просто думаю, что будет, если мы не найдём карпа.

Он даже почти не соврал: это тоже волновало его. Как и то, что, когда они поднимутся на поверхность, их ждёт неминуемая встреча с Сойку, голодной и полной ненависти.

– Не отчаивайся раньше времени, – сказала Юкия. – Мы со всем справимся, помнишь?

Она улыбнулась ему – он невольно залюбовался девушкой. Она выглядела отдохнувшей, вопреки всему, и полной надежды. Катаси вновь поймал себя на мысли, что хочет её нарисовать.

– Ты права, – сказал он, – я просто привык думать за последние дни о всяких бедах, даже если они ещё не случились.

– Плохая привычка, – заметила Юкия.

Катаси был с ней согласен.

Ярмарочная площадь была полна народу, и лишь меньшая часть толпы была похожа на людей хоть отдалённо. Здесь были огромные черепахи, на спинах которых вальяжно устроились краснокожие маленькие создания. Мимо них проплыло существо, походившее на призрака из страшных сказок: ниже пояса у него не было ничего, а лицо скрывали длинные распущенные волосы. Возможно, это и впрямь был он, потому что прохожие опасливо расступались, освобождая ему путь.

Катаси боялся потерять Юкию в толпе, но не осмеливался взять её за руку или положить ладонь на плечо. Так было до того момента, пока здоровая и весьма неприятная на вид каппа не схватила девушку за руку и затараторила что-то о знакомстве с её сыном, который будет от неё без ума.

В этот момент Катаси окончательно забыл о приличиях и взял Юкию под локоть, настойчиво притягивая её к себе.

Он не знал, что увидела старая каппа в его взгляде, но, видимо, он был к месту: речное создание отступило, протараторив напоследок:

– Ишь какой жадный: такую сладкую девку захапал, да делиться не хочет.

Они ходили между торговых рядов. Корзина медленно заполнялась всякой снедью, которую Мию велела им купить к ужину. Они, не таясь, спрашивали об огромном карпе, но никто не видел такого. У одной из лавок ёкай, похожий на сухого старичка, кажется, что-то вспомнил, но никак не мог собраться с мыслями, чтобы объяснить так, чтобы понял и собеседник.

Пока Катаси выспрашивал его, Юкия была неподалёку. Она разглядывала товары на соседнем прилавке: всякие девичьи безделицы, как показалось художнику на первый взгляд. Однако он понял, что ошибся, когда услышал крик:

– Человек! – заверещала хозяйка лавки, у которой стояла Юкия. – Девка человеческая!

Он стремительно обернулся и увидел, как Юкия бросает на прилавок зеркало, а символы на её лице тают и испаряются, как дым. Он не понял, что произошло, но схватил её за руку и побежал в который раз за последние дни.

Корзинка с покупками выпала из её рук, Юкия вновь едва поспевала за ним.

Они не впервые убегали так от опасности, но сейчас сам мир вокруг объявил на них охоту. Слова Мию звучали в ушах мужчины ударами колокола:

«Береги её: если узнает кто-то, что она живой человек – город духов покинуть она уже не сумеет».

Он должен был лучше следить за ней на этом треклятом рынке!

Они миновали прилавки. Кто-то гнался за ними. Иные существа пытались их остановить, но пока это им не удавалось. Катаси опрокинул тележку, полную незнакомых коричневых плодов. Они с шумом покатились по улице, задерживая преследователей. Одно радовало: большинство прохожих предпочитали не связываться с беглецами. Они-то, в отличие от Катаси, давно усвоили урок: глазам верить нельзя.

Они нырнули в один из переулков. Художник понял, что их поймают здесь. Тогда он запустил руку в свою сумку и поспешно вытащил баночку с краской.

Взгляд Юкии полнился ужасом: она хоть и не знала о том, что рассказала ему Мию, прекрасно понимала, что они в большой опасности.

Катаси обмакнул отцовскую кисть в густую, точно патока, краску. Та задрожала в его руке, точно ожившая.

– Ты помнишь, как они выглядели? – прошептала Юкия.

Девушка имела в виду символы, которые исчезли без следа с её рук и лица.

Катаси замер. Нет. Он не смог бы по памяти точно воспроизвести незнакомые знаки с первого раза. Тонкие переплетения штрихов были сложны и не были похожи ни на что, что мужчина видел прежде. Чувство беспомощности навалилось на него невыносимой тяжестью.

– Вот они!

Голос принадлежал одному из их преследователей. Тот напоминал огромную жабу, даже голос его был схож с хриплым кваканьем.

Из-за угла показались и другие странные существа. Двое из них носили оружие. Он понял, что их сейчас схватят и бежать некуда.

В руке всё ещё была зажата кисть. Шрам кольнуло морозом. В голове пронеслись другие слова Мию: в чёрной краске была кровь древнего духа и его сила. Безумная мысль посетила его, продиктованная отчаянием и пониманием: всё равно им нечего терять.

Он вскинул кисть и принялся чертить в воздухе линии.

– Что ты делаешь?

Он едва различил шёпот Юкии, пока создания, преследовавшие их, перестали толкаться, мешая друг другу, и устремились вперёд. В тот же миг Катаси уверился: они не пройдут.

Там, где кончик кисти вонзался точной линией в пустоту, появились железные прутья клетки, ограждая беглецов. Художник сам с трудом мог поверить в произошедшее, но раздумывать было некогда.

Юкия

Юкия плохо запомнила дорогу до дома Мию. Ведомая Катаси, она вновь бежала, в который раз спасаясь от опасности. Скоро, должно быть, это у неё в привычку войдёт: бежать изо всех сил, стараясь не упасть, чувствуя крепкую руку Катаси на собственном запястье. В этот раз, правда, перед глазами стояла картинка, как он точными движениями, такими, будто бы делает подобное не впервые, чертит линии в воздухе, а те приобретают плотность и объём.

Позже, когда они сумели, чудом избежав погони, добраться до дома Мию, Юкия почувствовала себя в безопасности. Это ощущение принесло облегчение ненадолго, очень быстро сменившись жгучим чувством вины. В том, что произошло у прилавка с безделицами, виновата была лишь она одна. Понимание этого было тяжёлым испытанием для девушки.

Когда они плутали по рынку в поисках карпа, никто и впрямь не удивлялся тому, что два путешественника ищут кого-то. Многие понимали, о чём идёт речь, но немногие видели кого-то подобного хоть раз в жизни. К Юкии быстро пришло понимание: найти волшебного карпа подобным образом будет практически невозможно. Спустя ещё немного времени она догадалась, что его и вовсе могло не оказаться в городе. Тогда к вопросам о карпе прибавился ещё один, подсказанный Катаси девушкой. Куда карп мог бы отправиться, если бы всё ещё надеялся стать драконом, если не в город речного бога?

Ёкай, похожий на старичка, сухонького и сморщенного, сперва пытался что-то вспомнить, а потом Юкия поняла: он просто страдает от недостатка внимания. Тот толком ничего не знал, но стремился продлить разговор с незнакомцем, весьма неумело к тому же. Катаси повёлся на эту игру, но Юкия чувствовала фальшивость слов ещё с детства. Видимо, её талант касался не только людей, но и существ потусторонних.

Она вспомнила отчего-то слова Сойку в тот день, когда госпожа рассказала ей о своём прошлом. Её заверения, что она никогда не лгала Юкии, оказались истиной. Девушке стало не по себе. Чувствуя, как подступающая тревога вот-вот возьмёт над ней верх, она решила отвлечься, посмотрев, что есть в соседней лавке. Это была её ошибка, только осознала она это позже, когда исправить уже ничего было нельзя.

Торговавшая разными безделушками женщина была лишь отдалённо похожа на человека. Юкия разглядывала её украдкой: жабры, кожа жёлто-зелёная, иглы, торчащие из щёк и лба. Щёки её то и дело надувались, делая её похожей на рыбу-ежа из свитков, которые в детстве показывал Юкии учитель. То ли почувствовав её любопытство, то ли насторожившись из-за того, что девушка слишком долго мнётся рядом с её товаром, женщина вдруг устремила к ней взгляд почти человеческих глаз. Она изучала девушку внимательно, оценивающе. Юкия подавила желание коснуться лба, где была зачарованная метка – единственная причина, по которой в ней не распознали живого человека.

Однако, вопреки её опасениям, женщина-рыба сделала для себя какие-то совершенно неожиданные выводы. Она расплылась в довольной улыбке и пролепетала, почти лебезя:

– Хочешь попросить подарок у жениха, красавица? – спросила она тоном заговорщицы. – Такую невесту грех не побаловать, верно? У меня много интересного. Вот серьги из раковин, целованных русалками. Благодаря им ты станешь ещё красивее. Хотя куда уж тебе? Вот лучше возьми гребень, он отгонит сглаз.

Юкия невольно посмотрела в ту сторону, куда указала торговка, но её взгляд помимо воли скользнул мимо изящного гребня для волос на серебряное зеркало. Заметив её интерес, собеседница оживилась и затараторила:

– Это действительно прекрасная вещь! Будет семейной реликвией или приданым для старшей дочери, – сказала она с гордостью. – Тот, кто посмотрит в это зеркало, будет освобождён от всяких чар, что на него наложены.

Женщина говорила что-то ещё, но Юкия плохо её слушала. Отчаянная мысль возникла в её голове: если торговка говорит правду, может, посмотрись Юкия в зеркало – проклятие покинет её? Тогда она освободится от нужды в помощи карпа, а Катаси не нужно будет больше рисковать, пытаясь помочь ей. Юкия потянулась к зеркалу и заглянула в него.

Холодная глянцевая поверхность была гладкой. Она послушно показывала лик Юкии, в ней отразившийся. Несколько долгих мгновений ничего не происходило: она не чувствовала в себе никаких перемен и уже почти поверила, что то, что говорилось о зеркале, – ложь.

– Человек, – не своим голосом заверещала хозяйка лавки. – Девка человеческая!

Ей понадобился миг, чтобы с ужасом осознать свою ошибку: зеркало подействовало, но не на проклятие Сойку, а на символы, скрывавшие истинную сущность Юкии.

Когда они добрались до дома, девушка хотела поговорить с Катаси. Ей нужно было извиниться за беспечность, так же как и за то, что она вновь принесла ему неприятности. Её желание найти простой выход принесло лишь ещё больше невзгод. Девушка желала так сильно просто закрыть глаза и оказаться дома, в светлой комнате, где она росла, не ведая о том, какое будущее её ждёт. В то же время ей нужно было почувствовать себя прощённой.

У неё не было этой возможности до самого вечера. Оживлённый и взволнованный Катаси рассказывал Мию о том, что произошло на рынке и каким образом им удалось сбежать. Юкия сидела рядом с ними, с трудом заставляя себя пить остывающий чай.

– Покажи мне, как ты это сделал, – сказала Мию, уже не соблюдая церемоний.

Она подвинула к нему бумагу. Юкия отстранённо подумала в очередной раз, что мир этот так мало напоминает о том, что они под водой. Катаси неуверенно взялся за кисть. Растерянность делала его красивое лицо моложе.

– Не сомневайся, – прошептала Мию. – Едва ли у тебя было время на сомнения в том переулке, верно?

Юкия поразилась тому, как вмиг изменился художник. Ни следа былых сомнений. Он лишь уверенным движением окунул кончик кисти в баночку с краской и несколькими движениями начертал что-то на листе. В нетерпении он подул на свежие штрихи, чтобы те поскорее высохли. Такого он не делал на памяти девушки никогда. Стоило ему закончить, как он почти испуганно отшатнулся от неожиданности: юркая рыбка выскочила с плоскости рисунка и закружила по комнате, чуть не врезавшись в нос своего создателя. Он протянул руку, и рыбка ненадолго зависла над его ладонью, точно заворожённая. Катаси рассмеялся случившемуся только что чуду, спугнув крохотное существо. Она тут же будто бы вспорхнула с его ладони и унеслась в открытое окно.

Катаси попробовал повторить это ещё раз, только нарисовал другое существо. Крохотная лягушка также запрыгала по циновке. Она не отличалась бы ничем от своих сородичей, если бы не необычный чёрный оттенок алебастровой кожи. Лягушка растворилась в воздухе сразу же, стоило Катаси только пожелать этого.

Художник хотел сделать ещё что-то, но Мию остановила его:

– Подожди, – сказала она. – Сама по себе кровь Кото не обладает подобной силой. Значит, все эти существа созданы за счёт твоей собственной. Не стоит рисковать: посмотрим, что будет.

Усталость навалилась на Катаси позже, во время ужина. Она пришла так внезапно, что не ожидавший подобного художник чуть не выронил палочки для еды.

Юкия проводила его в комнату. Она надеялась, что, оставшись наедине, она сможет поговорить с ним и облегчить сердце. Однако Катаси уснул сразу же, как оказался на футоне, ею расстеленном.

Этим вечером Юкия была уверена, что Катаси не придёт к ней и проспит в своей комнате до самого утра. Мысль о том, что в час крысы она будет одна, пугала девушку даже больше, чем воспоминания об уже пережитой боли и о том, что она будет вынуждена терпеть её вновь. Потому она не могла уснуть, как бы ни уговаривала себя, что нужно поберечь силы перед предстоящим испытанием.

Створка сёдзи отодвинулась раньше, чем первые предвестники боли сковали её тело. Катаси почти неслышно принёс извинения за вторжение, соблюдая вежливую традицию. Она поспешно села на постели и посмотрела на вошедшего. Он подошёл к ней и сел на циновку рядом с её футоном. Они молчали недолго.

Юкии было холодно, её руки дрожали, но она не спешила укрыться одеялом в попытке соблюсти хоть какие-то приличия. Она не знала, с чего начать разговор, но и тишина казалась сейчас уместной. Девушка поняла, что улыбается просто потому, что Катаси здесь. Поняла она и то, что он заметил это. Необходимость в словах отпала сама собой, принося облегчение им обоим. Ценность молчания, уютного и лёгкого, точно совиное пёрышко, понимали и Юкия, и Катаси.

Боль пришла внезапно. Девушка вздрогнула, но приняла её, не издав ни звука. Разве что воздух сорвался с её губ шумно и прерывисто, так, точно кто-то ударил её в живот. На глазах выступили слёзы. Катаси тут же оказался рядом с ней, и необходимость в любых стенах, выстроенных ими меж собой с таким чаянием, рухнула окончательно.

Этот час крысы дался тяжелее прочих. Юкия ощущала, как сердце её бьётся о рёбра, точно пленник о прутья своей темницы, ещё долго после того, как последние отголоски боли покинули её тело.

В голове гудело, а в ушах стоял звон… Пусть она больше не билась в агонии, стараясь заглушить собственные крики, Катаси всё так же держал её в объятиях, не отпуская.

Она не хотела, чтобы он отпускал её.

Шли мгновения, сердце успокаивалось. Прикосновения мужчины не волновали её, как могло бы быть, напротив: они дарили чувство до того спокойное и правильное, что Юкия сомневалась, испытывала ли она что-то подобное прежде. Его объятия служили подтверждением: Катаси здесь, как и она сама. То, что мука закончилась, не сон. Да и к тому же где-то наверху, в мире, ещё недавно пылавшем цветами осени, уже выпал первый снег, а её сердце, живое и отчаянное, всё ещё бьётся.

В конце концов молчание, правильное и желанное, нарушила именно она.

– Ты вновь спас меня сегодня, – прошептала Юкия осипшим голосом.

Это прозвучало так, что непонятно было, что именно она имеет в виду: то, что происходило утром за пределами стен дома Мию, или то, что происходит сейчас меж ними.

– Тоже мне спаситель: мы просто убежали. В который раз.

Юкия улыбнулась. Его шутливый тон был тому причиной, как и то, что рук с её плеч он так и не убрал.

Они вновь замолчали. Юкии отчаянно хотелось, чтобы эти тёплые надёжные руки никогда не покидали её. Сердце Катаси, так же как и её собственное, успокоилось. Ей нравилось слушать то, как оно неумолимо отбивает ритм его жизни. Она могла бы просидеть так целую вечность и хотела этого, но, как и прежде, сонливость напала на неё неминуемо. Она боролось со сном сколько могла, но это не укрылось от Катаси.

Он отстранился от неё, заглядывая в лицо.

– Не уходи, – прошептала Юкия прежде, чем поняла, каким словам позволила сорваться с потрескавшихся губ.

