Джон Диксон Карр

Убийства единорога

John Dickson Carr

THE UNICORN MURDERS

Copyright © The Estate of Clarice M. Carr, 1935

Published by arrangement with David Higham Associates Limited and The Van Lear Agency LLC

All rights reserved

© М. В. Тарасов, перевод, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024

Издательство Иностранка®

Глава первая

Лев и единорог

Позвольте мне изложить вам один случай и спросить, что бы вы сделали в подобных обстоятельствах.

Итак, вы проводите отпуск в Париже. Стоит пора свежей листвы, когда весна уже почти сменилась летом. Ничто вас не беспокоит, и вы пребываете в полном согласии со всем миром. Однажды вечером, когда уже близятся сумерки, вы сидите на террасе ресторана «Лемуан» на рю Руаяль и пьете аперитив. Затем вы замечаете девушку, с которой познакомились в Англии. Девушка эта – которая, кстати, всегда казалась вам довольно чопорной – подходит прямо к вашему столику и без тени улыбки зачитывает детский стишок. Затем, подсев к вам за столик, она сбивает вас с толку тарабарщиной, какой вы в жизни не слышали. Как вам такое?

Что я сделал? Ну разумеется, подыграл ей. Подыграл – и таким образом оказался вовлечен в череду событий, от одного воспоминания о которых меня до сих пор бросает в жар. И не только потому, что ничего хуже со мной не случалось за все долгие годы службы в разведке, но также из-за ужасных последствий, которые могли быть вызваны моей невинной, в сущности, ложью. Я был настоящим болваном, но меня тогда не на шутку зацепила эта самая Эвелин Чейн. А весенний Париж способен толкнуть на любую глупость.

Когда год назад или около того Г. М. уговорил меня написать историю убийства в Чумном дворе, я и не думал, что снова возьмусь за перо. Но в некотором смысле я просто вынужден (как вы поймете, если захотите ознакомиться с моей историей) описать происшедшее. Начну с биографических подробностей. Они мне даются с трудом, но, к сожалению, без них тут не обойтись. В моем паспорте значится имя Кенвуд Блейк. Возраст – тридцать восемь. Место жительства – Эдвардиан-хаус, Бёри-стрит, в лондонском районе Сент-Джеймс. О профессии не стоит и говорить. Я не люблю работать и признаю` это. Потому карьера моя была какой угодно, только не блестящей. Меня готовили для дипломатического поприща и битком набили языками. В 1914 году я перебрался через Атлантику в качестве атташе британского посольства в Вашингтоне, а год спустя, несколько возмужав, добился назначения в полк шотландских горцев – Сигрейв хайлендерс. Никто не обнаружил моей некомпетентности, и пару лет я не так уж плохо справлялся со своими обязанностями. Я надеялся получить батальон ровно перед тем, как попал под обстрел в Аррасе, но, когда я выздоравливал, меня признали негодным к действительной службе и уволили в запас.

Затем, уже в Лондоне, сырым, унылым днем, когда на душе кошки скребли, я столкнулся с Г. М. Мне никогда не забыть, как он ковылял по улице Уайтхолл: громоздкий цилиндр сдвинут на затылок, очки съехали на нос, пальто с траченным молью меховым воротником нелепо топорщится сзади. Он брел, угрюмо понурясь, не разбирая дороги, и на ходу с такой яростью потрясал кулаком, с таким неистовством осыпал проклятиями чинуш из правительства, что рисковал навлечь на себя обвинения в прогерманских настроениях. Думаю, он сразу понял, как у меня обстоят дела, хотя вы бы ни за что не догадались об этом по его приветствию, и затащил к себе в логово с видом на набережную. Вот так я и поступил в секретную службу. По словам Г. М., у меня не было для нее никаких особых данных, кроме недостатка хитрости.

Бесхитростность, по уверениям Г. М., качество для разведчика поистине бесценное. Немало изворотливых умников, утверждал он, предстало перед расстрельными командами или закончило жизнь с ножом в спине, и это не так нелепо, как кажется, если хорошенько подумать. Он прочитал мне обычную свою лекцию о том, что сам род моей деятельности поставит меня за грань дозволенного и Г. М. ничем не сможет мне помочь, если я вляпаюсь. Что тут скажешь? Только одно: он лгал. Уж мне-то известно: Г. М. способен в пух и прах разнести Кабинет министров, задействовать все ресурсы Министерства иностранных дел, чтобы защитить самого незначительного своего агента. Это птенцы его гнезда, говаривал старик, и он готов прикрыть им спину, а если это кому-то не нравится, пусть проваливает к такой-то матери.

Я быстро перешел из контрразведки в разведку, что означало работу за границей, и подвизался там до конца войны. Не стану пускаться в рассказы о моих приключениях и славных парнях, которые делили тогда со мной горести и радости. Но я вспоминал о них теперь, сидя на террасе «Лемуана» на рю Руаяль и потягивая «дюбонне», за два дня до серебряного юбилея короля Георга[1].

Все случилось, если быть точным, четвертого мая в субботу. На следующий день я должен был лететь в Лондон на празднование юбилея. Парижская лень погрузила меня в летаргию хорошего настроения. Париж благоухал цветами и был наполнен сиянием прекрасной погоды. Молодая листва казалась прозрачной. Сквозь нее просматривались высокие фонари. Солнечный свет струился янтарным теплом, окутывая им темно-зеленые живые изгороди за уличными кафе. Воздух был наполнен гулом машин и голосами прохожих, которые перекрывало монотонное кряканье клаксонов такси.

Было около восьми часов вечера – самое время подумать об ужине, – когда налетел шквалистый ветер, обычно предшествующий весеннему ливню. Тент захлопал у меня над головой. Пыльный вихрь подхватил газетные листы, похожие на белые фартуки официантов. А я, надо вам сказать, вот уже две недели не заглядывал ни в одну из них, разве что мельком бросал взгляд на заголовки. Порыв ветра пронес мимо меня газету, и я наступил на нее ногой. «Подготовка к юбилею короля Англии», – гласил один заголовок. «Волнения в Индии», – возвещал другой. Но самый большой ажиотаж вызвала ситуация вокруг неких Фламана и Гаске.

Собственное неведение слегка раздосадовало меня, как бывает, когда до тебя не доходит смысл фразы, которую ты слышишь отовсюду. Так, я лишь недавно узнал, почему много лет подряд люди к месту и не к месту вворачивают: «Да, у нас нет бананов» – и откуда взялась эта присказка[2]. И подобно тому как ты спрашиваешь себя: «Что, черт побери, должно означать это „Да, у нас нет бананов“?» – теперь я ломал голову над тем, кто такие Фламан и Гаске. Казалось, все только о них и говорят. Даже в разговорах на немноголюдной сейчас террасе то и дело звучали их имена. Они заполонили Париж, как кряканье клаксонов. Отчего-то я решил, что речь идет о боксерах, которые должны сойтись на ринге, или даже соперничающих членах французского Кабинета министров. Так или иначе, заголовок статьи, которую мне было лень читать, объявлял, что один бросил зловещий вызов другому, и сопровождал это множеством превосходных степеней.

Официант поспешил за улетевшей газетой. Возвращая ее, я под влиянием импульса спросил невпопад:

– Вы за Фламана или за Гаске?

Результат был поразительным. Проходивший мимо полицейский внезапно остановился, ссутулил плечи, как будто ему выстрелили в спину, и медленно вытянул шею, чтобы смерить меня недобрым взглядом, выдававшим худшее подозрение, когда-либо выводившее человека из душевного равновесия. Затем он протиснулся на террасу через узкий проход в живой изгороди.

– Ваш паспорт, мсье, – отрывисто произнес он.

Официант издал громкий рокочущий звук, выражающий неодобрение. Он наклонился и быстро протер стол салфеткой, что обычно указывает: сейчас официант заговорит.

– Этот джентльмен ничего плохого не имел в виду, – объявил он. – Это был всего лишь способ…

– Англичанин, – скривил губы полицейский, изучая мой паспорт, после чего издал ни к чему не обязывающий звук. – Вы употребили слова, которые могли послужить кому-то сигналом, хотя могли и не послужить. Сами понимаете, я не хочу мешать безобидному путешественнику, но…

Мне хотелось его успокоить, ибо страж порядка цедил слова сквозь зубы и теребил усы, явно снедаемый мрачными подозрениями. Но я и представить себе не мог, чтó его так взволновало. Если дело касалось политики, чего-то вроде дела Ставиского[3], тогда я, возможно, шел по тонкому льду.

– Вероятно, всему виной мой скверный французский, мсье, – извинился я с поклоном, который всегда заставляет вас чувствовать себя полным дураком. – По правде говоря, я брякнул это, не подумав. У меня нет ни малейшего желания унижать ваших боксеров или членов Кабинета министров.

– Наших кого?.. – спросил полицейский.

– Ваших боксеров, – повторил я, сопроводив эти слова хуком слева в воздухе, – или ваших министров. Я решил, что эти джентльмены либо те, либо другие…

И тут я понял, что могу выдохнуть, пусть даже мы и привлекли к себе настороженное внимание окружающих. Ажан[4] хохотнул сквозь зубы и притопнул ногой.

– Ну вот, – сказал он, – как вам это нравится, а? Они смеются над вами, наши парижане. У них плохие манеры, мсье, за что я приношу свои извинения. Простите, что побеспокоил. До свиданья, мсье.

– Но послушайте, – окликнул я, – кто такой этот Фламан?

Наверное, он был склонен к драматическим эффектам, что сослужило мне скверную службу в дальнейшем. Уже развернувшись, чтобы уйти, блюститель порядка оглянулся.

– Он убийца, мсье, – отчеканил полицейский.

Затем, расправив плечи, он отдал честь и проскользнул через живую изгородь, как будто задернув за собой занавес. Я попятился, чтобы не привлекать внимания публики, отмахнулся от официанта и только через несколько секунд понял, что ажан ушел с моим паспортом.

Затем события стали развиваться стремительно. Я не собирался скандалить, поскольку и так привлек к себе слишком много внимания. Вскоре после своего триумфального и драматического ухода полицейский обнаружит у себя в руке мой паспорт и возвратит его. В любом случае официант наверняка знает номер, выбитый на жетоне ажана, и я смогу с легкостью получить свой документ обратно. Успокоив себя этими соображениями, я как раз садился, когда увидел Эвелин Чейн. Она попала на террасу через другой вход, что дальше по улице, ближе к площади Согласия. Похоже, она видела, если не слышала, последнюю часть моей беседы с полицейским. Моей первой мыслью было, что я, должно быть, всегда выгляжу дураком в ее глазах. Мысль эта возникла даже раньше удивления, которое я испытал, обнаружив девушку перед собой. Узрев ее на фоне ветреного темнеющего неба, в котором начинали мерцать розоватым вечерним светом фонари, я едва не подпрыгнул. Не от недоброго предчувствия или чего-то в этом роде. Возможно, меня поразило то, как она выглядит и как одета. На самом деле я даже не был до конца уверен, что это Эвелин.

Если бы мысли о ней преследовали меня, в этом не заключалось бы ничего удивительного, хотя она и не была моей давней знакомой – я и встречал-то ее всего раза четыре. Так вот, не примите это за скабрезность, но кареглазая брюнетка Эвелин принадлежала – по крайней мере внешне – к числу тех девушек, о которых грезит весь батальон, возвращаясь с передовой после трех недель под обстрелом. Но (по крайней мере, в то время, о котором я пишу) она не мирилась с истинным своим предназначением. Утверждала, будто хочет, чтобы ее ценили за ум, и я, как дурак, ей поверил. Или почти поверил. Она «занималась политикой». Иначе говоря, состояла секретарем при известном члене парламента, чье имя у всех на устах, чтобы затем выставить свою кандидатуру на выборах в каком-нибудь округе, одержать победу и со временем обрести печальную известность леди Астор[5]. Ужасная мысль.

Обманутый ее чертовски холодной и непринужденной манерой рассуждать о прогрессе, служении, будущем народа и других подобных вещах, которые кажутся мне чистой воды чушью, я не знал, чему и верить. Эвелин совершала настоящее надругательство над своей природой, нося сшитые на заказ строгие костюмы и пенсне на цепочке, тянувшейся к уху.

Таково было мое мнение о ней – до описываемого вечера у «Лемуана». Там я увидел Эвелин такой, какой ей надлежало быть. Девушка, вступившая на террасу, была одета во все светлое. На ней было что-то вроде белой спортивной куртки и сдвинутая набок белая шляпка. Кожа Эвелин словно светилась изнутри и имела тот теплый коричневато-золотистый оттенок, который так редко видишь у реальных женщин из плоти и крови. Ее карие глаза были устремлены на меня. Они казались бесстрастными, но в ее движениях, когда она открывала и закрывала защелку своей сумочки, угадывалась нервозность. Девушка подошла к моему столику, и я вскочил.

– Привет, Кен, – сказала она холодно, как в старые добрые времена.

– Привет, Эвелин.

Затем так же серьезно она произнесла:

– «Вел за корону смертный бой со львом единорог, гонял единорога лев вдоль городских дорог…»[6]

Услышав нечто подобное несколькими минутами ранее, я бы либо рассмеялся, либо спросил, о чем это она. Но все произошло слишком скоро после необъяснимой истории с полицейским. Я чувствовал, что мой спокойный отпуск принимает странный оборот. Меня влекло в череду безумных событий. Стрелка компаса повернулась, и я должен был следовать ее направлению.

– Погоди, – пробормотал я. – А что там дальше? «Кто подавал им черный хлеб, а кто давал пирог, а после их под барабан прогнали за порог».

Она вздохнула с облегчением и села, по-прежнему не сводя с меня глаз.

– Закажи мне что-нибудь выпить, хорошо, Кен? – попросила она. – Знаешь, я ужасно рада, что это именно ты.

– Я тоже. И не вздумай возражать, если я скажу, Эвелин, что ты выглядишь именно так, как должна.

Она по-прежнему не улыбалась. Карие глаза с любопытством рассматривали меня, брови были приподняты, а лоб слегка наморщен.

– Я чувствую облегчение, – тихо произнесла она. – Возможно, сейчас мы сможем кое-что прояснить. Та последняя встреча… Ну, мне казалось, все пошло наперекосяк, правда?

– Так и было, – признался я. – И весь этот кавардак случился по моей вине. Если бы я не сделал тех замечаний о твоих друзьях-эстетах…

Эвелин усмехнулась. Это была не улыбка, а честная ухмылка, от которой ее глаза озорно вспыхнули, и в них отразился Париж. В тот момент в ней, казалось, было столько жизни, ее кожа отливала таким золотом и такой в ней чувствовался бесенок, что я готов был стонать от удовольствия. Сложив руки на груди, она слегка подмигнула.

– Я могла бы сказать тебе, чтó сама думаю о своих друзьях-эстетах, – заявила она, – если бы ты только намекнул, Кен! Если бы только ты сказал, что все еще служишь. У тебя было такое непроницаемое лицо всякий раз, когда я пыталась затронуть эту тему… Видишь ли, я должна была знать. Я дошла до того, что спросила Г. М., чем ты занимаешься. Но так и не получила никакого ответа. Ничего, кроме непристойных замечаний обо мне и о том, что мне следовало бы подумать о замужестве… И да, о каком-то человеке по имени Хамфри Мастерс. Но сейчас я должна вернуться к делу и рассказать…

Ее лицо снова стало серьезным. Она быстро огляделась по сторонам, а затем я услышал следующие сбивающие с толку заявления:

– Сэр Джордж Рамсден привезет единорога в Лондон. Сегодня вечером мы должны отправиться к «Слепцу», но я не знаю зачем, потому что сэр Джордж приедет в Париж.

– Хм, – отозвался я.

Стрелка компаса дико задергалась.

Она порылась в сумочке.

– Сэр Джордж прибыл в Марсель вчера. Он предпочитает летать обычными авиалиниями, потому что не доверяет частным самолетам. Сегодня из Марселя в Париж вылетают два самолета французской авиакомпании «Эйр юнион». Он отправится вторым, который прибудет в Ле-Бурже сегодня, в девять пятнадцать вечера. Последние инструкции, которые я получила, заключались в том, что мы с тобой должны поехать к «Слепцу» – это гостиница в паре миль от Орлеана – и быть там не позже одиннадцати часов. Я так понимаю, что по какой-то причине сэр Джордж, едва добравшись до Парижа, намерен развернуться и махнуть прямиком в ту гостиницу. Паролем служит стишок о Льве и Единороге, прочитанный от начала до конца. Но это все, что я знаю. Как я поняла, подробности мне сообщат на месте. А что сказали тебе?

Чтобы выиграть время, я заказал еще два «дюбонне» и сигареты для Эвелин, а затем старательно раскурил трубку. Как станет понятно из дальнейшего, мне не следовало совать нос в это дело. Очевидно, я должен был прямо сказать Эвелин, что я не тот, с кем она, по всей видимости, должна встретиться у «Лемуана». И если бы объявился настоящий агент… Однако упрямая человеческая душа редко следует торной дорогой. Я наслаждался происходящим и не хотел, чтобы Эвелин ускользнула от меня. Помимо всего прочего, я полагал, что смогу показать себя не хуже того, вероятно, еще зеленого агента. Собственно, я собирался им стать.

– А ты не в курсе, – начал я, – о каком единороге идет речь?

– Нет! Надеялась услышать это от тебя.

– Ну… Дело в том, Эвелин, что я и сам теряюсь в догадках.

Она уставилась на меня:

– Ну конечно… Но где ты получаешь указания?

– От самого Г. М., а ты знаешь, каков он.

Имелось одно утешение: Г. М. был слишком ленив, чтобы тащиться во Францию, когда в Лондоне ожидались фейерверки, и потому не смог бы меня разоблачить. Но теперь, когда я уже влез в это дело, мне вдруг сделалось неловко, и я проклял себя за обман. Это была нечестная игра. Тем не менее – такова уж человеческая натура – я утешал себя мыслью, что всегда могу открыть ей правду… Ну хотя бы сейчас.

– Но все-таки нам требуется сравнить наши инструкции, – продолжила Эвелин.

– А известно ли тебе еще что-нибудь, – попробовал я увести разговор в сторону, – хоть какая-то информация?

– Ничего, кроме того, что ты наверняка и сам видел в газетах. Фламан утверждает, будто полетит тем же рейсом.

– Фламан?! – воскликнул я и обжег пальцы спичкой.

– Да, Кен. И готова поспорить, оттого наши и всполошились еще до того, как узнали, что он выступил с такой угрозой. Вот что делает наше задание очень опасным. Я охотно признаю`, что мне страшно, но теперь, рядом с тобой, я чувствую себя лучше. – Она откинула назад прядь темных волос и улыбнулась, хотя взгляд ее беспокойно блуждал по стенам. – О, я знаю, он тяготеет к театральным эффектам, даже слишком, на мой вкус, и обожает изыски! Но самое неприятное то, что он всегда исполняет обещанное. Говорят, на сей раз Гаске схватит его. Хотя я в этом сомневаюсь.

– Послушай, – прервал я, на мгновение забыв о роли, которую намеревался играть, – кто такие Фламан и Гаске? Честное слово, о них не упоминалось ни в каких инструкциях, которые я получал. Нет, я не шучу. Кто этот Фламан?

Она слегка поморщилась:

– Тебе следовало бы, по крайней мере, читать газеты. Фламан – самый колоритный преступник, которым Франция козыряла на протяжении последних лет. Французам нравятся колоритные преступники. Они ликуют и хвастаются ими, даже когда подобных типов отправляют на гильотину. Этот поединок обсуждают не менее горячо, чем футбольный матч в Англии…

– Поединок?

– Между супермошенником Фламаном и главным инспектором полиции Гаске. О, не будь таким тугодумом, Кен! И не смейся. Возможно, в Англии ничего такого случиться не может, но здесь – сколько угодно. Это дико, фантастично, но это правда. – Серьезное выражение ее лица несколько охладило мое веселье, и она продолжила с какой-то угрюмой сосредоточенностью: – Никто не знает, как выглядит Фламан. С другой стороны, никто не знает и того, как выглядит Гаске, – за исключением нескольких самых близких ему людей. Это его главный козырь. Ни одного из них нельзя назвать полиглотом, но вот закавыка: каждый из них в совершенстве владеет тремя языками. Не просто хорошо, а идеально, неотличимо от тех, кто говорит на них сызмальства. Это французский, английский и немецкий. Каждый из двух способен выдать себя за англичанина или американца и обмануть тебя или меня. Наконец, оба хамелеоны, которым по плечу любая избранная роль. Я имею в виду не банальный маскарад, накладные усы, парики или что-нибудь в этом роде. Поскольку никто никогда не видел Фламана и не запомнил его лица, что помешает ему выдавать себя за врача или юриста?

– А также архиепископа или балерину…

Она пристально на меня посмотрела:

– Не говори так, Кен, пока не ознакомишься с его послужным списком. Я думаю, тогда тебе не захочется шутить. И я отношусь к тому, что ты сказал, совершенно серьезно. Да, он мог бы принять обличье архиепископа. Хотя сомневаюсь, что справился бы с ролью балерины. Видишь ли, хотя никто не смог бы в точности его описать, все знают, что он довольно высок и у него весьма низкий голос… – Она открыла сумочку и достала блокнот. – Просто взгляни на это, хорошо? Не думаю, что тогда у тебя останется желание шутить.

Помимо воли я испытал неприятное чувство.

– Послушай, Эвелин, эти мастера маскировки не одурачат никого имеющего хоть какой-то опыт в нашем деле. Но ты говоришь, этот человек – убийца…

Она резко обернулась:

– Я этого не говорила, Кен. Но ты тоже так считаешь? Значит, и ты видел ту заметку в утренней газете об убийстве в Марселе? Я знаю, это убийство – дело рук Фламана, хотя его никто не подозревает… Это первый раз, когда его вынуждают убивать. Он… – Ее возбуждение поутихло, она уставилась на меня. – Послушай, Кен, в чем дело? Почему ты назвал его убийцей? Фламан никого не убивал до вчерашнего дня. И пока никто не связывает с ним это дело. Кто тебе сказал, что он убийца?

– Полицейский, – ответил я и осекся.

Куда, черт побери, запропастился этот ажан с моим паспортом?

Глава вторая

Красная машина

Вероятно, это было совпадение. Совпадение, и ничего больше. Так или иначе, оно заставило меня чертыхнуться и оглядеть рю Руаяль вдоль и поперек с новым интересом. Я не собирался откровенничать с Эвелин, пока не выясню всего сам, поэтому проговорил:

– Обычная сплетня, только и всего. Я полагаю, ему готовы приписать что угодно, включая убийство… Но что это за история с убийством в Марселе?

Было странно разговаривать об этом с Эвелин Чейн, новенькой в ведомстве Г. М. Она указала на блокнот, между страницами которого была вложена газетная вырезка:

– Сегодня я обнаружила эту заметку в «Пари миди». На первый взгляд ее не столь уж многое связывает с Фламаном, но есть кое-что связывающее ее с нашей работой. Это… Ну, в ней есть что-то дьявольское, Кен. Не хочется думать, что мы попали в мир ужасов и мифических тварей… Это случилось прошлой ночью. Читай!

В заголовке присутствовали подобающие случаю эпитеты, и сама история излагалась в том же духе.

Сообщается, что прошлой ночью в парке у бульвара Прадо в Марселе произошла загадочная трагедия. Полицейский, обходивший дорожки после наступления темноты, перед тем как на улицы высыпали желающие совершить вечерний променад, увидел мужчину, который сидел, привалившись к фонарному столбу, у фонтана Гоша. Патрульный подошел ближе, думая, что мужчина пьян, и обнаружил, что тот при смерти, виной чему была ужасная рана, зияющая между глаз.

Одежда жертвы была изорвана, тело покрывали синяки, а правая рука была сломана. Самым тяжелым выглядело пулевое ранение черепа, которое, судя по форме и размерам входного отверстия, было сделано выстрелом из револьвера крупного калибра.

Пострадавшего отправили в больницу Пресвятой Девы, однако он скончался по дороге туда в карете «скорой помощи». Пару раз он пытался заговорить, но произнес одно только слово, причем по-английски. Доктор К. С. Мелисс, хорошо владеющий этим языком, сообщает, что это было слово «единорог».

Засим последовало удивительное открытие. Вопреки ожиданиям, отверстие в голове жертвы оставила отнюдь не пуля. Ни пули, ни чего-либо ей подобного не обнаружили. Это была рана, проделанная острым предметом, проникшим в мозг на глубину четырех дюймов.

Никакого оружия не нашли. Доктор Мелисс сообщает, что требовалась поистине нечеловеческая сила, чтобы вогнать острие в череп на такую глубину, а затем извлечь обратно. Он также утверждает, что никакое известное ему огнестрельное оружие не могло бы нанести рану такого рода.

Собственно, как заметил в шутку доктор Мелисс, единственное, что могло вызвать подобное ранение, это длинный и острый рог крупного животного.

Я поднял глаза на Эвелин, которая ответила мне пристальным взглядом печального, испуганного ребенка. В сумерках фигура ее казалась смутным пятном, размытым в сравнении с красным кончиком сигареты. Слепящие белые фонари вспыхнули среди деревьев, и весь Париж внезапно озарился бледным сиянием, похожим на свет восходящей луны. Надвигалась гроза. Я услышал раскат грома.

Насколько нам известно, это заявление было подтверждено, хотя и в более осторожных выражениях, доктором Эдуаром Эбером, полицейским хирургом департамента Буш-дю-Рон. Нам также сообщили, будто выводы доктора Эбера настолько поразили его самого, что он намерен отправиться в Париж для консультации с экспертами из Сюрте.

Установлено, что погибший – Гилберт Драммонд, адвокат из Лондона. Воспользовавшись сведениями, содержащимися в его паспорте, о печальном происшествии уведомили брата Драммонда, проживающего в Лондоне. Драммонд, приехавший в Марсель из Парижа, в течение трех дней жил в Гранд-отеле.

Нас известили, что полиция располагает ценной уликой.

– Единороги… – начал я и прокашлялся, стараясь подавить тревожные чувства. – Послушай, Эвелин, единорог – сказочное животное, но его фантастичность не идет ни в какое сравнение со всем этим. Имел ли бедняга Драммонд какое-либо отношение к нашей службе?

– Нет. Насколько мне известно, нет.

– А что Фламан?

– Вчера вечером Фламан отправил в редакцию газеты «Ле Журналь» письмо, которое появилось на первой полосе сегодня утром. Все утренние газеты перепечатали его, а вечерние сообщили о реакции на него Гаске. Обрати на это внимание! Письмо Фламана имеет марсельский штемпель и было отправлено вчера, в пять часов пополудни. Я могу повторить его слово в слово. Вот что там говорилось: «Я интересуюсь необычными животными. Завтра, дорогие друзья, я окажусь среди пассажиров авиалайнера, следующего из Марселя в Париж, прежде чем он достигнет пункта назначения. Фламан».

– А что насчет сыщика?

Эвелин улыбнулась:

– Он тоже не чужд театральности. Его ответ занял всего лишь строчку. Что-то вроде приписки карандашом на доске объявлений: «Итак, дорогие друзья, я тоже буду там. Гаске».

Я улыбнулся в ответ, и мы оба почувствовали себя лучше.

– Письмо Гаске отправлено из Марселя?

– Не знаю. Об этом умалчивают. Газетчики подыгрывают Гаске и держат все в тайне. Но, несомненно, так оно и было. Спичка, поднесенная к запалу, сделала свое дело. Теперь температура горения достигла двух тысяч градусов и огонь грозит расплавить любой металл. Именно Фламан первым догадался использовать микрофон, чтобы прослушивать замок сейфа. Именно Фламан украл изумруды де Рюйтера в Антверпене. И именно он тайно их вывез, несмотря на полицейские облавы по всей стране. Спрятал в шерсти огромного ньюфаундленда, сопровождавшего короля Бельгии, как выяснилось позднее.

Мне ничего не оставалось, как заглянуть в записи Эвелин. Вырисовывалась противоречивая фигура, сочетавшая в себе, с одной стороны, дерзкого храбреца, тяготевшего к дьявольским выходкам напоказ, а с другой – упорного, скользкого и жестокого, как сатана, преступника. Например, пока комиссар полиции распекал за глупость коллег, не сумевших поймать Фламана, некий «рабочий» вошел в полицейский участок – якобы для того, чтобы забрать в ремонт кое-какую мебель, – а вышел оттуда с любимым креслом комиссара под взглядами дюжины полицейских. Точно таким же манером Фламан похитил часы из зала суда, где комиссар давал показания во время судебного разбирательства. Тем не менее Фламан едва не прикончил охранника в Монте-Карло, когда тот застал его врасплох.

Чем больше я читал, тем больше приходил в бешенство. У меня были все основания полагать, что мой паспорт в тот вечер украл именно Фламан. Этот Гаске, наверное, достойный противник. Но хотел бы я посмотреть на дуэль между Фламаном и сэром Генри Мерривейлом. Фламаном нельзя было не восхищаться, но теперь у меня имелся к нему свой личный счет, и я отдал бы правую руку, чтобы поквитаться.

Когда тем же вечером я спускался по лестнице своего отеля, гроза уже разразилась и накрыла чащу из белых фонарей на площади Согласия. Париж погрузился во мглу. На него обрушились потоки воды, то и дело озаряемые зловещим блеском молний. Это буйство не походило на обычную весеннюю грозу, а нам предстояло проехать семьдесят пять миль. У меня имелись международные права, поэтому я сел за руль. Мы пересекли мост Инвалидов, чтобы выехать из Парижа через Версальские ворота. Лавировать в нескончаемой веренице авто стоило немалого труда. Мы оба молчали, прислушиваясь к равномерному скрипу дворников, скользящих по лобовому стеклу, барабанной дроби дождевых капель. Эвелин, одетая в непромокаемый плащ и снявшая шляпку, наконец заговорила:

– Ты прочел?..

– Да.

– И что думаешь?

– Крепкий орешек. И меня беспокоит, по зубам ли он Гаске.

Она рассмеялась, поплотней задвинула боковую шторку, а затем откинулась назад, так что свет огоньков на приборной панели отразился в ее насмешливых глазах. Она сидела так уютно, словно устроилась у камина, отгородившись от непогоды за окном тяжелыми портьерами.

– Надо думать. А все почему? Ты пока прочел лишь то, что я накопала на Фламана. Если бы ты хоть что-то знал о Гаске, с легкостью поставил бы на него все свои деньги. У меня сейчас нет времени вдаваться в подробности. Но инспектора не зря называют «остряк Гаске». Он из тех, кто разит убийцу эпиграммой и вежливо кланяется, прежде чем выстрелить. Именно он поймал душегуба, который убивал своих жертв при помощи толченого стекла. Гаске такой же яркий, как и его соперник, поэтому ожидается настоящая битва гигантов. Знаешь, Кен…

– Да?

– Понимаешь, если бы не это ощущение… Я ничего не могу с собой поделать… Меня не оставляет чувство, будто происходит что-то гораздо более грозное и опасное, чем можно было ожидать… Если бы не это, я, пожалуй, наслаждалась бы своим участием в этой истории. Вот мы мчимся со свистом бог знает куда и почему. Одному Господу ведомо, когда мы вернемся назад. – Она сделала довольный жест. – В общем, темная дорога влечет нас к темным делам, понимаешь? Ни ты, ни я вообще не имеем понятия о том, что нам делать. И это первый раз, когда даже Г. М. – я знаю – оказался бы в тупике. Почему сэр Джордж Рамсден должен приехать в Париж, а затем немедленно отправляться в маленькую гостиницу близ Орлеана?.. Хм. Рамсден! Мне удалось исподволь выяснить, что он пользуется немалым влиянием в Министерстве иностранных дел. Ты его знаешь?

Так получилось, что я действительно знал его, и довольно хорошо. Он был известен как прожигатель жизни, поигрывающий на скачках баронет, но это была одна только видимость. Немногие подозревали, насколько тесно он связан с Министерством иностранных дел. Рамсден был хорошим малым. Дипломат под прикрытием, действующий без официальных полномочий, но приносящий империи больше пользы, чем политические деятели, о которых трубят все газеты. Внешне он был полной противоположностью тем привычным посольским чинам, которые сухой чопорностью и полным равнодушием ко всему и всем производили неизбывное и, увы, неприятное впечатление на окружающих. Толстый вспыльчивый коротышка Рамсден имел манеры полковника из комиксов. Его страстью были дамы, виски, азартные игры и спорт любого рода. Но он умел быть британцем с британцами, мусульманином с мусульманами и, насколько я знаю, зулусом с зулусами. Причем дела свои вел всегда тихо. И уж если привезти единорога в Лондон было поручено сэру Джорджу, значит единорог был дьявольски важен.