Он замер резко и неестественно. Чувство жгучего, почти непереносимого стыда заставило её задохнуться, но, когда её взгляд привычно соскользнул с лица Катаси и устремился куда-то вниз, произошло нечто странное. Желудок, а вовсе не сердце, подпрыгнул до самого горла и ухнул к ногам. Похожее ощущение она испытывала, когда прыгнула вслед за мужчиной в быстрое течение закручивающейся водоворотом реки. Виной тому была его рука, его тонкие пальцы. Ими она украдкой любовалась во время уроков каллиграфии, не признаваясь даже самой себе, как сильно волнуют её его точные, полные изящества движения. Он остановил её, приподняв лицо девушки за подбородок. Потому вместо того, чтобы избегать его взгляда, она, помимо воли, сделала противоположное.

Её глаза широко распахнулись от изумления и смятения. Его лицо оказалось непозволительно близко. Она увидела его губы, тёмно-розовые и, как думала Юкия, слишком красивые для мужского лица. Воспоминание о том, как она поцеловала их, пусть и настолько невинно, что даже ей это было очевидно, помимо воли возникли перед внутренним взором.

Он ничего не сказал, но заставил её задохнуться, когда его пальцы медленно, сильно и одновременно нежно очертили контур её подбородка, а затем большим пальцем – линию нижней губы. Её тело охватил жар, но это было вовсе не смущение, а чувство иного рода, сильное и захватывающее. Девушка не знала, чего она хочет больше: чтобы он поцеловал её или чтобы прекратил касаться так.

– Ложись спать, Юкия, – сказал он. – Я не уйду.

Его голос был тихим и вновь приобрёл те нотки, которые заставляли девушку верить в то, что он говорит. Она послушно легла на бок и закрыла глаза. Футон был слишком узок для двоих, но она почувствовала, как Катаси ложится за её спиной, стараясь не касаться больше необходимого.

В голове мелькнула мысль, что теперь она точно не уснёт до самого утра. Да только Юкия ошиблась.

Ей не снилось ничего, кроме огромного звёздного неба над головой, которого она не видела с самого детства.

Глава 6

Сом, который был похож на кота

Катаси

Катаси проснулся рано. Он в который раз удивился тому, как сильно свет меняет окружающий мир и как его законы отличаются от тех, к которым он привык. Художник должен наблюдать, чтобы понимать не только форму, но и саму суть вещей – так говорил отец, и Катаси свято верил в это. Утренний свет делал вещи приятнее, теплее и ярче. Здесь, в мире под толщей воды, существовавшем по каким-то своим законам, это было не так. Наверное, дело было в том, что нигде не было видно источника света. Ни солнца, ни луны, ни звёзд не было над крышами домов, а значит, непонятно было, отчего внутри них становится светлее. Это приводило Катаси в недоумение, как и то, что, открыв глаза, он увидел не пустую комнату, в которой спал прежде, а свернувшуюся подле него, точно котёнок, девушку.

Его мысли долго и беспорядочно бродили в голове, прежде чем выстроились в стройный ряд. Невольно они уводили его в сторону, не давая думать о чём-то более значимом, чем стремительно светлеющее утро. Катаси не был глуп. Прежде он уговаривал себя, что то, что зародилось в его душе в тот миг, когда Юкия появилась на крыльце в доме госпожи Сойку, – просто наваждение, а стремление помочь продиктовано лишь чувством долга и благодарностью. Теперь он отчётливо понимал, что все эти оправдания были пусты. Катаси не был героем, но и трусом не был. По его убеждению, лишь трус отрицает свои чувства и желания, коли они ему неудобны.

Потому теперь он смотрел на спящую девушку и с обречённостью признавал: она ему дорога. Его не просто тянет к ней, здесь нечто большее: глубокое, острое и трепетное. Он был убеждён, что ничего, кроме плотского желания, не может зародиться в мужчине к женщине мгновенно, но по всему выходило: он был не прав.

Если бы он только мог хоть что-то предложить ей, кроме помощи. Все его сбережения остались среди вещей в сгоревшем доме Сойку, а всё имущество – сумка, бумага, эскизы и отцовская кисть. Он и не думал, что ему понадобится что-то ещё прежде, чем он обретёт свой путь и добьётся признания, а вместе с ним и благоденствия, может, даже богатства. В будущем, которое он рисовал в своих самых смелых мечтах, он был женат, как и полагается мужчине. Да только это будущее ещё до недавнего времени казалось недостижимо далёким, ведь он и не предполагал, что встретит девушку, которую хотел бы видеть подле себя. Уж тем более он не догадывался, что та будет похожа во многом на беспомощного ребёнка: маленькая девочка, которая даже не знает, как вести хозяйство, зато поёт так, что от зависти замирают соловьи.

Она многое пережила и осталась невинной и чистой. Её сила духа, как и жажда жизни, восхищала Катаси. Он с содроганием вспоминал те несколько часов, которые провёл, осознавая: с ним происходит то, что прежде он считал не больше чем страшными байками, которыми дети пугают друг друга осенней порой. Юкия же жила так много лет. Как так вышло, что она не сломалась? Откуда взялась такая огромная внутренняя сила?

Он заставил себя отвернуться от неё и встал. Катаси хотел покинуть комнату до того, как Юкия откроет глаза, но кое-что привлекло его внимание.

На циновке рядом с футоном лежала пёстрая тряпица, поверх которой были разложены черепки. В первые мгновения он не понял, что это такое, но догадка пришла быстро. Перед ним лежала разбитая чашка, а маленькая юркая тень, с которой Юкия разговаривала, точно его сёстры – со щенком или новорождённым цыплёнком, давно не попадалась ему на глаза.

Цукумогами, который помогал им всё это время, был духом старой керамической чашки. Катаси сел на циновку и взял один из осколков в руки, затем нашёл другой и приложил его к острой, ломаной грани.

– Она разбилась, когда мы попали в водоворот, – сказала Юкия.

Её голос стал неожиданностью для Катаси.

– Почему ты хранишь их? Не лучше ли было бы…

Он запнулся. Это же был не цыплёнок: как хоронят останки цукумогами, он не представлял.

Юкия не казалась обиженной, но в голосе её появились незнакомые, даже упрямые нотки, когда она сказала:

– Я слышала, в Киото есть мастера, которые могут починить керамику с помощью смолы и золотого порошка. Я отнесу к ним Чашечку, попробую, даже если это будет дорого стоить. Даже если это не поможет.

Она затихла, и Катаси понял, что девушка пытается сдержать подступившие к глазам слёзы. Он сделал вид, что ничего не заметил. Что-то подсказывало ему: начни он утешать Юкию – та уже не сможет справиться с напавшей печалью.

Перебирая осколки, он понял, что из них и впрямь можно собрать целую чашку, стоило лишь быть внимательным.

– Даже если её склеят, – сказал он, – разве она вновь обретёт духовную природу?

– Я найду мастера, – сказала Юкия, – тогда всё получится.

Катаси посмотрел на неё в недоумении. Слёз в глазах девушки уже не было, но он не понимал, что она имеет в виду. Почему её голос полон решительности?

– Разве это имеет значение? – спросил он.

Юкия откинула одеяло. Её волосы растрепались, и она, совершенно не заботясь о том, что Катаси наблюдает, принялась разбирать руками спутавшиеся пряди.

– Учитель в детстве рассказывал мне, что цукумогами получаются лишь из тех вещей, в которые мастер вложил часть своей души. Значит, если появится человек, который, восстанавливая её, сделает то же самое, – он вдохнёт в неё новую жизнь.

– Почему ты так уверена? – спросил Катаси.

Девушка ответила не сразу, будто бы думала: стоит ли.

– Ты мастер, Катаси, – сказала она в конце концов. – По крайней мере, некоторые твои работы обладают собственной душой.

Катаси хотел перебить её, но она не дала ему такой возможности, поспешно продолжив свою мысль:

– Некоторые твои рисунки и ширма в усадьбе Сойку были живыми. Я ясно видела, как ветер трепал листья, бабочки хлопали крыльями, а обезьяна на одной из твоих недавних работ цеплялась за ветки хвостом и хмурилась. Я думаю, что вижу это потому, что мне дано видеть незримое. Потому я и уверена, что в словах моего учителя если не всё, то многое – чистая правда.

Тишина, окутавшая их, нужна была обоим. Каждый из них думал о своём, не мешая другому. Катаси не знал, что творится в голове у Юкии, да и угадать не пытался. Его занимало другое: неужели в его рисунках и правда была часть его души? Может, именно поэтому Мию не смогла повторить то, что сделал он с помощью краски из крови сома Кото? Это казалось ему подходящим объяснением.

Если так и есть, на что ещё он был способен? Сохранятся ли его возможности за пределами речного царства? Не говоря уже о том, что Катаси мог лишь догадываться, где эти пределы и есть ли они вообще

Ещё одна мысль пришла ему в голову, до того смелая и обнадёживающая, что он побоялся озвучивать её вслух. По крайней мере, не при девушке, которая едва сдерживала слёзы, глядя на осколки маленькой чайной чашки.

Юкия

Между ними что-то всё-таки изменилось. Внешне всё оставалось как раньше, но девушка видела, как смотрел на неё Катаси, прежде чем покинуть её комнату утром. Видела она и то, как он поглядывал на неё украдкой, думая, что остался незамеченным. Юкия сама то и дело вспоминала прикосновение его пальцев к собственному лицу. Всё, что происходило между ними до этого, было иным. Жалость, чувство долга, благодарность… Каждое из этих чувств могло послужить отличным объяснением для всякого момента их близости, для каждого объятия или разговора, даже для поцелуя, воспоминание о котором всё ещё вызывало в Юкии жгучий стыд.

Но его пальцы на её подбородке, его прикосновение к её нижней губе и шёпот, полный незнакомых и волнующих интонаций, стыда у Юкии не вызывал. Напротив, всё это будило в ней нечто совершенно противоположное по своей сути. Девушка не знала, что это за тяга, что за нить теперь тянулась от самой её сути к этому мужчине, становясь с каждым мигом крепче и ощутимее, но догадывалась.

В детстве ей рассказывали о том, что бывает между мужчиной и женщиной, когда те остаются наедине. Это было частью её обучения, и, должно быть, останься она в доме господина дольше, узнала бы ещё многое. Она должна была стать наложницей, принадлежать мужчине, которого даже не знала, и её не печалило это. Девушка слышала о любви. Для неё это было чувство, которое заставляло людей совершать невероятные вещи в легендах и сказках. Любовь казалась ей чем-то далёким и недостижимым, как древние боги из тех же историй. Она никогда не мечтала о любви, но, похоже, именно это чувство зародилось меж ними, сплетая их судьбы красной нитью.

Юкия не могла отделаться от пугающего ощущения, что то, что случилось между ними этой ночью, породило связь, которая могла привести как к большому счастью, так и ко многим печалям. Её не оправившееся после потрясений сердце пугалось таких перемен. Только вот девушка не могла с уверенностью сказать, чего хочет больше: чтобы связь эта окрепла и стала видимой или чтобы она разорвалась, пока это ещё возможно.

Катаси был привязан к ней обещанием. Девушка всерьёз опасалась, что ничто, кроме опрометчивой клятвы помочь ей, не держит художника подле неё. Однако, вспоминая его взгляд, тепло его дыхания, губы, которые были так близко, она не могла перестать думать о том, что, возможно, только возможно, он испытывает к ней что-то более глубокое.

Утро минуло, сменившись часом лошади. Катаси не разговаривал с Юкией и старался не оставаться с нею наедине, а потом и вовсе ушёл в компании Мию в город, чтобы узнать новости. Юкия не винила его всерьёз, но досада закралась в её душу. Она чистила незнакомые коренья в компании воспитанниц Мию. Даже несмотря на то что сердце её было в смятении, а движения всё ещё слишком неловкими, девушка с удовлетворением признавала: у неё получается лучше. По крайней мере она уже не отрезала по половине мякоти вместе с кожицей корнеплода. Она слушала весёлую и бесцеремонную болтовню Рин, сердце её успокаивалось. Даже Сэн, до того молчаливая и робкая, тоже рассказывала что-то или уверяла, что те или иные слова сестры – правда.

Дети в этом доме появились недавно. Все они были сиротами и одиночками. Рин была рождена ёкаем, так же как и Орихиме и мальчики. Сэн же когда-то была человеком. Она плохо помнила своё прошлое, а о моменте смерти могла сказать лишь то, что кто-то держал её голову под водой насильно. Она вдохнула вместе с водой головастика. Эта была случайность, но именно она не дала ей умереть до конца и преобразила девочку. Сэн не питала ненависти к своему убийце. Ей, юной и напуганной, в тот момент просто хотелось жить и в то же время чтобы всё закончилось. Потому, возможно, она и не стала чудовищем, а человеческих черт в ней было куда больше, чем потусторонних. Только глаза с неестественными горизонтальными зрачками выдавали изменённую нечеловеческую природу.

– Я иногда слышу его, – сказала она тихо, хотя Юкия так и не осмелилась спросить. – Головастика. Он живёт где-то внутри меня и, похоже, всем доволен.

Это было странно. В голове Юкии вся история укладывалось с большим трудом.

Мию и Катаси вернулись к обеду. Катаси был хмур, и Юкия вскоре узнала отчего: они принесли новости. И хорошие, и плохие.

– Многие говорят о человеческой девушке, которую видели на рынке вчера, – рассказал Катаси. – Никто, правда, не связывает её появление с домом Мию.

Катаси запнулся. Юкии на минуту показалось, что он хочет сказать что-то ещё, но не решается. Она уже хотела было спросить, что именно он недоговаривает, но Мию продолжила вместо него.

– Вам нужно быть осторожнее, – сказала она. – Карпа никто не видел, но это не значит, что его нет в городе. Духов здесь полчища, а сам город тянется на морском дне несколько вёрст. Мы не можем выяснить всё за пару дней, но вам следует поторопиться и как можно скорее вернуться в наземный мир.

Юкия содрогнулась. Воспоминания о Сойку обожгли её изнутри. Ей казалось, что паучиха и сейчас всматривается в воды водоворота в поисках Юкии и Катаси.

– Мы не можем уйти так скоро, – сказал Катаси. – Завтра я сам продолжу поиски, а Юкия будет ждать меня здесь. Лучше я пойду один, ведь в Юкии уже один раз распознали человека. Если случится вновь что-то подобное, нам может и не повезти.

Юкия хотела было возразить, но её натура, привыкшая быть послушной, не дала ей сделать этого тут же. Мию опередила её, не дав высказать те слова, что вертелись у девушки на языке.

– Госпожа Юкия, вы должны знать кое-что ещё.

Её голос, приглушённый маской, был таким же безжизненным, как и прежде, но Катаси отчего-то с неодобрением, даже зло посмотрел в сторону хозяйки дома. Однако он ничего не сказал, и Юкия поняла: он и впрямь недоговаривал что-то очень важное, что-то, что касалась её напрямую.

Мию поманила её за собой. Они вошли в кладовую, где прежде та рисовала волшебные знаки на коже своих постояльцев. Никто не посмел последовать за ними, а Юкия не думала возражать.

Они сели на циновке. Девушка хотела было склониться в поклоне, чтобы ещё раз попросить извинений за доставленные неудобства и поблагодарить её, но Мию остановила Юкию.

– Я не хочу вас обидеть, госпожа, но давайте без этих церемоний, – сказала Мию. – Ваш спутник полагает, что вам знать это не обязательно, но я хозяйка в этом доме. Значит, мне решать.

Её голос был неожиданно твёрд. Юкия почувствовала, что девушка в кошачьей маске напротив неё намного сильнее, чем ей казалось прежде. Ей стало не по себе.

Спустя несколько сотен тревожных слов Юкия покинула маленькую комнатку, служившую Мию и мастерской, и кладовой. Девушка жестом остановила подоспевшего к ней Катаси. Тот понял, что она не готова с ним говорить, и удивительно покорно отступил, пропуская её во двор.

Юкия обошла дом и вышла в маленький сад, служивший его хозяевам и огородом, и местом уединения. Здесь было не так красиво, как во внутреннем дворике, вымощенном переливающимися раковинами, но это сейчас было не важно.

Она села на маленькую деревянную скамейку, примеченную ею ещё накануне. Последние шаги дались девушке с трудом: на неё напала слабость. Проклятие уже плохо влияло на её тело не только в час крысы. Оно забирало её силы, отчего девушка, и без того не отличавшаяся выносливостью, стала быстро утомляться. Разговор же с Мию нельзя было назвать простым. Она запомнила его в подробностях. Мию рассказала ей о невесте речного бога, пропавшей пять лет назад. Они с Юкией должны были быть ровесницами, но что случилось с той девушкой, было неизвестно. Мию и вовсе не могла толком говорить о ней. Голос её становился каким-то совсем тусклым при упоминании неизвестной девушки, исчезнувшей без следа. Что было важнее: многие решили, что именно пропавшая невеста была вчера на рынке в сопровождении неизвестного аякаси, укрывавшего её. Это могло значить многое. Например, что поиски наречённой речного владыки возобновятся. Никто не думал, что в подводном царстве появилась новая, достаточно сильная, духовно живая девушка.

Впрочем, это было и не важно: Мию уверяла, что, если Юкию найдут – никого не будет волновать, что она не была предназначена в дар владыке. Куда больше всех будет волновать то, что её появление во дворце поможет ему перестать стариться.

Юкии было страшно впервые с тех пор, как они прыгнули в водоворот.

– Мой дом окружён очень сильными чарами, и пока вы, госпожа Юкия, не покинете его, я могу гарантировать вашу безопасность. Только то зеркало было далеко не единственной безделицей, которая может разрушить силу начертанных мной символов: я не так уж и много могу. Вам нужно быть очень осторожной, и лишний раз покидать дом не стоит.

– Как же Катаси? – спросила она тогда. – Если поймут, что он тоже человек, разве никто не догадается связать его появление со мной? Он в не меньшей опасности, чем я.

– Это верно, – сказала Мию, – только я вижу ясно: его остановить не смогут никакие уговоры.

Сидя на той скамейке в саду, Юкия поняла, что вновь стала пленницей. Пока это был всего лишь дом, из которого она была вольна уйти. Здесь её держали лишь просьба Мию и тревога Катаси – не так уж и много. Да только девушка уже понимала, что послушается приютившего их аякаси. Хотя бы чтобы поступить правильно.

Глубокая тень упала на землю перед нею как раз в тот миг, когда слёзы вновь подступили к её глазам. Девушка чувствовала себя страшно уставшей, и из-за этого они охотнее появлялись, влекомые её мрачными мыслями. Впрочем, исполинская тень разогнала и их, уступая место испугу. Юкия подскочила, но ноги подвели её, и слабость, вновь усилившаяся, вернула её на скамейку. Девушка подняла голову и забыла, как дышать.

С неба, вернее, с поверхности реки к ней спускалось существо, мерцающее голубыми искрами. Отблески солнечного света, далёкого и зыбкого, играли на чешуе гигантской рыбы, тело которой было точно покрыто серебряной фольгой. Страх покинул её сердце, сменившись ощущением приближающегося чуда.

Сом спустился к самому дну. Настолько большой, что таких, как Юкия, на нём поместилось бы четверо. Он лёг брюхом на низкорослые водоросли у её ног. Огромная голова была размером чуть ли не с саму Юкию, но ей всё ещё не было страшно. Усатая морда приблизилась к ней, будто обнюхивая девушку, напоминая любопытного кота…

– Кото, – прошептала Юкия, медленно протягивая в его сторону руки.

Он будто бы обрадовался, услышав своё имя, и ткнулся мордой в её ладони, казавшиеся детскими на фоне Кото, сома, который спас их с Катаси.

Юкия засмеялась и склонила голову, коснувшись лбом носа рыбы. На ощупь тот был, вопреки здравому смыслу, тёплым и нежным.

– Спасибо, что спас нас и принёс сюда, добрый дух, – сказала она, чувствуя, как по лицу катятся слёзы, принося ей облегчение, которого не приносили прежде.

Это был последний раз, когда она плакала.

Глава 7

Лёд на быстрой реке

Катаси

В тот миг, когда Катаси осознал, что волшебного карпа нет в городе духов, он не удивился. Это подозрение появилось в его сердце задолго до той минуты, когда старая каппа[18], дух черепахи, рассказала ему о том, что произошло каких-то пару месяцев назад.

– Тебе стоит послушать мою бабушку, – сказал в тот день дух, напоминавший маленькую черепашку.

Не умей детёныш каппы говорить, художник и вовсе не признал бы в нём аякаси. Существо было размером с его ладонь и выглядело точь-в-точь обычной красноухой черепахой, которых часто выпускали в городские пруды, чтобы притянуть удачу. Катаси шёл за юрким проводником, и странная уверенность, что на этом их поиски в городе духов закончатся, уже завладела его мыслями.

– Карп-то? Да, был тут такой, – говорила ему каппа.

Голос её был хриплым, а глаза подслеповатыми. Она улыбалась беззубым ртом, и от этой улыбки Катаси становилось не по себе. Он припомнил помимо воли разные байки о том, как аякаси её породы утаскивали детей и молодых мужчин на дно, как иные из черепахоподобных демонов нападали на юных красавиц, бесчестили их и топили на мелководье среди зарослей камыша. Катаси подумал тогда: все ли ёкаи такие, как говорили в легендах, или среди них, как и среди людей, встречались как подлецы, так и праведники? Он не знал и проверять это не стремился.

– Карп-де твой плавал здесь пару дней, – хрипло продолжала каппа. – Сильный такой, мощный, сразу видно: много лет прожил и много горестей пережил. Крепким стал, как скалы у истока. У него была печаль: жемчужина его была надломленной. Он искал кого-то, кто мог помочь с этим. Да разве тут поможешь? Коли суть самая духа, жемчужина, повреждена – то даже не всякое божество исправит. Особенно если осколок утерян.

Сердце Катаси забилось чаще. Он сразу понял, что речь идёт именно о его карпе, а не просто о каком-то духе крупной рыбы или даже о другом его сородиче, осмелившемся попытаться дойти до истока реки против течения. Это был его карп, тот самый, что спас его в детстве. Тот самый, который мог теперь помочь Юкии.

– Где же он теперь? – спросил Катаси, поняв, что старая каппа начинает дремать, вместо того чтобы продолжить свой рассказ.

– Дело-то летом было, – сказала она. – Теперь и не знаю, где он. Собирался зимовать у самого источника подле ног духа горы. Надеялся, что, проведя там больше времени, переродится. Без осколка жемчужины он сделать этого не сумел бы и за тысячу лет, вот что я вам скажу! Цеплялся за глупую надежду.

Каппа пожевала губами пару раз, делая паузу.

– Да и понять его можно, если уж честно, – сказала старуха. – Столько усилий положено на то, чтобы исполнить задуманное, а всё напрасно. Разве можно так просто с этим смириться и жить дальше? Источник-то недалеко отсюда. Если карп и впрямь отправился туда и не погиб на порогах выше по течению – уже там должен быть. Моя бабка говорила, что это единственное место на реке, где вода не замерзает даже в самую лютую стужу.

Когда каппа закончила, Катаси поклонился ей и вручил подарок: бутылочку вина, которую одолжил у Мию. Той он уже был обязан так сильно, что вовек не откупишься.

Каппа приняла угощение. Она, как и прочие духи, питала слабость к рисовому вину.

– Мальчик, – сказала она напоследок, – тебе надо уходить отсюда. Может, стражей да молодёжь ты и провёл, но кто постарше вмиг распознает в тебе человека.

Катаси замер. Он боялся, что каппа закричит и позовёт на помощь, но та рассмеялась и закашлялась.

– Мне тебя губить без надобности, стара уже, – сказала она. – Повадки у тебя больно человеческие: вежливый слишком. Вот в юности я любила топить красивых мальчиков, на тебя похожих, а сейчас это уже не то.

Старуха откупорила крышку и отпила саке из горла. Довольно крякнув, точно сытая утка, каппа продолжила:

– Только не все такие добрые, как я, – сказала она. – Слухи ходят: в городе двое людей с большой духовной силой. Многие думают, что один из них – пропавшая невеста нашего господина. Не знаю, имеешь ли ты отношение к девчонке, но если тебя поймают – живым уже не выберешься. Вода становится спокойнее, мальчик, река скоро замёрзнет. Уходи, пока можешь, и помяни старушку добрым словом, когда окажешься в безопасности.

Она махнула лапой в сторону выхода вместо прощания и вновь припала к горлышку бутылки с рисовым вином.

Катаси больше не медлил. Он побежал прочь по путаным улицам, минуя заросли водорослей и уворачиваясь от пёстрых стаек разноцветных рыб. Он торопился вернуться в дом Мию и забрать Юкию.

Когда он влетел во двор дома, там была Мию. Она сидела на крыльце с большой миской и замешивала тесто. В другом случае он почтительно поклонился бы ей, отметив, что всякий раз, когда видит духа за домашней работой, забывает на миг, что она только призрак. Если смотреть не на маску, а на умелые её руки, Мию так сильно напоминала ему старшую сестру, которая тоже любила сидеть на крыльце, занимаясь стряпнёй или рукоделием.

Сейчас же он был взволнован: дурное предчувствие закралось в его сердце и крепло с каждым мгновением. Осколок жемчужины внутри его шрама дремал, и только это вселяло надежду на то, что тревога его была напускной.

– Карпа нет в городе, – сказал Катаси. – Мы должны уплыть сегодня же.

Мию не стала спорить. Она только кивнула и, встав со своего места, вошла в кухню, чтобы обтереть руки.

Когда она вернулась, Катаси всё ещё ждал её, не будучи уверенным, что делать дальше.

– Юкия в саду, – сказала она. – Собирай вещи и приходи туда, а я сама ей всё расскажу.

Катаси кивнул, поспешно скрываясь за створкой сёдзи. Он не понимал, почему тревога внутри него никак не утихает, пока поспешно собирал вещи в сумку. Новые листы бумаги, новые чернила, отцовская кисть… Когда они упали в водоворот и чуть не утонули, его вещи пострадали очень сильно, многое пришло в негодность. Когда Катаси перебирал их, сердце болезненно сжималось от осознания, что все минеральные краски, которые он с таким чаянием собирал для своего путешествия, ради покупки которых экономил на еде и развлечениях, которые часто позволяли себе его сверстники, безнадёжно испорчены.

Только в эту минуту он не думал о них. Слова каппы всё ещё звучали в его голове, и он не понимал, какие из них пугали его больше: о том, что человека в нём узнать было просто, или о скором и неминуемом приходе зимы.

Когда он вышел во двор, Юкия уже прощалась с обитателями дома. Он посмотрел на неё и изумился в очередной раз тому, насколько хрупкой и красивой она смотрелась. Её нежные, почти детские черты становились ещё более явными, когда она улыбалась вот так, как сейчас. Открытая улыбка волшебным образом стирала следы усталости и измотанности, которые всё больше проявлялись на её бледном лице с каждой ночью, полной наведённой боли. Катаси понял, что забыл сделать вдох. Усилием воли он заставил себя вновь двигаться, отгоняя и другую мысль: он боится за Юкию, очень сильно боится.

Теперь, когда он убедился, что карпа нет в землях речного владыки, его ноги вновь требовали скорейшего побега. Как можно дальше от опасности. Про Сойку, что ждала их на поверхности, он вовсе старался не думать. В конце концов, возможно, им повезло, и паучиха думает, что они утонули.

Когда огромный сом, на спине которого они сидели, поднялся в небо, вернее, выше к поверхности воды, мерцавшей в свете ясного осеннего дня, Катаси стало немного легче. Близость поверхности и мысль, что вот-вот они покинут город духов, утешала его. Только вот это не длилось долго.

Дом Мию был ещё хорошо различим где-то внизу, когда сом остановился и, развернувшись, поплыл вдоль кромки подводного каньона. Катаси не понял, что произошло, первой причину задержки заметила Юкия.

– Катаси, смотри, там, впереди.

Она указала пальцем куда-то вперёд, и Катаси и впрямь увидел двух огромных речных раков столь исполинского размера, что, вздумай Кото сразиться ними, художник не стал бы с уверенностью ждать победы древнего сома.

Кото с напускным спокойствием проплыл мимо них, но стражи, сидевшие на спинах чудовищ, окликнули путников.

– Кто тут? – крикнул один из них.

Ёкай был во многом похож на человека, но жабры на его шее выдавали в нём речного призрака или другое создание, потустороннее и, возможно, неживое. Художник мысленно порадовался, что Мию настояла на том, чтобы обновить символы на их руках и лицах перед самым отплытием. Может быть, она догадывалась о том, что их может ждать встреча с подводной стражей?

– Отвечай, чего медлишь? – поторопил его вопрошающий.

Юкия вздрогнула от грубого звука его голоса и прижалась к Катаси теснее. Это отрезвило его, и он, растерянно заморгав, склонил голову.

– Господин, мы с моей невестой просто катались по округе, – сказал он тоном, таким беспечным, что даже сам себе поверил. – Этот почтенный сом согласился показать нам местные красоты.

Второй стражник глянул на Юкию. На лице его, похожем на свиное рыло, расплылась сальная улыбка.

– Поворачивайте-ка, – сказал страж. – Пока лёд не встанет на реке, нечего вам здесь красотами наслаждаться.

Юкия и Катаси беспокойно переглянулись. Это не укрылось от их собеседника.

– Вы, дурни, не знаете, что ли? – спросил он. – Первый советник владыки распорядился никого не выпускать из города, пока не встанет лёд.

Внутри Катаси что-то оборвалось и с гулким эхом упало вниз.

– Почему? – спросил он, хотя уже догадывался о причине.

Свиноподобный страж, явно не обладавший столь изящными манерами, как его товарищ, грубо ответил:

– Невесту они ищут, можно подумать, за столько лет она могла восстать из мёртвых. Да только, ребята, шли бы и впрямь домой: оно того не стоит.

Кото развернулся прежде, чем Катаси обдумал ответ. Сом поплыл обратно так же плавно, как плыл до этого. Ничто не выдавало в нём то, что их неудавшийся план был чем-то бо́льшим, чем праздная прогулка двух влюблённых.

– Что мы будем делать? – спросила Юкия шёпотом.

Катаси не ответил. Он не знал, что сказать, а голос его мог выдать смятение, которое царило в его душе.

Они вернулись. Мию, услышавшая, что случилась, усадила их за стол. Теперь они решили, что попробуют выплыть на поверхность ещё раз, но позже. В час быка, во время столь тёмное, что речные жители опасались его. Ведь в эту пору неупокоенные души утопленников, страждущие жизни и утоления печалей, просыпались и бродили среди подводных скал. Они представляли опасность для всякого, кто был хоть немного слабее их самих. В компании Кото или подобного существа бояться было нечего, прочие же обитатели земель речного бога предпочитали в это время не показываться за пределами домов или оживлённых кварталов увеселений, где музыка и свет фонарей прогоняли тьму.

Лишь минул час крысы, Катаси вынес вымотанную Юкию на улицу и погрузил её на спину сома. Он сел рядом с ней и держал девушку так крепко, будто бы боялся, что она исчезнет из его рук.

В этот раз они минули подводный каньон и заросли водорослей, столь длинных, что те напоминали многолетние сосны, стремящиеся своими верхушками к самому небу. Вода здесь была странно неподвижной.

Они поднялись над зарослями, свет ночных светил проникал сквозь толщу воды, искажаясь и преломляясь. Юкия тяжело дышала и была болезненно горячей.

– Мы почти доплыли, – сказал мужчина, чувствую, как дышать становится всё труднее.

Это значило, что они возвращаются в мир живых.

Сом поднялся ещё выше. Лучи лунного света засияли на его шкуре, точно на белоснежной поверхности свежего снега. Катаси почти поверил, что им удалось.

Нос Кото ударился обо что-то твёрдое. Столкнувшись с преградой, плохо различимой из-под воды, сом попытался проломить её, чтобы вынести на поверхность своих седоков. У него не вышло, несмотря на исполинский размер.

Катаси потянулся к кромке воды над головой, чуть не соскользнув со спины Кото. Его пальцы нащупали гладкую поверхность льда. Подушечки на них на мгновение прилипли к ней, руки обожгло.

Лёд был прочным. Такой точно не может появиться за одну ночь, а значит, он образовался здесь ещё пару дней назад. Если снаружи достаточно холодно, он успел укрепиться и встать толстой полупрозрачной стеной, отделяя их от внешнего мира вплоть до оттепели. Они плавали под его толщей, пытаясь пробить ледяной свод то там, то тут, но с каждой попыткой Катаси с обречённостью убеждался: лёд встал крепко.

Они остались под водой, возможно, вплоть до самой весны.

Юкия

Каждая ночь давалась девушке труднее предыдущей. Она научилась сдерживать крики, но всякий раз, когда боль отступала, она понимала: её тело страдало. Даже когда час крысы проходил, сердце продолжало стучать надрывно и загнанно, а мышцы её ныли, изломанные болью. Порой ей становилось трудно дышать даже среди белого дня. В такие минуты сердце заходилось, а внутри под крестцом что-то сжималось. Не болезненно, нет, но пугающе неправильно.

Боль можно было пережить, а вот недуги, за ней следовавшие?

Только девушка молчала и не жаловалась. Она старательно улыбалась во время общих трапез, помогала с домашними делами хозяевам дома (порой у неё это получалось). Она даже научилась самостоятельно готовить суп из водорослей и грибов, который, по словам Мию, можно было без особого труда повторить и в мире людей.