– В любом случае, – добавил я, – мне кажется, мы пренебрежем очевидной зацепкой, если не попытаемся выяснить, чтó замышляет Уайтхолл. Рамсден прибыл в Марсель вчера. Где он был до этого? Откуда взялся?

– Из Афин.

– Из Афин? Там какие-то неприятности?

Она задумалась:

– Куча неприятностей, старина, но ничего такого, что касалось бы нас. Или касалось бы Рамсдена, насколько я могла выяснить. Он проводил отпуск в Афинах. Похоже, это все, что кто-либо знает.

После ее слов мы умолкли. Мне приходилось следить за дорогой, которая стала далекой от идеала, едва мы выехали из Парижа через Версальские ворота и понеслись по булыжникам через придорожные деревни, оставив Сену справа от нас. Вместо того чтобы утихнуть, буря разъярилась еще больше, оглушая нас раскатами грома.

– Мы никуда не успеем, двигаясь с такой скоростью! – произнесла Эвелин, перекрывая ее рев. – Ты не можешь немного поддать газу?

Я пытался. Подъехав к Версальскому дворцу, мы свернули налево, проскочили трудный поворот и разогнались до пятидесяти миль в час на хорошей дороге, которую тем не менее затопило водой. Мне приходилось держать себя в постоянном напряжении, ожидая какой-нибудь особо глубокой лужи, и виртуозно лавировать, входя в очередной поворот. Теперь молния высветила два бесконечных ряда тополей, тонких и черных на фоне неба. На дороге не было никого. Только красный «вуазен» обогнал нас сразу за Рамбуйе и помчался вперед с такой скоростью, что вызвал у Эвелин подозрения. Но мы потеряли его в лесу. Возможно, он куда-то свернул. Мы следовали по основному шоссе, ведущему в Шартр, которое показалось мне окольным путем. Сразу за Шартром дорога резко пошла под уклон – это был худший участок, по какому мне когда-либо доводилось проезжать, – и повела вниз, словно в желоб, к узкому проезду между приземистыми круглыми башнями в городской стене. Потом – я мог бы поклясться, что это был он, – я снова увидел красный «вуазен», но мне пришлось сконцентрироваться на том, чтобы заставить нашу машину нырнуть в ворота, иначе мы бы перелетели через парапет и оказались в реке Эр. Дальше мы снова понеслись по булыжной мостовой. Серые искривленные фронтоны средневековых домов выглядели как на гравюре Доре. Несколько тусклых газовых фонарей указывали нам путь, ведущий вверх по мощеной дороге к площади. За грязным ветровым стеклом я увидел открытое бистро и направился туда за горячим кофе.

– Нам еще предстоит проехать двадцать миль, – пробормотала Эвелин, отчаянно пытаясь разобраться в карте, – примерно столько осталось до Орлеана. И найти гостиницу на другой стороне… Смотри-ка сюда! Должен же быть более короткий маршрут. Спроси у официанта.

Внутри душного бистро несколько хмурых людей, похожих на восковые фигуры, играли в домино, окутанные влажными облаками табачного дыма. Перед ними стояли стаканы с горячими напитками. Хозяин пододвинул нам две дымящиеся чашки кофе с ромом. Он горел желанием помочь и, развернув карту на стойке, показал короткий маршрут. Другие посетители охотно присоединились к нам и высказали несколько путаных замечаний; я понадеялся, что запомнил дорогу правильно. Официант завел речь о наводнениях, паводках и подъеме воды в Эре. Мы с Эвелин залпом выпили кофе и снова понеслись вниз по улицам старого города с его зелеными лужайками и потрескавшимися шпилями.

Потом я вырулил на шоссе. Эвелин сказала, что не сумела найти новую дорогу на карте, но та казалась прямой и хорошей, несмотря на то что была узкой. Мы миновали длинную полосу леса, выбрались на широкие луга и еще больше увеличили скорость.

– Я поняла! – воскликнула Эвелин после нескольких минут изучения карты. – Это дорога, идущая через Леве. Тот самый путь, который нам следовало выбрать с самого начала. Еще два километра – и мы должны достигнуть Луары чуть ниже Орлеана. Там на карте отмечен маленький мост. Проехав по нему, мы через два километра окажемся у нужной нам гостиницы, минуя Орлеан. Ищи этот мост. Здесь рядом с ним отмечена заводь на реке и зáмок – Шато-де-л’Иль. Он должен послужить ориентиром.

Она вгляделась в дорогу. Мы находились на длинном пологом склоне, поросшем лесом, мокрым от дождя, с широкими обочинами по обе стороны шоссе и крутым оврагом справа от нас. Машина набрала большую скорость, и я сомневался, сумею ли в случае надобности быстро затормозить. Эвелин тщетно протирала ветровое стекло изнутри.

– Если зáмок большой, мы должны его заметить… Берегись!

За поворотом и ниже в размытой темноте на фоне фар мелькнул красный силуэт. Я разглядел «вуазен», припаркованный у обочины, футах в тридцати впереди, еще до того, как увидел фонарь, которым кто-то размахивал. Педаль тормоза ушла в пол, после чего я ухватился за рукоятку ручного тормоза и резко нажал на нее. Чувствуя свою полную беспомощность, мы поняли, что нас заносит, увидели сквозь дождь яркую вспышку, похожую на огонь тонущего судна, крутанулись вправо, влево, потом снова вправо и заскользили, как лыжник на снежном склоне. Что-то дернулось. Машина подпрыгнула и благополучно приземлилась у самой обочины. Ни один из нас не пошевелился, ощущая внутри какую-то дрожащую пустоту, в то время как дождь барабанил по крыше. Я повернулся, чтобы посмотреть на Эвелин. Ее лицо побледнело. Двигатель заглох. Не было слышно никаких звуков, кроме нашего тяжелого дыхания и шума дождя.

– Одну минутку, пожалуйста, – произнес голос, вежливый, как у вышколенной секретарши.

За боковой шторкой метнулась неясная тень, и кто-то потянул за ручку на дверце.

Глава третья

Схватка и веселая кутерьма на Орлеанской дороге

Прежде чем я успел шевельнуться, дверь со скрипом открылась. На фоне дождя и черного леса я мог разглядеть только размытые очертания лица мужчины, отступившего к обочине.

Но мне показалось, что я узнал голос, хотя шум дождя заглушал его и французские слова звучали нечетко.

– Что, черт возьми, вы хотите этим сказать?! – выкрикнул я по-английски, что можно было объяснить только моими измотанными нервами. – Какого рожна вам нужно?

– Англичанин, – произнес голос на родном для меня языке, и в тоне незнакомца мне почудилось облегчение, хотя впечатление это могло оказаться обманчивым. Потом он выпалил: – Кто вы такой и что здесь делаете?

Да, неизвестный говорил на замечательном английском. Краем глаза я покосился на красный автомобиль впереди на узкой дороге. Она не была совсем перегорожена. Если постараться, «вуазен» можно было бы объехать слева.

– Нет, это я должен спросить, кто вы такой и по какому праву создаете помехи на дороге.

– Кем бы я ни был, – заявил мужчина, – у меня есть полномочия от французской полиции. Вон в той машине впереди нас ждут два агента. – Он говорил так спокойно, что на секунду я почти поверил ему. Затем он двинулся вперед, и я увидел, что в руке у него что-то зажато. – Вылезайте из машины. Я хочу видеть ваш паспорт.

– Сегодня вечером вы уже получили от меня один паспорт. Разве его вам недостаточно?

– Выходите из машины! Живее.

Он придвинулся ближе, оказавшись в полосе слабого света лампочек, горевших на приборной панели, поводил рукой взад и вперед, и я увидел, как в ней блеснуло что-то черное и явно металлическое. Не следовало ему этого делать: его пистолет слишком походил на игрушечный. Если бы он нажал на спусковой крючок, верхняя часть ствола грациозно поднялась бы, и ничего больше. На самом деле нас водили за нос при помощи затейливого портсигара. Передо мной на расстоянии вытянутой руки стоял Фламан.

Я, конечно, не отличаюсь особенной храбростью, но при виде муляжа, направленного мне в грудь, способен даже Фламана послать к Луаре, чтобы остудил голову. Мы с Г. М. всегда потешались над триллерами, в которых безоружный герой, бесстрашный, но тупоголовый, кидается грудью на пистолет – поступок, который не пришел бы в голову никому за пределами сумасшедшего дома. Теперь же я почувствовал облегчение. Но сначала следовало выяснить, что нужно от нас незнакомцу. Пока я послушно вылезал из машины под дождь, Эвелин издала возмущенный возглас, превосходно изображая негодующую туристку. Луч фонарика прошелся по салону нашей машины.

– В самом деле, дорогуша, – произнесла она, – даже в стране, кишащей мерзкими иностранцами, это самое страшное оскорбление, о котором мне еще придется сообщить британскому консулу. Мы с кузеном ехали в Орлеан…

– Ты тоже вылезай, – оборвал ее бесцветный голос, показавшийся мне теперь жутким и гнусным. – Встань рядом с ним. Не слишком близко. Я хочу посмотреть, действуете ли вы заодно. Держитесь на свету, оба. А ты, – он посмотрел на меня, – подними руки вверх.

В его тоне слышалось такое усталое презрение, что я вскипел гневом. Но мои руки поднялись вверх. Дождь с яростным шумом барабанил по деревьям и хлестал нам в лицо. И как будто этого было мало, незнакомец снова включил фонарик, направив луч нам в глаза. Но обе его руки были заняты. Мне показалось, что речь его сделалась не слишком внятной, как будто во рту ему что-то мешало.

– Теперь выкладывай, кто ты такой.

– Кенвуд Блейк. Импортер чая из Лондона. – И какой дьявол вложил это мне в голову?

– Выдаешь себя за сотрудника британской разведки? Из отдела Си-Эс?

– Нет.

– Что ты делал у «Лемуана» этим вечером?

– Выпивал.

– Что ж, ты еще пожалеешь, что так говоришь, – произнес голос с холодностью, которая просачивалась сквозь ярость, и с тем же неприятным бульканьем, как будто вызванным помехой во рту. – Ты, – обратился он к Эвелин, – сунь руку ему в карман и достань паспорт, если тот у него есть. Если там ничего не найдется, мы заберем этого типа с собой в Орлеан и посадим за решетку. Не спорь со мной, детка. Делай, как я говорю.

– Откуда мне знать, где он держит свой паспорт? – возмутилась Эвелин. – Я порядочная женщина.

На мгновение луч света метнулся в ее сторону.

– Заткнись, ты, проклятая предательница! – прорычал незнакомец, и тогда я применил против него прием, известный мне по регби.

Этот человек, должно быть, подумал, что я сошел c ума, поскольку отнюдь не муляж держал он в руке. Каково было мое изумление, когда пуля просвистела примерно в двух дюймах у меня над ухом, опалив поля фетровой шляпы.

Началась суматоха, о которой я до сих пор вспоминаю. Я помню звук пули, ударившейся в бок нашей машины, – с таким щелчком консервный нож вскрывает крышку жестянки с фасолью. Он раздался как раз перед тем, как мое левое плечо врезалось в ногу этого типа выше колена. Я исполнил прием нечисто, поскользнувшись в жидкой грязи, и тем самым спас себе жизнь. Но незнакомец инстинктивно отпрыгнул назад, к обочине. И мы бросились друг на друга. Он не мог знать, насколько близко мы оказались к краю дороги. Луч фонаря моего противника упал на его лицо, высветив между губ нечто отливавшее серебром. Это был полицейский свисток.

Затем я услышал, как эта штуковина, засунутая в уголок рта, издала что-то вроде мучительного чириканья. Но тут промокший лес перевернулся вверх тормашками и голова моя ударилась обо что-то, когда мы сверзились с края обочины. Должно быть, мы пролетели всего несколько футов. Незнакомец очутился подо мной и, как видно, основательно приложился к земле, потому что дыхание с шумом вырвалось из его груди, как из кузнечных мехов. Потом мы прокатились вниз по склону еще несколько ярдов. Хотя в основном нас окружала грязь, вокруг что-то рвалось и жалило, как стальная проволока. Я треснулся еще обо что-то головой выше уха, прежде чем мы налетели на бревно. Все еще пребывая в полной растерянности, я высвободился и встал на колени. И тут в мою гудящую голову проникла страшная мысль: мошенники не носят с собой полицейских свистков. Боже милостивый, кто этот тип? И кстати, где полицейские агенты?

Отчасти гул пчелиного улья в моей голове и бешеное головокружение, заставившее вращаться склон оврага, остановил фонарь. Он скатился следом за нами и теперь лежал возле бревна, освещая моего противника. Тот распластался на спине, растопырив большие пальцы согнутых рук, рот был открыт, смятая шляпа-котелок съехала набок.

Голова моя все еще кружилась, так что я чуть не упал, когда наклонился за фонарем. Но, осмотрев поверженного врага, я понял, что бояться нечего. Он не был мертв и даже особенно не пострадал, если не считать удара по голове, который лишил его сознания. Спутанные мысли постоянно возвращали меня к свистку. Кем, черт возьми, он был? Дождь, все еще хлеставший по ветвям серебристых берез в овраге, смывал густую грязь с его румяного лица, испачканного так густо, словно по нему прошлись кистью. Угловатое, с крупными чертами, оно вполне могло принадлежать англичанину, ничем не примечательному здоровяку лет сорока с лишним, с впалыми щеками и щеточкой коричневых усов. Почему он назвал Эвелин предательницей?

Под его расстегнутым дождевиком я увидел кое-что вывалившееся у него из внутреннего кармана – сероватый бумажный прямоугольник, обмотанный вокруг корпуса авторучки и прижатый зажимом колпачка. Обычно на таком вот прямоугольнике присутствуют белый крест на синем фоне, ваш личный номер, номер вашего начальника и печать Министерства внутренних дел. Подделать все это невозможно, потому что сотрудник нашей службы распознает этот бланк по его текстуре, как банковский клерк подлинную банкноту. Я знал его достаточно хорошо. Этот человек был сотрудником британской разведки.

Более того, я внезапно понял, что с ним-то Эвелин и должна была встретиться у «Лемуана». Святые угодники, вот незадача! И когда он увидел, что я ухожу с ней… Ну и чертовщина!

Все эти мысли, как вы понимаете, пронеслись в моей голове за считаные секунды. Выпавшая мне короткая передышка подходила к концу, я должен был снова действовать. Даже сквозь шум ливня сверху до меня доносились голоса, звучавшие на краю оврага. Белые лучи двух фонарей «бычий глаз» обшаривали пространство у меня над головой. Вверху горели фары нашей машины, и мимо них промелькнул силуэт полицейского в кепи с плоским верхом и коротком непромокаемом плаще. Мой противник говорил правду. В красной машине действительно находились двое агентов, и теперь они выбрались наружу и что-то кричали мне. Проблема для них, по-видимому, заключалась в том, что они не могли определить место, где мы, кувыркаясь, скатились в овраг. И поскольку с дороги он выглядел как черное ущелье, они, вероятно, не стремились прыгать в него вслепую. Никакие объяснения помочь не могли – предстояло как-то выпутываться. Моего друга-врага можно было оставить на попечение полицейских – при условии, что я от них избавлюсь, но Эвелин следовало вытащить из этой переделки. Она должна была сесть в машину и скрыться, пока я отвлекаю преследователей.

Но куда подевалась Эвелин? Я не видел ее нигде на краю оврага, а тем временем…

– Ты ведь не ранен, правда? – раздался тихий голос у моего плеча, и комок застрял у меня в горле. – Ты не ранен? Ш-ш-ш! Я сползла по склону следом за тобой, иначе меня бы сцапали.

Она быстро наклонилась к нашему лежащему без сознания другу и схватила меня за руку.

– Выключи фонарь, – прошептала она. – Кен, я не знаю точно, в чем дело, но, похоже, мы совершили какую-то ужасную ошибку. Мы… Берегись! Они увидели свет.

– Так и есть. Держись за мою руку. Возможно, нам удастся выкарабкаться. Нет, подожди! Оставайся здесь, возле тела. Я уведу их прочь с помощью фонаря. Когда они погонятся за мной, вскарабкайся по склону и беги к машине. Не спорь, черт возьми! Если я смогу от них уйти, я подразню их и последую за тобой.

Авантюрный дух воровского мира, как вы понимаете, в полной мере овладел мною. Я сорвался с места и бросился бежать сквозь хлещущую завесу серебристых берез. Крики и огни преследовали меня, перемещаясь вдоль верхнего края оврага. Я вращал фонарем над головой, так что луч его описывал широкие круги.

– У-у-х! – взревел я, некогда благопристойный мистер Блейк. Мой голос напомнил совиное уханье. – Suivez-moi[7], вы, мерзавцы! La barbe! Vive le crime! A bas la police![8]

Ответный рев полицейских свидетельствовал, что я достиг цели. Они рискнули и наудачу спрыгнули с обрыва. Одному из них не повезло, но другой обнаружил, что спуститься не составляет особого труда, и съехал вниз, точно сметающий все на пути оползень. Прислонив фонарь к стволу дерева, я повернул его навстречу преследователям, как будто замер в страхе. Затем как можно тише вернулся назад и попытался перекрыть шум дождя, прокричав голосом, напоминающим урчание чревовещателя, французскую фразу:

– Halte la ou je tire![9]

Эти ребята оказались не робкого десятка. Им было все равно, выполню ли я свою угрозу открыть огонь. Они понеслись прямо на свет фонаря, и я понадеялся, что они стреляют достаточно метко и попадут в фонарь, прежде чем обнаружат, что я не стою за ним. Один из них все-таки выстрелил, и пуля срезала ветку. Но к тому времени я уже карабкался вверх по склону, как обезьяна. Лежавший рядом с бревном человек зашевелился, когда я чуть не споткнулся о него, и поднялся на колени. Но он все еще был слишком слаб, чтобы стать мне помехой.

Эвелин не уехала. Она сидела за рулем нашего двухместного автомобиля, его двигатель работал на холостых оборотах. Она была почти такой же грязной, как и ее коллега-разведчик. Я плюхнулся рядом с ней и захлопнул дверцу. Пока я с трудом переводил дыхание после погони, она проехала мимо красной машины, быстро переключила передачу, и мы с ревом рванули вперед.

Да, все было как в старые добрые времена, за исключением того, что я был сильно не в форме. Я попыталась заговорить между судорожными вдохами, но тут же схватился за левый бок.

– Почему ты не уехала, дорогая? Почему ты не…

– Почему не уехала? Мне это нравится! А кроме того, как бы ты меня догнал? Не мог же ты этого сделать на красном «вуазене». Не смеши меня.

– Почему бы и нет?

– Вообще говоря, у того черта, которого ты уложил, имелся пистолет. Поэтому я позаимствовала пушку и прострелила все шины. Ты же не хочешь, чтобы они погнались за нами, не так ли? А теперь они не могут этого сделать. Пистолет лежит на сиденье позади тебя

– Ты прострелила… Ой!

– Почему ты ойкнул? Я знаю, мы допустили ошибку, и, очевидно, ты вырубил агента полиции или кого-то в этом роде. Но мы не причинили ему никакого вреда, и нас никогда не смогут поймать. – Ее голос зазвучал громче, и в нем послышалась насмешка. – Кен, это было великолепно! То, как ты бежал через те кусты с криком «Vive le crime!» и… Знаешь, чтó они, вероятно, подумали? Они, скорей всего, решили, будто ты Фламан.

Что ж, это была забавная мысль. Я обернулся, чтобы посмотреть на Эвелин за рулем. Она промокла меньше меня, поскольку на ней все еще был дождевик, а в остальном выглядела не лучше. Грязной рукой она отвела мокрые волосы с глаз, блестевших от удовольствия, и покачала головой, как будто в голове ее звучала приятная мелодия. Но я должен был выложить ей проклятую правду.

– Послушай, – произнес я и приготовился к решительному объяснению. – Должен кое-что тебе сказать. Это гораздо серьезнее, чем ты думаешь. Речь идет о… ну… ты ведь знаешь, как выглядят наши служебные удостоверения? Так вот… э-э-э…

Признание уже готово было сорваться у меня с языка. Но пока я мямлил, Эвелин торжествующе указала на меня пальцем:

– Я знаю, чтó ты собираешься сказать, старина. Можешь поблагодарить меня за то, что я спасла твою задницу. Ты хочешь сказать, что во время драки с тем типом удостоверение выпало у тебя из кармана и ты решил, будто оно потерялось? Что ж, дорогой, этого не произошло. Оно валялось рядом со здоровяком. Я это разглядела, когда ты направил на него свой фонарь, и подобрала, как только ты ушел. Вот оно, – торжествующим тоном объявила Эвелин, доставая авторучку подлинного агента с серым прямоугольником, все еще намотанным на нее, – снова здесь.

Это был конец.

– Послушай, – обратился к ней я, когда ко мне вернулась способность связно говорить. – Это очень интересно… А он не видел, как ты подняла удостоверение, да? Он не знает, что ты его нашла? Он тогда еще не пришел в себя?

– Да, он как раз начал приходить в себя. Света фар машины, стоявшей на дороге, было достаточно, чтобы это разглядеть. Я боялась, что он схватит меня или увяжется за тобой. Поэтому я просто ударила его по голове рукояткой пистолета, и он снова отключился. Видишь ли, он потянулся ко мне…

Я ничего не сказал. Что тут скажешь? Уставившись на забрызганное ветровое стекло, я поводил ботинком по полу и услышал, как в нем хлюпает вода. Потом попытался представить себе положение дел. Начнем с того, что тот сегодняшний ажан вполне мог быть подлинным полицейским, по ошибке умыкнувшим мой паспорт. Но мой воспаленный разум повсюду видел Фламана. Это повлекло за собой целую вереницу чудовищных промахов, итог которых таков: я напал на сотрудника разведывательной службы его величества и нанес агенту побои. Эвелин стащила у него служебное удостоверение и, обнаружив, что бедолага приходит в себя, вырубила несчастного при помощи его же пистолета. Я осыпал оскорблениями французских жандармов. Шины французской полицейской машины изрешечены пулями, вследствие чего трое мужчин, вероятно до сих пор ошеломленные всем происшедшим, застряли в нескольких милях от какого бы то ни было населенного пункта под самым сильным в этом году ливнем.

Из этого вытекало два вывода. Первый: независимо от того, приняли меня наши преследователи за Фламана или нет (первое казалось мне вероятным), вскоре мы станем объектом одной из крупнейших полицейских охот со времен Ландрю[10]. Поэтому мы должны принять экстренные меры. Второй: я влип так основательно, что должен играть с теми картами, которые у меня на руках. Сейчас я не мог ничего объяснить Эвелин. Единственным выходом было присвоить чужое удостоверение и занять место пострадавшего от моих рук агента до завершения операции «Единорог».

Должен признаться, что за моим решением скрывалась и личная антипатия. Уж очень мне не понравились манеры и наружность угрюмого типа, который, верно, уже успел очухаться в овраге. Кроме того, сам вид удостоверения наводил на мысль, что его легко использовать самозванцу. В отличие от паспорта, там не было ни имени, ни фотографии или описания внешности. Даже при встрече, весьма маловероятной, с одним из восемнадцати руководителей отделов, обозначаемых буквами алфавита (эти буквы перед вашим собственным номером указывают, какому начальнику вы подчиняетесь), – даже при подобной встрече обман не был бы раскрыт. Разве что я столкнулся бы непосредственно с человеком, поручившим агенту дело, в которое я ввязался. Я даже почувствовал некоторое воодушевление, ощутив привкус былых времен. Если бы мы могли надрать задницы этим парням в красной машине…

– Им, конечно, придется пройтись пешком, – рассудила Эвелин. – Так что у нас в запасе достаточно времени. Тревогу они поднимут совсем не скоро. От того места, где произошла стычка, около двух километров до моста, по которому мы должны пересечь Луару. Наверное, мы уже почти на месте. Орлеан находится на противоположном берегу, примерно в четырех километрах вверх по реке. Они либо отправятся туда, после того как пересекут Луару, либо поедут следом за нами, до ближайшего телеграфа… Взгляни-ка на карту еще раз! Рядом с нашей гостиницей нет никакой деревни, верно? Ну, то есть оттуда нельзя ни позвонить, ни послать телеграмму. И если они заглянут в нашу гостиницу…

Я провел грязным пальцем по карте. Рядом с группой точек возле надписи «Буа-де-ла-Бель-Соваж» Эвелин нарисовала крест, обозначающий гостиницу. Похоже, она находилась в самой глухой части Орлеанской долины, на значительном удалении от какой бы то ни было деревни.

– Маловероятно, что в нашей гостинице будет телефон, – сказал я. – Но Боже милостивый! Вполне вероятно, они заглянут туда, чтобы это выяснить. Если только мы не сможем подкупить кого-нибудь, чтобы он сказал, будто нас там нет…

Затем мой жалкий умишко столкнулся с непреодолимым препятствием, и я выругался. Запахло жареным. В ту гостиницу направлялись не только мы, но и настоящий агент разведки. Ему, как и Эвелин, было приказано прибыть именно туда. Мы неизбежно должны были там встретиться, и при нашей встрече полетели бы искры. Мы ничего не могли с этим поделать. И даже если бы я попытался перехитрить настоящего агента и поклясться, будто он самозванец, на его стороне оказалась бы полиция, готовая подтвердить каждое его слово. К тому же нам еще требовалось добраться до места рандеву…

– Кен! – Я очнулся от крика Эвелин и ощущения, что нас опасно заносит. Ее руки дрожали, и она смотрела прямо перед собой. – Ты должен сесть за руль. Мне не удержаться на дороге. Мы того и гляди свалимся в воду, или случится что-то еще в этом роде…

На извилистом спуске с холма не было места, чтобы остановиться, выйти из машины и поменяться местами.

– Не пытайся переключать скорость, – посоветовал я. – Убери ногу с тормоза и дай машине катиться, пока мы не доберемся до конца спуска. Тогда ты сможешь остановиться…

– Ладно… А ты ничего не слышишь?

– Похоже на шум воды, и довольно быстрой. Ты говорила, мы где-то рядом с рекой.

– Нет-нет! Шум позади нас. Рев мотора. Ты разве не слышишь? Что, если их подобрала попутка?

Я открыл дверцу, чтобы выглянуть наружу. На мгновение хлестнувший в лицо дождь ослепил меня, но в любом случае разглядывать было почти нечего. Мы спускались через то, что показалось мне низкими холмистыми лугами, к реке, потому что впереди слышался ее угрюмый рокот. На некотором расстоянии справа, где местность казалась более ровной, мне почудился блеск огней среди деревьев. Это было какое-то большое здание, хотя, как ни странно, огни вроде бы отражались в воде. Помнится, Эвелин упоминала зáмок… Ну конечно же… На острове, в заводи. Мы, должно быть, уже почти у моста. Я высунул голову, чтобы посмотреть влево из-за нашего капота. На противоположном берегу реки угадывалось очень слабое и далекое мерцание. Это был Орлеан. И мы ехали прямо вниз, к мосту, местонахождения которого точно не знали.

Но теперь я расслышал звук мотора. Только не автомобильного. Звук этот бился и пульсировал над нашими головами, такой неожиданно громкий и близкий, что я невольно пригнулся. Потом двигатель чихнул, с шипением смолк, затем звук снова набрал силу, а после стих…

Никакой автомобиль не мог двигаться в двухстах футах над нами. Это был пассажирский самолет, и у него явно возникли проблемы. Сначала я смог различить красный сигнальный огонь на левом крыле; затем самолет исчез, превратившись в черную тень.

Эвелин заговорила со мной совершенно спокойно.

– Подожди, – сказала она. – Я надеюсь, мы сможем остановиться, не перевернувшись. Впереди моста нет.

Так оно и было. Мы остановились практически в воде, потому что река вышла из берегов. Широкая грязная дорога заканчивалась просветом в белой изгороди из штакетника, за которой отблескивала оловом Луара, превратившаяся в стремительно несущийся поток. Но нам не пришлось принять холодную ванну, потому что вода остановила нас. Машина, словно торпеда, подняла две волны, которые обрушились на нас как раз перед тем, как колеса погрузились в грязь и замерли на ушедшем под воду берегу. Наши фары были направлены прямо на брешь в изгороди. Теперь стало понятно, почему инструкции предписывали Эвелин ехать по главной дороге, а не этим коротким путем. Здесь никогда не было никакого моста. Мы могли видеть стальные тросы парома, но самого его на этой стороне не было. На большой доске было написано, что паром не работает после девятнадцати часов.

Мы оказались в ловушке. Река шириной в добрых двести ярдов была единственным путем, по которому мы могли перебраться на другую сторону. Не было никакой другой дороги, кроме как назад, туда, где нас ждали преследователи. Хуже того, наш карбюратор, похоже, залило водой, так что понадобилась бы другая машина и трос, чтобы вытащить нас из прибрежного ила. Мы увязли. Парни из красного авто загнали нас в тупик.

Эвелин начала смеяться.

– Ума не приложу, что нам делать, – заявила она с истеричной ноткой в голосе. – Ты умеешь плавать?

– Да. Но взгляни на течение.

– Ну а я не умею. Не сделаю ни одного гребка. В любом случае я не полезла бы в воду, даже если бы могла. Такие геройские поступки не по мне. Нет, давай посмотрим правде в глаза. Мы не способны сейчас явиться на встречу в гостинице. Мы даже не можем повернуть назад и доехать до нее. И единственное, чего я сейчас хочу, так это принять горячую ванну и переодеться.

– Послушай-ка, дорогая. Мы не сдадимся. Еще не все потеряно. Вон там, ниже по дороге, стоит зáмок. Таким образом, если они все-таки выйдут на наш след…

– Конечно, – согласилась Эвелин. – А вот и они. Легки на помине…

Я пинком распахнул дверь и шагнул в воду, которая поднялась уже выше нашей подножки. Сначала у меня появилась надежда, что шум, который мы услышали, опять исходит от летящего самолета, но, увы, позади нас по дороге мчалась машина. Ее фары показались из-за поворота на вершине склона, и она понеслась вниз со скоростью, примерно в два раза превосходящей ту, с которой совсем недавно ехали мы. Я с трудом сглотнул.

– Что будем делать? – невозмутимо спросила Эвелин. – У нас, конечно, есть оружие. Но черт возьми, я не вижу, как убийство пары полицейских поможет нашему делу. Хотя подожди! Я придумала. – Она выскользнула из машины и встала рядом со мной. – Возможно, они не знают, что никакого моста нет. Они просто увидят нас здесь. Если мы встанем и помашем им, они могут промчаться мимо нас в реку или, по крайней мере, застрянут в грязи, как и мы, и тогда наши шансы снова уравняются.

Лично я не видел особой разницы между расстрелом полицейских и их утоплением. Но времени выяснять эти нюансы не было. Я высунулся из машины и закричал – наши враги неслись вперед.

Мои старания возымели эффект, но не тот, которого мы ожидали. Водитель машины, должно быть, истолковал их как предупреждение, ибо он вовремя увидел подстерегавшую его опасность. Не знаю точно, что произошло, потому что фары меня ослепили. Раздались скрежет, хлопок, свет фар завертелся и скользнул мимо, и нас окатила поднятая автомобилем волна. Машина увязла в грязи, когда была всего в нескольких футах от края воды. Но я успел разглядеть, что это такси марки «ситроен» и что в нем сидят двое мужчин, нисколько не похожих на наших преследователей. Такси остановилось почти бок о бок с нами, проехав лишь немного вперед. На заднем сиденье кто-то потрясал кулаками. Затем со стуком опустилось боковое стекло.

– Что, черт возьми, вы творите? – проревел знакомый голос по-английски. – Вы попытались убить меня, вот что вы сделали! И это чертова благодарность за все, что я…

Он поперхнулся и погрозил из окна тяжелым кулаком. Моргая поверх спущенных на нос очков, в допотопном цилиндре, съехавшем набок, на нас смотрел разъяренный сэр Генри Мерривейл.

Глава четвертая

Нежданное явление старого друга

Г. М. избежал утопления буквально чудом, а потому мы с Эвелин должны были испытывать некоторые угрызения совести. Но это было не самое главное. Моим основным чувством стало облегчение. Конечно, мы каким-то непостижимым образом наткнулись на единственного человека, способного меня разоблачить. И все же с моей души свалился камень. Меня ждала выволочка, от которой чертям станет жарко, но, честно говоря, самые ужасные угрозы Г. М., изрыгаемые во время его знаменитых приступов ярости, когда казалось, с ним вот-вот приключится удар, всегда заканчивались глухим ворчанием и клятвой, что тебе, разрази его гром, не поздоровится, если подобное случится еще раз.

Тем временем он высунулся из окна и свирепо глянул в нашу сторону.

– Кто это там? – взревел он. – Эвелин Чейн, не так ли? Значит, всю дорогу из Парижа я следовал за тем человеком, который мне нужен? Говори громче, будь ты проклята!

Мы притихли и замерли, высунувшись из окон нашей машины.