Прошло восемь дней с тех пор, как они безрезультатно пытались подняться на поверхность. С каждым днём она чувствовала себя всё болезненнее, а Катаси выглядел всё мрачнее. Девушка волновалась за него. Ведь у её недуга была причина, понятная и объяснимая, а его бедой была уязвлённая гордость. Горечь поражения, которую он с присущей для мужчин категоричностью не был способен изгнать из своего сердца. Дошло до того, что на восьмой день после неудачной попытки вернуться на поверхность с самого утра Катаси сидел на крыльце почти неподвижно. На все попытки заговорить с ним он отвечал невнятно и односложно, а встречаться с Юкией взглядом он и вовсе старательно избегал.

Как ни странно, на помощь пришла Рин. Она вышла во двор с огромной корзиной и с шумом поставила её перед художником. Катаси лишь скользнул по ней мимолётным взглядом, никак не выражая своей заинтересованности. Однако Юкия, наблюдавшая за ним, поняла: он погружён в тягостные мысли далеко не настолько глубоко, как ей казалось прежде.

Девочка скрылась в доме и вышла с отрезом ткани и коробкой, в которой Юкия с удивлением разглядела кисти и баночки с краской. Рин невозмутимо принялась стелить ткань на тёмно-серые доски крыльца, готовя место для работы. Юкия пересела поближе и взяла в руки одну из кистей. Та сильно отличались от тех, что использовались для каллиграфии. Кисть была тонкой, жёсткой и очень старой.

– Что это такое? – спросил наконец Катаси, кивнув на корзину.

– Ракушки аваби, – сказала девочка, не отрываясь от работы. – Они и сами по себе красивые. Здесь такие не водятся: их приносит течением, а иногда гости издалека платят ими за услуги и постой. Через двенадцать дней, на празднике лунного света, их можно будет продать втридорога. Если, конечно, расписать как следует: многие думают, что они приносят удачу в любви.

Рин встала и неожиданно прямо посмотрела на Катаси:

– Вы ведь поможете мне с росписью, господин? Уверена, с вашими талантами мы заработаем больше.

Юкия заметила, как из-под навеса кухни выглянула Мию в кошачьей маске. Она беззвучно наблюдала за воспитанницей, и девушка догадалась, кто именно послал девочку к Катаси. Что ж, занять его делом, которое ему по силам, – хорошее лекарство от печали, не поспоришь.

Катаси с сомнением посмотрел на кисть в руках Юкии и на корзину с раковинами. Девушка поняла, что, если он откажется, это очень расстроит её. Ведь тогда окажется, что Катаси сам выберет путь печали, но он, вздохнув, спросил:

– А образцы-то для работы есть?

Рин закивала и, бросив беглый взгляд в сторону кухни, побежала в кладовую.

Катаси недолго изучал раковины, которые они расписывали в прошлом году. Его интересовали символы, которые было принято изображать на этих талисманах. Те были начертаны простыми тонкими линиями, среди которых угадывались месяц, солнце и пятипалая морская звезда. Были здесь и спирали, изображавшие, должно быть, водоворот. Катаси взял одну из кистей и откупорил баночку краски, белой и густой.

Он повертел в руках раковину с изображением солнца и принялся рисовать прямо на ней, поверх уже готового рисунка. Юкия и Рин посмотрели друг на друга растерянно, но ни та, ни другая не осмелились прервать Катаси или задавать вопросы. Прошло немного времени, прежде чем художник оторвался от своей работы и показал её девочке.

– Так тоже можно? – спросил он.

Юкия взглянула на раковину и поняла, почему с губ Рин сорвался прерывистый вздох. По сути, Катаси не менял ничего, но и преобразил безделицу невероятно. Солнце теперь казалось ярче, а из-за тонких маленьких штрихов вдоль его лучей рисунок выглядел объёмнее и интереснее. Край раковины теперь украшал орнамент. Это были всего лишь точки и чёрточки, но ритм, который задавал рисунок, завораживал: его хотелось рассматривать.

– Как ты это сделал? – спросила Рин, забыв о приличиях.

Взгляд Катаси потеплел. Камень на сердце Юкии потерял свой вес.

– Давай покажу, – сказал он, беря ещё одну раковину.

Вскоре и Юкия, и Рин смогли повторить рисунок, который показал им Катаси. Юкия сама удивлялась тому, как красиво у неё получалось. Ей никогда не удавалось рисовать, но роспись оказалось изобразить проще, чем повторить начертание идиомы во время урока каллиграфии.

– Мне так нравится этот рисунок, – прошептала Юкия, завершив вторую раковину.

– Ой, подожди, сестрица: к тому времени как эта корзина опустеет, ты его возненавидишь!

– Эй, чего это вы тут делаете? – раздался мальчишеский голосок за их спинами. – О, Рин, что за чудеса? Раньше твои каракули не выглядели настолько приличными!

– Отстань, Икару, а то ночью придёт кот и съест тебя!

– Не придёт: кошки воды боятся! – возразил мальчик и сел рядом с Катаси.

Он тоже взял в руки кисть…

Вскоре все жители дома занимались росписью ракушек. Те переливались на свету, а тонкие линии белой краски под разными углами становились то яркими, то почти незаметными. Катаси смеялся, дурачась с младшими и показывая им штрихи для новых, придуманных им на ходу росписей. Он улыбался, Юкия украдкой любовалась им, оттаявшим и ожившим.

Рин рассказывала о фестивалях прошлых лет. Она жила в доме Мию три года, но дольше всех жила здесь Орихиме, самая младшая из девочек: весной будет пять лет, как Мию приютила её в своём доме.

– Этот дом прежде принадлежал какому-то придворному, – сказала Рин тоном заговорщицы. – Он погиб пять лет назад при каких-то мутных обстоятельствах, а имущество завещал Мию.

– Она сама родом из этих мест?

– А мы не знаем: она не говорит.

Нет, Юкия не возненавидела рисунок к тому моменту, как опустела корзина. Несмотря на предостережение Рин, её сердце полнилось лёгкостью и чувством удовлетворения. Ей казалось, что она могла расписать ещё сотню таких же ракушек, лежавших теперь на расстеленной ткани. Рин сообщила, когда работа была сделана, что тут они пролежат до завтрашнего утра. Тогда девочка покроет их лаком, чтобы закрепить рисунок.

– То есть ты оставишь их на просушку, – заметил Катаси задумчиво. – Можешь объяснить мне, как это получится? Мы же ведь под водой.

Девочка посмотрела на художника с недоумением. Затем, рассмеявшись, она сказала:

– Точно, под водой! Да только всегда получалось, совершенно не представляю почему!

Катаси пожал плечами. Он, как и Юкия, понимал: есть вещи, которые лучше просто принять на веру, чем пытаться искать их объяснение.

Подводное царство было странным местом. Здесь всюду сновали рыбы, большие и маленькие, но Катаси и Юкия, так же как и прочие похожие на людей существа, уверенно стояли на ногах и ходили по морскому дну, точно по земле. Они дышали, ели суп из привычных чашек, а краска сохла за ночь, будто бы крыльцо, на котором были разложены ракушки, находилось на земле.

Всё это было странно и непонятно, да только разве кто-то мог найти объяснение? Это был мир духов, а не живых людей. Значит, глупо было бы полагать, что всё здесь будет совершенно ясно.

Вечером, когда Юкия находилась в своей комнате, створка сёдзи отъехала в сторону куда раньше, чем она ожидала: до часа крысы было ещё далеко. В последние дни Катаси приходил к девушке, но старался не проводить лишнего времени в её обществе ни до, ни после. Юкия гадала, почему так, но не могла спросить художника напрямую: тот избегал её.

Катаси вошёл в её комнату и, не говоря ни слова, сел на циновку подле её постели. Юкия отложила гребень, которым расчёсывала распущенные волосы. Те кружили над её плечами плавно, напоминая о том, что вокруг вода.

– Я хочу извиниться, Юкия, – сказал Катаси.

Она не ответила, надеясь, что тот скажет что-то ещё. Девушке хотелось услышать, что мужчина сожалеет о том, что избегал её общества, но Катаси сказал совсем иное.

– Из-за моей нерешительности мы не успели покинуть город духов до прихода морозов, – продолжил он и, прежде чем девушка сумела хоть что-то сказать, склонился к самому полу.

– Прости меня, – повторил он.

Его лоб касался половиц, отчего голос прозвучал почти неслышно. Девушка растерялась было, но ненадолго. Она кинулась к Катаси, поднимая того, заставляя сесть и посмотреть на неё. Его лицо приобрело не похожее ни на что выражение, которое напугало Юкию чуть ли не больше, чем всё, что происходило с ними с тех пор, как они оказались на дне реки.

– Прекрати, – сказала она. – Просто перестань корить себя за то, в чём ты не виноват.

Юкия не успела обдумать то, что собирается сказать. Потому не успела отговорить себя прежде, чем смелость изменила ей.

– Ты сделал для меня больше, чем любой человек в каждом из миров, Катаси. Не появись ты в доме Сойку несколько недель назад – меня бы и вовсе здесь не было. Я бы так и осталась в комнатке под крышей, утонувшая в отчаянии. Мне бы не хватило сил противостоять ей, мне бы не хватило сил убежать или даже всерьёз задуматься о спасении. Ты не просто спас меня от смерти, и не единожды… Так зачем же ты обесцениваешь свои усилия?

– Я пообещал заботиться о тебе, я мог сделать это лучше! Ведь было ясно, что карпа здесь нет…

– Не было ничего ясно! Пока не нашлась каппа, которая рассказала тебе о нём, мы только гадали. Теперь же мы точно знаем: карп был здесь и от цели своей не отступился. Лёд на поверхности реки – это не навсегда.

– Если у нас нет времени?

Катаси посмотрел на неё, в глазах его плескался страх. Юкия поняла: он боится из-за проклятия. Из-за боли, что терзала её тело и подтачивала силы.

– Я выдержу, – сказала она тихо и спокойно, так, будто бы и впрямь не сомневалась в этом.

Она смотрела прямо в его глаза. Ей хотелось изгнать из них страх так же, как прежде его полный уверенности голос прогонял тревогу из её души. Она хотела отвести взгляд, но не решалась…

Его поцелуй был похож на прыжок с крутого берега в бурлящий водоворот реки. Внутри совершенно так же, как тогда, что-то вспыхнуло, заставляя кровь бежать по жилам быстрее и яростнее. Он не просто накрыл её приоткрытые губы своими, он прижал её к себе, заставляя задрать голову, не давая отстраниться или возразить. Только Юкия не хотела ни того, ни другого. Её окутал запах краски, тепло его тела. Будь у неё возможность прервать это – она бы не стала. Щёки горели и от осознания происходящего, и от собственных бесстыдных мыслей.

Катаси мягко провёл кончиком языка по её нижней губе, заставляя рот приоткрыться ему навстречу, ответить на ласку, сладкую и неведомую. Она отвечала, совершенно не думая о том, что делает. Это было к лучшему: задумайся она хоть на секунду о движениях собственных губ и языка – девушка пришла бы в ужас. Ей стало жарко.

Он прервал поцелуй первым и посмотрел на девушку в своих объятиях так, будто задавался вопросом: реальна ли она?

– Я не должен был, – прошептал он.

– Должен, – сказала Юкия так тихо, что сама едва различила звук собственного голоса.

Катаси вздохнул судорожно и прерывисто. Он вновь прижал девушку к себе, но на этот раз это было объятие куда более невинное. Юкия вслушивалась в стук его сердца, ощущая, как непрошеное чувство счастья разгорается где-то внутри.

– Я не должен был, – повторил Катаси. – Я не могу тебе предложить ничего, кроме себя самого, Юкия. Поверь: это сомнительное богатство.

Она отстранилась от него, он не стал возражать.

– А я сама? Разве у меня есть хоть что-то, кроме нескончаемых опасностей, за мной следующих?

Девушка не знала, откуда пришли эти слова. Ей показалось, что кто-то другой, более мудрый и сильный, говорит её устами в этот миг.

– Ты – другое дело, – возразил Катаси.

– Отчего же? – спросила она и добавила, сама удивляясь тому, насколько уверенно это звучит: – Только тебе, Катаси, отчего-то я оказалась нужна. Сирота без рода, дома и приданого. Я ошиблась?

Катаси поспешно помотал головой. Девушке на миг пригрезилось, что это она старше него, а вовсе не наоборот.

Она вновь прижалась к нему, боясь, что Катаси оттолкнёт её, разорвёт несмелые объятия и уйдёт прочь, уязвлённый её прямотой.

Только он ничего подобного делать не стал.

Глава 8

Я хочу любоваться луной

Катаси

На первый взгляд между ними всё было по-прежнему, да только изменилось всё. Катаси ощущал это каждый миг, когда Юкия была рядом, и ещё острее, когда девушки подле него не было. Дни шли один за другим. Они состояли из мимолётных взглядов и прикосновений, из ожидания и тревог, из пёстрых праздничных фонарей, которые он мастерил для предстоящего праздника, из расписанных вееров и масок, из украденных поцелуев.

– Скоро оттепель, – сказала Рин накануне праздничной ночи.

Катаси, который как раз занёс руку над тарелкой с рыбой, вмиг позабыл о еде.

– Откуда ты знаешь? – спросил он.

– Не всё ли равно? – ответила девочка.

– Рин чувствует такие вещи, – пояснила Мию. – Ей можно верить.

Девочка только пожала плечами прежде, чем острые её клыки принялись вгрызаться в паровую булочку. Катаси настолько привык быть в этом доме, что даже стал забывать о нечеловеческой природе его обитателей.

– Когда? – спросила Юкия тихо.

Девушка, так же как и Катаси, выглядела взволнованной.

– Через день или два, – сказала девочка.

Они засобирались в дорогу. Правда, не так уж и много вещей нужно было собирать. Памятуя о прошлых приключениях, и Катаси, и Юкия носили самые ценные вещи при себе постоянно. Художник не расставался теперь с отцовской кистью и крохотной баночкой краски, замешанной на крови древнего сома, а Юкия носила за поясом кимоно тряпицу, в которую были завёрнуты осколки, бывшие некогда её подругой. Даже сейчас её рука помимо воли потянулась к ним. Это мимолётное, почти не значащее ничего движение не укрылось от внимательного взгляда Катаси.

Он часто думал о том, что сказала ему Юкия. Он слышал о мастерах, которые восстанавливали старую керамику и фарфор, тонкий и изящно выполненный, с помощью лака и золотой пасты. Он сомневался, что это и впрямь помогло бы Чашечке вернуть свою сущность цукумогами, но вслух в этом не признавался. Мысль о том, что дух столетней чашки вернётся к жизни, дарила Юкии надежду. Художник совершенно не стремился её отнимать и, если уж честно, с тоской думал о том дне, когда девушка её лишится.

В одном он был с нею согласен: попробовать и впрямь стоило. По крайней мере, возможно, Чашечка вновь просуществует сотню лет и вернётся в мир во второй раз. Ни он, ни Юкия не увидят этого, но их внуки или правнуки…

Мысль эта неожиданно заставила запылать его шею. Откуда такая уверенность, что у них будут общие внуки и правнуки? Не слишком ли самонадеянно думать о подобном после пары поцелуев, украденных у девушки, которая и жизни-то не видела?

Он поспешно вернулся к еде, надеясь, что его смятение не было замечено.

Позже он смотрел в окно своей комнаты. Над плетёной оградой на длинном шесте красовался красный сияющий фонарь, на другом таком же – синий. Перевитые пёстрыми лентами, они покачивались в воде. Не знай Катаси наверняка, что он сам изготовил каждый из них, а свет их источали маленькие пучки водорослей, вложенные туда Орихиме, он вообще сомневался бы в реальности этой картинки. Свет от праздничных фонарей, окрасивших окружающий мир в серебро и лазурь, далёкие звуки гуляющей на улице толпы, отблески от мерцания морских трав, плавно покачивавшихся в мирном течении заколдованной реки, – всё это больше походило на те дивные истории, что рассказывала ему мама о морских прядильщицах, богах океана и одинокой русалке, обитавшей, как говорили, на скалах подле его родной деревни. Однако это было правдой. Да и, если уж быть совсем честным, всё, что произошло с ним в эти бесконечно долгие недели, походило на пьесу о призраках и богах, а не на его собственную жизнь.

Катаси устал. Он-то не чувствовал себя ни героем, способным побороть древнее чудище, ни счастливчиком, который заработал любовь дочери морского царя, написав для неё красивую песню. Он был поэтом, но от слов его скалы не начинали плакать целительными источниками.

Катаси всегда знал, что его ждёт необычная судьба. Это знание зародилось в далёком детстве, когда он, подхваченный бурным потоком реки, чуть не утонул. Именно тогда его судьба, похоже, связалась с её водами и потусторонними силами, в них обитавшими. Может, потому река никак не хотела отпускать его сейчас, когда исполинского карпа, который мог бы его вытащить на поверхность, не было рядом?

– Красиво, – прошептал он себе под нос, глядя на источавший серебристый свет фонарь.

Ему хотелось запомнить это так ясно, как только возможно. Если не для того, чтобы перенести этот образ на рисовую бумагу, то для того, чтобы знать наверняка: чудеса, обыденные и странные, действительно существуют. Ведь могло случиться и так, что, когда осколок жемчужины покинет его тело, он больше не сможет увидеть ничего подобного. Тогда между ним и Юкией окажется ещё одна преграда, которая заставит их по-разному смотреть на мир, в котором они живут.

Вечер наступил быстро. Духи всё чаще проходили мимо их дома, шумные и весёлые. Кто-то распевал залихватские песни квакающими и рычащими голосами, кто-то смеялся или выкрикивал оскорбления. Аякаси мало чем отличались от людей по сути. Провожая на ярмарку Мию и детей, которые живо обсуждали сладости, что сумеют купить, когда продадут поделки, над которыми трудился и художник, он порадовался, что они с Юкией останутся здесь. Он решил, что не будет докучать девушке своим обществом вплоть до часа крысы, потому вернулся в свою комнату.

На душе было спокойно. Впервые за эти недели.

Когда дверь в комнату отворилась, он понял, что это Юкия. Однако стоило ему обернуться, вера в реальность происходящего покинула его окончательно.

Она закрыла за собой двери и стояла перед ним с распущенными волосами. Кожа её светилась, отражая лазурные блики фонарей. Встретившись с ним взглядом, девушка отвернулась от него и даже сделала крохотный шажок назад. Он подумал, что она, напуганная собственными действиями, убежит из комнаты, а он сделает вид, что образ её тела, прикрытого одной нижней рубашкой, белой и полупрозрачной, не запомнился ему.

Только она вновь посмотрела на него и, сделав пару неуверенных шагов, приблизилась.

Он молчал, она – тоже. В конце концов девушка так и не сказала ничего. Она села перед ним на циновку и потянулась за поцелуем.

Катаси твердил себе, что она дитя и не понимает, что делает, но убедить себя в этом у мужчины не получалось. Может быть, Юкия и была невинна, но не глупа.

Он остановил её прежде, чем её губы достигли его губ; прежде, чем её маленькая ладонь легла на его плечо.

– Подожди, Юкия, – сказал он, чувствуя, с каким трудом даются ему эти слова.

Она остановилась, но не более.

– Ты не должна… Вернее, ты должна уйти. Ты можешь пожалеть, если не сделаешь этого.

Его тело, сердце, звучащее протестующим стуком в ушах, сама его суть не были с ним согласны. Катаси хотел совсем иного: прижать Юкию к себе, целовать её, забывая обо всех преградах и приличиях, воплотить в жизнь всё то, что приходило к нему в голову не раз в предутренние часы, когда девушка, утомлённая проклятием и следовавшими за ним поцелуями, спала подле него. Слишком красивая, чтобы быть настоящей, слишком хрупкая, чтобы не чувствовать себя виноватым всякий раз, когда в нём зарождались далеко не невинные желания.

Он знал: сейчас она зависит от него и, возможно, думает, что то, что происходит между ними, навсегда. Однако он думал и другое. Мысль о том, что Катаси далеко не лучший мужчина, что встретится в жизни юной красавицы после того, как она освободится от проклятия, не давала ему никаких прав считать её своей. Только вот девушка не спешила уходить.

– Нет, – сказала она с непокорностью, ей несвойственной, – нет…

Катаси замер, не в силах ни отстранить её от себя, ни притянуть ближе, подчинившись её желанию. Она молчала недолго, дыхание её было шумным, а глаза – тёмными и глубокими.

– Я не уйду, – сказала она тихо, но уверенно.

Шёпот её вызвал в теле мужчины дрожь и жар, а стук собственного сердца звучал в ушах ударами медного колокола.

Она прильнула к нему, дрожащая, прикрытая лишь тонкой тканью нижней рубашки. Катаси посетила неуместная и даже нелепая мысль, что Юкия, вечно мёрзнущая, даже сейчас оставалась собой.

– Что бы ни случилось дальше, – продолжала сбивчиво шептать она, – я могу пожалеть лишь о том, что послушалась тебя. Я должна была умереть, когда выпал снег, но я всё ещё здесь. Я хочу, чтобы ты целовал меня, касался меня, ласкал и называл своею. Я хочу этого, потому что живая! Ты не имеешь никакого права прогонять меня!

Она прижалась своими губами к его. Её движения были всё ещё неумелыми и неловкими, но эта неопытная чувственность была сладка. Катаси ответил ей на этот раз. Когда его ладонь легла на её щеку, она вздохнула прерывисто и шумно. Теперь он целовал её, направляя, а она вторила движению его губ и языка. Она вновь шла за ним, но на этот раз прекрасно понимая, куда именно.

Его рука скользнула вниз, касаясь шеи невесомо, почти неощутимо, но тело девушки стало чутким и отзывчивым. Оттого путь его пальцев по её коже обжигал. Они неторопливо потянули вниз край хлопковой ткани, и та легко соскользнула с её плеча. Катаси оторвался от её губ. Девушка смотрела на него, взгляд её глаз казался затуманенным.

– Я люблю тебя, Юкия, – сказал он.

Больше он и не думал её прогонять.

Она не сказала ничего в ответ, но это было и не нужно. Свет от праздничных фонарей, окрасивших окружающий мир в серебро и лазурь, далёкие звуки гуляющей на улице толпы, отблески от мерцания морских трав, плавно покачивавшихся в мирном течении заколдованной реки, – всё это перестало казаться Катаси похожим на сон. Всё стало настолько остро реальным, что ему почудилось: вся остальная жизнь была иллюзией. Он целовал Юкию, она целовала его в ответ, а мир за створками сёдзи перестал иметь всякое значение.

Губы Катаси касались её щеки, подбородка, шеи, ключиц. Она вздрагивала всякий раз, когда ласковое прикосновение мужчины вызывало в ней дрожь или острый укол удовольствия. Она гладила его по волосам, когда он склонился к основанию её шеи, нежному и горячему. Нижняя рубашка упала к её босым ногам, обнажая свою хозяйку, а та будто бы и не заметила собственной наготы. Её тело было светлым, почти прозрачным. Оно белело в полумраке, точно отражало лунный свет; волосы, тёмные и длинные, были мягче самой дорогой и изысканной ткани.

Юкия всё ещё молчала, точно слова у неё иссякли. Она касалась Катаси неловко и осторожно, помогая ему избавиться от одежды. Неторопливо и упоительно её руки изучали его обнажённый торс. Затаив дыхание, Катаси недолго наблюдал за нею, ставшей ещё прекраснее и притягательнее, чем прежде. Он мог любоваться девушкой вечно, как прекрасной картиной старого мастера, но вместо этого подхватил Юкию на руки. Мужчина удивился тому, насколько она оказалась лёгкой, как и тому, что кожа её горела, хотя ему сперва показалось, что девушка замёрзла. Он уложил её на футон. Юкия, точно одурманенная, потянулась к нему, не желая прерывать прикосновение. Он и сам был опьянён.

– Ты моя, – прошептал он, прежде чем вновь прильнуть к её губам. Он касался губами её шеи, плеча и ключиц, медленно обводил ладонями холмики её грудей, утопал в мягкости её тёмных волос, необъяснимо лёгких в этом царстве воды и волшебства. Когда тихий стон впервые слетел с её губ, сознание его окончательно помутилось.

Он желал её, но этого ему стало недостаточно. Он захотел владеть ею целиком, чтобы она не могла без него. Мужчина хотел, чтобы девушка в его объятиях тоже, как и он, теряла разум от жара, зарождавшегося внутри.

Он ласкал её, целовал и гладил, не в силах теперь остановиться. Её глаза удивлённо распахивались всякий раз, когда его прикосновения вызывали в девичьем теле дрожь удовольствия. Оно было чутким, сладким и отзывчивым. Катаси хотел, чтобы Юкия забыла обо всём на свете, чтобы жар её тела стал всепоглощающим. У него получалось…

Вечер становился всё темнее, превращаясь в ночь. Юкия спала в его объятиях, а он смотрел на её лицо, не веря до конца в то, что произошло между ними. Не верилось ему и в то, что сам он, далеко не маленький невинный мальчишка, с замиранием сердца вспоминал каждый миг их близости. Он ощущал опасную опьяняющую всесильность, а ещё он был убеждён: теперь он её не отпустит.

Катаси почти задремал, когда откуда-то снаружи послышался едва различимый стук. Он поспешно сел на постели, запахивая накинутое перед сном нижнее кимоно. Опасности, впрочем, не было: в его окно заглядывала огромная морда усатого сома.

Кото плавно кивнул ему и скрылся из виду. Художник поспешно оделся и вышел на улицу. Сом ждал его в саду, стебли съедобных водорослей покачивались вокруг его брюха, сверкающая шкура казалась голубоватой в свете праздничных фонарей. Сом смотрел на Катаси пристально.

– Час крысы только прошёл, – сказал Катаси. – Я не буду сейчас будить Юкию.

Его молчаливый собеседник лишь плавно обернулся вокруг своей оси, подставляя Катаси свой бок. Художник догадался, что исполинская рыба пытается ему предложить. Недолго думая, Катаси забрался на его спину.

– Только на поверхность мы подниматься не будем, – сказал он, уверенный, что Кото прекрасно его понимает. – Только проверим, насколько прочен лёд, и сразу назад.

Сом медленно склонился в некоем подобии кивка и плавно поднялся над садом.

В этот раз он не пытался отнести Катаси поближе к берегу. Художник выдохнул с облегчением: это означало, что сом и впрямь согласился с ним.

Их путь занял совсем немного времени, особенно если сравнивать с дорогой через подводный каньон, которую они преодолевали прежде. Сейчас Катаси не волновался. Он смотрел по сторонам, изумляясь тому, каким ярким выглядит полный огней город духов внизу. Мысли лениво и будто бы сами собой кружились в его голове, сменяя одна другую. Он вспоминал последние дни, предшествующие этой ночи. Усы, торчавшие из морды Кото, напомнили ему кошачьи, затем вспомнились маска Мию и озорной голос Рин, пугавший Икару котом, который обязательно его съест при встрече.

Как так вышло, что дух с таким неподходящим обликом поселился на дне реки? Он вспомнил и то, что о прошлом Мию никому не рассказывала. Пять лет назад она поселилась здесь одна, что же было до этого? Вдруг его осенило: пять лет назад пропала невеста речного бога. Могла ли быть аякаси в маске связана с исчезновением той девушки? Он вспомнил и то, что, когда Юкия спросила её, почему она им помогала, Мию не смогла ответить, точно что-то помешало ей произнести просящиеся наружу слова.

Его размышления прервались, когда Катаси понял, что поверхность совсем близко. Мерцающий лёд над головой никуда не исчез, но когда мужчина коснулся его ладонью и надавил – он затрещал, вызывая в нём ликование. Оттепель началась! Лёд стал хрупким.

Они возвращались так же неспешно. Когда город внизу уже был совсем близко, Катаси услышал звук часового колокола, гулкий и раскатистый, он отмечал середину часа быка, самое тихое и тёмное время ночи, предшествующее рассвету. Они опустились в саду. Художник слез со спины сома и прислушался. Катаси никак не мог понять, что именно насторожило его, но ощущение, что что-то было не так, не оставляло.

Он поспешно обошёл дом и, ещё не дойдя до поворота, услышал плач Икару, которого дома ещё быть не должно. Даже дети в эту ночь не спали из-за фестиваля, а самый младший воспитанник Мию Икару и вовсе сговорился с соседскими мальчишками встретиться в городе. Он похвалялся перед Катаси тем, что собирается гулять всю ночь, а ещё обыграть соперников в какой-то местной игре, где вместо фишек использовались косточки речной щуки. Дети ёкаев взрослели совершенно иначе, а то и не старились вовсе, такова была их природа. Потому далеко не все аякаси заботились о своём потомстве. Мию и дом, в котором она привечала сирот, были исключением из общего правила. Правда, даже призрак в кошачьей маске, при всей своей тяге к человеческим традициям, и не думал запрещать детям гулять до утра в день праздника.

Икару и Орихиме сидели на крыльце. Мальчик плакал так горько, что Катаси испугался, что с ним что-то случилось. Это было недалеко от истины. Орихиме укачивала названого брата и что-то шептала. В этот момент Катаси видел перед собой не потусторонних существ, имевших мало общего с человеческим родом. Перед ним были двое маленьких детей, попавших в беду.

– Что случилось? – спросил Катаси, стремительно преодолевая оставшееся расстояние.

Икару посмотрел на него и уткнулся в ворот кимоно сестры лицом. Он затих, точно стыдясь чего-то. Это красноречивое движение напугало Катаси не на шутку.

«Пусть это будет какая-то сломанная вещь или ещё что-то подобное!» – взмолился он про себя, хотя уже понимал, что просьба эта, скорее всего, богами услышана не будет. Он повторил свой вопрос тоном пугающе строгим. Голос его прозвучал куда более резко, чем он ожидал. Орихиме вздрогнула, прижимая брата к себе ещё ближе. Она посмотрела на него большими от испуга глазами. На мгновение Катаси устыдился.

– Икару не хотел, чтобы так вышло, – почти закричала она, будто бы и впрямь боялась, что Катаси не станет её слушать. – Он даже не признался, когда они угрожали ему! Просто кто-то узнал нас, вот и всё.

– Что узнал? – спросил Катаси, совершенно не понимая, что пытается донести до него взволнованная девчонка.

– Что в доме Мию скрывается человек.

Время замедлилось. Всё вокруг на миг застыло, точно зимняя стужа проморозила реку до самого дна. Краски потускнели, и вместо лазури и серебра, в которые окрашивали всё фестивальные огни, Катаси увидел лишь серую муть. Наваждение длилось недолго, мужчина взял себя в руки и сказал тоном почти безжизненным, но твёрдым:

– Где Юкия?

Орихиме и Икару не знали ответа.

Катаси метнулся к комнате, где оставил возлюбленную (он уже проклинал себя за это), но та оказалась пуста. Рядом с футоном лежал свёрток с осколками Чашечки. Катаси понял, что девушка не ушла бы добровольно, оставив его здесь. Юкия никогда не расставалась с узелком из пёстрой ткани. Он поднял его и спрятал за пояс кимоно, как обычно делала это Юкия.

Он услышал шаги за спиной. Орихиме последовала за ним.

– Её здесь нет, – сказала она то, что Катаси и так понял.

Девушку забрали ещё до того, как они вернулись домой, хотя дети спешили, стремясь предупредить постояльцев, когда поняли, чем им грозит произошедшее. Икару был ребёнком, хоть и оставался ёкаем. Он похвалился перед мальчишками, что запросто смог бы отличить человека от аякаси потому, что видел его своими глазами и жил с ним под одной крышей. Опрометчивое мальчишеское хвастовство привлекло внимание взрослых ёкаев, которые были не прочь получить награду за поимку человеческой девушки, про которую все говорили. Мальчика подкараулили и затащили в тёмный переулок. Разбитый нос и огромный синяк под глазом были тому яркими свидетельствами. Икару не признался, что имел в виду. Увы, он и не догадался солгать, сказав, что его слова были не более чем пустым бахвальством перед сверстниками. Потом один из нападавших припомнил, что мальчик помогал продавать ракушки и расписанные веера призраку в кошачьей маске. Мию многие знали в городе просто потому, что её облик и впрямь запоминался местным и вызывал отвращение. К тому же девушка бралась за мелкую и кропотливую работу по починке одежды за сущие гроши. Оттого и место, где она живёт, тоже было многим знакомо.

Икару, который чудом избежал расправы, нашёл Орихиме, а та, поняв, что случилось, побежала домой, надеясь опередить ёкаев, но не успела.

Когда картинка произошедшего сложилась в голове Катаси, он сорвался с места и побежал за ворота. Молодой мужчина не надеялся отыскать Юкию самостоятельно. Уж тем более он не тешил себя иллюзией, что сумеет спасти её в одиночку. Однако он решил найти Мию, которая была всё ещё где-то в центре города, продавая остатки раковин разряженной толпе. Она могла подсказать ему, куда увезли Юкию и, возможно, как вытащить её.

По крайней мере это было единственным, на что мог надеяться Катаси. Про прочие варианты будущего он и вовсе старался не думать.

Глава 9

Самая уродливая тварь

Юкия

Девушка проснулась оттого, что кто-то зажал ей рот и потащил из постели. Одетая в одно нижнее кимоно, она почувствовала холод чужого тела, придавившего её к футону, а когда раскрыла глаза – увидела рыбью морду аякаси.