– Привет, Г. М., – пискнула Эвелин.

– Здорово, Майкрофт, – ернически подхватил я.

Насторожившись, он склонил голову набок:

– Кто еще там? Эй? Кто? А ну громче! Кто это сказал? Кен Блейк? Боже милостивый, ты-то что здесь делаешь?

– Особые обстоятельства, Г. М., – ответил я. – Занимаю чужое место. Но что здесь делаете вы?

В этот момент меня прервал хриплый страдальческий голос, похоже принадлежавший таксисту.

– Черт бы побрал твое распрекрасное такси! – взревел Г. М. – Разве у меня и без того не хватает неприятностей, чтобы выслушивать всякую чушь? Спокойно! Эй, ты! А теперь послушай меня, Марсель. Если такси нанесен ущерб, я его у тебя покупаю. Соображаешь? Покупать, деньги… Ашетер, л’арджент… Я куплю эту чертову тачку. Дошло?

– Ah, ça![11] – удовлетворенно выдохнул Марсель.

Он был философом. Вольготно откинувшись на спинку сиденья, таксист закурил сигарету.

Эвелин, пользуясь паузой, обратилась к шефу:

– Теперь, когда вы здесь, я думаю, все будет хорошо. Но не могли бы вы, пожалуйста, растолковать нам, что происходит, чего от нас ждут и к чему все это? Мы попали в самую ужасную переделку и действуем вслепую. В любом случае чем мы должны заняться?

Г. М. уцепился за дверцу и с кислым видом уставился на грязь.

– Ну да… – кивнул он. – Хотел бы я сам это знать. Вот одна из причин, по которой я последовал за тобой.

– Хотели бы знать? – переспросил я. – Но, боже милостивый, неужели сам начальник отдела этого не знает?

В ответ он разразился туманными замечаниями о вопиющей неблагодарности тех, кто не прислушивается к его советам, а затем продолжил:

– Видите ли, какое дело… Единственное, что я могу вам сказать… Единственное, что открыли мне эти свиньи из Министерства внутренних дел… Но я еще поставлю их на место, вот увидите! Я это сделаю! Так вот, ваша миссия провалена. Полностью. Что бы вы ни собирались делать, можете об этом забыть. И если бы ты, моя девочка, – обратился он к Эвелин, – задержалась сегодня вечером в своем отеле на пять минут дольше, то получила бы телеграмму, предписывающую отменить поездку. Началась неразбериха. Та самая неразбериха, какую вечно устраивают министерские, когда забирают дело из моих рук. И вот я здесь, чтобы все исправить. Только для того и приехал в Париж. Я отправился в твой отель, надеясь найти тебя там, но мне сказали, что ты ушла всего минуту назад. Итак… Послушай-ка меня. Этого кузнечика, который был автомобилем, заливает вода. Ступайте сюда, и я расскажу все, что знаю. А потом мы подумаем, как поджарить этих головотяпов из министерства на их собственном жиру… Кстати, у меня тут с собой есть немного виски, – искушающим тоном добавил он.

Мы достаточно продрогли, чтобы это оценить, хотя и не ужинали. Я вытащил Эвелин из машины и, шлепая по воде, направился к такси. Марсель попытался завести мотор в тщетной надежде вызволить увязшее средство передвижения, но двигатель даже не кашлянул. Г. М. расположился в углу, громоздкий высокий цилиндр был сдвинут набок, чтобы не упирался в потолок, просторное пальто распахнулось, демонстрируя отсутствие галстука, по обыкновению забытого. От уголков широкого носа спускались две глубокие складки, он моргал поверх очков, в одной руке держа термос, а в другой – бутылку виски. Само его присутствие вселяло в нас уверенность в собственных силах. Но как же далека от нас была теперь добрая старая Англия, с ее глубоко укорененным здравым смыслом… Потягивая виски, мы трое беседовали о загадочном единороге в намертво увязшем такси у грозно набухавшей водою реки в забытой богом французской глуши, и тем не менее Г. М. чувствовал себя так же вольготно и уютно, как в родных пределах, как если бы он сидел, закинув ноги на письменный стол в Уайтхолле. Наконец он пошире открыл лениво прищуренные глаза, чтобы хорошенько разглядеть нас:

– Н-да, ну и дела… Послушайте, как вас сюда занесло, а? Вы угодили в аварию? Или что?

– Ну, в некотором смысле…

– А ты-то как встрял в это дело, Кен, хотел бы я знать? – прорычал он, поводя в мою сторону рукой, державшей бутылку. – Или министерство перевербовало тебя за моей спиной… О греческие боги, что я с ними сделаю! – выдохнул Г. М. со зловещим шипением, грозя тяжелым кулачищем и медленно разжимая пальцы. – Черт возьми, они пожалеют, что не посоветовались со стариком. Я оскорблен. Мне больно, и я не стану этого скрывать. И как только они посмели, сообщить мне такое, поставить перед фактом! Изволили, видите ли, проинформировать, что выбрали для своей работенки сидящую здесь передо мной мисс Чейн и Харви Драммонда.

– А что он собой представляет, этот Драммонд?

– Официально – владелец конюшни, которому принадлежит уйма скаковых лошадей. Ну, ты понимаешь. В прошлом году он выиграл «Оукс», а годом ранее – «Сент-Леджер»[12]. Ха! Я бы не поставил ни на одну из его кляч. Он у меня в печенках сидит. Вот именно! Кроме того, в Кембридже он недурно боксировал и теперь хвастается, будто способен нокаутировать любого в своем весе менее чем за три раунда. Неприятный тип, Кен. Он…

– Я имею в виду, как он выглядит?

Г. М. фыркнул:

– Крепкий такой парень. Массивные челюсти. Каштановые усы щеточкой. Лицо красноватое.

Мы с Эвелин переглянулись, и я прочел в ее глазах испуг и понимание. Этот самый парень, как видно, пеной исходил от бешенства где-то позади нас. Я быстро повернулся к Г. М.:

– Кстати, вы ничего не заметили по дороге сюда? Может, кого-нибудь повстречали?

– Как же, было еще одно приключение! – воскликнул Г. М., явно готовый к новым жалобам. – Я только что вспомнил. Что это вообще за чертова страна, я вас спрашиваю? Парень пытался меня задержать. Не больше чем в двух милях отсюда. Ба! Они шли по лесу, словно прогуливаясь, эдакие милые и безобидные путники, но я все равно смог разглядеть их машину. Старый трюк, Кен! Было слишком темно, чтобы различить их физиономии, иначе, гореть мне в аду, я бы запомнил. Пытались играть со мной в эти игры! Мы не остановились, и один из них попробовал запрыгнуть на подножку нашего такси.

– И что вы сделали?

Г. М. моргнул, и на его до сих пор кислом лице проступило нескрываемое удовольствие.

– Я-то? О, я просто высунулся в окно и двинул ему в зубы. Не скажу, чтобы слегка, сынок. Ехали мы быстро, а он ковылял через дорогу, шатаясь, словно его только что вытолкали взашей из паба. На самом деле я бы не удивился, если бы он перелетел через обочину… А какой шум подняли его спутники! Таких воплей слышать мне еще не доводилось. Но мы не стали останавливаться, чтобы выяснять, в чем там было дело. Э-э-э… Это был хороший удар.

– Un coup extraordinaire[13], – дружелюбно согласился Марсель и показал, как сжатый кулак вылетает в открытое окно. – Comme ça, monsieur![14]

– Теперь мы все повязаны, – вздохнул я. – Сегодня вечером он получает по голове второй раз, и его терпение, должно быть, уже истощилось. Прежде чем мы продолжим, Г. М., я хочу покаяться вам в моих прегрешениях. Все равно они теперь не имеют значения, раз вы говорите, что задание отменено.

Г. М. задвинул шторку, отделившую салон от обиженного Марселя, и я, не вдаваясь в подробности, покаялся в своих грехах. Дождь, который начал было стихать, усилился и выбивал барабанную дробь по крыше. Снова грохнул гром и сверкнула молния. Я ожидал от Г. М. вспышки гнева, однако он молчал, вращая большими пальцами и не сводя с меня рыбьих глаз. Эвелин не возмущалась, – напротив, она почти ликовала.

– Но почему? – спросила она. – Кен, с какой стати ты вообще…

– Ты знаешь, – ответил я со значением и увидел, что дела мои обстоят великолепно.

Когда я дошел до истории о красной машине, Г. М. наконец взорвался:

– О боже! Ты хочешь сказать, что это был Драммонд… Ну и ну… И я тоже приложил руку… Нет, я не завидую тебе, сынок, – вздохнул Г. М. – Если ты хотел нажить себе врага, то выбрал одного из худших в Англии. Когда он тебя настигнет, Кен, то непременно убьет. Он очень опасен.

Я и сам с тревогой это понимал.

– Все равно нам придется вернуться туда и забрать их…

– Как? – изумился Г. М. – Чего еще ты хочешь? У тебя было мало приключений? Собираешься снова столкнуть его в овраг? Ну нет! Сдается мне, мы, все трое, теперь вне закона, причем в разных смыслах. Кроме того, как, скажи на милость, это проделать? Наши машины мертвы, как и его «вуазен». Нам придется здесь заночевать, если мы не пойдем пешком. – Он обвел нас изучающим взглядом, и вскоре сквозь кислую мину на его лице пробилась тень усмешки. – Знаешь, если бы такой трюк ты провернул со мной, гнусно выдав себя за агента секретной службы, я бы… Но ты ничего такого не сделал. Ты только оставил в дураках этих тупиц из министерства, что я и сам охотно проделал бы. Как я уже сказал, мы все теперь вне закона. – Он фыркнул. – Позволь объяснить. Знаете, за каким чертом я примчался во Францию?

– За каким?

– Чтобы сцапать Фламана, – мрачно сообщил Г. М.

– Фламана? Но почему? Это ведь не ваш клиент, не так ли?

– О нет, мой, сынок. Потому что эти тупицы из Министерства внутренних дел утверждают, будто я не смогу с ним справиться. Они решили, что этот клоун слишком умен для старика.

Я присвистнул. Г. М. умолк, вращая большими пальцами. После паузы он хмыкнул.

– Вот как обстоят дела. В прошлую среду старина Ску… ну, не будем называть имен… Некий министерский чин позвонил мне и сказал: «Мерривейл, мне поручено передать вам несколько распоряжений». – «Ничего себе, – возмутился я. – И с каких это пор вы отдаете мне приказы?» – «Давайте не будем препираться, – говорит он. – Так случилось, что полиция подчинена нашему ведомству, а это работа по части полиции. Мы лишь хотим одолжить двух ваших агентов». – «И что? – отвечаю я. – Почему бы вам не обратиться в Скотленд-Ярд? У них есть специальное подразделение для такого рода работы». И тут этот парень нагло так заявляет: «При всем моем уважении к вам, Мерривейл, есть две причины. Во-первых, это дипломатическая миссия. И какими бы ни были ваши таланты, они не лежат в сфере дипломатии. Французы их не оценят. Но Скотленд-Ярд может настоять на консультации с вами. Во-вторых, мы предпочли бы, чтобы полицейской стороной этого дела занялся кто-то другой, а не вы. А в помощь людям, которые будут этим заниматься, мы хотели бы одолжить у вас мисс Чейн и мистера Драммонда».

Здесь Г. М., который на протяжении всей своей речи периодически что-то насвистывал себе под нос, остановился и злобно нахмурился.

– Ха! Знаете, дети мои, я не успел даже как следует разозлиться. Я говорю: «Значит, так теперь? Что это за миссия и кто ею руководит?» Он отвечает: «Извините, но это пока не подлежит разглашению»… Ну, не такой я человек, чтобы попусту тратить время, не получая взамен и крупицы информации. Я чертовски упрям и не настолько глуп, как старина Скуиффи, чтобы не сложить два и два. Поэтому я покрепче сжимаю трубку и говорю: «Нет? Ну, тогда, может, я вам расскажу? Джорджа Рамсдена отправили на задание, с которого он только что вернулся. Рамсден всегда категорически отказывается путешествовать под охраной. А потому вы хотите незаметно приставить к нему двух человек, чтобы они за ним присматривали. Во-первых, вам нужна смазливая девчонка, поскольку старина Рамсден – ужасный волокита, а во-вторых, вам нужен самый крепкий орешек на двух ногах, который к тому же джентльмен, в вашем понимании, – на случай, если возникнут неприятности. Но, – продолжал я, – Рамсден уже на обратном пути. Почему этим двоим не поручили сопровождать его во время всего путешествия? Зачем отправлять их во Францию? Для чего они понадобились во Франции? И это мне ясно. Да потому, что опасность исходит из Франции. Потому, что, возможно, французское правительство думает, будто Фламан интересуется Рамсденом; и если два ведомства, ваше и французское, смогут сообща защитить Рамсдена и отдать Фламана в руки Гаске, обе стороны стяжают лавры. Разве не так?»

– Понятно, – вставила Эвелин.

Г. М. хмыкнул.

– После этого он и выдал – в той же наглой манере: «Возможно, вы правы, Мерривейл, хотя, конечно, не стоит ожидать, что ваше мнение представляет для нас интерес. Не могли бы вы тотчас приказать этим двоим связаться с полковником Тейлором?» И повесил трубку. Дикость? Гори все огнем, я был так взбешен, что даже говорить не мог. Тогда…

– Но как же единорог и миссия в гостинице «Слепец»? – спросила Эвелин. – Вы что-нибудь знаете об этом?

– Ровным счетом ничего. Но, – буркнул Г. М., – могу высказать чертовски хорошую догадку. Я пораскинул мозгами, посидел и поразмышлял пару дней, и чем больше я думал, тем больше злился. Все выплеснулось наружу сегодня в полдень. Мне позвонил тот же тип. Видите ли, они точат на меня зуб еще с октября прошлого года, когда я обошел их в деле Красной Вдовы, и Скуиффи нравится меня злить. Он говорит: «Послушайте, Мерривейл! Было решено в конце концов, что нам не понадобятся ваши агенты. К сожалению, они, похоже, уже приступили к работе. Мы не знаем, где Драммонд, но мисс Чейн находится в отеле „Мёрис“ в Париже. Вы не могли бы связаться с ними и сказать, что задание отменено?» Каково, а? Так вот, я принял решение спонтанно. «Нет, ничего им сообщать не стану, – говорю я. – Но сегодня днем я вылетаю в Париж, и сорока восьми часов не пройдет, как я преподнесу вам Фламана на блюдечке. Как вам это понравится, а?» Я был так зол, что осторожность, похвальная для пожилого человека, оставила меня. Но знали бы вы, какое удовольствие я получил, услышав визг и верещание Скуиффи: «Вас предупреждали, чтобы вы не вмешивались! У вас нет никаких полномочий, и вы их не получите». – «Скуиффи, – говорю я, – вы можете оставить при себе ваши чертовы полномочия». И повесил трубку, пока он еще что-то блеял.

Старик был готов к войне, и мы с Эвелин оба это видели.

– Они пытались остановить вас? – спросила моя напарница.

– Конечно. Но я все равно успел на дневной рейс. О, меня могут попросить уйти в отставку или проделать что-то в этом роде, если сумеют потянуть за нужные ниточки, – продолжил Г. М. с ликующей ухмылкой, – но я уже здесь. Так что весь полет я размышлял и прикидывал. Я знал, что не получу никакой помощи от французской полиции. Но у меня имелись задумки. В первую очередь я решил связаться с тобой, девочка, и узнать, какие ты получила инструкции. Вот почему я погнался за тобой вместе с Марселем. Я напал на твой след, когда в отеле мне сказали, что ты едешь в Орлеан. В Шартре я снова почти нагнал вас у бара, где вы спрашивали, как срезать путь. И вот теперь, когда у меня болит и ноет каждая клеточка, когда я чуть жив от старческих немощей, что же я обнаруживаю? У вас нет и не было никаких инструкций, которые могли бы мне помочь. Никакой зацепки! Что дальше? Понятия не имею! Гори все огнем! – запричитал Г. М., скривив рот и шмыгнув носом. – Что, черт возьми, нам теперь делать? А вдруг я заблуждался? Конечно, если моя первоначальная версия была неверна…

Я задумался.

– Мы можем заключить оборонительный союз трех объявленных вне закона, – предложил я. – Но, похоже, мы основательно увязли на старте. По крайней мере, в том, что касается преследования Фламана. Известно ли вам, например, что Рамсден должен был прилететь в Париж вечерним самолетом из Марселя? И что Фламан намеревался быть на борту?

Г. М. осмотрел свои руки. Ему пришлось сделать каменное лицо, чтобы скрыть тот факт, что он проиграл первый раунд. Старик даже не зарычал.

– Нет, я этого не знал, – ответил он. – Ты думаешь, я помчался бы в такую глухомань, если бы знал, что чертов самолет долетит до Парижа вскоре после того, как я оттуда уеду?

Эвелин задумалась, подперев подбородок рукой:

– Итак, если только вылет не был задержан из-за грозы, самолет, должно быть, уже некоторое время как сел в Париже. И вот мы здесь, застряли в грязи вдали от поля боя, где… Но что это? – Она почти выкрикнула эти слова.

Настороживший ее звук, теперь более низкий, производил самолетный двигатель, работавший на полную мощность. Г. М. продолжал смотреть прямо перед собой – как ей показалось, невероятно долго. Затем, пробормотав что-то себе под нос, он выключил свет в салоне такси и приник к окну.

Сначала мы ничего не могли разглядеть. Шум внезапно прекратился – двигатель заглох. Затем в нескольких сотнях футов над плоскими лугами справа – и всего в нескольких сотнях ярдов от нас, за тополями, окаймлявшими дорогу, – два луча света косо упали на землю с обеих сторон из кабины авиалайнера. Загорелись посадочные огни, и самолет, описывая круги, стал снижаться, собираясь приземлиться в поле.

– Знаете, – произнес Г. М. каким-то отстраненным голосом, – я подумал, что Фламан, возможно, позаботится о том, чтобы самолет никогда не долетел до Парижа.

– Вы имеете в виду… – пробормотала Эвелин.

– Ну да. Я буду очень удивлен, если это не рейс, следующий из Марселя в Париж. Вероятно, он задержался из-за грозы или каких-нибудь мошеннических уловок – выбирайте сами, что вам больше нравится. С Джорджем Рамсденом на борту. С Гаске на борту… И Фламаном. – Мы услышали, как Г. М. щелкнул пальцами в темноте. – Карты легли сами собой. Гори все огнем… Мне следовало бы выйти из такси и поклониться Небесам! Я собираюсь еще сыграть в покер, сынок. И с Гаске, и с Фламаном. Никогда ведь не знаешь, кто есть кто. Я надеюсь, этот самолет не разобьется… Это все, на что я уповаю.

И самолет не разбился. Мы видели, как посадочные огни заскользили по полю, после чего замигали позади тополей и наконец замерли. Наступила пауза. Затем иллюминаторы загорелись желтым светом.

– Он сделал это, – произнес Г. М. с глумливой усмешкой. – Ну и что с того? Не присоединиться ли нам к честнóй компании? Мне вдруг захотелось посмотреть, кто летел этим рейсом.

– Послушайте, Мерривейл, – возразил я, – вы, конечно, не думаете, что перед нами тот самый, нужный нам самолет? Это сомнительно. И как мог Фламан подстроить отказ двигателей в воздухе и посадить его?

Г. М. моргнул.

– Что ж, может, и вправду тебе лучше взять с собой пистолет, который вы стащили, – буркнул он. – Просто на случай еще каких-нибудь неприятностей, которые ты так любишь. Но я их не жду. Фламан так курицу не ощипывает. Вовсе нет. Скорее похоже на то, что действительно возникла какая-то неисправность в двигателе. Давайте-ка подберемся поближе. Вы оба следуйте за мной! Для благого дела не грех и слегка промокнуть. Нет-нет, Марсель! Ты restez là and buvez le whisky, mon gars. Quand nous reviendrons, vous serez dans les pommes ou tout de fait noir. Ne me pas poser un lapin, mon gars![15]

Марсель поблагодарил и сказал, что для этого слишком хорошо воспитан. Нетрудно понять, почему французский Г. М. не вызвал бы восторга в дипломатических кругах. Говорил он бегло, но изъяснялся в основном на парижском уличном арго. Старик неуклюже спустился с подножки такси в воду. На предложение надеть цилиндр он возразил, что это подарок королевы Виктории, нельзя допустить, чтобы заслуженный головной убор отсырел. Поэтому Г. М. накрыл цилиндр полой пальто, а голову – носовым платком и зашагал вразвалку, являя собой самый любопытный образец британской респектабельности, который можно увидеть на французском проселке. Он пребывал в отличном настроении. У меня хватило предусмотрительности одолжить фонарик у Марселя, и, если бы не грязь, идти было бы сравнительно легко. Мы пробрались сквозь ряд тополей и пересекли почти ровное поле, границы которого терялись в тумане. Слева от нас, вдоль берега реки, тянулась буковая роща. За ней виднелись огни.

Но наше внимание было приковано к потерпевшему аварию самолету. Его дверь была открыта. Казалось, что группа людей, собравшихся возле него, охвачена ожесточенным спором. Один из спорящих как будто указывал куда-то пальцем. Пока мы наблюдали, четверо отделились от группы и двинулись в сторону. Как мы смогли разобрать, когда они проходили мимо иллюминаторов, это были трое мужчин и женщина. Остальные – трое пассажиров-мужчин – продолжали пререкаться у выхода из самолета. Кроме них, мы увидели пару людей в униформе авиакомпании и стюарда в белой куртке. Перекрикивая шум дождя, Г. М. произнес:

– Приветствую вас! Это, – проревел он по-французски, – самолет, следующий из Марселя в Париж?

Окрик его произвел ошеломляющий эффект. Никогда еще мне не доводилось наблюдать такого всепоглощающего ужаса. Все резко обернулись, голоса смолкли, словно кто-то невидимый захлопнул крышку. Пассажиры превратились в скрюченные силуэты. Один из мужчин в форме стоял боком к свету, падавшему из двери, и я увидел, как его рука метнулась к карману.

– Да! – прорычал он в ответ, но голос его, казалось, дрогнул. – Кто вы?

– Друзья, друзья! Англичане. Путешественники. Попали в аварию.

Последовала еще одна пауза, заполненная шумом дождевых потоков.

Затем один из группы слева от нас, коренастый коротышка с вытянутой шеей, сделал несколько шагов вперед.

– Англичане, да? – спросил он по-английски. – Тогда кто вы, черт возьми, такие? Не пытайтесь играть в игры. Мы вооружены.

Г. М. хохотнул.

– Хо-хо! – произнес он. – Я узнаю этот голос. Привет, Рамсден! Не заводись так сильно. Это, знаешь ли, не Фламан, это Мерривейл. Слышишь? Генри Мерривейл. И со мной пара друзей.

– Ей-богу, так оно и есть! – воскликнул сэр Джордж Рамсден, как будто слегка оторопев. – Спокойно. Я знаю этого человека. С ним все в порядке.

– Вы уверены, что знаете его? – спросил высокий мужчина в непромокаемом плаще, стоявший возле двери самолета. В его голосе слышалась добродушная насмешка. – Знаете, Фламан печально известен своей способностью к преображениям. Но если Фламан не хочет раскрываться, думаю, самое время сделать это Гаске. В любом случае мы должны знать нашего защитника. Кто бы ни был этот Гаске, неужели он не заговорит?

– Не городите чепухи, сынок, – прорычал с американским акцентом голос из-за спины Рамсдена. – Кто-то подшутил над вами.

Пока Г. М. поднимался наверх, чтобы пожать руку Рамсдену, которого мы с Эвелин тоже поприветствовали, я попытался рассмотреть семерых пассажиров, но было слишком темно, чтобы разобрать их лица. У меня сложилось впечатление, что все они, за одним исключением, были либо англичанами, либо американцами. Исключение составлял джентльмен среднего роста, довольно-таки рыхлый, с чопорной осанкой официального лица, похоже, француз. Он все еще медлил в дверях самолета, словно раздумывал, не запачкает ли своих сияющих ботинок, спрыгнув вниз. Тем временем Рамсден, который, по обыкновению, сопровождал свой рассказ отрывистыми, быстрыми и шумными, как движения парового поршня, жестами втягивал носом воздух, будто бы вынюхивал опасность, озирался по сторонам и объяснял своим высоким блеющими голосом:

– …Приземлились в несусветной глуши. Тут на много миль вокруг ничего. Чертова незадача, терпения моего нет. И хотя я ни во что не ставлю, – он щелкнул пальцами, – этого мошенника Эдгара Уоллеса[16] с его надуманными ужасами, мне как-то не по себе. Мы не можем оставаться в самолете. Там даже курить нельзя. Посмотрите-ка туда: кажется, там видны огни? – Он указал налево. – Пилот говорит, там стоит зáмок какой-то важной персоны и хозяин, вероятно, нас приютит, пока мы не сможем лететь дальше. – Проговорив это, он обратился к пилоту на превосходном французском: – Не скажете ли вы, что не так с самолетом и скоро ли удастся продолжить полет?

Человек в форме пожал плечами:

– Увы! Мсье должен понять, что это зависит от обстоятельств. Неисправность двигателя можно устранить, да и шасси мы вряд ли повредили. На самом деле нам пришлось сесть из-за тумана и облачности. – Он указал пальцем вверх. – Вот это! К сожалению, самолет оборудован приборами старого образца и не приспособлен для полетов вслепую. Придется подождать, пока туман не рассеется, и тогда… что ж, мы постараемся исправить эту маленькую неприятность.

Высокий англичанин у двери самолета, пытавшийся закурить сигарету, резко поднял голову и коротко сказал Рамсдену:

– Отправляйтесь в замок, сэр. Мы последуем за ними, если хозяева проявят гостеприимство.

– Дельный совет, – произнес рядом по-английски другой голос, и чопорный француз, оставшийся стоять в самолете, кивнул.

Мы поплелись прочь вместе с остальными четырьмя, позади была слышна какая-то перебранка. Единственная женщина среди пассажиров, которая держала под руку мужчину в щегольской дорожной кепке, с любопытством разглядывала Эвелин. Поскольку предполагалось, что мы попали в аварию, Рамсден, обращаясь к Эвелин, издавал кудахтающие звуки и был очень галантен, хотя и не мог ее разглядеть. Благодаря его жизнерадостному настрою это место не казалось таким уж мрачным. Я думаю, мы все почувствовали себя лучше к тому времени, когда увидели замок. Только последний член группы, дородный мужчина, которого Рамсден называл Хейвордом, то и дело спотыкался, каждый раз чертыхаясь при этом.

Когда буковая роща расступилась, сменившись зарослями ив, из темноты показался замок Шато-де-л’Иль, который словно не стоял на острове, а вырастал прямо из воды. В этом месте Луара делала широкий изгиб, так что от каждого из берегов замок отделяли добрые шесть десятков ярдов. Посыпанная гравием подъездная дорожка для экипажей, начала которой мы не могли видеть, заканчивалась высокой каменной дамбой, ведущей через пропасть. Разлившаяся река вскипала белой пеной и ревела вокруг острова. На самом деле замок был невелик, но конические пики его башен казались гигантскими под дождем, а глубокие амбразуры окон приглушали свет на нижнем этаже. Мы с трудом перешли дамбу, где при одном взгляде вниз кружилась голова. Приплывшее бревно билось о нее, листья разлетались в разные стороны, и ветер с воем обрушивался на нас.

– Надеюсь, нам откроют, – задыхаясь, произнес Рамсден. – Пилот говорит, владелец замка… имени не припомню… человек странный. Отшельник. Редко кого видит…

В этот момент мы оказались под укрытием стен, по которым вились виноградные лозы. Невысокая лестница вела к большой двери, и как только мы ступили на нее, в темноте появилась арка света и дверь открылась.

– Пожалуйста, входите, господа, – нараспев произнес вежливый голос. – Граф д’Андрие ожидает вас.

Глава пятая

Хозяин странного замка

Большая дверь с глухим стуком захлопнулась от порыва ветра, что заставило меня пошатнуться. И когда я восстановил равновесие, возникло чувство, словно я проснулся в уютной комнате после дурного сна. Мы находились в высоком каменном холле с крестовым готическим сводом, опирающимся на ряды каменных колонн по бокам, столь аскетически голом, что он походил на неф небольшого собора.

Камень почернел и не слишком хорошо сохранился от сырости. Но посередине была постелена чистая красная ковровая дорожка, устремляющаяся к подножию большой лестницы. На каждом столбе имелись железные кронштейны для электрических ламп.

– Он ожидает нас? – подал голос ошарашенный Рамсден. – Ну да, понимаю. Хотите сказать, он видел садящийся самолет?

– Нет, мсье, – вежливо парировал впустивший нас крупный мужчина, обладатель пышных усов и лоснящейся от бриллиантина шевелюры. На нем был несколько потертый вечерний костюм, и весь вид его излучал выдержку и самообладание. – Я имею в виду, что хозяин ожидает вас со вчерашнего дня.

– Боже милостивый! – воскликнул субъект в дорожной кепке и уставился на женщину, которая все еще цеплялась за его руку. – Ты же не думаешь?..

– Что говорил этот тип? – встрял в беседу корпулентный Хейворд. – Я разобрал только пару слов. Что-то насчет того, что нас ждут.

– Так оно и есть, – вмешался новый голос по-английски. – Может быть, вы позволите мне объяснить?

Я не видел, как вниз спустился хозяин, тем не менее он шел по красной ковровой дорожке между косыми полосами теней, отбрасываемых колоннами. Шагал медленно, не спуская с нас вежливого изучающего взгляда, не столько пытливого, сколько приветливого. Сцепив руки за спиной, он, казалось, проявлял дружелюбный и живой интерес к тому, что видел. Это был худощавый мужчина лет шестидесяти с лишним, нетвердость походки которого скрашивалась светившимся в глазах юмором и непринужденной осанкой. В глазах под припухшими веками горел яркий темный огонек. Вокруг них, а также на лбу залегли веселые морщинки, как будто у него вошло в привычку приподнимать одну бровь. Его волосы и подстриженная на военный образец бородка были, что называется, цвета соли с перцем, но усы под горбатым костистым носом все еще оставались смоляными. На нем были черная ермолка, сдвинутая на затылок, и турецкий халат поверх вечернего костюма. Он приближался к нам неверной походкой, благожелательный и тщедушный, кивая каждому и жестом воздетой кверху костлявой кисти призывая к тишине. Его английский был вполне сносным, хотя и чересчур правильным.

– Не тревожьтесь, друзья мои, – успокоил он. – Это ни в коем случае не ловушка, и я не Фламан. – Тут он издал короткий смешок. – Вовсе нет! Моя фамилия – д’Андрие. Все известное мне о сложившейся ситуации я почерпнул из письма, которым меня почтил сам мсье Фламан. Э-э… кто из вас сэр Джордж Рамсден?

Он посмотрел на Г. М., который являл собой наиболее впечатляющую фигуру в нашей компании, невзирая на прикрывавший лысину мокрый носовой платок. Г. М. все еще пребывал в хорошем расположении духа. Рамсден, чей воспаленный взгляд блуждал по холлу, почти виновато вздрогнул.

– Уф! – выдохнул он. – Это я. Извините меня, сэр, но, черт возьми, откуда такая осведомленность?

– Это письмо объяснит вам все. Вы не переведете его вслух?

Рамсден, зябко передернув плечами, взял листок почтовой бумаги, протянутый хозяином. При взгляде на листок рыжеватые брови сэра Джорджа поползли вверх под полями шляпы, с которых капала вода.

– Знаете, видал я наглецов, но такой дьявольской наглости… Вы только послушайте!

Мсье!

Граф д’Андрие известен мне как страстный любитель охоты на диких животных. Если страсть эта все еще не угасла, могу предложить господину графу отличную забаву такого рода. Я предлагаю ему поохотиться на единорога.

Позвольте объяснить. Сегодня вечером я узнал, что на завтрашний вечерний рейс Марсель – Париж забронировано место для некоего сэра Джорджа Рамсдена, англичанина, чье доброе сердце я уважаю, но чьему интеллекту рукоплескать не спешу…

– Видите ли, это письмо, – довольно поспешно вставил хозяин, – было отправлено вчера вечером из Марселя.

– «Рукоплескать не спешу», – повторил Г. М. – Ага! Продолжайте, Рамсден. Что там еще?

А далее следовало вот что:

Меня интересует сэр Джордж и то, что он везет с собой. Поэтому я взял билет на тот же самолет.

Я долго выбирал подходящее место для вынужденной посадки и наконец остановился на уединенных окрестностях Вашего замечательного замка. В надлежащее время я приму меры для нее. Поскольку вокруг нет других домов, мы, вероятно, навестим Вас. Это даст мне время для работы, хотя, конечно, много времени мне никогда не требуется. Могу ли я попросить Вас приготовить легкое угощение для путешественников? К сожалению, даже я не могу точно сказать Вам, в какое время мы прибудем или сколько человек забронируют места в самолете. Но обильные холодные закуски были бы уместны, и мне вряд ли нужно оскорблять господина графа, уточнив, что я полагаюсь на его хороший вкус и надеюсь, что шампанское будет подано не слишком сладкое…

Рамсден издал звук, обычно являющийся следствием удара в живот.

– Что касается шампанского, – вмешался д’Андрие, поджав губы и серьезно склонив голову, – то у меня есть «Луи Родерер» урожая двадцать первого года. Я надеюсь, оно вас устроит?

– Прекрасно! – громко и одобрительно воскликнул толстый американец по фамилии Хейворд. Все повернулись к нему. Его широкое лицо с уютными складками вокруг рта покраснело. – Я только имел в виду, – начал оправдываться он, теребя дужку своих очков в черепаховой оправе, как будто хотел распрямить ее, – я только имел в виду… о, вы знаете, что я имел в виду! Фу-ты! Продолжайте, Рамсден.

Об одном, мсье, я глубоко сожалею. Среди пассажиров этого самолета, которые сами по себе, несомненно, достаточно тупы, вероятно, окажется такой очевидный тупица, что я не стал бы навязывать Вам его общество, если бы меня иногда не посещало желание его убить. Это плебей, называющий себя Гаске. Я не могу сообщить Вам, какую неуклюжую маскировку, скорее всего, изберет этот человек. Но Вы легко узнаете его, мсье, по отвратительно крупным ушам, злобным, близко посаженным глазкам и подвижному рту, а также по носу, который с двадцати шагов почти неотличим от помидора…

Молодой мужчина в дорожной кепке (еще один американец) хихикнул. Свой головой убор он снял, и, обернувшись на него, все узрели правильное лицо с хорошими чертами, выдававшими скорее избыток воображения, нежели острого ума. Светлые волосы были зачесаны на лоб, карие глаза излучали добродушие, как и широкий улыбчивый рот под приплюснутым носом, который он почесал, ничуть не смущенный общим вниманием. А вот спутница его выглядела встревоженной. По-видимому, письмо одновременно озадачило ее и сбило с толку. Насколько я мог судить, она не была ни американкой, ни англичанкой, ни француженкой. Немка или австрийка, подумалось мне. Вероятно, из Вены. Миниатюрная, с высокой грудью, прозрачной кожей и чисто венским гранатовым оттенком губ. Все это, в сочетании с яркой голубизной глаз и темными волосами, делало ее настоящей красавицей. В дорогу она надела голубой берет и кожаное пальто, которое теперь было распахнуто, открывая взгляду такое шикарное платье, что перепачканная грязью Эвелин, как я не преминул заметить, бросала на темноволосую особу завистливые взгляды. Когда блондин засмеялся, красотка шепнула ему что-то с очевидным упреком, похоже по-немецки.

– Хорошо, Эльза, – уступил он, расплываясь в улыбке. – Что тут скажешь… Но мне бы хотелось узнать, что ответил Гаске.

Обведенные морщинами глаза нашего хозяина сверкнули.

– И вы узнáете, сэр, если таково ваше желание.

– Уж не хотите ли вы сказать, что получили письмо и от Гаске?

– Оно пришло сегодня днем. Я нахожу их курьезной парой, – он щелкнул пальцами, подбирая нужное слово, – этих микоберов[17]. Но простите, я забыл о хороших манерах. Дамам, должно быть, очень неудобно стоять. Пожалуйста, извините старика. – Он сопроводил свои слова галантным поклоном, на который Эвелин откликнулась шутливым салютом, вскинув руку к виску, а Эльза кивнула с церемонной вежливостью. Ничто из этого не ускользнуло от приветливого, но проницательного хозяина, напомнившего мне писателя Анатоля Франса. Граф попятился, все дальше отступая назад. – Я редко принимаю гостей, – продолжал он, – но вы найдете приготовленные для вас «легкие закуски», о которых писал мсье Фламан. Если хотите принять ванну и переодеться, мой дом в вашем распоряжении. Слуги могут принести ваш багаж…

Рамсден в изумлении уставился на него:

– Вы хотите сказать, что в точности выполнили просьбу наглеца?

– Конечно. Ведь он обещал мне хорошую забаву.

– И вы не обращались с этим в полицию?

Д’Андрие нахмурился:

– Разумеется, нет. Если не считать того, о чем он пишет в последнем абзаце. Вы еще не закончили читать? Позвольте мне.

Он взял письмо из рук Рамсдена.

Я бы предпочел, чтобы Вы не контактировали с местной полицией, хотя, зная их способности, я не ожидаю от них каких-либо серьезных препон. Однако, если на то будет Ваше желание, я не возражаю против Вашего общения с человеком по имени Гаске. Я бы хотел, чтобы он был предуведомлен о своем поражении. Будьте так добры, напишите ему – если пожелаете сделать его разгром более захватывающим – в Сюрте, как в марсельское отделение, так и в парижское, чтобы письмо наверняка нашло адресата. Сегодня вечером я обращусь в газеты с сообщением, что завтра буду на борту самолета. Он прочтет. Но Вы можете довести до его личного сведения все, о чем я Вас известил.

И скажите ему: завтра великий Фламан полетит вместе с сэром Джорджем Рамсденом. Фламан заставит вечерний лайнер совершить посадку возле Шато-де-л’Иль, под Орлеаном. Он украдет единорога, убьет любого дурака, который встанет у него на пути, и исчезнет, как делал всегда. Вы знаете, когда он нанесет удар и где он его нанесет. А теперь остановите его, если сможете.

Фламан

– Вот это я понимаю! – невольно воскликнул светловолосый молодой человек. – Это как раз то, что способно поднять публику с мест в бурной овации! Кстати, о каком единороге речь?

– Все это чепуха, – нахмурившись, заметила Эльза. – Дорогой, не будь таким простаком, пошалуйста.

– Он тщеславный негодяй, это точно, – задумчиво произнесла Эвелин. – И все же было бы занятно с ним познакомиться.

Хейворд прочистил горло и вмешался с напыщенным видом:

– Друзья мои, друзья мои! Давайте рассуждать здраво. У этого парня крепкие нервы, – в его глазах блеснул огонек невольного восхищения, – но ваш Фламан не умеет колдовать. Теперь я спрашиваю вас: сумеет ли он исполнить задуманное? И как можно точно сказать, где именно с самолетом приключится авария, которая заставит его пойти на посадку, а? Если только… – Хейворд остановился. Он провел рукой по короткому ежику чистых светлых волос, а потом заговорил гораздо более резким тоном: – Ну конечно, джентльмены… Мы могли бы подумать об этом. Он подкупил пилота. Черт! Это не требует особого ума. Обычная грязная уловка, к которой мог бы прибегнуть любой, и меня сводит с ума мысль, что мы задержались только из-за…

– И все же, – перебил его Г. М., – я в этом сомневаюсь.

Наступила внезапная тишина. Г. М. вытер лысину и протер очки. Теперь он стоял, прислонившись к колонне, зажав старую черную трубку в уголке рта и почесывая подбородок цилиндром.

– Вот именно, – повторил он с рассеянным кивком. – Я сомневаюсь в этом, джентльмены. Тогда в сговор должны были бы вступить второй пилот и, вероятно, стюард. Это во-первых. И во-вторых: разве это в духе Фламана? Он одинокий волк. Слишком рискованно, я бы сказал, судя по виду этих парней…

– Если не ошибаюсь, вас и ваших друзей, сэр, не было на борту самолета? – уточнил д’Андрие, глядя на нас с Эвелин.

– Нет. Мы попали в небольшую автомобильную аварию. Н-да… А кроме того, мне приходится много путешествовать туда-сюда. И так случилось, что я помню экипаж этого самолета. Я летал с ними раньше. Гори все огнем, я не верю ни в какой подкуп. Первый пилот – его зовут Жан Морель – самый умелый и опытный летчик на южном направлении, и он практически вне подозрений…

– Я знаю, – согласился Рамсден. – Мне сказали, что его специально назначили на наш рейс. Но от этого все выглядит еще хуже. Хейворд прав. Как, черт побери, кто-то может вынудить экипаж посадить самолет именно там, где ему нужно? Как мог Фламан, будучи пассажиром, надеяться, что так и случится?

Д’Андрие развел руками:

– А вот так, сэр! – Темные глаза лукаво поблескивали под набрякшими веками. – Как, скажите, – учтиво осведомился д’Андрие, – он украл картину Рембрандта из бронированного хранилища Гроссенмарта в Берлине? Или сапфиры мадам де Монфор на президентском балу? Теперь сэр Джордж, возможно, понимает, почему я исполнил просьбу мсье Фламана, когда он почтил меня своим доверием.

И тут Рамсден обнаружил ту сторону своей натуры, которая объясняла его популярность у иностранцев. Он хлопнул шляпой по ноге и расхохотался:

– Сэр, мы будем рады воспользоваться вашим гостеприимством. Пусть Фламан сделает все, что в его силах. Если он среди нас, я надеюсь, он слышит мои слова, и я не мог бы выразиться яснее, не так ли?

– Даже если это влечет за собой большую опасность для вас?

– К черту опасность! Рискну. Мне доводилось бывать и не в таких переделках, – произнес Рамсден, посмеиваясь. Его светло-голубые глаза на лице цвета кирпичной пыли блеснули задором, когда он оглядел нас. – Скажу больше: так уж случилось, что здесь присутствует кое-кто способный отбить подачу Фламана быстрей Гаске. Я имею в виду вот этого человека. – Он указал на Г. М. – Не знаю, как он сюда попал, но он здесь, и великому Фламану лучше не спускать с него глаз. Кстати, давайте покончим с представлениями. Это сэр Генри Мерривейл. И… ах, дамы! Это мисс Чейн. А это, – он впился глазами в Эльзу, – мисс… миссис…

– Миддлтон, – подсказал стоящий рядом с ней мужчина, и его плечи гордо расправились. Он просиял, и Эльза просияла в ответ. – Миссис Миддлтон. Моя жена.

– И мистер Миддлтон, – продолжил Рамсден, после чего протолкнул вперед толстяка. – А это мистер Эрнест Хейворд. Мы разговорились в автобусе, когда ехали к самолету. Он жил в Вашингтоне в мою там бытность, более двадцати лет назад, при первой администрации Вильсона[18]. И теперь, когда я вспоминаю об этом, мне кажется, будто я знавал там в ту пору и Кена. – Он посмотрел на меня. – Так что представляю вам мистера Блейка, моего друга, которому явно не помешало бы помыться.

Д’Андрие поклонился.

– А больше пассажиров в самолете не было? – спросил я.

– Еще трое должны подойти. Я никого из них не знаю – хотя постойте-ка! По-моему, один из них, высокий такой, худощавый, представился мне парижским корреспондентом «Лондон рекорд». А теперь, сэр, если вы попросите ваших людей принести кое-что из нашего багажа… Кстати, Г. М., где ваша машина?

Слово «багаж» напомнило мне о том, что вылетело у меня из головы. И в глазах Эвелин появилось осознание того же факта. К настоящему времени Драммонд и двое его горящих жаждой мщения спутников (если только благое Провидение не направило их в другую сторону), должно быть, добрались до наших увязших в грязи машин. Я мог себе представить, чтó они телеграфировали в Марсель. Кроме того, мне было ясно, что потом они нагрянут сюда. И если не принять меры, трое преступивших закон, включая Г. М., будут неизбежно схвачены. Ибо, как ему было указано Уайтхоллом, во Франции он не пользовался никакими полномочиями. Министерским чинам доставило бы удовольствие лицезреть его попавшим в беду.

От осознания этого сердце у меня ушло в пятки. Но прежде чем Г. М. успел заговорить, я запустил пробный шар.

– Мсье д’Андрие, – сказал я, – наши машины застряли внизу, у реки, рядом с паромной переправой. И прежде чем вы нас приютите, будет честно предупредить, что по нашему следу идет полиция.

Воцарилось молчание.

– Вот в какую милую и респектабельную компанию мы попали! – прорычал Хейворд, широко раскрывая глаза. – В чем вы замешаны, молодой человек?

– Нападение на полицейских. Это было, по сути, несчастное недоразумение, уверяю вас! Сам сэр Джордж может поручиться за нашу порядочность. Мы приняли ажанов за грабителей, когда они попытались остановить нашу машину. Поэтому я и оказал сопротивление тому, кто ими командовал. Затем, когда мы с Эвелин скрылись из виду, на месте происшествия появился проезжавший мимо сэр Генри, который также дал отпор старшему агенту. Мы не хотели причинить полицейским вреда, но они, верно, убеждены, будто все мы опасные преступники…

Д’Андрие посмотрел на меня с вновь пробудившимся интересом.

– Я знаком с несгибаемым духом британцев, мистер Блейк, – заверил он меня, сочувственно прищелкнув языком, – и я полностью к вашим услугам. Чего бы вы пожелали?

– Конечно вы понимаете, сэр, – продолжил я и поспешил забросить удочку с наживкой, которая пришлась бы по вкусу интересующей меня рыбке, – что мы не боимся быть настигнутыми. Мы могли бы с легкостью разъяснить возникшее недоразумение. Но присутствие полиции в замке может помешать обещанной вам охотничьей забаве. Фламан не приветствует вмешательства стражей порядка, а вы ведь следуете его инструкциям? Итак, если они все-таки доберутся сюда, не скажете ли вы им, что не видели нас?

– Огюст! – окрикнул наш хозяин резким голосом и, казалось, задумался.

Рослый мажордом с роскошными завитыми усами приблизился и откозырял д’Андрие, и шаткая субтильная фигура графа тут же подобралась и приобрела военную выправку, как на плацу.

– Пожалуйста, опишите нам вашего противника, мистер Блейк.

И я, без тени жалости и стеснения, выложил словесный портрет Харви Драммонда, агента разведывательной службы его величества. Я сказал, что это был человек в штатском в сопровождении двух полицейских. Исподтишка наблюдая за Г. М., я заметил, как на его каменном лице промелькнуло что-то похожее на удовлетворение, пока он молча посасывал мундштук своей трубки, и это меня обнадежило.

– Вы слышали, Огюст? – резко спросил д’Андрие.

– Так точно, полковник.

– Если этот субъект нагрянет сюда и попытается чинить неприятности, вы ничего не знаете. Станет упорствовать – скиньте его в реку.

У Хейворда слегка отвисла челюсть. То же, фигурально выражаясь, случилось и со мной.

– Вы идеальный хозяин, мсье д’Андрие, – отозвался наконец я. – Но нет необходимости заходить так далеко. Кроме того, должен вас предупредить, это крутой парень…

– Когда-то, много лет назад, – прервал меня щуплый человечек в ермолке, мечтательно возведя глаза к аркам свода, – я имел честь служить республике в качестве полковника спаги[19]. И на моем пути попадалось немало людей, которые слыли крутыми парнями. Современные типажи подобного рода меня не впечатляют. В наши дни мы склонны полагать, что «крутизна» заключается в плохих манерах. Я полагаю это ошибкой и сомневаюсь, что чем хуже у человека обстоят дела с грамматикой, тем у него больше мужества. Что касается Огюста, то не волнуйтесь. Прежде чем стать моим ординарцем, а позже слугой, он был чемпионом по боксу в тяжелом весе Французского Иностранного легиона… Ты понял инструкции, Огюст?

– Oui, mon colonel[20], – радостно произнес Огюст.

– Тогда, друзья мои, если вы пройдете к огню, разведенному в библиотеке…

Внезапно речь его прервал стук большого дверного молотка. Мы все резко обернулись. Огюст расправил плечи, подобрался и пошел открывать. Порог замка переступил чопорный француз, принятый мною за официальное лицо «при исполнении». У него была чисто выбритая, скульптурной лепки физиономия с четко обрисованными чертами и тяжелой челюстью, глаза так и сверлили нас сквозь линзы маленьких очков из-под полей черной широкополой шляпы. Под мышкой он сжимал портфель, по которому нетерпеливо постукивал пальцами свободной руки. Обращаясь к Рамсдену, он затараторил невнятно и отрывисто:

– У меня для вас новость. И новость прескверная. Это возмутительно, мсье. Пилот заверил меня, что наш самолет поврежден, не подлежит ремонту и мы не сможем вылететь сегодня ночью.

Глава шестая

Невероятный пассажир

Сохранявший полную невозмутимость во время оживленной беседы хозяин снова вывел нас в холл. Свет электрических ламп, закрепленных на колоннах, только подчеркивал мрачность голого пространства. Казалось, будто в углах, где собирались тени, что-то подпрыгивает и дрожит. Я нервно глянул через плечо, затем нетерпеливо встряхнулся и снова повернул голову к д’Андрие. Он провел нас через дверь слева в большую комнату, где ярко пылал огромный камин. Это была своего рода гостиная. Тут витал смешанный запах кофе, пыльных драпировок и мебельного воска, который, похоже, присущ всем подобным французским гостиным. Обставлена она была белой с позолотой мебелью в стиле ампир. Но, не в пример опрятному д’Андрие, комната выглядела запущенной, сырой и заросшей грязью, как будто годами не знала человеческого присутствия. Я понял, что это отнюдь не «берлога» д’Андрие. Комнату освещали бра в стеклянных абажурах с хрустальными подвесками, а под окнами шумела река. Лишь одна вещь выбивалась из традиционного убранства: над каминной полкой скалила клыки голова огромного суматранского леопарда.

Огюст забрал наши промокшие плащи. Их отдали все, кроме гостя в очках, пришедшего последним, – его черная фигура застыла у камина.

– Я благодарен мсье за любезный прием, – обратился он к нашему хозяину, – но ситуация действительно невозможная. – Говорящий выпалил это отрывисто, барабаня пальцами по портфелю и нервно передергивая плечами. – Пилот говорит, мы застряли здесь до завтра…

Тут вмешался Г. М. Зная его пристрастие к арго и выразительным восклицаниям, я с облегчением отметил, что французский сэра Генри стал более сдержанным:

– Но как же радиотелефон? Как насчет него? У пилота ведь есть радиотелефон, не так ли? Он, должно быть, уже доложил о происшествии в Париж. Они могли бы прислать машину из Шартра или Орлеана, а?

– Да-да. Он мог бы, мсье, сделать это, если бы какой-то негодяй не разбил радиотелефон. Потому что он разбит. Я сам видел.

Глаза д’Андрие снова блеснули.

– Ну, не так уж все и скверно? Полно, вы не должны меня обижать! А я сочту себя обиженным, друзья мои, если вы откажетесь провести ночь под моей крышей. Огюст! Ты знаешь, что делать.

Мужчина в очках повернулся. Его лицо налилось бледностью.

– Еще раз благодарю мсье за его любезность. Но это совершенно невозможно. Крайне важно, чтобы я завтра утром был в Париже. Позвольте представиться. Я доктор Эбер из Марселя, полицейский хирург департамента Буш-дю-Рон. – Он произнес эти слова с некоторой напыщенностью. – Я еду в Париж по официальному делу, и задержка была бы неудобной. Но ночевать здесь, конечно, не обязательно? У вас есть телефон?

– К сожалению, нет. Я не люблю телефоны и не нуждаюсь в них. Кроме того, было бы невозможно протянуть провода так далеко через…

– Но замок освещается электричеством.

– Верно, мсье доктор. Я просто сказал, что у нас нет телефона, – ответил д’Андрие учтиво, но в его глазах блеснул злой огонек. – Ток подается от моей собственной динамо-машины в подвале.

– Но ведь у вас наверняка имеется автомобиль?

– Нет. Видите ли, я отшельник. Дважды в неделю мне привозят на телеге провизию из Орлеана. В тех редких случаях, когда мне приходится покидать замок, я езжу верхом. – Он задумался. – В моей конюшне, прямо на берегу Луары, есть несколько хороших ездовых лошадей. Вы наездник, мсье? Я предпочел бы не седлать Громобоя или Даму Треф в такую погоду, но, конечно, если вы настаиваете…

– Я не езжу верхом, – яростно заявил Эбер. Тем не менее его глаза загорелись надеждой. Он повернулся к нам и, слегка запинаясь, продолжил по-английски: – Я обращаюсь к вам, джентльмены. Кто-то из вас, возможно, ездит верхом? Пусть он сядет в седло и отправится в ближайший город за машиной. Наверняка кто-нибудь умеет обращаться с лошадями?

– Я умею, – признался Миддлтон, – но будь я проклят, если поеду. Честно говоря, доктор, есть ли какая-то реальная причина для повторения подвига Пола Ревира?[21] У нас идеальный хозяин, идеальное пристанище. Большего нельзя и желать. Так зачем лезть из кожи вон? Кроме того, я не прочь посмотреть, что тут произойдет. А ты, Эльза?

Даже Хейворд кивнул в знак согласия. Развалившись в кресле и широко расставив колени, он казался вполне довольным собой. Если не считать очков и густого ежика серебристых волос, мистер Хейворд выглядел точь-в-точь как дворецкий из салонной комедии. Его отличало то же властное достоинство и аура доброжелательной твердости, хотя теперь впечатление это отчасти смазывалось чем-то вроде хитрого подмигивания или проницательного смешка. Так сказать, дворецкий не при параде. На нем были костюм горчичного цвета с брюками гольф, синие галстук и носки. Стоило американцу улыбнуться, как уголки его рта загибались кверху, подобно месяцу, он слегка прикрывал глаза и вальяжно перекатывал в пальцах сигару. Когда он заговорил, его убедительный приятный голос наполнил гостиную.

– Вот что я вам скажу, – объявил Хейворд. – Я ни на минуту не поверил во всю эту чепуху. Повторяю, Рамсден, кто-то подшучивает над вами, – проговорил он, тыча в сэра Джорджа сигарой. – Встреча с этим знаменитым мошенником представляется мне не более вероятной, чем, скажем, с единорогом. – Он с любопытством воззрился на Рамсдена, который, упрямо сжав челюсти, сохранял невозмутимость, а затем продолжил: – Но, как говорит мистер Миддлтон, зачем лезть из кожи вон? У нас замечательный хозяин, веселая компания и «Луи Родерер» урожая двадцать первого года. – Тут у него вырвался довольный смешок. – Друзья мои, я удовлетворен. – И он с решительным видом сунул сигару в рот. – А вы, доктор Эбер, почему вам так неймется уехать?

– А я мог бы поинтересоваться, – холодно отозвался Эбер, – почему вам так неймется заночевать здесь. Но я не стану этого делать. Ah, zut![22] – раздраженно рявкнул он. – Давайте рассуждать здраво, да? Знаете ли вы, что известный преступник угрожал затесаться в нашу «веселую компанию»? Сегодня вечером об этом писали все марсельские газеты. Как вам такое?

– Это вы еще не всё знаете, – проворчал Рамсден. – Покажите ему письмо, мсье д’Андрие.

Когда доктор прочитал письмо, лицо его приняло землистый оттенок.

– Ну вот же! – воскликнул он, потрясая листком в нетерпении. – И вы ничего не предприняли, никто из вас? Вы сошли с ума? Почему вы не позвонили в полицию?

Хейворд пошевелился:

– Послушайте, давайте не будем повторяться! Дело обстоит совсем не так, как вам представляется, доктор. Дворецкому велено гнать полицейских пинком под зад, если они тут появятся. Ну, все счастливы?

Молодой Миддлтон раскачивался взад-вперед на каблуках, бормоча что-то по-немецки все еще сбитой с толку Эльзе, и, казалось, наслаждался происходящим почти так же, как д’Андрие. Наконец он решил внести свою лепту в разговор.

– Просто ради затравки, – произнес он, – я выскажу догадку. Для начала такую: мистер Хейворд и есть Гаске.

– А? Что?! – воскликнул Рамсден, вытягивая шею. – Почему?

– Это я вам говорю как автор детективных рассказов, – чистосердечно признался Миддлтон. – Они не слишком широко известны и, вероятно, не очень хороши. Но я склонен настаивать на своем: он должен быть Гаске.

Хейворд хихикнул, явно польщенный.

– Что ж, возможно, так оно и есть, – спокойно согласился он. – Хотя в самолете я заприметил одного странного типа… Кстати, он еще не появился. Продолжай, сынок!

– Разве вы не понимаете, что здесь происходит? Нам предложена не только банальная игра «найди преступника», – произнес Миддлтон, взволнованно постукивая пальцем по ладони, – но и более оригинальное развлечение – «найди детектива». Итак, кто же детектив? Возьмем, к примеру, мистера Хейворда. Он никак не может быть Фламаном…

– Хотел бы знать почему, – отозвался Хейворд с некоторой резкостью, как будто сказанное задело его.

– Потому что это было бы слишком просто. В подобном вам типаже сразу заподозрили бы преступника. Я покажу вам, что имею в виду! Возьмем, к примеру, священника! – предложил Миддлтон, словно фокусник, просящий кого-нибудь взять карту из колоды. – Достаточно легко сделать убийцей священника. Это настолько очевидно, что приходит в голову каждому. Поэтому нужно сделать из него не убийцу, а детектива. Дорогая, ты понимаешь?

– Оуэн, я не позволю тебе выступать против церкви! – прощебетала прелестная Эльза. – Это нехорошо. Если мы останемся здесь, я бы хотела принять ванну, пошалуйста, кто-нибудь, а?

Потом она увидела, как два лакея под руководством Огюста вносят в холл багаж, и увела Эвелин переодеваться. Едва дамы удалились, заговорил Эбер. До этого он грел свои худые руки у огня, сдерживая себя. Теперь он резко обернулся.

– Я полагаю, вы думаете, – произнес доктор очень тихо, до того тихо, что мы все обернулись к нему, – будто это забава. И отпускаете шуточки. Я и сам не против пошутить и посмеяться. Но не сейчас. Видите ли, я знаю кое-что, чего вы знать не можете.

– Продолжайте, – поторопил его д’Андрие во время повисшей было паузы, когда все внимательно слушали.

– Этот Фламан действительно убийца, – ответил доктор. – Потому-то я и тороплюсь в Париж. Прошлой ночью он убил человека в Марселе.

– А почему, – тихо спросил д’Андрие, – вас гонит в Париж убийство, совершенное в Марселе?

– Все дело в способе, которым оно совершено. – Эбер чопорно вытянул два пальца, а затем коснулся ими своего портфеля. – Я не могу объяснить, как это было проделано. Возможно, объяснят в Париже. Но я не слишком на это полагаюсь. Вы понимаете… меня поставил в тупик характер раны на голове. – Эбер перешел на французский и теперь говорил размеренно и твердо, пока его острый взгляд словно обшаривал нас. – Позволю себе быть откровенным: я не понимаю, как любой из ныне живущих людей мог проделать подобную дыру в голове жертвы. Господа, я не склонен к фантастическим предположениям. Но я говорю вам, что, насколько мне известно, такая рана могла быть оставлена только длинным острым рогом животного.

Теперь в комнате с ветхой позолоченной мебелью впервые повеяло ужасом, и не только от слов худощавого человека с землистым лицом, чья фигура в черном плаще выглядела зловещей на фоне жаркого пламени. Мы словно ощутили чье-то физическое присутствие. Услышали грозный шум реки. Возле камина, вглядываясь в Эбера, расхаживал Рамсден. Этот коренастый холерик с волосами песочного цвета в мешковатом костюме из черно-белого твида оставался самым невозмутимым. Он даже кривил рот в сардонической ухмылке, за которой, однако, пряталась мрачная подозрительность. Наконец он заговорил – настолько вежливо, что трудно было распознать в его речи обычное, почти собачье рычание.

– Надо полагать, единорога? – осведомился он.

– Нет, я так не думаю, – совершенно серьезно ответил врач. – Вы понимаете, я всего лишь констатирую факт.

– Наконец-то мы добрались до единорога, – с наслаждением пробормотал д’Андрие. – Это место в письме озадачило меня больше всего. Я, заметьте, не задаю того очевидного вопроса, что представляет собой пресловутый единорог…

– Ну уж нет, – возразил Рамсден. – Пусть Фламан выяснит это сам. – Он все еще мрачно улыбался. Осторожно вытянув из кармана брюк браунинг, он встряхнул оружие, открыл, крутанул барабан толстым указательным пальцем, закрыл его и демонстративно вернул револьвер на место, после чего добавил: – Я начинаю задаваться вопросом, не завлек ли меня в ловушку спортивный азарт. Ну что ж… Я готов ко всему.

Д’Андрие, похоже, не обратил на его слова никакого внимания. Он отступил в сторону, пропуская лакея, который держал поднос с выпивкой и двумя серебряными коробками для сигар. Д’Андрие продолжил по-английски:

– Но мы прервали вас, доктор Эбер. Не вернуться ли нам к человеку, который был убит в Марселе? Меня это крайне интересует. Вот, мистер Миддлтон. В этой коробке вы найдете виргинские, а в другой – турецкие. Меня это особенно интересует из-за легенды…

– Легенды? – переспросил Рамсден.

– Я должен был сказать «суеверия». В отличие от большинства соотечественников, мне случалось путешествовать. И я знаю одну страну, где очень сильно распространено неприятное суеверие. Оно гласит, что смерть от раны, нанесенной единорогом в голову, является уделом предателя.

Я медленно обвел взглядом присутствующих. Хейворд вынул сигару изо рта и выпрямился. Миддлтоном, казалось, овладело странное возбуждение, как будто он хотел поверить в сказанное, но все же посчитал его шуткой. Эбер нахмурился и резким взмахом руки отмел подобную чепуху. Наш хозяин с улыбкой наклонился, словно желая поднести к свету бокал и полюбоваться его содержимым. Рамсден замер, не донеся бокал до рта. Что же до старины Г. М., расположившегося на диване в стиле ампир и не произнесшего ни слова с тех самых пор, как мы вошли в комнату, то он оставался бесстрастным, как Будда, играющий в покер. Рев Луары сотрясал хрустальные подвески на стенах.

Внезапно Рамсден поставил бокал и повернулся.

– Вам лучше взять командование на себя, Мерривейл, – проговорил он. – Этот парень знает слишком много, черт возьми!

– Угу. Верите ли, старина, я уже и сам начал подумывать, что мне давно пора это сделать, – отозвался Г. М., сонно уставившись на Эбера. Затем он поерзал и указал на него кончиком трубки. – Все время, пока я слушал, тихо, как мышка, меня мучил один вопрос. Дело в том, что вы пришли к очень странному выводу. «Фламан – убийца», – говорите вы. «Почему?» – спрашиваем мы. «Потому, – отвечаете вы, – что некто умер от раны, нанесенной не человеком, а животным». Зачем тогда приписывать это преступление Фламану?

Доктор пожал плечами:

– Есть одно обстоятельство. Оно не составляет тайны, нет. О нем писали в газетах. Вы, может быть, читали? Я спрашиваю потому, – он скрестил руки на груди, – что это может представлять интерес. Убитый был англичанином.

Только теперь имя из газетной статьи всплыло у меня в памяти. «Гилберт Драммонд, адвокат из Лондона. Брат Драммонда уведомлен о печальном происшествии». Драммонд. Брат. Брат Харви?

– Его звали, – вмешался я, – Гилберт Драммонд. Как вы полагаете, Г. М., он может быть родственником…

– Это его брат, только и всего, – произнес Г. М. после паузы. Он опустил голову и взъерошил остатки волос. – Ну ничего себе! Послушай, Кен, не удивлюсь, если выяснится, что некто, нам известный, очень расстроен.

– Что все это значит? – довольно резко спросил наш хозяин.

– О, просто небольшое личное дельце. Но мы продолжим…

– Стало быть, вам известен Гилберт Драммонд? – вмешался Эбер преувеличенно вежливым тоном, который у него, однако, звучал почти оскорбительно. Его очки вызывающе поблескивали. – Одну минуту, сэр! Я думаю, мы слишком торопимся, да? Не кажется ли всем вам странным, что человек, который, по его собственному признанию, знал мистера Драммонда, вдруг появляется из темноты возле места вынужденной посадки нашего самолета?

– Вы полагаете, я – Фламан? – непринужденно осведомился Г. М. и фыркнул. – Что ж, у меня возражений нет. А вот относительно того, что мы будто бы торопимся, то ничуть не бывало. Я всего лишь терпеливо прошу вас разъяснить, чем вы подкрепляете свое обвинение. Почему вы говорите, что именно Фламан совершил убийство, и в то же самое время утверждаете, будто сделать это могло только животное?

Эбер скрестил руки на груди:

– Потому что была одна деталь, мой друг, которую не сообщили прессе. В отчете говорилось, что перед смертью жертва якобы повторяла одно-единственное слово – «единорог». Это неправда. Умирающий также произнес три слова по-французски непосредственно перед кончиной в карете «скорой помощи». Его спросили, кто на него напал, и он ответил так, что его отчетливо слышали двое человек: «Это был Фламан». Затем его спросили: «Вы имеете в виду преступника Фламана?» И он яростно кивнул, – Эбер махнул рукой, – и больше Драммонд не приходил в себя. Вообще чудо, что он прожил еще минуту.