Она хотела закричать, но не смогла.

– Аккуратнее там с ней, – послышался хриплый голос. – Поломаешь в ней что-нибудь – владыка с нас шкуру спустит.

Голос второго похитителя раздался откуда-то сбоку. Юкия попыталась рассмотреть говорившего, но это было трудно.

– Люди такие убогие, – сказал рыбоподобный ёкай.

– Зато за них хорошо платят, – отозвался собеседник.

– Попробуешь шуметь – я тебе язык вырву и скажу, что так и было.

Юкия поверила, что он не шутит. Потому она не кричала, когда он отпустил её.

– Я не невеста вашего владыки, – сказала Юкия поспешно.

Юкия огляделась, но с облегчением обнаружила, что Катаси в комнате не было. Значит, они не причинили ему вреда, но где же тогда художник? Она надеялась, что вот-вот кто-то зайдёт в комнату, и в то же время страшилась этой возможности: аякаси было двое, да и к тому же они явно знали, что делают.

– Да плевать мне, – отозвался рыбоголовый ёкай. – Награду обещали за девку с духовной силой, а невеста ты там или нет – пусть господа разбираются.

Больше ничего сказать Юкия не сумела: существо закинуло её на плечо, точно мешок муки. Ей стало противно от холодных прикосновений и запаха тухлой рыбы, который источала кожа её похитителя. Она позвала на помощь, но это привело лишь к тому, что аякаси встряхнул её так, что перед глазами замерцали звёзды. Она была ещё слаба после часа крысы, потому чуть не потеряла сознание.

– Эй, полегче с ней!

Второй ёкай был большой и толстой лягушкой. Они выбрались из окна, и Юкия совершенно не понимала, как это странное существо сумело провернуть этот трюк.

После недолгой борьбы, которая больше напоминала беспомощную возню, Юкию закрыли внутри паланкина. Тот напоминал резной ящик, настолько маленький, что девушка поместилась туда, только прижав к груди колени.

Когда крышка закрылась за ней, она вновь попыталась позвать на помощь, но голос подвёл.

Её понесли. Паланкин раскачивался, девушка вскоре почувствовала тошноту. Сквозь крохотные прорези в стенках она почти ничего не видела, кроме мелькавших фонарей и оград одноэтажных домов.

– Тяжёлая, – сказал один из её похитителей.

– Скоро дойдём, – отозвался второй.

Сердце пустилось вскачь. Она попыталась пошевелить закоченевшими пальцами. Это вышло с трудом. Юкия вдруг поняла, что никто её не спасёт, а значит, нужно было выбираться самой. Хотя бы из этого ящика, а там… В конце концов, ей везло прежде, может, повезёт и сейчас?

Ей вспомнилась легенда об обезьяне и медузе. Не особенно надеясь на что-то, она закричала:

– Я сейчас замёрзну, и вся моя духовная сила исчезнет, не видать вам тогда награды!

Юкия сама не поняла, как эти слова пришли в её голову. Наверное, ей хотелось обмануться: ведь не могла же сработать такая наивная уловка? Да только вопреки здравому смыслу паланкин остановился.

– Что она там вякнула? – спросил квакающий голос ёкая-лягушки.

– Что-то мне это не нравится, – отозвался второй похититель.

Девушка, внутри которой вспыхнула лихая, совершенно отчаянная надежда, закричала что было сил:

– Если я замёрзну ещё хоть немного – ослабну и потеряю духовную силу. Может быть, я даже утону, если вы ничего не сделаете.

– Брешет, – сказал рыбоголовый ёкай.

– Если нет? – отозвался второй.

Когда замок на крышке паланкина щёлкнул и открылся, Юкия не могла поверить в то, что они впрямь повелись.

– Скорее, – сказала она, – мне нужна тёплая одежда. Она осталась дома!

Это была чистая правда: на ней была только нижняя рубашка.

Ёкай-лягушка накрыл перепончатой лапой руки девушки.

– Ух ты ж, – сказал он, – да у неё пальцы холоднее, чем мои. Не врёт, похоже: у людей так быть не должно. Они ж все тёплые.

Юкия впервые в жизни порадовалась тому, что её руки так легко замерзали.

– Что теперь? Домой её, что ли?

– Ты совсем дурень! Иди на рынок, купи что-нибудь горячее. Грелку для рук там или жареный пирожок…

– Пирожок мне не поможет: нужны хаори и жаровня, – сказала Юкия настолько уверенно, насколько могла.

– Обойдёшься грелкой! – квакнул ёкай.

– Почему это я на рынок, а не ты?

– Я посторожу девку, а ты не пререкайся.

Похитители спорили недолго. Юкия осторожно выбралась из паланкина. Ноги в белых носочках коснулись вымощенной плоскими камнями дороги. Она наблюдала за аякаси, прикидывая, сумеет ли от них убежать, пока те спорили. По всему выходило, что шансы её малы. Надежду давало то, что, выбравшись из закрытого ящика, она тут же почувствовала себя лучше: тошнота и слабость отступили. Возможно, подходящий шанс появится, когда её будет сторожить только один из духов?

Она осталась наедине с лягушкой. Похититель молчал, поглядывая на неё. Девушка не знала, что делать дальше. Она даже понимала, где находится: это была одна из малолюдных улиц, по которой они с Катаси убегали в тот день, когда её узнали на рынке. До дома добежать, наверное, она бы не сумела, а вот до многолюдного центра города – вполне. Правда, в ней узнали бы человека и ничем хорошим это бы не кончилось, но, может быть, если она сможет умыкнуть хаори аякаси, его запах скроет дух человека?

– А это ещё что? – спросил он, заметив что-то за спиной девушки.

Она обернулась так резко, что голова вновь закружилась. По улице к ним шёл кто-то с фонарём в руке. Тот выглядел размытым среди ночного тумана и источал неестественно-зелёный свет.

Незнакомец подошёл ближе, и Юкия разглядела ёкая, похожего на человека. Нижняя часть его лица была скрыта, но глаза выдавали звериную сущность: жёлтые, точно змеиные, они посмотрели на девушку так внимательно, что ей захотелось спрятаться хотя бы даже за спиной лягушки.

– Иди своей дорогой, – квакнул её похититель.

– Я уже пришёл, – ответил ему незнакомец. – Так это правда: вы украли человека.

Юкия не представляла, откуда ёкай знает о похищении, и даже не хотела знать. Ей просто хотелось оказаться где-то ещё, как можно дальше от света зелёного фонаря и глаз, внимательных и нечеловеческих.

– Лорд Фусада, владыка морских змей, шлёт тебе привет, удачливый вор, – сказал ёкай. – Он предлагает тебе награду за девчонку, если отдашь её сейчас.

Лягушка усмехнулась:

– Едва ли эта награда будет больше, чем та, что мне дадут во дворце, так что передай своему лорду: так дела не делаются.

Юкия невольно отступила назад. В фигуре незнакомца сквозила угроза, ей было непонятно, почему аякаси не чувствует этого или не придаёт значения.

– Отказываешься?

Фонарь взметнулся вверх зелёной вспышкой, притягивая взгляд. Юкия тоже подняла голову вслед за его стремительным движением, а потому упустила другое: быстрое и более значимое. Что-то брызнуло на её лицо. Она повернулась, чтобы увидеть, как нож вонзается в горло ёкая с булькающим звуком, как кровь духа лягушки, чёрная и маслянистая, окрашивает всё вокруг в мутно-серый. Как её капли оседают на её руках, плечах, волосах, впитываются в белую ткань нижней рубашки.

Жёлтые глаза неизвестного убийцы устремились на неё. Нож покинул горло ёкая, уже мёртвого, и метнулся к Юкии.

Она закричала. Внутри что-то заклокотало. Это была та сила, которая усилила пожар в доме Сойку, сила, в существовании которой Юкия уже стала сомневаться. Порыв ветра в царстве духов звучал как всплеск на поверхности воды. Тысячи пузырьков закружились возле девушки, не давая нападавшему приблизиться. Она побежала в ту сторону, где, как ей казалось, должна была быть толпа праздных гуляк. Кровь ёкая впиталась в её волосы и обжигала кожу. Та была ядовита, но девушка не думала об этом в тот миг.

Единственная связная мысль в её голове была ужасна и вытесняла все прочие: её пытались убить.

Юкия вылетела на улицу, полную нарядно одетых горожан. Аякаси, похожие на крупных разноцветных рыб, исполняли замысловатый танец с яркими лентами в руках. Толпа собралась вокруг них, привлечённая красивым зрелищем. Казалось, девушку никто не заметил, а смрад крови убитой лягушки чувствовала даже сама Юкия. Должно быть, он перебивал запах человека, источаемый её кожей.

Она спряталась в щель между повозкой с едой и стеной дома. Сев прямо на землю, Юкия попыталась отдышаться, чувствуя, как лёгкие рвутся изнутри от напряжения. Кем бы ни был ёкай с жёлтыми глазами, он приходил за ней и наверняка найдёт её. Может быть, её домочадцы даже не знают, что Юкия похищена. Нужно найти Мию, чтобы та нарисовала на ней знаки, скрывающие человеческую сущность. Нужно найти Катаси, который, должно быть, пошёл помогать ей в торговле. Куда же ещё он мог деться среди ночи, оставив её одну?

Почему он оставил её одну?

Девушка почувствовала, как кто-то хватает её за руку и тащит наружу.

– Чего это ты ошиваешься у моей лавки, оборванка, пошла прочь!

Девушка вскочила на ноги и вновь побежала. Она боялась, что аякаси признает в ней человека, а тогда у неё шансов на спасение уже не будет. Она принялась вспоминать, что говорили Мию и дети о планах на эту ночь. Мию собиралась продавать ракушки и веера, пока те не закончатся. Значит, её надо было искать на оживлённых улицах, но на таких, где можно было бы легко пройти лоточнику с большой корзиной. Юкия заставила себя перейти на шаг, чтобы не привлекать внимания. Одно радовало: её растрёпанные волосы и неподобающий вид едва ли могли удивить обитателей местных улиц.

Сердце её, вторя замедлившемуся движению ног, стало успокаиваться. Она осознала и собственное одиночество, и уязвимость. Город показался ей слишком большим и опасным.

Она шла по улицам, стараясь лишний раз не встречаться ни с кем взглядом. Вдруг в толпе мелькнула белая маска с красным узором. Она метнулась туда и увидела Мию. Кто-то схватил Юкию сзади, и она попыталась ударить неизвестного пленителя, но тот развернул её к себе.

– Юкия, это я!

Услышав голос, родной и знакомый, девушка чуть не расплакалась от облегчения. Катаси нашёл её! Теперь всё будет хорошо.

Она подняла взгляд, чтобы увидеть лицо возлюбленного, но над его плечом увидела того, от кого пряталась. Аякаси с жёлтыми глазами наблюдал за ней с противоположной стороны улицы.

– За мной гонятся, – сказала она так тихо, что голос её почти не прозвучал.

Катаси взял её за руку. Они скрылись в толпе, но Юкия не надеялась, что преследователь и впрямь потеряет их из виду.

Катаси нагнал Мию. Её корзина была почти пуста.

– Мию, – позвал он.

Привидение обернулось и увидело их. Её взгляд был сокрыт маской, но внешний вид Юкии был слишком красноречив, чтобы оставить место сомнениям в том, что случилось нечто нехорошее.

– Нужно спрятаться, – сказал Катаси.

Мию кивнула и поманила их за собой. Сейчас Юкия отметила, что на лбу Катаси следы от пальцев. Это была краска из крови Кото. Видимо, уловка работала, хоть художник не мог изобразить нужные символы.

Они зашли во двор какого-то старого здания. Здесь были сложены мешки и ящики. Мию повела их под ветхий деревянный навес.

– Сейчас я нарисую для вас символы: кровь ёкая сама по себе скроет человека совсем ненадолго, а вы расскажете, что произошло.

– Меня пытались убить, – сказала Юкия.

Мию посмотрела прямо на неё. Тяжесть её взгляда Юкия ощущала, даже несмотря на то что не могла рассмотреть её глаза.

– Ты уверена?

Юкия вкратце описала то, что случилось. Девушка удивилась тому, как легко ей дались эти слова. Будто бы пережитое приключение совершенно не касалось её, а несостоявшийся убийца не бродит где-то неподалёку.

Во двор вошла пара ёкаев. Они забрали мешки и вышли прочь.

– Мы здесь в безопасности?

– В этот двор могут зайти только те, кто внёс плату за хранение товаров на эту ночь, и их спутники, – сказала Мию, обмакивая кисть в баночку с краской. – Только вот вечно здесь просидеть мы не сможем… Да и если бы могли, кто-то всё равно сумеет провести сюда чужака.

– Его послал лорд Фусада, тебе известно, кто это?

Мию чуть не выронила кисть, когда услышала эту фамилию. Такой ответ был красноречивее любых слов.

– Это плохо, да? – спросил Катаси, от которого тоже не укрылась реакция Мию.

– Это убийца моего благодетеля, – прошептала Мию.

– Зачем ему убивать Юкию?

– Не Юкию, невесту речного бога. Он хочет стать новым владыкой, уверен, что сумеет спасти часть реки, когда его не станет. Из-за него и…

Мию закашлялась, точно поперхнулась своими словами.

– Ты не можешь об этом говорить, да? – спросил Катаси.

Подозрение в его голосе не укрылось и от Юкии. Она посмотрела на Мию и поняла: та и впрямь не могла рассказать всего, что знала. Дело было не в её желании, а в какой-то силе, не дававшей ей это сделать.

Кончики пальцев Юкии покалывало. Духовная сила девушки вновь зашевелилась внутри, точно предчувствуя открытие, которое вот-вот совершит их владелица. В голове Юкии один за другим сменялись воспоминания. Они выстраивались в длинную цепочку, нанизываясь, точно бусины на нитку, помимо её воли.

Маска, которая слишком уродлива для жительницы реки; дети, которых Мию воспитывала по традициям мира людей; дом, перешедший во владение призрака пять лет назад; убийца, который хотел забрать жизнь невесты речного бога… Руки, слишком тёплые для призрака.

Юкия бросилась к Мию. В ушах стояли слова учителя: люди с духовной силой могли противостоять колдовству. Девушка вцепилась в маску. Она сжала её, надавливая пальцами, точно на хрупкую ракушку. Белая фарфоровая поверхность пошла трещинами и раскололась.

Три равные части упали на утоптанную землю под их ногами, обнажая лицо юной девушки. Та смотрела на Юкию напуганными человеческими глазами. Серо-зелёными, как заиндевевшая трава.

Катаси

Катаси смотрел на Юкию, на Мию, кошачья маска которой раскололась, открывая её истинный облик, и не верил в произошедшее.

Юкия отступила и пошатнулась. Катаси поддержал её. Девушка была бледна: похоже, сломав маску, она потратила куда больше сил, чем могло показаться.

Мию осторожно ощупывала своё лицо. Она была юна, возможно, даже младше Юкии. Её кожа была нежной и светлой, губы – розовыми и пухлыми. На щеках играл румянец, совсем несвойственный жителям города духов. Катаси понял: Мию живая, такая же как и они с Юкией.

– Ты и есть пропавшая невеста, Мию? – спросил Катаси, хотя уже знал ответ.

Мию встрепенулась точно воробей, стряхивавший с перьев утреннюю росу. Её коротко стриженные волосы упали на лоб. Она заправила прядь за ухо, вновь ощупала свой нос и лоб, коснулась пальцами приоткрытых губ.

– Меня зовут Рей, – сказала она в конце концов.

Девушка улыбнулась: она с облегчением обнаружила, что неведомая сила больше не мешает ей говорить о себе.

– Нам нужно во дворец, – сказала она так решительно, что Катаси почувствовал порыв тут же ей подчиниться.

– Так это правда? – спросила Юкия. – Они ищут тебя?

– Да. На меня напали, когда я спускалась в город духов. Тогда и вмешался Норито, мой благодетель. Маска скрывала мою сущность и должна была защитить меня до поры до времени, но он погиб, так и не сняв заклятие. Сама я сделать этого не могла, как и рассказать кому-то, кто я на самом деле. Почему никто не догадался, что я человек, просто потому, что я появилась в доме Норито в ту же пору, что пропала невеста? Я не знаю. Может быть, он сделал что-то ещё, чтобы меня было трудно найти. Как же хорошо об этом говорить!

Девушка засмеялась. Катаси и Юкия смотрели на неё и улыбались.

– Как же мы доберёмся до дворца, если нас стережёт убийца, может, и не один? – спросила Юкия.

Весёлость Мию, а вернее, Рей сменилась тягостной задумчивостью.