Доктор продолжил вкратце излагать суть газетного репортажа. Он описал жертву, которая сидела, привалившись к фонарному столбу в парке рядом с бульваром Прадо, в разодранной одежде. Правая рука была раздроблена, а между глазами зияла дыра.

– Я осмотрел тело. Пулевое отверстие? Нет! – заявил Эбер, внезапно разгорячившись. – Нет, нет и нет! Кому, как не мне, знать, что это такое. Во-первых, рана была намного больше той, что может оставить любое огнестрельное оружие самого крупного калибра. Настолько большая, что подобный выстрел разнес бы ему… – Он коснулся затылка и резко развел пальцы. – Во-вторых, я не нашел пули в раневом канале. В-третьих, мне удалось обнаружить доказательства – да, я избавлю вас от неприятных подробностей – того, что после проникновения что-то было извлечено из раны. Как вам такое? В голову был вбит какой-то шип с чистой поверхностью, проникший ровно на глубину шести дюймов.

– Боже милостивый! – воскликнул Хейворд и привстал со стула.

Наш хозяин ничего не сказал. Но его глаза блестели, а морщинистое лицо напряглось, как будто он слушал военную музыку.

– Теперь я задаюсь вопросом, – тихо прошептал Миддлтон, – во что втянул Эльзу. Не могли бы вы сказать нам, насколько все это серьезно?

Эбер ответил с презрением:

– Что бы вы ни имели в виду, сэр, все правда. Ах да! – Он пожал плечами и повернулся к Г. М. – Давайте посмотрим, что у нас есть теперь! Доктор Мелисс впечатлен. Поскольку на другой стороне парка находится мясная лавка, он задался вопросом, не послужил ли орудием убийства мясницкий топор с острием?

Я заметил, что Рамсден пристально оглядывает углы гостиной.

– Вы имеете в виду нечто вроде секиры или чекана? – поинтересовался Рамсден. – Послушайте, дружище, вы и впрямь ведете речь об одной из этих средневековых штуковин? Ну знаете ли… Где Ричард Львиное Сердце и где… – Он сделал пренебрежительный жест. – В общественном парке? Чушь собачья!

– Я думаю, сэр Джордж имеет в виду боевой топор, – задумчиво произнес д’Андрие. – Это почти одно и то же. У него широкое лезвие с режущей кромкой, но на противоположной стороне, я полагаю, есть железный шип, который можно было с пользой применить для ближнего боя. Но я должен согласиться с сэром Джорджем, рискнув назвать подобное предположение полнейшей ерундой. Вздор! – Его глаза блеснули. – Можете ли вы представить себе Фламана, разгуливающего в поисках жертвы с боевым топором на плече? Это хуже чем неудобно – это комично.

– Это не комично, – тихо возразил Эбер. – Это ужасно. – (В гостиной повисло молчание, тянувшееся невыносимо долго.) – Так вот, я знаю лишь то, что собирался сказать, – продолжил доктор, – а именно: ничего подобного не произошло. Рана была слишком большой, слишком глубокой, и усилие, необходимое для того, чтобы вогнать шип в голову, раскололо бы череп. А эта рана была чистой. Далее…

– Сейчас, сейчас, – успокоительно пробормотал Г. М. – Значит, мы можем считать установленным, что все это забавное дельце не было обтяпано с помощью топора или чего-то подобного?

Голос из дверного проема произнес:

– Можем, сэр Генри. Я видел тело.

Г. М. вздрогнул и выругался. Он недовольно взревел, в то время как вновь прибывший направился к камину. В новом госте я узнал высокого худощавого мужчину, который остался у самолета. Он немного горбился, из-за чего словно бы смотрел на вас снизу вверх, несмотря на свой немалый рост. Жесткие черные волосы разделял посередине пробор. У него было длинное лицо с крючковатым носом и очень умные темные глаза под черными бровями, сходящимися посередине. Поскольку мысли мои все еще крутились вокруг боевых топоров, мне померещился в нем средневековый злодей-норманн. В речи его проступал очень сильный кембриджский акцент, в чем я снова убедился, когда он сказал:

– Извините, что вмешиваюсь прямо с порога, сэр. Дело в том, что я уже некоторое время стоял за дверью и слышал кое-что из того, что вы говорили. Видите ли, мне было интересно, что привело сюда великого Г. М. – Он произнес это так почтительно, что старик, несмотря на все свое ворчание и фырканье, выглядел польщенным. – И я, как мне показалось, понял, что дело необычайно серьезное. Видите ли, я знаю вас в лицо, даже если вы не знаете меня. – После этого он с неменьшим почтением обратился к д’Андрие: – Я разговаривал с Огюстом, господин граф, и он мне все рассказал. Дьявольски любезно с вашей стороны приютить нас. Какое счастье для газетчика! Фламан! Меня зовут Фаулер, сэр, Кирби Фаулер. Я представляю «Рекордер» во Франции.

Мистер Фаулер был представителем нового поколения, которое рассматривало работу на Флит-стрит, в этой цитадели британской прессы, как занятное развлечение. Одетый в полосатые брюки и короткое черное пальто, из-под которого виднелся крахмальный воротничок, журналист одарил нас обаятельной улыбкой. Она подействовала на всех, кроме Хейворда, окинувшего новичка подозрительным взглядом.

– Вам не за что извиняться, мистер Фаулер, – сказал д’Андрие. – Мы только что забавлялись попытками угадать, кто из нас Фламан. Или Гаске. Э-э… а вы, случайно, не один из этих двоих?

– Извините, нет.

– Какого дьявола вы оказались на этом самолете? – потребовал ответа Рамсден.

– Следовал за вами, сэр.

– Следовали за мной? Почему?

Фаулер помедлил с ответом.

– Ну, ходили слухи о том, что, видите ли… – Его лицо стало непроницаемым. – Кстати, сэр, как там дела у низама?

– И что это должно означать? – спросил Рамсден. Его взгляд был жестким, но он выдавил из себя смешок. – Вы полагаете, что задали вполне невинный вопрос, на который вправе ожидать ответ? Ах уж эти мне дерзкие щенки… – Он встряхнулся. – Продолжайте, Мерривейл. Я буду вести себя тихо.

– Я вообще не вижу смысла продолжать в том же духе, – проворчал Г. М., – пока мы не узнаем, где находимся, а также из какого количества персон должны выбирать злодея. Ну, теперь все в сборе? Пришли все?

– Остался еще один, – ответил Фаулер. – Он сейчас явится вместе с пилотом. На борту был еще один пассажир. А, вот и он. Входите, мистер…

Я услышал шаги в дверях, но взгляд мой был прикован к Фаулеру, и я не обернулся. Между тем от дверей донесся знакомый вроде бы голос:

– Драммонд, Харви Драммонд.

Глава седьмая

Уличающая авторучка

Герои книг нередко вскакивают с места, «словно пружиной подброшенные». Эта фраза больше меня не раздражает, потому что я прочувствовал ее на себе. Вот только что безмятежно сидел в кресле – и в следующий миг, к собственному изумлению, стою на ногах. Просто затмение разума какое-то, и мне довелось его тогда испытать.

В дверях воздвиглась кряжистая фигура моего заклятого врага, обозначился мой шах и мат. Угрюмый, бегающий взгляд обшаривал всех и каждого, шея вытянулась вперед, даже щетка каштановых усов словно бы угрожающе встопорщилась. Свой котелок Драммонд сжимал под мышкой, а кулачищи прятал в карманах непромокаемого плаща, пока зыркал по сторонам.

– Что ж, вы здесь недурно устроились, – процедил наконец он. – Кого за это следует благодарить?

Его слова встряхнули мой мозг. Но этим дело не кончилось. Пустой взгляд громилы остановился на мне, но тут же равнодушно скользнул прочь. Он явно меня не узнал.

Что касается Г. М., чью невозмутимость сложно поколебать, то он все-таки на миг прикрыл глаза, прежде чем заговорить.

– Драммонд, – произнес он мрачно, – не могли бы вы рассказать мне, откуда взялись?

– Откуда я взялся? Что, черт возьми, вы имеете в виду? Сошел с самолета. Разве вы меня не видели?

– Вы хотите сказать, что летели на нем из Марселя?

Драммонд уставился на Г. М. с растущим гневом:

– Разумеется, я летел на нем из Марселя. Почему бы и нет? Есть ли закон, запрещающий это?

– Тише, тише, сынок, ни к чему ерепениться. Просто у нас есть одна большая проблема, с которой мы должны разобраться, прежде чем двинемся дальше. Взгляните-ка вон на того парня. – С этими словами Г. М. махнул рукой в мою сторону. – Видели его раньше?

– Нет. Насколько мне известно, нет. А в чем дело?

– Постойте, – растерялся я. – Разве вы не ехали примерно час назад на красном туристическом «вуазене» по дороге, идущей через Леве? Я еще одолжил вашу авторучку, помните?

Драммонд пристально посмотрел на меня, налился краской гнева, снова глянул на Г. М. и зло прошипел:

– Мерривейл, этот малый что, сошел с ума? Или таково ваше представление о смешном? Что за чертова чепуха? Вы пытаетесь убедить меня в том, что я не был на борту самолета? Боже милостивый! Спросите любого из моих спутников, если это имеет значение!

– Да, он всю дорогу сидел напротив меня, – отозвался Хейворд. – Но о чем спор?

Насмешливые темные глаза Фаулера изучали Г. М. из-под кустистых бровей.

– Да, вы могли бы засвидетельствовать его присутствие на борту. Мистер Драммонд, сэр, разговаривал со мной с тех пор, как самолет коснулся земли. Мы пытались починить радиотелефон.

Воцарилось молчание.

– У меня нет ни малейшего желания, сэр, – заметил д’Андрие, обращаясь ко мне с изысканной вежливостью, – сомневаться в ваших словах или вашей честности. И тем более в словах или честности сэра Генри Мерривейла, о котором я наслышан. Э-э… Скажу только, что вас, похоже, подстерегало больше испытаний, чем обыкновенно выпадает на долю тех, кто едет по дороге через Леве. Сначала вы нарываетесь на полицейских, которых принимаете за грабителей. Затем останавливаетесь, чтобы одолжить – несомненно, по какой-то уважительной причине – авторучку у джентльмена, который на самом деле летит высоко в небе. Есть ли что-нибудь еще, о чем вы умолчали?

Я не слушал, потому что даже после беглого осмотра человека, называвшего себя Харви Драммондом, увидел объяснение. Был он Драммондом или нет, на дороге нас остановил некто иной.

Теперь я мог быть в этом уверен и не сомневался в своей правоте. Субъект, стоявший сейчас перед нами, был копией. Хорошей, но все же копией. Разница заключалась не только в мелких физических особенностях – более тонких чертах лица, не столь массивном подбородке, более высоком черепе, – тонкий обман ощущался во всем его облике. Угрюмость служила хитрой маской, грубость и развязность были напускными. И все же, как ни странно, то, что просвечивало сквозь маску, настораживало, и этот человек казался более опасным, чем тот, который повстречался нам на дороге.

В теперешнем Драммонде чувствовалась интеллектуальная сила. Я уловил тайную усмешку этого человека, и мне стало не по себе.

Вопрос заключался в том, кто из двоих был настоящим Харви Драммондом. Я не верил, что стоящий перед нами человек – настоящий агент, а тот, с дороги, – самозванец, но мы должны были осторожно нащупывать дорогу к истине. Этот Драммонд блефовал, бросал нам вызов, играя дурацкую, неподобающую роль. Фламан?.. В любом случае сейчас нам не следовало даже пытаться выставить его самозванцем. Это было последним, что стоило предпринять. Гораздо более разумным было бы оставить его в покое и посмотреть, что он станет делать. И вероятно, так бы я и действовал, если бы не шок от увиденного и не мысль, что вляпался я капитально. Все это лишило меня способности связно мыслить.

Забыв про всякое благоразумие, я сказал:

– Мистер Драммонд, примите мои самые искренние извинения. Ваше появление меня ошарашило, вот и все. Просто я встретил на дороге человека, до того на вас похожего, что…

Г. М. обернулся и обжег меня свирепым взглядом.

– Я рад, что ты начинаешь это понимать, сынок, – прорычал он. – Уверен, этот человек и есть настоящий Драммонд. Я должен был знать, не так ли? Кто-то там, на дороге, подшутил над тобой…

Драммонд с любопытством уставился на меня, как будто что-то мысленно взвешивая.

– Все в порядке, – сказал он, сопроводив свои слова коротким взмахом руки. – Забудем об этом. Тем не менее я хотел бы с вами потолковать сегодня вечером… Так вы говорите, кто-то там, на дороге, представился моим именем?

– Нет, не совсем. Он не назвал своего имени.

– А где он сейчас? – спросил новоявленный Драммонд, пожалуй, чересчур резко.

Г. М. усмехнулся:

– Видишь ли, сынок, произошла небольшая путаница. У нас есть все основания полагать, что тот человек направится прямиком сюда, чтобы причинить нам кое-какие неприятности. Поэтому мсье д’Андрие отдал приказ вышвырнуть его вон, когда он явится. Но, учитывая обстоятельства, не кажется ли вам, граф, что этот приказ следует отменить, а?

– Да, – согласился д’Андрие с серьезной задумчивостью. – Он должен быть отменен. Вы не возражаете против встречи с другим мистером Драммондом?

– Конечно нет.

– И вы готовы подтвердить свою личность, – произнес наш хозяин таким же вкрадчивым тоном, – если в этом возникнет необходимость?

– Само собой. К черту все это! Давайте забудем об ошибке, хорошо? Тогда…

– Тогда, – вставил наш хозяин, – я думаю, что вам действительно лучше так и сделать.

Это было совсем некстати. Я увидел, как Г. М. приподнялся в кресле, вынимая пустую трубку изо рта, и его губы шевельнулись, словно он собирался выругаться. Д’Андрие все еще улыбался, но смотрел прямо на Драммонда:

– Поймите меня правильно. В данный момент я не сличаю рассказ мистера Блейка с историей мистера Драммонда. Они могут даже не входить в противоречие. Но, думаю, они требуют разъяснения, даже если мистер Блейк великодушно готов признать свою ошибку. Видите ли, я мог бы поклясться, что у сэра Генри история мистера Блейка не вызывала никаких сомнений, пока он тоже внезапно не ударился в великодушие…

Г. М. нацелил на д’Андрие мундштук своей трубки.

– С вами тяжело иметь дело, – проворчал он. – Я вижу, к чему вы клоните… Гори все огнем, похоже, вы хотите, чтобы старик сразу же пустил в ход свою тяжелую артиллерию. Я прав? Вы этого добиваетесь?

– Это было бы спортивное поведение, – легко согласился д’Андрие. – Вы все согласны со мной, джентльмены?

– Ну, тогда я могу вам поведать кое-что чертовски забавное! – взревел сэр Джордж Рамсден. – Я не знаю этого парня в лицо, – он кивнул в сторону Драммонда с каким-то бычьим упрямством, – но я слышал о нем, и Генри говорит, что с ним все в порядке. С другой стороны, я знаю Кена Блейка и могу вам сказать, что все в порядке и с ним. Тут есть что-то подозрительное, но что? И к чему вся эта чушь насчет полицейских и авторучек?

– Вы, безусловно, правы, – кивнул Хейворд и выпятил подбородок. – Мы думаем, будто знаем этих людей, но предположим, что один из них самозванец? А тут еще история с этим Фламаном…

– Справедливо, – согласился д’Андрие и повернулся ко мне. – Итак, давайте начнем с очевидного. У вас, конечно, есть паспорт, мистер Блейк?

Я открыл рот и снова закрыл его.

– Нет, – пробормотал я, – в данный момент его у меня нет.

– Но ведь его положено иметь? Могу я спросить, что с ним случилось?

– Его украл полицейский.

Д’Андрие склонил голову набок. А глаза Миддлтона широко раскрылись. Потом он огляделся, а Фаулер почесал свой невыразительный подбородок.

– Так вот почему, – вдохновенно предположил д’Андрие, – вы на него напали?

– Вовсе не поэтому. Паспорта я лишился сегодня вечером в Париже. И виной тому был другой полицейский.

– Он тоже пытался вас ограбить? – иронически осведомился наш хозяин. – Если я правильно понимаю, на вас дважды нападали полицейские. Пожалуйста, не выходите из себя, мистер Блейк. Я только стремлюсь внести ясность. Затем вы позаимствовали авторучку у одного из негодяев… А кстати, можно ли нам взглянуть на нее, на ту самую авторучку?

Этого-то вопроса я и ожидал с тревогой, а потому, засунув большой палец в верхний карман жилета, своевременно вытащил серый листок из-под зажима колпачка авторучки. Теперь она лежала в уголке кармана, и я с серьезным видом протянул стило хозяину. Это был сверкающий золотой «уотерман»[23]. Обернутый вокруг его корпуса листок бумаги прежде скрывал гравировку «Харви Драммонд».

– Ваша, сэр? – спросил д’Андрие, вежливо протягивая ручку человеку, назвавшему себя Драммондом.

Последний несколько изменился в лице. Он взял ручку и неуверенно повертел ее.

– Нет, – хрипло ответил он. – Она не моя. Я никогда не видел ее раньше.

Рамсден уставился на него, а затем фыркнул.

– Это, – проговорил он, – позволяет иначе взглянуть на происходящее. Что, если мы отбросим в сторону утомительные реверансы и перейдем прямо к делу? Послушайте, милейший! Либо вы самозванец, либо тут что-то не так. И мы собираемся выяснить, что именно. Например, я намерен спросить вас…

– Погодите, позвольте мне сказать, – с добродушным отеческим укором вмешался Хейворд, размахивая сигарой. – Извините, старина, но вы подошли к этому не с того конца. Я юрист, и кому, как не мне, в этом разбираться, не так ли? Вот и славно. Во главе угла всегда мотив. Всегда мотив – запомните это! Следовательно…

– Ah, zut! Вы пренебрегаете очевидным! – воскликнул Эбер и возвел глаза к небу в мучительных поисках логики. – В Марселе убит человек. Понятно? И это совпадение имен – факт слишком вопиющий, чтобы им пренебречь…

Фаулер и Миддлтон уставились друг на друга, и, похоже, обоим пришла в голову одна и та же мысль. Миддлтон достал из кармана пятифранковую монету и подбросил в воздух.

– Орел, – произнес Фаулер.

– Решка, – отозвался Миддлтон, обозревая результат с напускной мрачностью. – Решка! Вот так. Значит, он точно не тот, за кого себя выдает.

И шутники обменялись рукопожатием.

Я оглядел присутствующих. Столь искусное и быстрое жонглирование сложившейся ситуацией немного нервировало. Среди этих людей были Фламан и Гаске, каждый скрывал свою истинную личность с удивительным хладнокровием и живостью. Кто есть кто? Та же мысль, по-видимому, пришла в голову и остальным, потому что шум спора внезапно стих. Мы переглядывались. Наступившую паузу нарушил исполненный здравомыслия голос Г. М., низкий и ворчливый.

– Довольно! – прикрикнул он и неприязненно повел носом. – Теперь, когда все шестнадцать поваров прекратили пляски вокруг бульона, может быть, мы приступим к делу? Все закончили? Тогда ладно. – Он прикрыл веки и тут же метнул в Драммонда испытующий взор. – Итак, я хотел бы – просто ради порядка – взглянуть на документы, удостоверяющие твою личность, сынок…

Тот сунул руку в карман.

– Мой собственный паспорт… – начал он, но Г. М. устало перебил его:

– Нет-нет, сынок. Я не имею в виду паспорт на имя Харви Драммонда, если он у тебя есть. Я имею в виду настоящее удостоверение личности. Ведь ты Гаске, не так ли?

Он произнес это без нажима, с такой небрежностью, что какую-то секунду большинство из нас не осознавало, что он сказал, или думало, что шокирующее предположение случайно сорвалось у него с языка. Затем смысл его слов дошел до нашего сознания, врезался в него, как кулак в лицо. Хейворд вскочил, чертыхаясь, и повернулся, чтобы лучше видеть происходящее.

– Знаю, знаю… Приношу прощения, что забежал вперед, – продолжил Г. М., снова поведя носом и разглядывая свои пальцы. – Боюсь, я сорвал ваше драматическое откровение. Но черт возьми, старина, разве вы не видите, что я был вынуждаем к тому обстоятельствами? Этот злосчастный случай, который свел нас с Драммондом на дороге, и вдобавок то, что Кен свалял дурака, сыграл самого замечательного идиота, какого когда-либо видела сцена… Возникла такая путаница, что мы продолжим слепо плутать в лабиринте, если оставим все как есть. Честно говоря, я думаю, вам лучше признаться. Это будет самый простой способ добиться цели, которую вы преследуете. Вам так не кажется?

Одно мгновение лже-Драммонд стоял неподвижно. Затем он достал трубку и кисет; голова его была опущена, пока он большим пальцем набивал табак и мы не видели его лица. Когда же он поднял глаза, лицо его не претерпело никаких изменений, разве что теперь оно светилось умом. И голос не изменился, только приобрел более глубокое и насмешливое звучание. Но это полностью поменяло весь облик.

– Поздравляю вас, – произнес он таким голосом, что несколько человек вздрогнули. Он чиркнул спичкой. – А также проклинаю вашу проницательность. Нет, мой план не нарушен. Все, на что я рассчитывал, – это попасть на борт самолета инкогнито. Как вы говорите, мне следовало бы раскрыть свою личность…

Опомнившийся Рамсден издал какой-то сдавленный звук. Лже-Драммонд предупредил его расспросы.

– Да, я Гаске, – заявил он, после чего спокойно раскурил свою трубку, и его насмешливый взгляд скользнул по нам. – Если бы Драммонд следовал моим инструкциям и сидел в Париже подальше от посторонних глаз, пока я занимаю его место, думаю, недоразумений не возникло бы. Полагаю, мсье Фламан так до самого конца и не дознался бы, кто я такой. Но теперь… – И он пожал своими массивными плечами.

– Что теперь? – переспросил д’Андрие.

– Это не имеет значения. Он знает, кто я… Ну а я знаю, кто он.

Один из нас присвистнул. Фаулер нетерпеливо шагнул вперед:

– Вы хотите сказать, что выследили Фламана и он здесь? Боже мой, сэр, кто это? Вам известно, что это значит?

– Известно ли мне, что это значит? – свирепо переспросил его собеседник, и его глаза подернулись пеленой застилающей взгляд ярости. – Вы спрашиваете, известно ли мне, что это значит? Это значит, что проклятый фигляр-убийца в последний раз выставил Гаске дураком. Это означает триумф. Это означает… – Он прищелкнул пальцами. Его ухмылка излучала дьявольское самодовольство, и теперь в его лице сквозила жесткость, самоуверенность и ум. Даже закашлявшись из-за серных спичек, которые он одолжил у Г. М., чтобы снова раскурить свою трубку, этот человек не выглядел нелепо.

– Ха! Да… Вы уж простите меня, джентльмены, за излишнюю ажитацию. Но если благодарная республика решит наградить меня Большим крестом ордена Почетного легиона…

– Конечно, конечно, – сказал Г. М. – Но давайте сначала проясним пару вопросов. Я никогда раньше не имел удовольствия встречаться с вами. Стало быть, вы в очередной раз явили миру свое знаменитое искусство маскировки? Если это так, я должен аплодировать. Вы очень точно скопировали Харви Драммонда.

– Вот именно. Но к сожалению, должен признать, что я не так уж далеко продвинулся в этом искусстве. Усы вот только наклеил. Я занял место Драммонда, потому что от природы очень похож на него. И отсюда моя идея…

– Идея?

Гаске задумался.

– Погоня почти закончилась. А потому я волен кое-что вам открыть. Скажем, когда мы приведем себя в порядок и устроимся поудобнее, я достану из своего портфеля кое-какие бумаги. Как вам такой план?

– Но как же Фламан?! – воскликнул Фаулер, и мастер перевоплощений повернулся к нему.

– Фламан, друг мой, – произнес он, – некоторое время будет вариться в собственном соку. Пусть подождет, пока я доставлю себе удовольствие, разоблачив его. На сей раз ему не отвертеться. Я не хочу показаться мстительным. Я просто практичен. Мои люди, как вы сказали, скоро будут здесь. И мы заполучим арестанта, которого они доставят в Париж, но всему свое время. А пока, – он снова щелкнул пальцами, и его улыбка стала еще шире, – я надеюсь, что это вынужденное ожидание окажется приятным для вас, мсье Фламан… Теперь остается только спросить сэра Генри, как он меня вычислил. Я вот никогда бы не обратил на вас внимания, если бы не слышал, как вы, подходя к самолету, выкрикнули свое имя.

– Есть только одна маленькая формальность, мсье Гаске, – напомнил д’Андрие, нахмурившись, – которую нам все-таки остается выполнить…

– Да?

– Ваше удостоверение личности. Возможно, мы излишне любопытны, но не могли бы вы представить какие-нибудь доказательства?..

– Ага, мои верительные грамоты! Безусловно. Но пока я не намерен удовлетворять всеобщее любопытство. И сделаю исключение только для двух наиболее заинтересованных джентльменов. – Мрачно улыбнувшись, он посмотрел на Рамсдена и Г. М. – Мне нужно им кое-что сказать. Я удостоверю свою личность и сделаю даже больше того. Если вы, джентльмены, соблаговолите встретиться со мной в этой комнате через пятнадцать минут, я открою вам имя, которым сегодня пользуется мсье Фламан.

Глава восьмая

Гобелен смерти

Натягивая сухую одежду в отведенной мне комнате, я подумал, что способность к здравым суждениям пока мной еще не обретена. Мои часы показывали двадцать пять минут первого, а вся нынешняя катавасия продолжалась с половины девятого, и я все еще был сбит с толку. Кроме того, я капитально проголодался – настолько, что не побрезговал проглотить покрытый табачной пылью кусочек шоколада, который завалялся у меня в кармане. Д’Андрие не спешил нас кормить. Он вел дело с церемонной, диковинной чопорностью, какая отличает официальные приемы в английских поместьях.

Например, каждому из мужчин (кроме Миддлтона) предоставили отдельную комнату, хотя мы легко могли бы разместиться по двое. Это было тем более удивительно, что спальнями явно давно не пользовались, хотя их подмели и застлали постели свежим бельем в знак уважения к Фламану. (Во всяком случае, так обстояло дело с комнатой, где устроили меня.) Я вспомнил, как хозяин шаткой походкой поднимался наверх, чтобы разместить нас.

Внутреннее убранство замка Шато-де-л’Иль было скромным, за исключением резного декора в верхней и нижней зале и на лестнице. Жилыми являлись только два из трех этажей. Третий этаж, ранее отводившийся слугам (туда вела отдельная лестница), был заперт. Двери в башни тоже стояли под замком. Широкая галерея на втором этаже, где нас разместили, похожая на залу внизу, уходила вглубь замка. Посредине ее пересекала под прямым углом поперечная галерея, ответвляющаяся в обоих направлениях и разделяющая четыре группы комнат.

ПЛАН ВТОРОГО ЭТАЖА Шато-де-л’Иль

Д’Андрие объяснил, что здесь нет и никогда не было ни потайных ходов, ни секретных комнат, скрывающихся за сдвижными панелями, столь любимых блистательными злодеями, вроде Гизов и Медичи. Генрих IV никогда не держал здесь любовниц, а Ришелье никого не бросал в темницу. Мне это показалось скорее упущением, но д’Андрие был категоричен. Хотя замок возвели в середине XVI века, он долгое время находился в запустении (возможно, из-за непригодности к темным делишкам), пока не был реконструирован в имперском стиле первым графом д’Андрие, получившим свой титул от Наполеона Бонапарта.

Память о роде, который здесь угасал, хранила только наводящая на мысль о готических соборах лепнина в галереях да резьба лестницы. Лестница эта, начинавшаяся в задней части холла, действовала на меня угнетающе: очень широкая, сработанная из мореного дуба и украшенная горгульями, она казалась подавляюще тяжеловесной. Марш из десяти ступеней заканчивался площадкой, где лестница поворачивала налево под прямым углом и поднималась еще на десять ступенек до второго этажа. Стену на лестничной площадке украшал огромный гобелен, выцветший до такой степени, что красные, черные и зеленые тона почти слились в неопределенный коричневый, хотя на этом вытканном бог весть когда полотне все еще угадывались странные всплески цвета, различаемые под особым углом. На нем по-прежнему проступали смутные фигуры и лица, едва заметные, словно нанесенные через трафарет. О сюжете можно было только гадать, но, судя по тому, чтó я вычленил из бурого хаоса, гобелен, по-видимому, изображал охоту на дикого кабана или что-то подобное. Всякий раз, как я проходил мимо, он вызывал у меня неприятное ощущение.

Комната, в которую меня поселили, находилась в передней части галереи на втором этаже, из окон ее открывался вид на дамбу. Плотные зеленоватые портьеры распространяли дух пыльной затхлости. В мраморном, отчаянно чадящем камине, полку которого украшал бронзовый бюст первого консула Французской республики, горел огонь, а пара не ведающих электричества ламп с белыми сферическими плафонами из стекла разливала призрачное сияние. Правда, в конце галереи я обнаружил ванную комнату современного образца, и вскоре сухая одежда изменила к лучшему мой внешний облик.

Теперь, я полагал, настала пора спускаться вниз. Приближалась развязка. К этому времени Гаске, должно быть, уже заперся внизу с Г. М. и Рамсденом. Развязка ли? Что-то сомнительно. Это было бы слишком просто, настолько легко, что я занервничал. Предположим, Гаске знает свое дело. Но ему, пришло мне в голову, стоило бы что-то предпринять, прежде чем Фламан подготовит контрудар. Между тем в доме было очень тихо, если не считать шума дождя и угрюмого гула несущейся внизу реки. Теперь к ним примешивался, как мне показалось, глухой стук, природу которого я не мог объяснить.

Но что же Г. М.? Что собирается делать он? Поворчит и удалится со сцены, признав поражение, когда Гаске изобличит Фламана? Я не мог себе такого представить, но Г. М., похоже, пальцем о палец не ударил. Прежде всего, была упущена одна очевидная мера предосторожности. Что, если Фламан решит сбежать? И тем не менее Гаске с улыбкой оставил ему свободу передвижения по дому…

Но что, черт возьми, это за шум? Я открыл дверь и выглянул наружу. В галерее было пустынно и так тихо, что мне показалось, будто я слышу где-то цокот пишущей машинки. Вдоль обеих сторон каменной галереи, довольно хорошо освещенной, тянулись ряды дверей, уходящие к поперечной галерее, а затем к лестнице в дальнем конце. Настороживший меня шум доносился не оттуда.

Я подошел к окну, повернул задвижку и раздвинул створки, защищаясь от потоков дождя. Занавеси вздулись, сквозняк захлопнул дверь в галерею, заставив меня вздрогнуть. Света, льющегося из нижних окон, хватило, чтобы я разглядел неожиданную картину.

Дамба была разрушена до середины, так что обнажились деревянные сваи, скрывавшиеся под камнем. Бурливая вода закручивалась в белые воронки, выносящие наверх темные бревна, которые с грохотом сшибались, образуя затор, прежде чем течение уносило их дальше. Некоторые задерживал прибрежный ивняк. Оказавшись на пути бешено мчащегося потока, они поднимались и обрушивались на наш остров.

Я закрыл окно, однако продолжал смотреть сквозь него. Теперь, когда река отрезала единственный путь в замок, мы оказались заперты в одних стенах с Фламаном. Гаске мог торжествовать. От берега нас отделяло шестьдесят ярдов яростной воды, и сыщику не составляло труда удерживать в замке своего врага. Но вот что странно: последним дамбу пересек припозднившийся Гаске.

И все же, если он знал, кто из нас Фламан, зачем ему понадобилось разрушать дамбу? Положим, он заманил преступника в ловушку, но для чего прерывать сообщение с внешним миром?

Стук в дверь заставил меня резко обернуться. Это была Эвелин, переодевшаяся для ужина в белое вечернее платье с оборками. Еще более обворожительная, чем всегда, с этой своей золотистой кожей и ясными глазами, в которых плясали черти. Она с забавной важностью присела в реверансе.

– Mein Herr, поферьте, мне не пришлось пы наряшаться в пух и прах, если пы не моя потрука Эльса, – проговорила она, пародируя немецкий выговор. – М-да… Уж она позаботилась, чтобы у всех мужчин округлились глаза, а потому мне тоже потребовалось предпринять кое-какие меры. И что у нее за фигура! Конечно, если вам нравятся формы, пышные, как надувные подушки…

На самом деле такие формы мне нравились. Проблема заключалась в том, как сообщить Эвелин, что и она не обижена природой, и в то же время найти выражение, более подходящее для vers passionnel[24], чем «надувная подушка».

– Она поведала мне, – продолжила Эвелин, – историю своей жизни. У нее неважный английский, а французский еще хуже, но я немного знаю немецкий и поняла все. Ей скорее нравится, чем претит, идея остаться здесь. Видишь ли, она ужасно боится своего мужа.

– Боится Миддлтона? Почему?

– Нет-нет. Совсем не Миддлтона. Официально он пока ей не муж. Она боится своего законного супруга, третьего по счету, способного, по ее мнению, погнаться за счастливыми любовниками с саблей наголо… Что, несомненно, послужит ей уроком.

– Так-так, давай оставим ханжество. Разве ты не одобряешь подобные эскапады?

– Одобряю, когда пускаюсь в них сама, – не стала скрывать Эвелин. – Итак, они едут в Париж, чтобы добиться развода. На самом деле она мне нравится, и, похоже, она чрезвычайно увлечена этим парнем, Миддлтоном, вполне симпатичным чертякой. И у нее действительно накопилось много обид на мужа, хама и бездельника, который пьет, сквернословит и не вылезает из казино.

– А что в этом плохого?

– Ну, некоторым женщинам это не по вкусу. Хотя лично я… но я уже тебе говорила. Они жили в Монте-Карло, где муж спускал семейное состояние. И она убежала от него. Приехала в Марсель, думая, что это последнее место, где мужу придет в голову ее искать. Там она познакомилась с Миддлтоном, который возвращался из поездки в Индию. Кстати, она знает его всего неделю. Так вот, они решили слетать в Париж и оформить развод.

– Послушай, – остановил я, – ты ведь завела этот разговор совсем не из любви к сплетням. Что у тебя на уме?

Эвелин изучила носок своей туфельки, слегка пошевелила им и подняла глаза:

– Только то, что Оуэн Миддлтон появился в Марселе всего неделю назад и он только что вернулся из Индии.

– Чем тебе не нравится Индия? Боже милостивый, ты же не думаешь, что Миддлтон – это Фламан, не так ли? Или что Фламан – это она?

Эвелин нахмурилась:

– Мы еще вернемся к Индии. Что касается Миддлтона, я с ним пока не определилась, хотя считаю это маловероятным. И, увидев Эльзу обнаженной, могу поклясться, что с ней тоже все в порядке. Но меня озадачила одна странность. Почему Эльза вскрикнула и чуть не упала в обморок при виде экземпляра «Озорных рассказов» Бальзака?[25]

Я осторожно подвел Эвелин к камину, усадил в кресло, раскурил для нее сигарету и с некоторой резкостью стал задавать вопросы. Она показала мне язык, но была искренне встревожена и не желала успокоиться.

– Нет, я не шучу, – сказала она мне, сердито окинув взглядом Наполеона на каминной полке, – и я не веду себя глупо. Все было именно так. Я сидела в их комнате и разговаривала с ней, когда Миддлтон поднялся по лестнице вместе с остальными – около пятнадцати минут назад.

– Он рассказал, что произошло внизу?

Он этого не сделал, понял я по лицу Эвелин. Ее глаза расширились, когда я вкратце изложил случившееся, сопроводив свои слова скептическим смешком.

– Гаске! Драммонд превращается в Гаске! Вот так-так! Кен, мне жаль, что я пропустила самое интересное, но у меня бы, наверное, крышу снесло при виде этого парня, нарисовавшегося в дверях. – Она уставилась на меня. – Знаешь, после всего случившегося мои наблюдения мало чего стоят. Вся эта чехарда никак не укладывается у меня в голове. Значит, ты хочешь сказать, что все кончено и дело лишь за наручниками? Что говорит Г. М.?

– Г. М. еще ничего не сказал. И это единственное, что очевидно.

– Тьфу! – пробормотала она, задумавшись. – И все же Миддлтон ни словом ни о чем не обмолвился. Теперь я задаюсь вопросом – почему?

– Наверное, не хотел вас тревожить, пока не стихнет стрельба.

– Может быть. Стрельба, говоришь? Теперь ты согласишься, что в одном я была права? Я утверждала, что именно Фламан прикончил того бедолагу в Марселе, и наш доктор это подтверждает. И вот еще что очень странно. По твоим словам, наш обходительный хозяин произвел сенсацию своим объявлением, что в некоем государстве смерть от удара единорога в голову всегда почиталась уделом предателя. Что ж, я полагаю, что могу указать на еще одну связь.

– Теперь успокойся и сохраняй хладнокровие. Приведи свои доказательства в порядок. Так, значит, Эльза едва не лишилась чувств при виде книги Бальзака?

– Ну, не совсем так. Все обстояло несколько иначе. Миддлтон вошел очень бодро, поздоровался с нами, взял мыло и полотенце из багажа Эльзы и отправился искать ванную. Я встала, чтобы уйти. Тем временем Эльза, бродившая по комнате, наткнулась на доказательство того, что наш друг д’Андрие – самый предусмотрительный и любезный хозяин, когда-либо готовившийся развлекать незнакомцев с самолета, который вот-вот постигнет авария. На прикроватных столиках лежали книжки, призванные развлечь тех, от кого бежит сон.

– Книжки?

– Да. Они, должно быть, есть в каждой комнате. По крайней мере, когда я заглянула в свою спальню, желая посмотреть, не упустила ли что-то из виду, книжки там обнаружились. А тебе что, ни одной не досталось?

Я взял с каминной полки лампу с белым плафоном и направился к изголовью кровати. В самом деле, вот они, на столике с мраморной столешницей. То ли случайно, то ли в насмешку мне достались «Остров пингвинов» Анатоля Франса и «Арсен Люпен – благородный грабитель» Мориса Леблана. Эвелин посмотрела на них с неуверенной улыбкой.

– Похоже, д’Андрие получал от этого удовольствие, – предположила она и поежилась. – Он изрядно расстарался, желая угодить Фламану. Кен, мне все это не нравится. Здесь жутко и душно, и здесь что-то не так. Как уже сказала, у Эльзы был экземпляр «Озорных рассказов» Бальзака, а также французское издание «Робинзона Крузо». Эльза пролистнула пару страниц «Крузо», а затем взяла «Озорные рассказы» и принялась разглядывать иллюстрации, несколько фривольные. И вдруг она вскрикнула, напугав меня до полусмерти. Брр! Книга упала на пол, а Эльза осела на кровать, бледная, как мрамор этой каминной полки. Когда я попыталась выяснить, в чем дело, она только что-то пробормотала, но что – я разобрать не сумела. Я взяла книгу, однако не обнаружила ничего подозрительного. Ничего вложенного между страниц, написанного на полях. Я и представить себе не могла, что она так испугается из-за иллюстраций. Она отобрала у меня книгу и сказала, что ей нужно побыть одной. Это все, что я знаю. Мне было ужасно жаль ее… Но что все это значит?

Мы оглядели потонувшую в зеленом зловещем полумраке комнату, как будто ответ лежал именно там.

– Даже если ты найдешь ключ к разгадке, – сказал я, – это не пойдет на пользу твоим нервам. Давай-ка спустимся…

– Нет! Подожди немного, пожалуйста! Есть еще кое-что… Вероятно, это чепуха, но может послужить нам подсказкой. Речь идет о единороге. У меня есть на этот счет кое-какие соображения. Я не очень уверена… И поэтому рассчитываю на энциклопедические познания Г. М. Возможно, это всего лишь глупая ассоциация… Что, вообще, мы знаем о единороге из легенд, геральдики или чего-либо подобного? А?

Моя попытка изложить свои мутные представления об этом не увенчалась особым успехом, но Эвелин была так отчаянно серьезна, что я старался изо всех сил. Единороги? Вы могли целыми днями скрести по сусекам памяти и находить только ничего не значащий сор. Конечно, всплывали очевидные связи. Нам сразу вспомнилась парочка единорогов с герба королей Шотландии, традиционно противопоставляемых британскому льву и вдохновивших сочинителей детского стишка. Я вызвал из забвения рассказы своих престарелых родственниц.

– Есть одно шотландское поверье, – сказал я. – Считалось, что, если использовать для питья рог единорога, яд будет тебе не страшен. Но я не понимаю, как это нам поможет. Кроме того, если верить легендам, единорог может становиться невидимым по своему желанию. Но…

Снаружи, с галереи, донесся вопль.

Дверь моей комнаты была закрыта неплотно, и мы отчетливо его услышали. Как и шум падения тяжелого тела. За этим последовал грохот, как будто что-то покатилось, встречая препятствия по пути, потом движение это словно бы замедлилось, приостановилось, а после снова раздался глухой удар, и все закончилось тяжелым сотрясением. Далее наступила тишина.

Я распахнул дверь и ринулся в направлении шума – к лестнице в противоположном конце. Галерея, насколько я мог судить, достигала в длину около семидесяти футов. Стали открываться двери, и показались люди. Если бы кто-нибудь проявил благоразумие в этот безумный момент, мы поймали бы Фламана в ловушку. В галерее было темно. Свет исходил только из двух дверных проемов впереди и от тусклого шарообразного светильника внизу.

Над входом в лестничный проем изгибалась обширная каменная арка. Здесь широкие ступени сбегали на лестничную площадку, а затем поворачивали под прямым углом, чтобы спуститься в холл. На лестнице было сумрачно, ибо скудные промежутки между резными балясинами перил почти не пропускали свет из полутемного нижнего холла. На верхней площадке лестницы стояла Эльза, опустив голову и держась обеими руками за перила. Чуть поодаль застыл Фаулер, который уставился вниз.

Однако сразу бросалось в глаза нечто у подножия лестницы в нижней зале. Мужчина в темном костюме лежал ничком, обмякший и бесформенный, как тюк с грязным бельем. Это был недавно разоблаченный Гаске. Над ним склонились Г. М. и доктор Эбер. Затем я увидел, как из нижнего зала выбежал Рамсден. Сильные руки Г. М. приподняли голову лежащего и снова уронили ее.

Доктор Эбер оторвал взгляд от жертвы. В наступившей тишине его тонкий, пронзительный голос прозвучал с ужасающей отчетливостью.

– Еще одна дыра в голове, – произнес он, – между глаз.

Глава девятая

Невидимое оружие

Фаулер повернулся к Эльзе Миддлтон. В полумраке его лицо казалось таким бледным, что сросшиеся темные брови (вкупе с резкой вертикальной морщиной на лбу) выглядели на нем перекладиной креста.

– Вам лучше этого не видеть, – резко произнес он. – Советую пройти в свою комнату.

Голова женщины склонилась на грудь, я подумал, что она вот-вот перевалится через перила, и подхватил ее. Эвелин, стоявшая прямо за мной, произнесла с удивительным хладнокровием:

– Обморок. Я позабочусь о ней.

Она оттолкнула Оуэна Миддлтона, который застыл рядом с Эльзой. Спускаясь по лестнице, я увидел позади себя Фаулера, Хейворда, д’Андрие и крепыша-мажордома Огюста. Я слышал звук их тяжелых шагов у себя за спиной. Хейворд вцепился мне в руку, и мы чуть не налетели на тело, покоящееся у последнего марша.

Теперь жертву перевернули на спину. Мужчина был мертв. Рана, которая пришлась немного выше точки между глазами, представляла собой чистое круглое отверстие в черепе. От вида ее у меня засосало под ложечкой, потому что оружие было извлечено и оставило следы. Что до выражения лица, то на нем, полагаю, запечатлелся ужас, но нас ожидал и еще один потрясающий сюрприз. Лицо, еще недавно светившееся таким умом, выглядело гротескно, потому что отчасти лишилось маскировки под Драммонда. Тонкая полоска накладных усов наполовину отклеилась от верхней губы. Это придавало что-то невыразимо печальное зрелищу распростертого тела.

За спиной моей раздавался только шум тяжелого дыхания. Мы столпились вокруг убитого, охваченные сознанием своей полной беспомощности. Эбер так и стоял на коленях у тела, рядом с Г. М. Бледный Фаулер горбился еще больше, он был явно заворожен происходящим. Миддлтон вцепился в перила, как прежде Эльза. Хейворд привалился спиной к стене, тяжело дыша и жестикулируя, будто ворчливый инвалид. Огюст окостенел в неподвижности. Посреди верхнего лестничного марша чуть покачивался неподвижный д’Андрие в ермолке и турецком халате, выделяясь на фоне резных горгулий. Он тихонько постукивал пальцами по перилам, а затем прервал всеобщее оцепенение самым неожиданным образом.

– Значит, я был не прав, – изрек наш хозяин. И его тихие шаги по дубовым ступеням отозвались эхом, когда он начал спускаться по лестнице. – Я посчитал его Фламаном, который выдает себя за Гаске.

Зарождающуюся панику пресек громкий окрик Г. М.:

– Уберите тело! И успокойтесь, слышите меня? Мы достаточно долго блуждали в потемках, ломая голову над этим делом, но он поставил в тупик нас всех. Надо действовать быстро, и вы все должны помочь… Я видел, как он упал на пол здесь, внизу. А теперь быстро, пока это не стерлось из памяти: кто видел, что произошло? Меня не интересуют те, кто ничего не видел. Пусть все молчат, кроме тех, кому есть что сказать.

Его голос опять звучал громко и весомо. Он медленно огляделся по сторонам в ожидании ответа. Фаулер прочистил горло.

– Я видел, – произнес он. Журналист был сильно взволнован, и голос его звучал хрипло. – То есть я был там. Думаю, миссис Миддлтон тоже. Но я не могу поклясться, будто понял, что именно произошло. Просто… просто дайте мне полминуты, чтобы прийти в себя, ладно?

Он провел рукой по своим жестким черным волосам, украдкой взглянул на тело, отвел взгляд и с усилием воли повернулся к Г. М.:

– Все было вот как. Отведенная ему комната, там, наверху, располагается почти напротив верхней площадки лестницы. Моя собственная спальня находится по диагонали напротив его комнаты, на другой стороне коридора, ближе к дальней части. Я стоял в дверях и ждал, когда он выйдет из своей комнаты.

– Почему? – резко бросил Г. М. Он больше никого не называл «сынком». – Зачем надо было его ждать?

– Чтобы… ну, задать ему вопросы для моей статьи, прежде чем он спустится вниз поговорить с вами и сэром Джорджем.

– Ага. И как долго вы там стояли?

– Ну… если не считать пары минут, когда все поднялись наверх в свои комнаты… около четверти часа. То есть все, кроме вас и сэра Джорджа. Вы ждали его здесь, внизу. Он, – Фаулер кивнул на тело, – он поднялся на несколько минут раньше нас, вы помните.

– Хорошо! – мрачно проговорил Г. М. – Значит, все это время вы наблюдали за тем, что происходило там, наверху, в галерее? Стоя у широко открытой двери?

– Господи, нет! Она оставалась приоткрытой всего на дюйм или около того. Этого было достаточно, чтобы видеть его дверь. – Лицо Фаулера напряглось от опасения, что его обвинят в подглядывании. – Я не шпионил, вы должны понять. Просто не хотел его пропустить.

– Понятно. Продолжайте.

– Около пяти минут назад все лампочки в светильнике с круглым плафоном погасли. Свет оставался лишь в комнатах… Во всяком случае в моей было светло… потому что там горят только масляные лампы. Но в шар вкручены электрические лампочки…

Раздался холодный голос д’Андрие:

– Вы не были наверху, сэр Генри? Я не потрудился провести электричество повсюду. На втором этаже оно есть только в галерее, в ванной и трех комнатах, в которых я живу, в задней части дома.

– Продолжайте, – призвал Г. М., обращаясь к Фаулеру. – Что вы сделали, когда погас свет?

– Естественно, я открыл дверь и выглянул наружу.

– Ну? И увидели что-нибудь?

– Нет. Было слишком темно. В моей спальне горела лампа, и от этого темнота вокруг становилось еще непрогляднее. Я не видел ничего, кроме какого-то свечения, идущего отсюда, из нижнего холла. Оно проникало из лестничного проема. Как раз в этот момент я услышал, как отодвигается засов и прямо напротив меня открывается дверь в галерею. Я знал, что это дверь ванной, хотя почти ничего не мог разглядеть. Но я услышал голос Миддлтона, доносившийся из ванной: «В чем дело? Перегорели пробки?»

– Совершенно верно, – нетерпеливо подтвердил Миддлтон. – Свет в ванной действительно погас.

– Я сказал ему: «Кажется, электрический щит внизу». Тогда он закрыл за собой дверь ванной и направился в свою комнату, по другую сторону лестницы. Я видел, как он прошел мимо лестницы и открыл дверь комнаты, которую делил с миссис Миддлтон: там горела масляная лампа. И примерно в то же самое время этот тип, Гаске, отворил свою дверь…

Фаулер умолк, но тут же взял себя в руки. Во взгляде его темных глаз мрачность мешалась с волнением. Но все же каким-то образом он вновь обрел своеобразное обаяние и самоуверенность. Улыбнувшись, он развел руками.

– Чертовски забавная штука, сэр, – задумчиво произнес он. – Я запнулся на имени Гаске. Мне показалось неправильным его произносить. Он появился здесь и исчез, как огни фейерверка. В моих глазах он был лишь парой личин, казавшихся одинаково фальшивыми. Вы меня понимаете?

Глаза Г. М. сузились и стали бесстрастными.

– Очень интересно. А теперь расскажите нам, что он сделал. Вам хорошо было его видно, а?

– Да. На столе рядом с дверью стояла лампа, и он наклонился, чтобы задуть ее. В руке он держал один из тех длинных коричневатых картонных конвертов, какими пользуются юристы. Что-то вроде миниатюрной картотеки с кармашками, если вы понимаете, что я имею в виду. Казалось, он был немного удивлен, обнаружив, что в галерее темно. Он задержался на секунду, затем задул лампу и направился прямо к лестнице…

– Черт возьми, не тяните! Что случилось потом, ну?!

– Я не знаю. Видите ли, как раз в этот момент дверь комнаты Миддлтонов открылась и вышла миссис Миддлтон. Просто я не считал нужным и дальше следить за ним. Он находился всего в паре футов от лестницы, и я как раз собирался окликнуть его, когда все и произошло. Дальнейшее не поддается описанию. Я могу лишь сказать, хотя это и не передает всей сути, – произнес Фаулер, мучительно стремясь нарисовать как можно более точную картину, – что кто-то как будто схватил его в темноте.

Сэр Джордж Рамсден взорвался.

– Что, черт возьми, вы имеете в виду, говоря, что ваше описание «не передает всей сути»? – прорычал он. – Вы либо видели, как кто-то напал на него, либо нет. Если вы видели одного, вы должны были видеть и другого. Ну?

– Я боялся, что не смогу внятно объяснить увиденное, – пожал плечами Фаулер. – Извините, что привношу своего рода… элемент метафизики.

– К черту метафизику! Теперь, когда нас завлекли в это логово убийц, – гаркнул мистер Хейворд, чей паралич, очевидно, сменился какой-то косноязычной болтливостью, – вы могли бы, по крайней мере, вести себя прилично и прямо сказать, кто ударил беднягу, чтобы прекратить все глупости, которые творятся с тех пор, как мы попали в этот вертеп…

– Мерси. – Д’Андрие отвесил ему иронический поклон. – Но, возможно, нам лучше позволить мистеру Фаулеру продолжить.

Фаулер был не в состоянии оторвать взгляд от спокойного, тусклого, приводящего в замешательство взгляда Г. М. Тем не менее он проговорил:

– Хорошо! Хорошо! Я готов! Но не могу поклясться, что видел кого-то в том смысле, в каком это обычно подразумевается. Совсем нет. Повторяю, мне показалось, – он неуверенно улыбнулся, – будто что-то… словно бы потянулось к нему и схватило. Он дернулся влево-вправо, будто не мог освободиться. Затем бедняга издал адский вопль, как раз в тот момент, когда его руки взметнулись ко лбу – вот так. Не думаю, что он закричал снова, хотя, возможно, так и было. Он шатнулся вперед и покатился по лестнице.

– Кто-нибудь может прикрыть вот это? – спросил Миддлтон и указал пальцем на тело.

– Полегче, сынок, – проворчал Г. М. – Продолжайте, Фаулер.

– Я постоял секунду, потом услышал, как он ударился, когда упал. И я побежал к нему. Кто-то бежал с другой стороны. Думаю, миссис Миддлтон. Этот человек – я имею в виду Гаске – врезался в стену лестничной площадки, как мешок, и скатился по оставшимся ступеням прямо к вашим ногам, сэр Генри. Я подумал, что он собирается сдернуть гобелен, но тогда он, верно, был уже мертв. Это все, что я знаю.

Воцарилось молчание. Я посмотрел вверх, на лестничную площадку, из-за которой была видна верхняя половина огромного гобелена с уродливыми коричневатыми фигурами, которые могли изображать охоту на кабана или однорогого монстра. Фаулер, поймав мой взгляд, казалось, подумал о том же. Он резко обернулся.

– Ну-ну, – проговорил Г. М., – оставьте в покое сказочных чудищ. Вы хотите сказать, что не видели никакой драки, которая могла бы произойти, если бы на него напали с чем-то вроде острой такелажной свайки?[26] Это то, что вас беспокоит?

– Да, полагаю, так все и было, – произнес Фаулер после паузы.

– И вы побежали к лестнице, да? Ну а нападавший, кто бы он ни был, не проскочил мимо вас обратно в галерею?

– Я никого не видел, но было темно, и кто-то мог это сделать.

Маленькие блестящие глазки д’Андрие под набрякшими веками на мгновение подернулись пеленой.

– Э-э… могу я задать вопрос? Мистер Фаулер, когда оплакиваемый нами покойный Гаске вскрикнул и прижал ладони ко лбу, в какую сторону он смотрел?

Фаулер колебался.

– Я не мог бы сказать этого точно, сэр, – ответил журналист, к которому вернулась его обычная обходительность, – разве что в самом общем смысле… Он направлялся прямо к лестнице и как раз собирался спуститься. Поэтому я бы предположил, что он… э-э-э… смотрел, куда идет. Особенно учитывая, что было темно.

– Значит, смотрел вниз, поверх лестницы, в холл внизу?

– Да.

– Ах вот как! Сейчас-сейчас… – вступил д’Андрие, вытягивая шею. – Давайте предположим вот что! Давайте предположим, что, пока он стоял там, в него каким-то образом выпустили пулю – либо из залы внизу, либо с другого конца галереи, где он стоял. Разве это не привело бы именно к тому результату, который мы наблюдали?

– В этом есть смысл, – признал Хейворд.

Доктор Эбер поднялся на ноги. Создалось странное впечатление, будто он подпрыгнул, желая отряхнуть колени. И он не снизошел до того, чтобы говорить по-английски.

– Пуля! – вскричал он. – Ah, zut!!! Посмотрите на это. И вы еще говорите о пулях?! Я спрашиваю вас, господин граф, видели ли вы когда-нибудь подобное пулевое отверстие? Да такая пуля разнесла бы ему затылок. Кроме того, есть признаки изъятия из раны оружия. Чем, спрашивается, они вызваны?

– Это мы и собираемся выяснить, – произнес Г. М. деревянным голосом. – Пришло время передислоцироваться. Есть ли здесь подходящее место, куда мы могли бы поместить этого беднягу, чтобы доктор спокойно произвел осмотр? Библиотека? Хорошо! Огюст, поднимите тело и отнесите туда. И обращайтесь с ним бережно, сынок, – кивнул Г. М. Его голос казался на удивление отстраненным. – Сдается мне, этот парень был лучше, чем мы подозревали. Я имею в виду – не как детектив, а именно как человек. Потом вы вернетесь сюда, Огюст. Док, осмотрите его… Да и я сейчас этим займусь. Вы не могли бы выяснить, нет ли у него где-нибудь в карманах того конверта, о котором толковал наш друг Фаулер? Правда, я ставлю пятерку на то, что конверт исчез.

Старик отступил назад, в то время как Огюст почтительно и без особого труда поднял покойника, рот которого под наполовину отклеившимися накладными усами был разверст в немом крике. Когда шаги Огюста затихли среди колонн, Г. М. выудил свою трубку из оттопыренного кармана пальто.

– Хм. Проведем небольшую реконструкцию событий, а? – продолжил он хрипло. – Но сначала нужно кое-что выяснить. Сколько человек находится в доме в эту минуту? И кстати, что насчет летчиков и стюарда?

Д’Андрие нахмурился.

– Это, мой друг, – сказал он, – как раз то, о чем я искренне сожалею. Их здесь нет, и теперь они вряд ли здесь появятся. Они слишком долго оставались у самолета. И когда вода размыла дамбу, мы оказались отрезаны… – Он сделал выразительный жест и быстро отвернулся. – Вы не слышали об этом, джентльмены?

Было очевидно, что Хейворд, Фаулер и Миддлтон не подозревали, что дамба разрушена. И новость эта, мягко говоря, их не порадовала, что они не замедлили высказать в самых жестких выражениях.

– Я тоже узнал об этом всего минуту назад, – спокойно сообщил д’Андрие. – Огюст как раз пришел ко мне, чтобы рассказать о бесчинствах Луары, когда произошла эта крайне неприятная история. Джентльмены, я в отчаянии, но уверен, что смогу обеспечить вам комфортное пребывание под моим кровом, пока проблема не разрешится завтра утром. Надо думать, летчики и стюард также не должны испытывать дискомфорта, укрывшись в самолете. Э-э… так на чем я остановился? Да. Что касается остальных в этом доме, то это мои слуги. Прежде всего, Огюст и Жан-Батист, повар. Потом Жозеф и Луи. Сегодня вечером они исполняют роль лакеев, хотя один из них мой конюх, а другой… как это называется… мастер на все руки. Вот и все.

– Извините меня, мсье, – вмешался вернувшийся Огюст. – В замке есть еще один человек. Это таксист, который называет себя Марсель Селестен. Он вдрызг пьян.

Г. М. оглядел нас.

– В свое время, – продолжил он, – вы все, вероятно, играли в «мафию». У нас здесь в точности такая же ситуация, вплоть до выключения света и вскрика. Так что воспользуемся этим. Мне нужно, чтобы все присутствующие встали точно там, где находились, когда услышали крик бедняги. Начнем с тех, кто оставался внизу. Рамсден, Эбер и я были здесь. Я стоял примерно на том же месте, где нахожусь сейчас. Где были вы, Рамсден, до того, как прибежали сюда?

– За входной дверью. Я пытался, – проворчал сэр Джордж, – выяснить, насколько разрушена дамба. Хм! Вы поднимались наверх, чтобы выяснить, почему наш друг Гаске до сих пор к нам не спустился… Кстати, что насчет Эбера?

Г. М. моргнул. На его лице застыло выражение глумливого веселья.

– Мы с Эбером… С нами все в порядке. Мы можем подтвердить слова друг друга. Он тоже был внизу, направлялся к лестнице, и мы оставались в поле зрения друг друга. Повезло, да? А теперь давайте поднимемся наверх и займем позиции там. Отойдите все в сторону и посмотрите, не видно ли где картонного конверта. Хм.

Отдуваясь, он приступил к штурму лестницы, по ходу своего восхождения с любопытством разглядывая перила и издавая неясные горловые звуки. На лестничной площадке Г. М. остановился и посмотрел на гобелен. Отведя полотно в сторону, сэр Генри обнаружил окно в глубокой амбразуре.

– Так-так. Становится все интереснее. Окно не заперто. – Он покрутил туда и сюда задвижку, а затем оглянулся на д’Андрие. – Вы обычно держите это окно незапертым?

Наш хозяин поспешил к амбразуре. Его быстрые маленькие глазки обежали окно.

– Насколько мне известно, его не оставляют открытым никогда. Ведь так, Огюст?

– Ну-ну… – протянул Г. М. – А что там снаружи? Прямой спуск к реке?

– Нет. Там находится, – произнес д’Андрие и почесал кончик носа, – плоская крыша с балконными перилами. Вы можете выйти на нее, если не боитесь промокнуть.

– Если вы пробрались туда, есть ли какой-нибудь способ вернуться в дом, минуя это окно?

– Есть, – медленно ответил д’Андрие и прищурился. – С обеих сторон имеются низкие выступы-контрфорсы, которые тянутся вверх к окнам спален. Это комнаты, которые сейчас занимают мистер Хейворд и мистер Фаулер. Любой проворный человек может легко вскарабкаться к окну. Должны ли мы?..

– Ну-ну, успокойтесь! Поднимитесь наверх и покажите мне, где вы стояли. Здесь, наверху, довольно темно, и это факт. Я полагаю, перегорели пробки? Кен, у тебя есть фонарик, который ты одолжил у таксиста. Пройди в свою комнату и возьми его.

Я ощупью прошел по галерее, пошарил рукой, отыскал нужную дверь и взял фонарик со стола. Конечно, он не работал, а я был слишком неумелым, чтобы его починить. Но когда я поспешил обратно по галерее, раздался обнадеживающий возглас д’Андрие. Они с Г. М. были внутри расположенной вверху, напротив лестницы бельевой, собственно небольшого чулана, и д’Андрие заговорил, пока я ощупью пробирался внутрь.

– Здесь центральный электрический щит всего верхнего этажа. Вот так так! Пробки в полном порядке. Просто был выключен рубильник…

– Всем замереть! – прорычал Г. М. – Кто-то сейчас что-то уронил. Что-то белое. Я видел, как оно упало. Стойте, где стоите! Свет, живо!

Галерея залилась светом. Мы все столпились сзади, потому что мельком увидели предмет, лежавший на устланном темным ковром полу бельевой недалеко от двери. На белом продолговатом конверте были напечатаны слова: «Для господина графа д’Андрие».

Глава десятая

Новое письмо

Г. М. потряс кулаком.

– С меня хватит! – заявил он. – Это зубоскальство, паясничанье и позерство могут понравиться кому угодно, только не мне. Для этого у меня недостает чувства юмора. Гори все огнем, я никогда еще не чувствовал себя таким чертовски беспомощным!.. Снова конфиденциальные сообщения, а? Снова ухмылки? Нет, лучше вы сами прочтите это письмо. – С этими словами он протянул конверт д’Андрие, который удивился ему не больше, чем письму, доставленному обычной почтой. – Не будем разыгрывать фарс, спрашивая, кто это уронил. Кто стоял к нему ближе всех?

– Я, – отозвался Хейворд, отступив назад. – Я практически видел, кто это сделал.

– И кто же?

– Не знаю. Я имею в виду, что видел, как оно упало. Боже мой, уму непостижимо! Этот тип сумасшедший! Если оно действительно от…

– Да, – очень тихо произнес д’Андрие. – Оно от Фламана. И его тон, кажется, изменился. Сейчас он не шутит.

Это был первый раз, когда я увидел д’Андрие серьезным. Он выглядел нерешительным, как будто что-то взвешивал.

– Зачитать ли мне его вам, джентльмены? На этот раз оно на английском. Если он пишет правду, то ему удалось повернуть ситуацию в свою пользу.

Мсье!

Я пишу это письмо, поскольку не имею иного выхода. Недоразумение должно быть разъяснено, и немедленно. Для этой цели я позаимствовал чью-то портативную пишущую машинку, которую обнаружил в общем багаже. Сейчас ее можно найти в бельевой.

К тому времени как Вы получите это письмо, я разберусь с дураком, который встал у меня на пути. Я не люблю убийств и иду на них лишь в случае крайней необходимости. На сей раз убийство необходимо. Этот идиот доставит мне неприятности, если я его не уберу…

Теперь я вспомнил стрекот пишущей машинки, который слышал в тихой галерее за несколько минут до убийства. Г. М. огляделся.

– Кстати, у кого есть портативная пишущая машинка? – спросил он.

– У меня, – ответил Фаулер. – Я не заметил, была ли она среди остальных вещей, которые доставили в мою комнату. В бельевой? – Он подошел, заглянул внутрь, достал из-под полки потертый футляр для «ремингтона» и щелкнул застежками, после чего мрачно добавил: – Это она и есть, совершенно верно. Он даже воспользовался бумагой и конвертом, которые лежали у меня во внутреннем кармане на крышке футляра.

– А сейчас прошу вашего внимания, джентльмены! – сказал наш хозяин.

Теперь об одной важной вещи, которая, предупреждаю Вас, важнее любой другой. Вчера Вы получили письмо, якобы отправленное Фламаном. Я никогда не писал этого письма. Это явная подделка. Я не намеревался подстраивать аварию и вынужденную посадку, у меня не было намерения посещать Ваш дом, и вся задуманная мной операция, которую кто-то едва не сорвал, была спланирована иначе. Спросите любого, кто когда-либо получал послания от меня, склонен ли я позволять себе подобную бессмысленную напыщенность. Вам нужны доказательства? Среди вас есть человек, который, работая в газете, должен был часто видеть мою подпись на письмах. Позвольте ему изучить подпись, и пусть он скажет, подлинная она или нет.