Катаси, всё ещё державший в объятиях Юкию, посмотрел на осколки маски, которая лежала подле них. Если бы они могли скрыть своё присутствие и проникнуть во дворец тайно. Да только вот сделать это, похоже, было невозможно… Маска лежала на земле, заколдованный фарфор блестел не хуже жемчуга.

«Кот съест тебя, несносный мальчишка!» – вспомнил Катаси шутливую угрозу детей. Было всё-таки нечто забавное в том, что духи реки считали кошек чудовищами. Кошек, которых Катаси любил с детства.

Мама всегда привечала кошек, оттого на их дворе вечно собирались местные мохнатые попрошайки. Они знали, что в доме ама можно найти остатки дневного улова, шкуру, чешую, косточки… Катаси нравилось, когда кошки постепенно привыкали к нему и начинали доверять. Они ластились к мальчику, тёплые и мягкие. Он наблюдал за ними. Кошка была тем зверем, которого он мог бы нарисовать с закрытыми глазами.

Маска изображала кошку и страшно пугала духов. Катаси прикрыл глаза, удивляясь тому, какое, по сути, простое решение пришло к нему в голову. Если они не смогут проникнуть во дворец тайно, может быть, стоило сделать нечто противоположное?

– У меня есть одна мысль, – сказал он неуверенно, боясь обнадёжить девушек зря. – Я хочу кое-что попробовать.

Он достал отцовскую кисть и взял баночку с краской, которая всё ещё стояла на земле после того, как Рей рисовала на них символы, скрывающие сущность человека. Художник подошёл к стене дома. Она была серой, краска с неё уже начала слезать, но это было самое лучшее место, чтобы осуществить его задумку. Его план походил на бред безумца, но, возможно, именно поэтому он и впрямь мог сработать.

Он рисовал морду кота так высоко, как только мог. Она напоминала о Кото, возможно, потому что Катаси вспоминал, как плыл, сидя на спине исполинского сома, когда рисовал её. Штрихами он наметил плавный изгиб спины, лапы, мощные, увенчанные толстыми чёрными когтями. Кот получался действительно огромным. Он заканчивал кисточку, завершавшую непропорционально длинный хвост, когда Рей сказала тоном, полным понимания:

– Это и впрямь может сработать.

«Может, – подумал Катаси, – если я пойму, как его оживить».

Когда рисунок был закончен, ничего не произошло. Катаси отошёл назад, глядя на стену, но изображение оставалось плоским. Кот, весьма свирепый на вид, нужно сказать, не думал покидать стену и становиться объёмным.

– Что теперь? – спросил он, не особо надеясь ни на ответ, ни на озарение.

– В нём есть жизнь, – сказала Юкия. – Нужно просто как-то разбудить его.

Девушка подошла ближе и положила ладонь на бок исполинского зверя.

– Давай, милый, ты очень нам нужен, – сказала она, погладив кошачье бедро, будто он и впрямь был настоящим.

Ничего не произошло.

Катаси тоже подошёл к стене вплотную, заглядывая в кошачью морду. Пасть её была открыта, точно кот шипел. Острые зубы белели в ней. Ничего не выходило: как бы хорошо он ни нарисовал зверя, он не понимал, как пробудить его. Раньше у него получалось, но, видимо, сейчас чего-то не хватало. Может, рисунок был слишком большим?

Катаси вздохнул тяжело и обречённо. Тепло его дыхания настигло кошачью морду. Кот моргнул. Художник отшатнулся. Ничего больше не происходило, Катаси почти поверил, что ему показалось, но тут со стены посыпалась краска. Изображение пришло в движение, кот потянулся и вышел наружу.

Грохот сотряс округу, стена обрушилась, давая нарисованному зверю свободу. Он принюхался и издал клич столь громогласный, что заглушил колокол на часовой башне. Катаси не сразу понял, что кот всего лишь мяукал.

Художник смотрел на собственное творение и до конца не понимал, как это получилось.

– Дыхание, – сказала Рей. – Ты вдохнул в него жизнь! Вот чего не хватало!

Девушка без опаски подошла к коту. Тот посмотрел на неё и боднул лбом, точно прося ласки. Невеста речного бога едва удержалась на ногах.

– Скорее, нужно садиться на него, – сказал Катаси.

Кот тут же припал на передние лапы, точно этого и ждал.

– Он тебя слушается, – сказала Юкия.

Лёгкость наполнила художника. Он позабыл о своих тревогах, как только оказался на спине чёрно-белого кота. Его шкура хоть и была лишь намечена чернилами, ощущалась мягкой и тёплой, точно это было настоящее живое существо.

– Во дворец, – скомандовал он, и кот прыгнул, точно собирался поймать зазевавшуюся птицу.

Катаси засмеялся, когда вместо того, чтобы приземлиться, зверь принялся мельтешить лапами, точно бежал по воздуху. Он плыл точно так, как Катаси представлял себе, рисуя его. Мужчина вдруг ощутил себя мальчиком, с гоготом убегающим от сестры. Он даже будто бы почувствовал аромат летнего воздуха и примятой босыми ногами прелой травы.

В городе под ними началась паника. Обитатели земель речного владыки в ужасе прятались, распознав в плывущем над их головами звере чудовище, которым они привыкли пугать непослушных детей. Катаси показалось, что в толпе он видел Рин. Та не пряталась, а прыгала на месте, пытаясь помахать ему. Её лицо озарила радостная улыбка. Мужчина был бы рад помахать ей в ответ, но он держался за шерсть кота обеими руками, боясь упасть.

Кот плыл над городами в сторону дворца. Тот стоял у самого подводного каньона. Когда они приблизились, в них со свистом полетели стрелы, но коту, созданному из туши и части стены, из которой он вышел, это ничем не грозило.

– Туда! – воскликнула Рей, указывая на балкон, где стояли двое стражей.

Откуда она знала, где покои речного царя, Катаси не ведал, но и не сомневался в девушке. Её история, должно быть, была ничуть не менее захватывающая, чем история Юкии, а значит, она могла знать такое, о чём художник и помыслить не мог.

Кот, повинуясь приказу создателя, круто развернулся в воздухе и, скинув с балкона стражей, попытавшихся остановить его с помощью копий, с разбегу влетел в резные створки дверей, выбивая их. Щепки полетели в стороны, когда кот прокладывал им дорогу.

В комнате бог подводного царства был не один. Подле него стоял богато одетый человек, обнаживший меч и преграждающий чудовищу дорогу. Ещё двое стояли по правую его руку, готовые отразить нападение. Кот встал как вкопанный, Катаси неловко скатился с его спины. Теперь он смотрел на владыку царства духов, поражаясь тому, насколько сильно тот отличался от того образа, который он ожидал увидеть.

Рей бросилась на пол, падая в поклоне сразу же, как слезла со спины волшебного скакуна.

Юкия последовала её примеру, оставшись немного позади. Опомнившись, на колени встал и Катаси. Пусть духи не соблюдали всех правил, что чтили люди, но стоять в присутствии господина, не выражая почтения, было попросту глупо. Особенно после того, как разбил в щепки дверь в его покои.

– Господин, смилуйтесь! – закричала Рей не своим голосом.

Без маски тот звучал звонко и красиво, но сейчас волнение исказило его, делая истеричным.

– Как ты смеешь обращаться к владыке без разрешения?

– Стой.

Голос речного бога был под стать его облику. Это был голос мальчика, слишком взрослого, чтобы считаться ребёнком, и слишком юного, чтобы зваться мужчиной. Рей выглядела его ровесницей.

Боясь поднять голову, Катаси исподлобья смотрел на то, как речной царь подходит к своей пропавшей пять лет назад невесте, как склоняется к ней и направляет её кончиком веера, призывая посмотреть на него. Художник не знал, что отразилось в тот миг на их лицах, но бог реки заговорил так нежно и тихо, будто бы обрёл потерянную возлюбленную. Можно было подумать, что они знали друг друга с раннего детства, если бы Катаси не был уверен, что они видят друг друга впервые.

– Моя наречённая, – сказал он, – твой путь сюда оказался дольше, чем мы ожидали.

– Простите меня, господин, – ответила Рей.

Она села, не отрывая взгляда от будущего мужа. Катаси показалось, что она плачет.

– Вы двое, – сказал речной бог, – какую награду хотите?

Катаси и Юкия переглянулись. Они и не думали о подобном, но прежде чем художник заговорил, бог реки добавил:

– Проклятие девушки я снять не смогу, – сказал он, – но могу одарить. Жемчуг, самоцветы… Что вы хотите?

Мужчина постарался справиться с разочарованием. Он сказал тихо:

– Тогда нам нужно скорее продолжить путь, господин. Отпустите нас с миром в царство людей.

Если речной бог и удивился подобному ответу, он ничего не сказал. Он взглянул только на Юкию и снял с себя верхнее кимоно, расшитое серебром и камнями.

– На поверхности нынче холодно, девочка, ты в таком виде не сможешь долго продержаться. Вам нужно поторопиться: оттепель заканчивается. И ещё кое-что.

Речной владыка протянул руку своему стражу. Тот после недолгого колебания вытащил маленький нож откуда-то из складок одежды. Похоже, тот точно знал, что задумал его повелитель. Царь реки сделал надрез на ладони. Тёмно-красная кровь повисла багряным облачком над ней и превратилась в камень. Он бросил его Катаси, тот поймал его, с удивлением узнав киноварь.

– Торопитесь, – велел он.

Юкия и Катаси подчинились.

Рей так и не осмелилась обернуться, чтобы попрощаться.

Они плыли к поверхности вдоль подводного каньона. Их сопровождали стражи дворца, и не было понятно: то ли это почётный караул, то ли конвоиры. Чувство досады и незавершённости жалило Катаси изнутри. Они молчали.

Юкия куталась в новую одежду, которая странно смотрелась в сочетании с её перепачканным кровью ёкая лицом и растрёпанными волосами. Стражи отстали от них, когда дно стало подниматься. Водоросли, похожие на сосновый лес, были точно такими же, как Катаси их запомнил. Они поплыли вверх, всё выше и выше, воздуха стало не хватать. Лёд над их головами пошёл трещинами, стоило лишь коту ударить по нему лапой. Зверь выгнул спину, выдавливая ледяную корку наружу, и устремился в полынью.

Только в этот момент Катаси обожгла мысль: где-то на берегу их всё ещё ждёт Сойку.

Глава 10

Больше не убежать

Юкия

Они вышли на берег, зимний воздух обжёг кожу влажным холодом. Только вот и Юкия, и Катаси, и, как ни странно, нарисованный краской кот вовсе не выглядели так, будто бы только что были под водой.

Девушка запахнула посильнее богато расшитую одежду, которой одарил её речной бог. Она чувствовала, что изысканная вышивка на тяжёлом полотне – не просто украшение. Было в ней что-то ещё, что не оставляло сомнений: вовсе не человеческие руки изготовили мудрёное изделие.

Катаси всё так же молчал, лицо его было сосредоточенным, настороженное выражение не покидало его. Кот не исчезал. Девушка только удивлялась тому чуду, что сотворил художник: она сомневалась, что чары будут действовать и за пределами подводного царства, но ошиблась.

– Катаси, – позвала она, – как думаешь, что теперь будет с Рей?

– Не думаю, что ей что-то теперь грозит, – ответил он.

По тону его Юкия поняла, что он не мог с уверенностью сказать то же самое о них самих. Наконец девушка догадалась о причине его настороженной сосредоточенности.

Утро зарождалось над вершинами гор. Небо окрасилось в цвет лепестков магнолии. Оно стремительно светлело, обещая ясный день.

– Сойку здесь нет, – сказала девушка.

– Ты так уверена?

Юкия кивнула. Она была уверена в том, что сказала. Подумав немного, девушка добавила:

– Сойку не любит солнечный свет и проточную воду.

– Я бы с тобой поспорил, – ответил Катаси. – Я собственными глазами видел, как её сестра охотилась при свете дня подле ручья с проточной водой. Мне совершенно не хочется повторить судьбу того оленя, которого она убила.

– Сойку здесь нет, – повторила Юкия, уверенная в своей правоте.

Кот нёс их вдоль речного берега. На их пути попадались водопады, замёрзшие и уснувшие до весны. С белых сосулек капала талая вода: оттепель ещё не кончилась, но растопить реку полностью ей было не под силу.

– Как карп преодолел их? – спросила Юкия, глядя на крутой склон в три человеческих роста, с которого свисали столбы замёрзшей воды.

– Я не знаю, – ответил Катаси. – Это точно было непросто.

Юкия засомневалась, что это вообще возможно. Они искали исток, крохотный родник на вершине горы, где вода никогда не замерзала. Да только вот девушка начала сомневаться: там ли карп? Что, если он отступился от своей мечты и уплыл куда-то ещё, отчаявшись? Что тогда будут делать они с Катаси? Что будет с ней самой, найдётся ли средство, способное помочь?

День прошёл быстро. Ночь, ранняя и тёмная, подобралась к вершине горы, удлинив тени. Они устроились под одним из уступов на скале. Кот, тёплый и живой, обвил их своим хвостом. Катаси обнял Юкию, которой больше не было холодно.

– Поспи, – прошептал он.

Юкию не надо было уговаривать. Пережитый день был бесконечно долгим, страшным и изматывающим.

Она проснулась незадолго до часа крысы. Стоило ей открыть глаза, девушка поняла, что где-то рядом та, встречи с которой они боялись.

– Катаси, проснись.

Он нехотя открыл глаза и в свете почти полной луны разглядел на лице девушки страх.

– Она? – спросил он.

Юкия кивнула.

– Нужно уходить.

Девушка заметила, как над его верхней губой выступили капельки пота. Они насторожили её, и пока Катаси будил кота, она убеждалась: с её возлюбленным что-то не так. Забираясь на спину зверя, она поняла, в чём дело. В прошлый раз, когда Катаси сумел сделать свой рисунок реальным, он проспал много часов прежде, чем смог восстановиться. Решётка не была живым существом, а два других его создания были крохотными и просуществовали совсем недолго. Кот же был огромным, сильным и находился в мире телесного много часов. Поддержание в нём жизни выматывало мужчину, делая его слабее.

Сойку появилась на верхушке скалы как раз в тот момент, когда зверь, оттолкнувшись задними лапами, прыгнул выше, туда, где замёрзший водопад брал своё начало. Паучиха утратила всякую схожесть с человеком. Там, где тело её походило на женское, теперь всё поросло серой жёсткой шерстью, а лицо обзавелось жвалами. Она заревела. Юкия поняла, что та потеряла способность к человеческой речи, и внезапно ей стало жаль Сойку.

Чудовище кинулось к ним, выстреливая паутиной и подтягиваясь на скалах. Оно явно помнило о своём намерении. Юкия ждала, что сейчас они побегут, но тут боль часа крысы настигла её так внезапно, что она чуть не упала со спины кота.

– Я в порядке, – поспешно заверила она, хотя Катаси прекрасно видел, что это не так. – Бежим!

– Нет, вечно убегать не получится.

Их взгляды встретились, и Юкия внезапно ясно поняла намерения возлюбленного. Первым её порывом было возразить, но она осознала с неотвратимой ясностью: он прав.

Девушка лишь кивнула. Чудовище завыло, с ликованием забираясь на плато. Кот сорвался с места, побежав от него прочь. Сойку кинулась за ним так быстро, что настигла бы его, но кот оттолкнулся лапами от скалы и, круто развернувшись, вцепился в паучье брюхо.

Юкия, не удержавшаяся на повороте, всё-таки упала, больно ударившись, но чудом ничего не сломав. Приступ проклятия, настигший её, наложился на боль от удара, выбивая из неё дух. Она не видела, как кот рвал на куски паучье тело, как Катаси что-то кричал ему и как Сойку пыталась дотянуться до всадника.

Девушка смогла прийти в себя достаточно, когда всё уже приближалось к концу. С сухим щелчком что-то внутри паучихи сломалось. Взгляд её погас, исполинское тело обмякло. Кот выпустил его.

Чудовище упало на камни точно мешок и растворилось.

Юкия помнила, как учитель рассказывал ей: останки ёкаев исчезают из мира людей, потому что им нет места в нём. Похоже, эта легенда тоже оказалась правдой.

Катаси скатился со спины чёрно-белого кота. Ноги подвели его, и он упал на колени. Юкия было метнулась к нему, но новый приступ боли заставил девушку сложиться пополам. Когда он схлынул, Катаси уже был рядом. Его била крупная дрожь, но он держал её, обнимая со спины. Кот обвил их своим длинным пушистым хвостом. Боль вновь сотрясала тело Юкии, но мужчина сжимал её так крепко, что она ни на миг не теряла связи с реальным миром.