Но у меня есть подозрение, от кого исходит приписанное мне послание. Я чувствую немалое удовлетворение от того, что вот сейчас могу прикоснуться к любому из вас, но вы меня не узнаете. Мне нужно свести счеты, а затем я заберу единорога у сэра Джорджа Рамсдена. Это письмо должно послужить достаточным предупреждением для него.

Фламан

– Ух ты! – воскликнул Миддлтон и беспокойно огляделся. – Похоже, у нас проблема. Беда-то какая… Кто-нибудь может мне сказать, в чем тут дело? Зачем кому-то подделывать письмо от преступника? Кстати, он прав насчет подписи?

Д’Андрие вопросительно посмотрел на Фаулера, и тот нахмурился.

– Вы ставите меня в трудное положение – признался журналист. – Я с самого начала подумал… Признаться, я не был уверен, но мне показалось, что в том, другом, письме было что-то подозрительное. Могу я взглянуть на оба? – Он взял два письма и внимательно их изучил. Недоумение на его лице усилилось. – И все же я мог бы поклясться, что подписи очень похожи! Я по-прежнему не уверен. Если первое – подделка, то очень хорошая.

– Теперь есть смысл рассмотреть вот что, – произнес Г. М., не обращаясь ни к кому конкретно. – Предположим, первое письмо – подделка. Где фальсификатор раздобыл подпись Фламана для имитации? Кстати, этот последний много писал в газеты. Публиковалась ли когда-нибудь фотокопия его подписи под посланием? Это было бы вполне естественно.

Фаулер пощипывал свой длинный нос, хмурился и что-то бормотал.

– Пожалуй, это я могу вам точно сказать, – сообщил он. – Я просматриваю все сколько-нибудь важные французские газеты, и ни в одной из них никогда не воспроизводилась подпись. Вероятно, чтобы избежать подлога, который, похоже, и произошел в данном случае. Что мешало какой-нибудь мелкой сошке оставить на месте своего преступления записку, изобличающую Фламана, с его поддельной подписью? И без того было достаточно неразберихи. Так что газетчикам, по-видимому, велели не высовываться.

Он замолчал, потому что из своей комнаты вышла Эльза в сопровождении Эвелин, и они медленно направились к нам. Маленькое пухлое личико Эльзы было очень бледным, так что макияж ярко выделялся на нем, но сейчас она была спокойна. Как и Эвелин, она была в белом, ее платье с глубоким декольте сверкало блестками. Руки слегка дрожали, и долю секунды она колебалась, но затем обратилась к д’Андрие.

– Пошалуйста, – сказала она, – мне шаль, что я так обмишурилась. Я расстроен. Как вас зовут, пошалуйста? Я не знать французских имен…

Г. М. обратился к ней по-немецки, и она нетерпеливо повернулась к нему. Мои собственные познания в немецком ограничены словами Schloss, Ausgang, Bahnhof[27], которых ни один путешественник, побывавший в Германии, не может избежать. Думаю, и большинство остальных ничего не разобрало бы в этой гортанной речи, если бы Эвелин и Миддлтон не переводили ее поочередно, как придворные толмачи. Г. М. сохранял каменное лицо, но я впервые увидел огонек азарта за стеклами его очков.

Эльза подтвердила рассказ Фаулера. По ее словам, она вышла в галерею сразу после возвращения Миддлтона и намеревалась спуститься вниз. Но тут свет в галерее погас. Как долго он был выключен, ей неизвестно. Она появилась в тот момент, когда Гаске, задув лампу в дверях своей комнаты, двинулся к лестнице. Она заметила свет, проникавший в галерею из комнаты Фаулера, но чья эта комната, она не знала и Фаулера там не видела.

Затем последовал диалог, важнейшие моменты которого я попытаюсь передать настолько близко, насколько помню перевод.

Г. М.: Хорошо ли вы разглядели покойного, когда он был на верхней площадке лестницы?

ЭЛЬЗА: Не очень хорошо, но достаточно, чтобы не перепутать с кем-то другим. Снизу пробивалось немного света. Да, я могла его разглядеть.

Г. М.: Вы видели, чтобы кто-нибудь на него напал?

ЭЛЬЗА: Нет, никто к нему не подходил.

Г. М.: Вы уверены в этом?

ЭЛЬЗА: Да, да и еще раз да! Никто не подходил к нему. Там никого не было. Я это видела.

Г. М.: Что же все-таки произошло?

ЭЛЬЗА: Я не знаю. У меня сложилось впечатление, будто он наткнулся на что-то, как человек, упершийся в стену. Он схватился руками за голову. Что-то ужасное происходило с его головой, но я не могла видеть, что именно. Потом он качнулся и вскрикнул. Что произошло дальше, я не знаю, потому что он упал с лестницы. Мне кажется, он снова закричал, но я не уверена. Это меня очень расстроило.

К разговору подключился д’Андрие, настоявший на том, чтобы задать вопрос, который был переведен Миддлтоном.

Д’АНДРИЕ: Значит, было похоже, что в него попала пуля?

ЭЛЬЗА: Я не знаю, не знаю! Почему вы меня спрашиваете? Мне ничего не известно о пулях!

Г. М.: В каком направлении он смотрел непосредственно перед тем, как это произошло?

ЭЛЬЗА: Прямо вниз, на лестницу. Я думала, он повернется и посмотрит на меня, но он этого не сделал. Вот!

В этом месте Мерривейл взорвался и выпалил по-английски: «Чтоб меня! Хотел бы я знать…» Впрочем, он тут же взял себя в руки и продолжил допрос.

Г. М.: Если и был сделан выстрел, стрелять должны были со стороны гобелена на лестничной площадке?

ЭЛЬЗА: Откуда я знаю? Я не заметила ничего подобного. Я ненавижу все, что связано с пулями.

Г. М.: Вы могли видеть гобелен с того места, где стояли?

ЭЛЬЗА: Думаю, я могла видеть лишь его верхнюю половину. Перила скрывали нижнюю часть и лестницу.

Г. М.: Вы заметили, что гобелен шевелился, будто за ним кто-то прятался?

ЭЛЬЗА: Нет, ничего подобного я не заметила.

Г. М.: И это все, что вы знаете, не так ли?

ЭЛЬЗА: Все!

Покончив с допросом, Г. М. потоптался на верхней площадке лестницы – попробовал на глаз оценить расстояние. При этом он ничем не выказывал недоумения, написанного на лицах всех прочих. Рамсден, обменявшись неприязненным взглядом с Эльзой и Фаулером, подвел итог.

– Так или иначе, Генри, старина, – заявил он, – в происшедшем нет никакого смысла. С ним никого не было, это верно! Никто на него не нападал, что также верно! Он стоял там один, когда что-то ударило его, как пуля. Ну, допустим, кто-то прятался внизу, за гобеленом, и выстрелил, а потом вылез из окна на плоскую крышу, вскарабкался по выступу наверх и вернулся в замок через окно в комнате Фаулера, расположенной с одной стороны от контрафорса, либо в спальне Хейворда – с другой. В темноте и общей неразберихе он смешался с остальными и спустился вниз. Похоже на истину? Однако…

Хейворд, очевидно решивший, что наш корабль снова вошел в юридические воды, громко прочистил горло, призывая к тишине. Улучив момент, когда Рамсден остановился, он поспешил указать на нарушение процедуры, как это практикуется в парламенте.

– Так не годится, – объявил Хейворд. – Никуда не годится. Давайте рассуждать здраво. Сказанное имеет свои резоны, но позвольте мне кое-что заметить. Это не могла быть пуля! По той простой причине, что в ране пули не было. Разве не так?

Само по себе это возражение не показалось мне таким уж неопровержимым. Я вспомнил один случай, который расследовал вместе с Г. М., когда убийство было совершено пулей из каменной соли, растворившейся в ране без следа. Но едва я упомянул об этом, Г. М. отрицательно покачал головой. Кроме того, Хейворд, чья физиономия покраснела пуще прежнего, а жесты сделались более размашистыми, когда он огляделся по сторонам, очень быстро привел доводы, которые исключали подобную возможность в нынешнем случае.

– Послушайте! Во-первых, мы все могли сами убедиться, что из раны что-то было извлечено. Убийца явно использовал холодное оружие, которое не выдернешь из тела, если не стоишь рядом с жертвой. Наконец, у нас есть заключение доктора. Он осмотрел рану убитого в Марселе и утверждает, что не существует огнестрельного оружия, которое оставило бы дыру такого диаметра, не разнеся при этом череп. Доктор утверждает, что это невозможно.

Д’Андрие приподнял бровь:

– Боюсь, он прав. Я и сам имею некоторый опыт обращения с крупнокалиберным огнестрельным оружием… Да, остается вопрос, какой из двух невозможных вариантов нам предпочесть. Очень хорошо. В него не могли выстрелить, потому что это невозможно. Неведомое оружие не могло быть использовано как кинжал или как копье, поскольку для этого убийца должен быть невидимкой, что опять-таки невозможно. Лично я предпочитаю первый вариант.

– Но взгляните на это с другой стороны! – воскликнул Миддлтон, загоревшись новой идеей. Он обнял Эльзу одной рукой и встряхнул ее, как бы подкрепляя этим свои слова. – Мы забываем о важной улике. Могу я взять слово всего на минутку?

Г. М. поощрительно махнул рукой:

– Продолжай, сынок. Мне нравятся разные теории. Чем больше теорий, тем больше путаницы, но как раз она мне по душе. Когда человек выдвигает теорию, это не значит, что он рассуждает здраво, это говорит только о том, как он представляет себе дело. Но это очень хорошо проявляет характеры людей. Так что валяй, не стесняйся!

– Что ж, тогда вы сможете представить себе, каков я, – отозвался Миддлтон. – Взгляните на это так: здесь, наверху, было темно, и вот жертва стоит возле лестницы. Убийца скрывается за гобеленом. Он выходит из укрытия, но пригибается так низко, что Эльза, которая видит только верхнюю половину полотна, его не замечает. Могло ли такое случиться?

– Нет, этого быть не могло, – произнес Рамсден с некоторым раздражением. Он зашагал вдоль перил, разглядывая их то с одной стороны, то с другой. – Миссис Миддлтон не высока ростом, но и я не великан. И все же от моего взгляда остается укрытым не более фута или около того внизу. Убийца должен был ползти по лестничной площадке. Но продолжайте!

– Хорошо! Убийца, – продолжил Миддлтон, взволнованно тыча пальцем, – вооружен какой-то тяжелой стальной штуковиной, похожей на кинжал. Он бросает ее вон оттуда. Жертва падает без чувств и катится вниз по лестнице. Фаулер говорит, прошла секунда или две, прежде чем он сам подбежал и посмотрел вниз. Когда жертва достигла лестничной площадки, убийца протянул руку, выдернул из раны орудие убийства, выхватил из кармана убитого картонный конверт и нырнул обратно за гобелен в тот самый момент, когда Фаулер посмотрел вниз. Как насчет такого?

Я быстро оглянулся. На лице Хейворда мелькнуло такое выражение, будто он готов ухватиться за эту идею и высказать одобрение.

Г. М. ухмыльнулся.

– Может, у кого-нибудь есть что сказать на это, а? – спросил он и ткнул пальцем в сторону остальных.

Фаулер пристально посмотрел на Миддлтона.

– Послушайте-ка, старина, – произнес он с доброжелательностью, в которой слышалась доля осуждения. – Я знаю, что из вашей версии вышел бы отличный детективный сюжет, но, к сожалению, она звучит еще более дико, чем все остальные гипотезы, какие мы уже выслушали. Во-первых, никто на свете не смог бы метнуть подобное оружие с такой силой, чтобы острие вошло на глубину шести дюймов в череп человека. Во-вторых, я должен был бы это увидеть. И наконец, третий момент. Когда я глянул вниз, тело Гаске все еще катилось. Понимаете? За этот короткий промежуток времени убийца должен был вытащить оружие – небыстрая работа даже для сильного человека, – залезть в карман жертвы и спрятаться за гобеленом. Но я готов поклясться, что на лестнице никого не было. Это абсолютно невозможно. – Он повернулся к Г. М., сдерживая себя, как будто опасался, что проявил излишнюю горячность. – Вы согласны с этим, сэр?

– О да. Я согласен. Рана была нанесена еще до этого.

– Тогда, может быть, вы расскажете нам, как это было сделано? – предложил Рамсден, вытянув шею. – Если Гаске был убит на верху лестницы, то его либо заколол человек-невидимка, либо поразила пуля, которая сама покидает рану и улетает прочь. Что ж, среди нас наметилось левое крыло и правое крыло. Левое говорит, что в жертву стреляли. Правое – что ударили ножом или вогнали острие иным способом. Совсем как в парламенте. По мнению левых, убийство совершено с дальнего расстояния. По мнению правых – с близкого. За что голосуете вы? Кто из нас прав?

Г. М. оглядел собравшихся.

– Джентльмены, – сказал он, посасывая чубук, – я собираюсь дать ответ, который покажется вам мудреным, возможно даже парадоксальным. И тем не менее обе точки зрения абсолютно верны. Я скажу так: «И вы правы, и вы. Но в то же время заблуждаются и те и другие».

Мы уставились на него. Он был безмятежен.

– Вы это серьезно? – спросил Рамсден.

– Я? О, безусловно!

– Но черт возьми, либо в человека стреляют, либо режут его ножом, не так ли? Истинным должно быть что-то одно, не так ли?

– Видите ли, вовсе не обязательно.

– Я понял, – мрачно проговорил Миддлтон после паузы. – В действительности он был задушен, а дыра в голове – иллюзия. Все проделано с помощью зеркал. Но по крайней мере, вам придется дать определенный ответ на один вопрос. Как мы слышали, левое крыло говорит, что его убили с дальнего расстояния, а правое крыло утверждает, что его ударил кто-то, находившийся рядом с ним. Каков будет ваш ответ?

– Тот же, что и раньше, – ответил Г. М. – Оба крыла правы и в то же время ошибаются… Сейчас-сейчас! Мои ответы кажутся вам нелепыми только потому, что вы упустили из виду одно-единственное оружие, которое позволило бы проделать подобный фокус, а также обстоятельства этого убийства. Понимаете? Я делаю Фламану намек. Интересно, подбросит ли он мне письмо на сей раз? – Г. М. прищурился. – Но прежде чем вы прольете мою кровь за подобные разговоры, давайте перейдем к делу. Я хочу, чтобы вы заняли свои места и встали именно там, где были, когда услышали крик бедняги. А я буду стоять здесь и наблюдать. Рамсден займет место Гаске. Когда вы услышите, как он кричит, выбегайте из своих комнат и делайте то, что делали тогда. Однако сначала мы восстановим случившееся непосредственно перед убийством.

Он снова оглядел галерею.

– Хм, давайте посмотрим. Рамсден, вы отправитесь в его комнату, зажжете лампу и будете готовы задуть ее и по моему сигналу подойти к лестнице. Фаулер, встаньте за своей дверью, как тогда. Миддлтон, вы ступайте в ванную…

И тогда Хейворд озвучил мысль, которая, должно быть, не давала покоя всем нам. Возбуждение улетучивалось, и я быстрым взглядом окинул лица моих спутников.

– Послушайте, старина, – забыв о высокопарных жестах, произнес Хейворд и затянул потуже узел галстука, словно пытаясь найти применение дрожащим рукам. – У меня нервы не слабее, чем у любого другого, имейте в виду. Но если мы займемся этим, то при включенном электричестве. Неужели вы не можете понять, что этот человек здесь? Он не оставляет своих дурацких фокусов, творит что вздумается, назло вам, и это самый хладнокровный убийца, какой когда-либо существовал. Нет, сэр! Вы оставляете свет включенным, или ничего не происходит… Что касается меня, то я был в своей комнате, ожидая возможности сходить в туалет, когда услышал крик. Я вообще ничего не знаю. Но я не вижу никакого смысла давать этому сумасшедшему еще один шанс. Что остальные думают по этому поводу?

– О каком шансе идет речь? – довольно резко осведомился Фаулер. – На вашем месте я бы не заводился. Нам всем некого бояться, кроме человека, подделавшего первую подпись, или же сэра Джорджа, на которого охотились с самого начала. Такой пустяк, как включение или выключение света, не должен иметь большого значения. Будьте уверены, если Фламан захочет причинить кому-либо вред, он сделает это как при свете, так и без него…

Это была неожиданная речь, особенно со стороны обходительного Фаулера. Чтобы понять, какое действие она возымела на нас, он обратил взгляд на Эльзу, и лицо его вытянулось. Та не шелохнулась, не произнесла ни слова, но слезы внезапно навернулись ей на глаза, и она затряслась в тихой истерике. Миддлтон выругался.

– Послушайте, мне жаль…

Но Миддлтон оборвал Фаулера.

– Насколько я понимаю, – сказал он, – никто не возражает против того, чтобы заняться этим делом. Но Эльза этого делать не собирается. Говорю вам: любой, кто попытается ее принудить, наживет себе чертовски много неприятностей.

Я попытался (без особого успеха, впрочем) угадать, что кроется за необычным выражением лица Г. М.

Тот кивнул.

– Ты совершенно прав, сынок, – проговорил он тусклым голосом. – Я забыл о правилах хорошего тона, не так ли? Мое предложение не может быть по сердцу нежным созданиям. И для того, что я хочу увидеть, в любом случае не требуется много людей. Посмотрите сюда! Миддлтон, вы с Хейвордом отведете дам вниз. Вы знаете, что с вами происходит, со всеми вами? Вы пережили пару ужасных часов, когда ваши нервы были на пределе, без еды, без тепла и без защиты от злоумышленников. Давайте спросим у нашего хозяина, не пригласит ли он нас сойти вниз и подкрепиться обещанными нам холодными закусками? Мы с Кеном, а также Рамсден и Фаулер присоединимся к вам немного позднее. Послушайте, мсье д’Андрие, не отведете ли вы к столу своих незваных гостей? Но потом поднимитесь сюда, пожалуйста, хорошо? Я хочу расспросить вас кое о чем довольно важном.

– Превосходное предложение, – просиял наш хозяин, – и я немедленно вернусь. На самом деле я и сам хотел бы получить ответ на один важный вопрос. Оставайся здесь, Огюст.

Эвелин вопросительно подняла брови, спрашивая, следует ли ей остаться. Но я покачал головой, и она присоединилась к Эльзе, Миддлтону, Хейворду и д’Андрие, которые направились вниз. Г. М. неподвижно стоял на верхней площадке лестницы. Почерневшая каменная галерея с резными арками и полоса темного ковра под электрическими свечами были для него мрачным фоном.

– Ну… теперь… – произнес он и погладил подбородок.

– Вероятно ли, – саркастически заметил Рамсден, – что теперь вы станете более общительны? Что вы задумали?

– Кое-что интересное. Вот именно! Кое-что. Джентльмены, мне случалось распутывать дела, где два или три пункта выглядели несообразными, но я еще ни разу не встречал такого дела, где несообразной была бы каждая чертова деталь. «Какую паутину мы сплетаем, когда о смысле здравом забываем»[28]. И мой здравый смысл дает сбой после каждого свидетельства очевидцев, после каждой новой детали и каждого поворота событий, происходящих на моих глазах. На первый взгляд, мы кажемся довольно сплоченной и разумной группой людей, но боже мой!.. Я чувствую себя так, словно являюсь частью бреда человека, который в приступе белой горячки смотрит Ибсенова «Пер Гюнта», сыгранного задом наперед. Почему все так неправильно?

– Не понимаю, что здесь неправильного, – сказал я.

– А следовало бы понимать, – проворчал Г. М. – Судя по твоим сегодняшним действиям, ты самый ненормальный из нас всех. Знаешь, например, что мне напоминает этот дом? Когда-то у меня был друг, очень богатый, но почти лишенный чувства юмора. И вот как он обустроил комнату в своем доме ради шутки. Ковер помещался на потолке, стулья и столы были привинчены к нему ножками вверх. Пол был оклеен обоями, и из него торчала люстра. Окна были почти до потолка, а дверь находилась на приличном расстоянии от пола. Короче говоря, это была перевернутая комната. Пользовался ею мой приятель следующим образом: приглашал кого-нибудь на вечеринку с выпивкой. Когда гость сползал под стол, его переносили в эту комнату, пока он спал. Веселое развлечение состояло в том, чтобы понаблюдать за ним следующим утром, когда он проснется на полу и осмотрится вокруг, прежде чем выветрятся винные пары. Так вот, этот мой знакомый шутник рассказывал, что первая реакция проснувшегося всегда была одной и той же. Издав ужасный вопль, бедолага пытался схватиться за люстру. Понимаете, он боялся упасть с потолка… Джентльмены, я и есть тот самый бедолага. На мгновение я испугался, что упаду с потолка. Вот как все это на меня влияет.

– И что это доказывает? – спросил Рамсден, проницательно наблюдавший за сэром Генри.

– О, ровным счетом ничего. Только если мы увидим еще одно проявление безумия… – прорычал Г. М. – Открой-ка дверь в комнату Гаске, сынок, и зажги лампу.

Фаулер толкнул дверь. Пошарив слева от нее, он нашел на маленьком столике лампу с белым сферическим плафоном, чиркнул спичкой и зажег фитиль. Как и все остальные, эта комната была большой, с высоким потолком. Белая мебель имела обивку из потертого красного плюша, слева над камином висел прекрасный холст кисти Мейсонье[29] (по случайному совпадению моего любимого художника), изображавший наполеоновские войска на бивуаке. Правую стену украшала пышная драпировка из красного бархата, а в стене, обращенной к нам, было два высоких окна. Заглядевшись на полотно Мейсонье, я поначалу не уловил причину гневного бормотания Г. М.

– И как вам это нравится? – обратился он к двум другим своим спутникам. – Посмотрите туда. Где его багаж? Вон на спинке стула висит его пальто, там же шляпа. Но где багаж? Разве у него не было багажа?

Позади нас раздалось громкое покашливание. Мы обернулись. С высоты своего роста Огюст по-отечески посматривал на нас с дружелюбной почтительностью, подкручивая кончики усов.

– Извините, мсье, – сказал он по-французски. – Правильно ли я понял, что вы спрашивали о багаже мсье Гаске?

– Да-да. Абсолютно верно, друг мой! У него были с собой какие-то вещи?

– Ну да. У него действительно был кое-какой багаж, мсье. Два чемодана, коричневый и черный. Да, у него действительно был багаж…

– Ну и что же с ним случилось?

– Он выбросил его из окна, мсье, – любезно ответил Огюст.

Глава одиннадцатая

Приключения пишущей машинки

Уже не в первый раз за этот день я задался вопросом, правильно ли все понял, а если да, то не является ли сказанное какой-то непонятной для меня галльской метафорой. По выражению лица Г. М. я угадал, что он воспринял слова Огюста так же. После чего мой шеф скрестил руки на груди.

– Очень, очень необычно, mon gars[30], – заметил он с той особенной фамильярностью, которая всегда сопровождала его французскую речь, и вперил в мажордома испытующий взгляд. – Так, говорите, он выбросил свой багаж в окно? Что же подвигло к этому мсье Гаске? Может быть, он спятил?

Огюст глубоко задумался, как будто считал это весьма вероятным.

– Да, мсье, поступок действительно нелепый и непрактичный. Но, видите ли, у него возникли большие трудности с багажом…

– Интересно какие?

– Собираясь подняться на второй этаж, он обратился ко мне с словами: «Где мой багаж? Мне нужен мой багаж!» Я ответил: «Его отнесли в комнату мсье. Если мсье последует за мной, я покажу ему его спальню».

– И когда это произошло? Когда он оставил нас внизу?

– Да, мсье. Как раз в тот момент, когда он выходил из гостиной. Что ж, – Огюст сделал широкий жест, – я привел его сюда, куда были доставлены оба чемодана. Он посмотрел на них и воскликнул: «Боже мой, здесь не все! Был еще портфель из коричневой кожи с замком. Где он? Я видел его внизу. Найдите его! Он должен быть найден». Я спустился вниз и поискал портфель. Я также расспросил Жозефа и Луи. Они помнили, что видели портфель, но вот где? Он был заботливо отложен для нас в сторонку стюардом самолета, чтобы его не перепутали с другими вещами. И все же, возможно, портфель попал в одну из других комнат. Я поднялась наверх и увидел, что мсье Гаске как раз выходит из комнаты, где поселили… где поселили… Эх, как же его зовут?

– Из чьей комнаты? – сделал стойку Г. М.

– Я не знаю его имени, мсье. Речь идет об американце, высоком и крепком американце с красным лицом, ну, вы меня поняли.

– О Хейворде?

– Да! Точно, – кивнул Огюст со вздохом облегчения. – Я сказал мсье Гаске: «А-а, так вы искали портфель, мсье. Вы нашли его?» Он как-то странно посмотрел на меня. «Что? – переспросил он. – Э-э… нет, я его не нашел». Мсье показался мне очень сердитым и немного запыхавшимся. «Поищите в других комнатах, – велел он, – и если найдете, немедленно принесите мне». Затем он скрылся в своей комнате. Я поискал, но портфеля нигде не было. Потом мне пришло в голову: а что, если портфель остался в самолете? Поэтому я спустился вниз – в тот самый момент, когда все остальные джентльмены поднимались в свои спальни. Все, кроме вас двоих и доктора, – уточнил он с тяжеловесной дотошностью, кивая на Г. М. и Рамсдена. – Ну, я вышел к парадной двери и тут обнаружил, что дамбу размыло. Tiens[31], подумал я, надо не мешкая доложить об этом полковнику. И снова поднялся наверх. Проходя мимо двери мсье Гаске, я постучал в нее.

Фаулер, опустив голову и сгорбившись, изучал мажордома из-под приспущенных век и насвистывал что-то сквозь зубы.

– Это правда, – вмешался он. – Я видел его

– Спасибо, мсье, – отозвался Огюст с учтивостью, возможно заключавшей в себе долю снисходительной иронии. Он снова кивнул и продолжил: – Я вошел и сообщил мсье Гаске о положении дел. Он принялся бегать из угла в угол, дымя сигаретой. Прямо-таки в ярость пришел. Потом говорит: «Ладно. У меня в чемоданах есть кое-что. Подойдет не хуже. Убирайтесь!» Поэтому я направился в комнаты полковника.

– Он сказал, что у него в чемоданах? – перебил Г. М.

– Нет. Даже не взглянул на них. Они стояли рядом с кроватью, вот здесь. Мсье Гаске словно бы сам с собой разговаривал – такое складывалось впечатление, понимаете? И выглядел обеспокоенным. Как я уже говорил, дальше мне потребовалось наведаться в комнаты полковника, в задней части этой галереи, чтобы достать парадный костюм хозяина и другие вещи.

– Какова была реакция графа на ваше сообщение, что дамба разрушена?

Огюст широко раскрыл глаза:

– Ну, мсье, он сказал, что это достойно сожаления, но мы сможем уладить все утром.

– Продолжайте.

– В течение нескольких минут полковник давал мне указания. Велел подать ужин к часу ночи. Он в это время чистил винтовку в своем кабинете. Затем мне представился случай зайти в свою комнату, рядом с его кабинетом. Окна ее выходят на ту же сторону, что и хозяйские. И вдруг, – Огюст щелкнул пальцами, – погас свет. Вот так! Вы слышали, что в комнаты полковника проведено электричество?

– Да. Ведь вы слышали, что полковник сообщил нам об этом.

– Совершенно верно. Ну так вот. Выглянув из своего окна, я – благодаря темноте – увидел мсье Гаске, который высунулся вот из этого окна. Он все еще выглядел очень сердитым. Я видел, как он поднял чемодан и выбросил его вон. Мое окно было открыто, и я отчетливо услышал, как он произнес: «Украли!» Хозяин из своего кабинета окрикнул меня: «Огюст, что со светом?» А я сказал: «Смотрите, полковник, мсье Гаске выбрасывает свой багаж из окна». Он сказал: «Tiens, неужели? Что ж, Огюст, мы не должны мешать нашим гостям, если они хотят доставить себе маленькие удовольствия». И усмехнулся. Тем временем оттуда, из окна в комнате мсье Гаске, вылетел еще один чемодан, и мсье с такой силой захлопнул раму, что я подумал: стекло, должно быть, разбилось. «Огюст, – сказал полковник, – сходи-ка посмотри, что случилось со светом». Я слышал, как он покинул свой кабинет и через прихожую направился в спальню с другой стороны. Еще мгновение я смотрел в окно, а затем прошел через кабинет к прихожей и двери, ведущей в галерею. Мсье Гаске показался из своей комнаты сразу после того, как выбросил чемоданы. Открыв дверь, я успел услышать его крик и увидеть, как он падает…

– Так вы тоже это видели? – встрепенулся Фаулер.

– Ах, лишь отчасти, совсем чуточку, мсье! – воскликнул Огюст, сжимая пальцы в щепоть, чтобы подчеркнуть, какую малость он видел. – До того мало, что я ни в чем не могу быть уверен. Так, общее впечатление! Вспышка! Крик и падение… Ах боже мой, какая драма, а? Я обернулся… – Он подкрепил свои слова размашистым эффектным жестом. – Возле меня стоял полковник. «Прямо как в „Гран-Гиньоле“[32], да, Огюст?» – произнес он.

Г. М. жестом остановил Рамсдена, уже готового разразиться взволнованными расспросами. Сэр Генри казался растерянным. Он неуклюже, вразвалку расхаживал по комнате, вглядываясь и тыча пальцем по сторонам. Я заметил, что он остановился у прикроватного столика. Там лежала книга «Дьяволицы» Барбе д’Оревильи[33]. Дождь стихал и теперь лишь слегка барабанил по окнам.

Затем Г. М. повернулся к Огюсту и заговорил по-английски.

– Вы довольно хорошо описали сегодняшние разговоры, но есть одна вещь, которая меня интересует больше всего остального… – начал он. – Судя по тому, что вы сами нам рассказали, вы поняли все, что мы говорили по-английски, не так ли? На самом деле вы ведь недурно владеете английским, а?

– Да, могу изъясняться, – признался Огюст, и впервые мне показалось, что он насторожился. – У полковника много друзей-англичан.

Г. М. задумчиво посмотрел на него.

– Весь сегодняшний вечер Гаске объяснялся с нами по-английски, – продолжил сэр Генри. – Заговорил на этом языке, как только представился, что было вполне естественно в компании, где на нем говорит большинство. Но даже когда он вышел и оставил нас, то, как я слышал, все еще обращался к вам по-английски. Рискну предположить, – он выставил вперед указательный палец, – рискну предположить, что он все время говорил с вами на этом языке. Верно?

Огюст поклонился. В это время раздался быстрый и легкий стук в дверь. В комнату вошел д’Андрие. Он переоделся в парадный вечерний костюм и напоминал любезного седовласого Мефистофеля. Его проницательные глаза быстро оценили ситуацию, и он стал очень серьезен.

– Огюст, я полагаю, рассказывал вам о проделках нашего покойного друга, – скорее констатировал, чем спросил, он. – Наши друзья внизу сейчас ужинают с хорошим аппетитом, и я надеюсь, что мы скоро к ним присоединимся. Но сначала…

– У вас появились какие-то соображения? – осведомился Г. М., смерив хозяина задумчивым взглядом.

– У меня в уме крутятся два вопроса. Один такого свойства, что на него вряд ли будет дан ответ… – Он посмотрел на Рамсдена в упор. – Я хотел бы знать причину, по которой при каждом упоминании единорога сэр Джордж улыбается. Он улыбается! А он не дурак, вопреки тому, что, по-видимому, думает Фламан.

– Благодарю за лестное мнение, – усмехнулся Рамсден. – Обычно мне удается справляться с трудностями. Боюсь, я не могу ответить на первый вопрос. Какой будет второй?

Морщины на лице д’Андрие разгладились.

– Второй заключается вот в чем. Первое письмо Фламана ко мне, господа, было подлинным. Так случилось, что у меня есть доказательства его подлинности. Тогда зачем Фламану понадобилось красть пишущую машинку мистера Фаулера, печатать вторую записку, отрицающую подлинность первой, и подбрасывать ее? Конечно, при условии, что автор второй записки действительно Фламан. Как я уже сказал, у меня есть убедительные доказательства подлинности первого письма.

Рамсден выругался. Г. М. хитро подмигнул.

– Что ж, джентльмены, – сказал он небрежно, – как выразился бы юный Миддлтон, держитесь за свои стулья. Мы снова в сумасшедшем доме. В той забавной комнате, где все вверх ногами. Причем стоит вам освоиться с подобным положением вещей, как все опять переворачивается и сводит вас с ума сильнее прежнего… Итак, у вас есть доказательства. Какие?

Д’Андрие подошел к стоявшему в центре столу, уселся с удобством на стул и достал портсигар. Он выглядел слегка раздраженным.