Художник ничего не говорил, а когда час крысы минул, он прошептал ей в самое ухо:

– Слышишь? Вода шумит.

Юкия замерла, прислушиваясь. Несмотря на то что бешеное биение сердца в ушах заглушало прочие звуки, она и впрямь услышала рокот воды где-то наверху.

– Мы совсем близко, – сказала она.

Юкия почувствовала, как пересохшая кожица на губах треснула.

Они встали. Катаси с трудом выпрямился и сделал неуверенный шаг в сторону кота. Зверь казался вялым и сонным. Юкия подумала, что, должно быть, сил мужчины уже не хватает для них двоих.

К тому же одежда Катаси была порвана на спине. Глубокие царапины виднелись в разрезе светло-серой ткани.

– Ты ранен!

– Я знаю, – ответил он так, будто бы это не имело никакого значения.

Только это имело значение! Юкия хотела остановить возлюбленного. Теперь, когда источник близко, а Сойку больше нет, им было некуда торопиться, но кот, будто бы почувствовав её намерение, подхватил её лапой и ловким, совершенно не звериным жестом закинул девушку себе на загривок.

Ей оставалось только вцепиться в его шерсть, чтобы не упасть. Катаси обнял её сзади, зверь прыгнул вверх, цепляясь за уступ и карабкаясь.

Источник был и впрямь близко. В лунном свете незамерзающий ключ бил прямо из скалы, собираясь в маленькое озеро. Здесь всё дышало особой силой, отчего Юкия не могла сказать наверняка: то ли лунный свет так дивно искрился на поверхности воды, очаровывая её, то ли они вновь преодолели грань меж миром телесным и миром тонким.

Сам воздух здесь будто бы искрился. Чистый и прозрачный, он был светел даже в ночной час. Звёзды висели так низко над их головами, что, казалось, можно было бы собрать их в пригоршню, точно ягоды с куста ежевики.

– Катаси, мы добрались!

Они слезли со спины кота, и девушка, почувствовав необъяснимый прилив сил, метнулась к воде. Та была прозрачной и светло-голубой. Она искала любой намёк на движение или тень огромной рыбы, дремавшей на дне. Маленький водопад с тихим журчанием падал в озеро, рождая тысячи пузырьков. Только вот оно было пустым.

– Ты видишь что-нибудь? – спросил Катаси.

Юкия, понимая, что карпа здесь нет, не торопилась с ответом. Ей казалось, что она несёт дурную весть возлюбленному. Будто бы его отсутствие оборачивалось для него бедой большей, чем для неё.

Её долгое молчание, однако, уже было красноречивым. Катаси тихо засмеялся.

– Его здесь нет, да?

Смех его обернулся кашлем, и кот с тихим усталым выдохом исчез.

Катаси упал на колени. Его била сильная дрожь.

– Катаси!

Девушка кинулась к нему, он горел. Тут Юкия заметила, что одежда его порвана не только на спине. Крохотная рана на груди была глубокой. От неё исходил смрад. Это был яд, и Юкия совершенно не понимала, как не заметила её прежде.

– Принеси мне воды, – попросил он.

Дрожащей рукой он подал ей баночку из-под краски, которую использовал, когда создавал кота. Она не была уверена, что пить из неё безопасно, но не осмелилась с ним спорить. Пока девушка набирала воду в источнике, Катаси сел, скрестив ноги, и достал отцовскую кисть. Он что-то растирал камнем прямо на скале, и Юкия поняла, что это был кусочек киновари, созданный из крови речного бога. Она обрадовалась: может быть, она и впрямь сумеет исцелить Катаси? Только вот замешав краску, художник достал из-за пояса свёрток, который Юкия считала потерянным.

Она попыталась остановить его, когда он разложил на земле осколки Чашечки.

– Не мешай мне, – сказал он на удивление зло.

Юкия не посмела больше пошевелиться.

Катаси выплеснул краску на осколки, кисть закружилась в воздухе, очерчивая контуры. Киноварь обратилась лентами, и Чашечка принялась собираться воедино. Всё произошло очень быстро. Цукумогами, такая, какой Юкия знала её большую часть жизни, открыла глазки-бусинки и сонно заозиралась по сторонам. Увидев хозяйку, Чашечка радостно подскочила и кинулась к ней.

Художник улыбался.

– Теперь я вижу её, – сказал он прежде, чем лёг на бок.

Юкия не радовалась. Она бросилась к Катаси. Его взгляд был мутным, ей стало страшно.

– Зачем?

Голос её был полон отчаяния. Чудо, которое Катаси теперь совершил, стоило ему остатков сил. Юкия с ужасом думала, что, возможно, оно стоило ему и жизни.

– Чтобы ты не осталась здесь одна, – ответил он тоном таким ласковым, что Юкии захотелось его ударить.

Она вскочила на ноги и побежала к пруду.

– Карп, – закричала она, – проклятое ты создание! Покажись!

Пруд оставался таким же тихим, как и прежде.

Девушка схватила камень и бросила его в сторону стекающих со скалы журчащих струек воды.

– Карп! – закричала она. – Ты трус! И слабак! Ты не достоин стать драконом! Ты не стоишь тех бед, которые мы пережили, чтобы найти тебя!

Она вновь кинула в пруд камень, и тот ударился обо что-то твёрдое. Вода расступилась. Откуда-то из глубины показалась морда огромной рыбы. Чешуя её переливалась в свете луны и звёзд. Глаза, слишком умные для безмолвного создания, смотрели на Юкию с укором и недоумением.

– У нас осколок твоей жемчужины, – прошептала она, не веря, что он и впрямь находится перед ней.

Карп продолжал смотреть на неё. Девушке показалось, что она слышит перезвон, с которым шептались меж собой звёзды и вода.

Свет ослепил её: золотой, белый, алый и зелёный. Он переливался и кружился, делая тело девушки невесомым и чистым. Вода источника поднялась в воздух, рассыпаясь сотнями сверкающих самоцветов. Пруд исчез, как и весь мир вокруг, заполненный светом и морозным воздухом.

Юкия почувствовала, как ноги её отрываются от земли. Она услышала, как Чашечка смеётся где-то у её уха. Услышала звук биения сердца карпа, большого и горячего. Они поднимались в небо, и рыбья чешуя сияла всё ярче и ярче. Плавники становились лапами, и сияющий шар света в них обретал форму жемчужины, переливающейся всеми цветами этого мира. Катаси вздохнул где-то за её спиной. Его руки обвили её талию, притягивая к себе. Морда карпа приобретала новые очертания.

Как они оказались на его спине, Юкия не знала. Грива, сверкающая, точно сотканная из солнечных лучей, окружала её и ластилась, словно живая. Они неслись над верхушками гор, а внутри исчезали страх, боль и уныние. Она будто рождалась заново в этот час. Так же как и карп, который был верен своей мечте до конца.

Эпилог

– Откуда ты родом, Натори?

Мальчик двенадцати лет изрядно раздражал старшего ученика. Тот уже вторую неделю следовал за ним по пятам, приставая с глупыми и совершенно бестактными вопросами. Учитель, который отчего-то считал, что забота о младшем соученике воспитает в нём терпение, не разрешал покидать его вплоть до возращения наставника из храма на самой верхушке горы Фудзи.

Натори сильно сомневался, впрочем, что урок пойдёт ему на пользу: вместо того чтобы укрепиться, его пресловутое терпение трещало по швам, грозя вот-вот покинуть молодого человека. Оно и немудрено: трудно выносить чужую глупость, особенно когда тебе семнадцать, ты делишь мир на чёрное и белое, а задание учителя кажется тебе бесполезным.

– Ты ведь городской, да? Только в городах так одеваются, – продолжал мальчик, совершенно не чувствуя того, как мятущиеся мысли в голове старшего товарища медленно, но верно закипают.

– Я из Эдо, – сказал Натори.

Взгляд мальчишки загорелся живым интересом. Натори мысленно отругал себя за то, что всё-таки ответил: неизбежно за этим вопросом теперь последуют десятки других.

– А твои родители… ну… они тоже?

– Что тоже, Сейдзи?

Мальчик замахал руками над горкой талисманов, разложенных между ними. Натори как раз показывал ему, как верно начертать охранные знаки на шёлковой бумаге, чтобы они работали как должно. Юноша вздохнул, пытаясь успокоиться, и отложил кисть. Наверное, проще будет удовлетворить любопытство мальчика, чем избегать ответов и дальше.

Может, именно этого от него и хотел учитель?

– Нет, Сейзди, – сказал он, – мой отец – художник, довольно известный к тому же. Они с матерью обладают большой духовной силой, а в нашем доме даже обитал ручной цукумогами. Только родители никогда не стремились использовать свой дар так, как учимся делать это мы.

Натори был единственным из четырёх детей Катаси и Юкии, который унаследовал способность видеть незримое. Вернее, он унаследовал дар матери, а не отца, который не обладал и третью силы, доставшейся старшему из сыновей. Натори же не хотел наследовать ремесло мастера гравюры: он жаждал приключений и величия.

В Эдо ходила легенда: якобы рисунки Иваки Катаси могли притягивать удачу. Мол, если актёра он изобразит в образе героя новой постановки – ту непременно ждёт успех, а если юноша закажет у него портрет возлюбленной – та ответит ему взаимностью. Натори знал, что работы отца, особенно те, что ему были искренне интересны, полнились жизненной силой, но он сомневался в том, что они и впрямь притягивают везение.

Скорее он бы подумал на мать, которая до того любила театр, что почти силком вытаскивала их с братом и сёстрами на каждую новую постановку. Если маме нравилась премьера, как правило, спектакль и впрямь собирал много зрителей в дальнейшем.

Казалось, Сейдзи был разочарован. Он явно не понимал, как люди, наделённые большой духовной силой, могли добровольно отказаться её использовать постоянно. Натори не стал рассказывать то, что знал о матери и отце.

Мама, красивая даже после того, как подарила мужу четверых детей, однажды рассказала ему, как на самом деле родители встретились. Только ему, потому что знала: Натори может пойти по полному опасностей пути, ведомый даром, которым была отмечена и она сама. Эта история пугала и в то же время восхищала юношу. В неё трудно было поверить, но мама показала камень, который был в её ладони, когда они с отцом оказались у самого берега моря, принесённые драконом. Именно этот камень она кинула в воду, а тот попал по макушке спящего на дне карпа. Он до сих пор хранил след его силы, чистой и яркой, точно летнее солнце.

Знал Натори и о том, что раз в год, после первого зимнего полнолуния, мама спускается к реке, а возвращается оттуда с горстью отменных речных жемчужин и письмами, которые она не показывает никому, кроме отца. Он догадывался: их автором была супруга речного бога, помнившая о том, кому обязана своим спасением.

– Сейдзи, – сказал Натори куда более ласково, чем прежде, – у каждого свой путь, у родителей один, у меня – другой.

Когда Натори сказал маме, что собирается учиться у мастера изгнания духов, он ожидал, что она не будет этому рада. Она и впрямь побледнела так сильно, что юноша почти успел пожалеть о том, что заикнулся об этом. Только вот Юкия сказала ему: если это и впрямь то, что сделает его счастливым, она не станет ему препятствовать.

«Я не хочу бояться, – сказал он тогда матери. – Я хочу быть тем, кто изгоняет страх».

Как бы глупо и порывисто ни звучали тогда его слова, родители поняли его и приняли то, что затеял старший сын.

По уговору с матерью он каждую неделю писал ей. Его письма, написанные изящными столбиками, полнились историями, которые, должно быть, пугали маму. Только Натори надеялся, что, несмотря ни на что, она им гордится.

Натори сам не заметил, как мысли его заполнили воспоминания. О светлой комнате, где они в компании брата и сестёр занимались каллиграфией все вместе, вопреки традициям; о матери, чьи пальцы ловко перебирали струны, заполняя вечерний воздух звуками дивной музыки; об отце, которого он уважал и любил, хотя их пути разнились.

Сейдзи обронил неловким движением тушечницу. Та подпрыгнула на столе, расплескав часть жидкости. Мальчик втянул в голову в плечи, точно черепашка, ожидая справедливой расправы от старшего товарища. Тот взрывался прежде и от меньшей оплошности. Только вот Натори не ощущал злости. Он лишь вздохнул, вспоминая, как младшая сестра совершенно так же уронила однажды тушечницу на своё новое кимоно юката и проплакала после этого до самого утра.

– Тушь не любит спешки, – сказал он тихо, почти так же, как тогда сказал отец, даже не думавший ругать дочь. – Даже если ты хочешь начертать на листе бумаги единственный штрих – отпусти тревоги и дыши.

Натори подвинулся ближе к Сейдзи и принялся помогать ему. В этот день он понял, что с мальчиком у них куда больше общего, чем казалось прежде: их объединяли общий путь и общие мечты.

Натори не станет художником. Только он всегда будет помнить уроки отца. Потому он не забудет и того, что даже если у тебя есть лишь одна палочка самой простой туши, ты можешь создать с её помощью сотни полутонов. Значит, мир никогда не перестанет его удивлять.

Гатчина

18 декабря 2023 года

Примечания

1

Кайдан – разновидность традиционного японского рассказа о призраках и другой нечисти, «страшилка».

2

Ама – название женщин-ныряльщиц. Считалось, что женщины могут задерживать дыхание дольше и выносить перепады температур лучше. Поэтому в Японии и некоторых других азиатских странах добычей жемчуга и других даров моря занимались девушки. Общины были закрытыми, а уклад походил на матриархат.

3

Долгое время белый очищенный рис был очень дорогим угощением. В Новый год его старались подавать к столу, так как белые блюда приносили удачу.

4

Хаори – накидка, напоминающая тонкую куртку или рубашку. Надевается поверх кимоно или другой одежды.

5

Эдо – старое название Токио. Эпоха Эдо считается золотым веком традиционной культуры Японии.

6

Во времена эпохи Эдо Япония, хоть и была закрытой страной, вела торговые отношения с голландцами и некоторыми другими народами. Так в страну попадали разные технические новшества и предметы роскоши.

7

Фурисоде – разновидность кимоно. Отличается длинным, похожим на крыло рукавом. Как правило, носят его молодые девушки.

8

Футон – тонкий матрас, который в Японии используют вместо кроватей. Стелется на пол поверх циновок.

9

В традиционной японской живописи надписи часто являются элементом художественной композиции. Поэтому художники нередко являлись ещё и поэтами.

10

Три друга зимы (слива, бамбук и сосна) – популярный мотив в традиционной живописи. Растения, которые зеленеют и цветут даже под снегом. Позитивный символ стойкости, выносливости и красоты.

11

Киото – историческая столица Японии. Считается центром традиционной японской эстетики и культуры.

12

Район Киото, известный чайными домиками и домами удовольствий.

13

Юдзё – куртизанка (не путать с гейшей). Девушка, жившая в доме удовольствий и оказывавшая интимные услуги. Многие юдзё получали образование, выступали с танцевальными номерами и играли на музыкальных инструментах, разбирались в литературе и политике.

14

Гэта – сандалии с деревянной подошвой.

15

Кото – музыкальный инструмент, похожий на гусли.

16

Час крысы – самое тёмное время суток. В Японии периода Эдо сутки делились на двенадцать часов. Их называли в честь зодиакальных животных.

17

Цукумогами – общее название духов, появившихся из бытовых предметов. Например, столетняя чашка может стать подобным существом. Цукумогами очень разнообразны. Они обладают различными характерами, но всегда внешне напоминают предмет, которым когда-то были. Такие духи могут показываться обычным людям при желании и даже помогать им. Напротив, некоторые могут быть жестокими и кровожадными.

18

Каппа – чудовищная человекоподобная черепаха. Существо очень опасно, потому что не брезгует человеческой плотью. Особенно любит охотиться на маленьких детей, играющих у воды.

Content

А. Эмбер
Карп, который мечтал стать драконом

Часть 1

Кайдан

Глава 1 Где-то в горах

Глава 2 Белая ширма

Глава 3 Бамбук, сосна и цветущая слива

Глава 4 Заложница страха

Глава 5 Белые цветы, красные бабочки

Глава 6 Учитель каллиграфии

Глава 7 Я говорю только правду

Глава 8 Прошлое и настоящее

Глава 9 Пора листопада

Глава 10 Когда явь похожа на страшный сон

Глава 11 Час крысы

Глава 12 Карп, который оставил след

Часть 2

Невеста речного бога

Глава 1 Печень обезьяны

Глава 2 Первый снег

Глава 3 Город духов

Глава 4 Мёртвая невеста

Глава 5 Живые линии

Глава 6 Сом, который был похож на кота

Глава 7 Лёд на быстрой реке

Глава 8 Я хочу любоваться луной

Глава 9 Самая уродливая тварь

Глава 10 Больше не убежать

Эпилог

Примечания