– Разумные. Да, да и еще раз да! Я не детектив, джентльмены, но некоторые вещи кажутся мне очевидными. Сегодня вечером, когда я прочитал вам первое письмо Фламана, мистер Миддлтон – благодарю, что напомнили о нем, – сказал: «Мне хотелось бы знать, что ответил Гаске!» Тогда я пообещал: «И вы узнаете, сэр, если таково ваше желание». Получив письмо от Фламана, я, как он и просил, переслал его эпистолу Гаске. Я отправил оригинал письма. Стоит ли говорить, что послание, которое я показал вам сегодня вечером, было копией? Признáюсь, я хотел произвести драматический эффект. Но я был не настолько глуп, чтобы послать Гаске копию: он мог бы мне не поверить, если бы не увидел оригинала.

Итак, Гаске, который лучше всех должен знать подпись Фламана, написал мне ответ, показывающий, что он поверил написанному! Однако теперь Фламан отрицает, что писал первое письмо. Почему? Послание, которое я вам показал, было отпечатанной на машинке копией, под которой я скопировал подпись Фламана, и тот мог с полным основанием отрицать, что это его рука… но как он мог отрицать подлинность самого письма? Если хорошенько подумать, не разумнее ли предположить, что первое письмо было подлинным, а за опровержением скрывается какой-то трюк либо на самом деле автор не Фламан?

Последовала пауза, при этом Рамсден сделал протестующий жест.

– И тем не менее, – медленно произнес Г. М., – я все-таки думаю, что вы не без задней мысли решили поднять этот вопрос именно сейчас. Черт возьми, к чему эти попытки запутать нас и все усложнить, если только вы… Хм. Что у вас на уме?

Д’Андрие оставался невозмутим.

– Дело вот в чем, – проговорил он. – Я хотел бы прояснить кое-какие обстоятельства, касающиеся мистера Кирби Фаулера.

Этот последний, сидевший на кровати и рассеянно разглядывавший свои ботинки, резко вскочил.

– Некоторое время назад его попросили, – невозмутимо продолжал д’Андрие, – сравнить две подписи. Одна была сработанной мной неуклюжей копией, которая не обманула бы и ребенка, знающего почерк Фламана. Другая стояла на записке, подброшенной нам в этой галерее некоторое время назад. Верно? Мистер Фаулер не стал категорически заявлять, что моя копия – плохая подделка. Напротив, он сказал, что это очень хорошая подделка – на самом деле, настолько искусная и настолько похожая на оригинал, что она выдержала бы проверку у любого, кто не знал настоящей. Это была подделка, да, но превосходная. А я знал, что это неправда. – Д’Андрие резко поднял руку. – Пожалуйста, пока ничего не говорите. Когда я открывал свой дом для гостей сегодня вечером, речь не шла об убийстве. Сейчас я не помогаю Фламану. Поскольку Гаске мертв, я собираюсь сделать все, что в моих силах, чтобы поймать Фламана и отправить его на гильотину. Вы это понимаете?

Мы все хранили молчание.

– Очень хорошо. К кому мы обращались с просьбой оценить подлинность первого письма, когда нашли второе? К мистеру Фаулеру. На чьей пишущей машинке, якобы украденной, что подчеркивалось особо, была напечатана записка? Мистера Фаулера. Но как она могла быть украдена? Весь багаж был разнесен по комнатам, и мистер Фаулер, по его собственному признанию, первым из всех поднялся наверх, поскольку хотел наблюдать за дверью мсье Гаске. Что подводит нас к заключительному пункту. Незадолго до убийства в бельевой опустили рубильник, выключив свет в галерее, и поставили туда пишущую машинку. Мистер Фаулер, по его собственным словам, все время наблюдал за галереей. Возможно, вы заметили, что дверь его комнаты, выходящая в галерею, находится прямо напротив двери бельевой. Если бы он действительно все время наблюдал за галереей, то не смог бы не заметить человека, зашедшего в бельевую с пишущей машинкой, чтобы затем вырубить свет. Ну, так заходил туда кто-нибудь? И заметьте, что он ни словом не обмолвился об этом, хотя это сразу же пришло бы ему в голову. Я полагаю, что, по крайней мере, это требует какого-то объяснения.

Дождь продолжал тихо накрапывать. Фаулер, который все это время стоял, постукивая пальцами – тихо, как капли дождя по стеклу, – по изножью кровати, выпрямился. По тому, как он откашлялся, по желтому оттенку его смуглого лица было видно, что он волнуется. Но это скорее походило на нервозность превосходного спорщика, которого неожиданно загнали в угол. Глаза Фаулера забегали и заблестели. Он почти улыбался.

– В самом деле? – произнес он с долей презрения. – Vive la logique![34] Хорошо. Я тоже постараюсь быть логичным. И дам объяснения, которые, возможно, вам не понравятся. У вас с собой эти две записки?

– Не ожидал, что вы их попросите, – смутился д’Андрие. – Вот они. – Он положил письма на стол.

– Через минуту, – продолжил Фаулер, – я собираюсь попросить непредвзятых людей взглянуть на подписи. Посмотрим, смогут ли они заметить большую разницу. Подождите! А пока я сам хотел бы немного поупражняться в логике. Я рад, что вы заговорили о пишущей машинке и бельевой, напротив которой действительно находится моя дверь. Я собирался сам поднять этот вопрос.

Вы говорите, что наш багаж, включая мою пишущую машинку, был занесен в наши спальни. Вы утверждаете, что так оно и было. Однако, полагаю, история с портфелем Гаске дает повод в этом усомниться. Есть один важный момент: я наблюдал за происходящим в галерее, стоя в дверях своей комнаты. Я уже говорил вам, что приоткрыл ее всего на дюйм или около того, чтобы это не было слишком заметно, и через щель просматривалась по диагонали дверь комнаты, в которой мы сейчас находимся. Я смотрел налево, пока горел свет. Понимаете? Это значит, что я мог видеть всех, кто проходил взад и вперед вон там, слева от меня. И я скажу вам, кого видел, пока наблюдал за дверью Гаске. Это были мистер Блейк, который прошел в ванную и вернулся к себе за несколько минут до того, как погас свет, и мистер Миддлтон, зашедший в ванную позже и все еще находившийся там, когда вырубили электричество. Только эти двое. Понятно?

Его смуглое лицо по-прежнему сохраняло болезненную, желтоватую бледность, хотя голос стал тихим. Но он продолжал говорить с нарастающим торжеством, постукивая по изножью кровати:

– Поскольку дверь моей комнаты была открыта всего на пару дюймов, я мог смотреть из нее лишь по диагонали, и дверь бельевой я не видел. Проведите следственный эксперимент, если хотите. Я даже не подозревал, что рубильник находится в бельевой. Но я точно знаю одно: любой, кто вышел бы из спальни, находящейся слева от меня, из той части галереи, где расположено большинство комнат, и зашел бы в бельевую, должен был попасть в поле моего зрения. Я не мог бы его не заметить. Но я никого не заметил. Итак, мы рассуждаем логично? Следовательно, неизвестный, личность которого мы все желаем установить, должно быть, вышел из правой части галереи, которую я не мог видеть, и проскользнул в бельевую… Это странно, чертовски странно, знаете ли, но комнаты, расположенные в галерее справа от меня, это ваши комнаты, мсье д’Андрие.

Рамсден, который взял со стола два письма и внимательно изучал их, ворчливо произнес:

– Послушайте, что это за странная игра, я вас спрашиваю? Кто вообще заварил всю эту кашу? Я не знаю, какую цель преследует вся эта возня, но, насколько я вижу, эти письма, – он сердито помахал ими, – подписаны одной и той же рукой.

– Это потому, – вмешался д’Андрие, – что вы ничего не смыслите в почерках. В отличие от меня. Мистер Фаулер сказал, что он тоже в них разбирается. Я поверил ему на слово.

– Нет, старина, это не самое главное! Если Фаулер прав насчет бельевой… Что вы скажете, Мерривейл?

– Ах, вы об этом? – встрепенулся Г. М., поглощенный своими мыслями. – Буря в стакане воды, не стоящая выеденного яйца. Хотя во всем этом есть один очень интересный момент. Очень занятный. Quocumque adspicio, nihil est pontus et aer[35]. Так-то оно так, но в небе попадаются презабавные облака. Главная загадка состоит в том, почему наш друг д’Андрие вообще об этом заговорил. Но вы спрашиваете, что я на это скажу? Так вот, отвечаю: я хотел бы увидеть письмо Гаске.

Впервые на лице д’Андрие появилось что-то похожее на ярость. Фаулер, который, казалось, сожалел о своей вспышке, начал было говорить, неловко протестуя, но передумал. Д’Андрие достал из внутреннего кармана конверт и бросил его на стол.

– Почтовый штемпель Марселя, – процедил он. – И полностью написано от руки. Поскольку вас, похоже, нисколько не занимают остальные письма, можете пренебречь и этим. Но, возможно, вы знакомы с почерком Гаске?

– Как ни странно, да, – ответил Г. М. – Написано действительно им.

Он вытащил лист почтовой бумаги и расстелил его на столе. Я смотрел через его плечо, пока он читал.

Мсье!

Примите мою искреннюю благодарность. Думаю, вскоре мы поставим этого фигляра на место. Если Вы и впрямь серьезно относитесь к тому, чтобы развлечь нашу компанию, на случай если преступник выполнит свою угрозу (что возможно), то, вероятно, это будет даже к лучшему. Я накрою его в удобном месте.

Не могу Вам сказать, сколько человек полетит этим рейсом, но из предварительных данных о бронировании мест я узнал, что почти все пассажиры будут англичанами или американцами. Пока что в списке авиакомпании значатся сэр Дж. Рамсден, гг. Драммонды, г. Эрнест Хейворд, г. Кирби Фаулер и д-р Эдуар Эбер. Вероятно, список будет пополнен. Я пока не могу высказать даже намека на то, под чьей личиной намерен скрываться Фламан.

В настоящий момент я не вправе разглашать какие-либо сведения относительно упомянутого Вами единорога, за исключением того, что он представляет необычайную важность для Великобритании, и британское Министерство внутренних дел, с которым я поддерживаю связь, с нетерпением его ожидает.

С уважением,

Гастон Гаске

Г. М. поднял голову.

– Значит, он поддерживает связь с Министерством внутренних дел, – проворчал сэр Генри. – Я так и думал. Вы слышали, чтó он пишет о единороге, Рамсден. Есть какие-нибудь комментарии?

– Не сейчас, – с улыбкой ответил Рамсден. – Не сейчас. Пока нельзя исключать, что нас подслушают. Вопрос в том, подлинное ли это письмо?

– Без сомнения, подлинное, друг мой.

– Тогда, – проговорил Рамсден, пристально глядя на Фаулера, – что же нам остается?

– Я думаю, много чего… Что делает вас таким чертовски самоуверенным, Рамсден? Вы куда самоувереннее меня. Я знаю часть правды, и все же… – Затем, скривив лицо, Г. М. вытянул шею и задал хозяину один из тех странных вопросов, подоплеки которых я никогда не понимал: – Послушайте, д’Андрие, у вас большая библиотека?

Очевидно, он вывел нашего хозяина из равновесия. Граф имел вид человека, который поднаторел в салонных играх, но теряется, как только его пригласят поиграть в простецкие кегли.

– Довольно значительная, мой друг. Вам это интересно? Я думал, вы намереваетесь воссоздать картину преступления.

– Ах, это! – воскликнул Г. М. и отмахнулся. – Это дело прошлого. Теперь я знаю, как все произошло. Фламан допустил одну ужасную оплошность, и мне на голову свалилась подсказка размером с пишущую машинку. Нам не нужно ничего воссоздавать. Все, что мне нужно, так это еда. Кто-нибудь идет есть?

Глава двенадцатая

Второй самозванец

Эта трапеза, я полагаю, стала чем-то вроде интерлюдии в нашем безумном расследовании, разделившей его, как настоящая интерлюдия делит танец, на две части. К сожалению, слишком многое требовалось обдумать.

Что бы он ни говорил, Г. М. все равно настоял на реконструкции убийства. И по мере того как мы разыгрывали нашу пантомиму, я обнаружил, что нас, вне всякого сомнения, завела в тупик еще одна из тех неразрешимых головоломок, которыми запутанная череда событий, казалось, вознаграждала Г. М. за его ворчание. Жертва не могла быть убита, и все же ее убили.

Г. М. был реалистом. Когда он настоял на том, чтобы жертва в реконструкции самым натуральным образом свалилась с лестницы (хотя падение предполагалось смягчить), Рамсден от этой роли решительно отказался, и его, конечно, заменили мной. Этот последний этап реконструкции призван был показать, мог ли убийца совершить преступление на лестничной площадке, выстрелив из ракетницы, а затем, пока жертва падала, извлечь снаряд (а также украсть конверт). Все эти эксперименты привели к ряду выводов.

Прежде всего, было определенно установлено, что при том освещении, какое имело место во время убийства, никто не мог приблизиться к жертве в галерее незамеченным. Фаулер оставался на своем прежнем месте, в то время как я занял место Гаске, а Рамсден – место миссис Миддлтон. Сначала д’Андрие, затем Огюст и, наконец, Г. М. пытались подкрасться к «Гаске» незамеченными, но каждый неминуемо оказывался в поле зрения Фаулера, Рамсдена и всех остальных. Старания их увенчались не большим успехом, чем попытки провести по галерее слона. Следовательно, жертва не могла быть сбита с ног кем-то, кто стоял рядом с ней в галерее.

С другой стороны, было установлено, что бедолагу не мог сбить с ног человек, расположившийся где-либо еще, поблизости или вдалеке. Если бы убийца стоял на лестнице, его бы заметили. Вздумай он укрыться за гобеленом, его наверняка увидели бы либо Эльза из галереи, либо Г. М. и Эбер из холла внизу, стоило ему хотя бы высунуть нос наружу – если, конечно, убийца не распластался животом вниз на лестничной площадке. Но даже в таком маловероятном положении он не мог подобраться к жертве ползком и незаметно для всех нанести удар. Не мог он и метнуть что-либо, затем выдернуть орудие убийства из раны, когда жертва пролетала мимо него, схватить конверт с письмами и засунуть куда-то. Со всем этим ему пришлось бы управиться за те две или три секунды, которые прошли, прежде чем Фаулер смог ясно разглядеть площадку.

Таким образом, нам оставалось признать абсолютную невозможность подобного преступления. Это, казалось, беспокоило всех, кроме Г. М. Мой шеф пребывал в прекрасном настроении, ставшем еще лучше после того, как он поел. Я уже слышу возражения читателей: неужели кому-то кусок полезет в горло, когда в соседней комнате лежит тело несчастного, лишенного жизни каким-то фантастическим образом? Увы, большинство людей в этой ситуации не только не преминет утолить голод, но и почувствует себя от этого гораздо лучше.

Стол был накрыт роскошный, и при любых других обстоятельствах один взгляд на него вызвал бы улыбку удовольствия на моем лице. Здесь были hors d’oeuvres[36], какие подают разве что в ресторане «Брассери универсель»: холодный цыпленок, холодный лобстер под соусом, который лучше всего готовят в «Ларнэ», и множество других неудобоваримых блюд, к которым подали «Луи Родерер» и «Шато-о-Пейрюге». Ужин сервировали при свечах в мрачной столовой, располагавшейся в задней части замка. Д’Андрие достиг высот в искусстве приема гостей: он не приставал с расспросами, почему вы не отведали того или другого, и не настаивал на том, чтобы гость это непременно попробовал. Следил лишь за одним: чтобы Жозеф и Луи постоянно наполняли наши бокалы. На Г. М., который пил только виски и презирал всякое эпикурейство, «Шато-о-Пейрюге» тем не менее подействовало, явив свое неуловимое волшебство.

Любопытно было наблюдать за тем, как комфорт и сытая тяжесть в желудке влияют на промокших до нитки, бесприютных скитальцев, какими мы были еще недавно. Пока у нас зуб на зуб не попадал от промозглой сырости и страх разливался по венам, Фламану не составляло труда трепать нам нервы. Некоторая нервозность по-прежнему ощущалась, но теперь с ней удавалось худо-бедно справляться. Рамсден буквально расцвел и разливался соловьем. Несколько раз мне казалось, что он намерен сделать заявление, но сдерживается. Эльза и Миддлтон выказывали растущую нежную привязанность. Враждебность между Д’Андрие и Фаулером словно растаяла. Они разговаривали весьма дружелюбно, хотя, как мне представлялось, по какой-то причине выглядели сильно озадаченными. Хейворд почти развеселился и поведал несколько историй, главной изюминкой которых была мина, с которой он их рассказывал. Один только Эбер оставался сдержанным и молчаливым, пристально наблюдая за всеми нами. Он потолковал о чем-то с Г. М. Мой шеф задал доктору несколько вопросов, но Эбер, похоже, отвечал односложно.

Когда в столовой зримо сгустилась голубоватая табачная дымка, я присел на подоконник, уединившись там с Эвелин. Ее глаза сияли. Мы чокнулись бокалами.

– Кен, – произнесла она, приподняв одну бровь. – Я знаю, случившееся здесь ужасно, но я все равно ни за что бы не согласилась, чтобы все это произошло без меня. А ты? Но есть одна вещь… Г. М. назвал бы это чудовищной подлостью судьбы. Я имею в виду, что мы должны быть очень-очень осторожны, когда говорим.

– Говорим?

Она огляделась.

– Разве ты не понял, как все это работает? Стоит нам только объявить что-то нелепицей, посмеяться над чем-то и заявить, будто ничего такого просто не может случиться, – и нá тебе! Прежде чем опрометчивое слово слетает с твоих уст, невозможное каким-то чудом случается. Мы наблюдали такое и в Париже, и в дороге, и здесь. Помнишь, о чем мы говорили в твоей комнате незадолго до убийства Гаске? Ты еще припоминал старинные поверья о единорогах. Сказал, что, по преданию, единорог способен становиться невидимкой. И как раз тогда…

– Выпей лучше! – посоветовал я. – И не думай об этом. Ты говорила, у тебя есть какая-то теория на сей счет. Какая же?

– Подожди! Не думаю, что Рамсден чем-то с тобой поделился. Я права?

– Нет.

– Или что ты вспомнил еще какие-нибудь предания о единороге…

Я уставился на нее, и внезапно на память мне пришла самая подходящая из историй.

– Что ж… – протянул я. – Среди шотландцев бытует легенда – только не смейся, я не шучу, так оно и есть, – что единорога можно поймать лишь с помощью девственницы…

Эвелин широко раскрыла глаза.

– В самом деле? И что от нее требуется? – заинтересовалась моя напарница.

– Не знаю. «Но это, – заметил я с воодушевлением, – не самое главное». Гораздо любопытнее мораль, которую можно из этого извлечь. Серьезный человек мог бы торжествующе воскликнуть, что наконец-то найдена хоть сколько-нибудь веская причина для сохранения девственности. Но является ли это веской причиной? Не слабое ли это утешение для девушки – такой, как ты, например, – знать, что она способна заарканить единорога? Желание ловить единорогов возникает сравнительно редко, в то время как…

– Совершенно верно, – согласилась Эвелин и, казалось, что-то вспомнила. – Того, о чем я думаю, – внезапно добавила она, – не могло случиться. Да, этого просто не могло случиться! Не могло!

– Чего не могло случиться? – влез в наш разговор болван Миддлтон, к несчастью для меня подошедший с Эльзой в тот самый момент, когда на языке моем уже вертелось подходящее замечание. Я выругался про себя, но Эвелин невинно продолжила:

– Во всяком случае, именно сейчас. Мы говорили о единорогах. – Она посмотрела на Эльзу. – Теперь вам лучше?

– Я в полном порядке, спасибо, – произнесла та, раскрасневшаяся и улыбающаяся. – Я как раз нушталась в бокале шампанского. – Она бросила лучезарный взгляд на Миддлтона, который горделиво выпятил грудь. – Но Оуэн нес какую-то чушь…

– Вовсе нет! – возразил Миддлтон доверительно-яростным тоном.

Он осушил свой бокал, а потом, напустив на себя заговорщицкий вид, принес стул и сел. Довольная Эльза устроилась у него на колене, как кукла. Он наклонился к нам, словно желая поделиться секретами:

– Послушайте, Блейк, вы должны понять. Они говорили о расследовании, и я кое-что предложил сэру Генри Мерривейлу. Мы остались без связи, отрезанные от всего мира. Каждый настаивает, что он тот, за кого себя выдает, и нет никакой возможности проверить эти утверждения обычными полицейскими методами. Но если кого-то требуется сбить с толку, то это можно сделать с помощью прямого допроса. Итак, как его провести?

– Ну и как?

Миддлтон достал конверт, карандаш и начал записывать имена.

– Признаюсь, тут подобралась довольно пестрая компания из разных стран. Единственное, что требуется, – задавать друг другу перекрестные вопросы. Предположим, кто-то играет определенную роль. В свое время я немало об этом читал, и меня всегда поражало то, как ловят шпионов. В этих историях о спецслужбах для обличения подозрительной личности, которая, возможно, выдает себя за кого-то другого, допрос всегда проводят неожиданным образом. Шпион обычно прикидывается польским коммивояжером из Лиссабона, занятым продажей душистого мыла, или арабским шейхом, или кем-то еще в том же роде. Кстати, поразительно, каким количеством арабских диалектов эти ребята владеют в совершенстве. Мне так с трудом удается выдавить из себя какое-нибудь «Ou est la Madeleine?»[37]. Но как я уже говорил…

– Совершенно верно, – согласился я. – Тем не менее в реальной жизни мы всегда изображаем американцев. Говорим так, как американцы не изъясняются ни на небе, ни на земле, но это необходимо. Если бы мы не носили соломенные шляпы, не назывались каким-нибудь имечком, вроде Сайлас К. Энтуисл, и не начинали каждый разговор со слов «Эй, парень!», нам бы никто не поверил и дело кончилось бы расстрелом.

Миддлтон смерил меня задумчивым взглядом.

– Так вот в чем дело? – проговорил он. – Я полагаю, это согласуется с навязчивой идеей американцев, будто каждый англичанин оперирует фразами типа: «Отлично, старина!» или «Черт возьми, сэр, вы носите галстук старой школы?» В этом есть что-то странное. Образ комического англичанина был изобретен в Англии, чтобы, видя его на сцене, жители Туманного Альбиона потешались над ним от души, и для британцев он до сих пор остается чем-то чужеродным. Комический американец был изобретен в Америке. Но и тот и другой стали восприниматься как национальные типы, и потребуется много работы, дабы искоренить убеждение, будто эти образы соответствуют действительности. В любом случае возьмите в качестве примера тех, кто играет здесь определенные роли. Желая убедиться, что человек – тот, за кого он себя выдает, из него, как правило, стараются вытянуть все о нем самом, его деловых и семейных связях, о том, откуда он прибыл и куда собирается. Короче говоря, интересуются тем, что любой умный лжец затверживает заранее так, чтобы от зубов отскакивало. Согласны?

– В определенной степени. Но какие вопросы задали бы вы?

– О мелочах, вещах неважных, но наверняка известных тому, кем представляется тот, кого допрашивают. Я разговаривал с Хейвордом. Он родом из Ардмора, это в Мэйн-Лайн[38], недалеко от Филадельфии.

Так вот, нужно расспрашивать его не о семье или деловых связях, а о чем-нибудь вроде того, сколько стоит проезд на поезде от Брод-стрит до Ардмора или на какой остановке надо сходить, когда направляешься туда. Если человек запутается, он лжец. Я, естественно, не утверждаю, что Хейворд – обманщик. Возьмем меня. Я живу на Монтегю-Террас, в районе Бруклин-Хайтс[39]. Какая там ближайшая станция метро? Куда надо сворачивать, чтобы добраться на машине через Бруклинский мост до района Хайтс? Поняли идею?

– Идея замечательная, – признал я, – однако сработает она лишь при условии, что вы в состоянии проверить ответы. Но что, если вы не располагаете нужной информацией?

– Думаю, попытаться все-таки стоило бы. В любом случае это единственный возможный способ… Черт возьми, иначе мы все будем выглядеть бандой мошенников, истории которых никуда не годятся. Вот что произойдет. Возьмем, к примеру, Эльзу! Или меня…

Эльза испуганно огляделась и заявила, что ее приплетать сюда не нужно.

– Нет, послушайте! Я не имел в виду ничего дурного. Я привел ее лишь для примера. Хотите верьте – хотите нет, но я даже не знаю имени ее мужа. Предположим, меня спросили бы об этом, а я не смог бы ответить? – Он нахмурился. – Кстати, Эльза, как зовут твоего мужа? Того последнего, за которым ты была замужем три месяца?

Эльза, которая, похоже, уже исчерпала спасительное действие шампанского, казалось, пришла в ужас.

– Ты не дольшен думать о таких весчах! – воскликнула она. – Надо мной всегда смеются, когда я произношу его. Оно такое трудное. Ты думаешь, это нушно? Я могла бы написать его, да?

– Хорошо, напиши, – согласился Миддлтон, протянув ей карандаш и конверт. – Конечно, – обратился он ко мне, – это не очень важно, но вы понимаете, к чему я клоню? Это выглядело бы своего рода странностью, и у нас обоих возникли бы неприятности. Тогда…

Он замолчал, бросив беглый взгляд на фамилию, которую она написала, а затем уставился на нее. По всей видимости, надпись на конверте заключала нечто совершенно невероятное. Миддлтон перевел вопросительный взгляд на Эльзу, которая кивнула, а затем медленно поднялся на ноги.

– О боже мой… – произнес он.

– В чем дело?

– Зовите вашего Г. M., – проговорил он тихим голосом. – Мы нашли самозванца.

Прежде чем я успел взглянуть на конверт, мы быстро, но без суеты направились туда, где у камина Г. М. беседовал с Эбером.

– Не хочу, чтобы вы посчитали меня безумцем, сэр, – сказал Миддлтон, – но давайте поищем место, где можно поговорить с глазу на глаз. Теперь я располагаю кое-какими сведениями, которые не вызывают сомнений.

Г. М. знал, когда не следует задавать вопросов. Слова Миддлтона остались неуслышанными за шумом общих разговоров в комнате. Г. М. только сонно кивнул, посмотрев на сигару в своей руке, и последовал за нами в холл. Мы двинулись в гостиную, где Миддлтон изложил то, что я уже знал.

– Муж Эльзы, – продолжил он, – сейчас находится в Монте-Карло. Возможность случайного совпадения исключается. Кто-то позаимствовал его имя, но этот человек настолько не похож на супруга Эльзы, что она не связала его с тем, чье имя произнесли сегодня вечером. Ее французский настолько плох, что она даже не может на слух определить, правильно ли произнесено это имя или нет. Однако у нее возникли кое-какие подозрения. Она попросила этого человека повторить, как его зовут, но он не ответил. Она испытала настоящий шок. Вот имя, которое она написала, – произнес Миддлтон, протягивая конверт, – Рауль Серанн, граф д’Андрие.

Установилась долгая тишина, мы слышали, как потрескивает огонь в камине. Под окнами все еще звучал угрюмый шум воды, но дождь почти утих, и безмолвие, повисшее в сырой обветшалой комнате, вызывало желание оглянуться через плечо.

– И как вам это? – хрипло спросил Миддлтон.

Г. М. кивнул каким-то собственным мыслям, подошел к камину и с трудом опустился в стоящее рядом кресло, где и остался сидеть, уставившись на кончик сигары.

– Ну да, – произнес он наконец, – что-то подобное я и предполагал.

– Вы знали об этом, и все же?..

– Говорите тише! И полегче на поворотах! – проворчал Г. М. Все еще сохраняя каменное лицо, он выпустил колечко дыма и наблюдал, как оно плывет по воздуху. Казалось, он пытался отыскать в нем подсказку или намек. – Хм, да. Полагаю, лучше всего будет кое-что прояснить. Я понял, что граф он фальшивый уже минуты через три после того, как мы оказались в замке. Слишком уж все тут было неправильно, отсутствовало ощущение подлинности этого пространства, индивидуальности, признаков того, что здесь живут. Замок выглядел пустой оболочкой… Возможно, следовало бы сказать «театральной декорацией». Фоном для тщательно продуманного, трескучего и безумно глупого фарса, разыгранного человеком, помешанным на зрелищах. Только мы не можем разоблачить д’Андрие.

– Не можем разоблачить? Но почему?

– Потому что он и есть настоящий Гастон Гаске, – пояснил Г. М., кивая, и выпустил еще одно кольцо дыма. – И это его шоу.

Миддлтон, порядком озадаченный, нащупал позади себя стул. Я нашел еще один для себя. Точка опоры потребовалась нам обоим. Г. М., как и прежде, сидел, наклоняясь вперед, к огню. Отблески пламени играли на его блестящей лысине и вспыхивали в насмешливых глазках, когда он повернулся к нам.

– Похоже, теперь уже вы лишились ума? – спросил я после паузы. – Гаске? Но вы же сами сказали, что бедняга, которого убили…

Г. М. кивнул:

– Верно. Дело в том, однако, что он был Гаске не больше, чем я… Кен, – задумчиво произнес он, – ты должен доверять мне, даже если я кажусь безнадежным глупцом и ты считаешь, что мне самое место в психушке. У меня есть для этого свои причины. Просто поверь, что, когда я сказал ему: «Вы Гаске, не так ли?» – мне было доподлинно известно: это ложь, но я молился, чтобы у него хватило ума понять, к чему я клоню, и с этим согласиться. Он справился. Ума ему хватило. Это был единственный шанс добиться того, что я тогда полагал единственно правильным и в чем теперь уверился. Да поможет мне Бог, все так и случилось! Но Фламан… что ж, ребята, теперь я меньше всего склонен недооценивать Фламана.

– И вы, – пробормотал я, – позволили этому человеку погибнуть…

Г. М. вскинул голову:

– Позволил ему погибнуть?! – взревел он. – Да-да, знаю. Это больно. Поверите ли вы мне, если я скажу, что вероятность подобного исхода не превышала и одной миллионной, что для него самым безопасным прикрытием была личина Гаске? Я пытался дать ему то, чего он хотел. Все шло как надо. Но Фламан, гори он в аду! – Г. М. постучал себя кулаками по вискам. – Простая правда случившегося заключается в том, что Фламан оказался слишком умен для нас обоих.

– Но кто, черт возьми, был этот парень, если не Гаске? И кто… Так вы говорите, д’Андрие на самом деле Гаске?

– Да. И все, чему мы стали свидетелями, было спланировано в наших интересах. А теперь слушайте, и я попытаюсь кое-что прояснить. Нам нужно здравомыслие! Нам нужно во всем разобраться.

На мгновение он замолчал и поерзал в кресле. Затем продолжил:

– Проследите за событиями с самого начала, и вы многое поймете. Начнем с нашего прибытия в замок после вынужденной посадки самолета на соседнем поле, которая весьма тому способствовала. Мы с тобой и Эвелин Чейн явились сюда вместе с остальными. К нам с поклонами и улыбками спустился хозяин, чересчур гостеприимный, чтобы это могло быть правдой. Он-де получил письмо от Фламана и решил ему подыграть из чисто спортивного интереса. Вся затея показалась мне неправдоподобной. Она отдавала театральщиной во вкусе Французской академии. И все же я мог бы принять ее за правду. В конце концов, подобное письмо было вполне в духе Фламана, и, возможно, кто-то реальный мог поступить таким же образом, что и д’Андрие. Но не успел радушный «хозяин шато» заговорить с нами, как представление провалилось, причем с треском. А теперь вспомните. Мы все вошли в замок и еще ни слова не сказали. Просто не имели такой возможности. Все были перепачканы грязью и, очевидно, составляли одну компанию. Самолет потерпел крушение в доброй четверти мили от замка. На самом деле, когда мы начали обсуждать аварию, я по чистой случайности высказался о пилоте и экипаже так, что из моих слов выходило, будто мы трое летели вместе с остальными. И все же, не проронив больше ни слова, д’Андрие поворачивается ко мне и спрашивает: «Вас и ваших друзей не было на борту самолета?»

Г. М. сделал многозначительную паузу.

– Это была ужасная оговорка. Как, во имя всего святого, он узнал, что нас не было на борту? Всё, даже мои собственные слова, указывало, что мы летели тем рейсом, верно? С расстояния в четверть мили, да еще за деревьями, отсюда ничего не разглядишь. Как он мог знать, кто вышел из самолета, а кто нет? И ответ напрашивался такой: он точно знал, кто будет на борту этого самолета, до последнего пассажира. Он знал это заранее.

Пока это крутилось у меня в голове, пришла еще одна мысль. Единственно возможное объяснение аварии. То, что казалось самой сложной частью головоломки, на самом деле имело наипростейшее объяснение. Как видите, Хейворд был совершенно прав. Самолет не мог быть посажен Фламаном без попустительства пилота или всего экипажа. Тем не менее это кажется невозможным. Во-первых, потому что пилот – первоклассный специалист, давно работающий на этой воздушной линии, и его всегда используют для ответственных рейсов. А во-вторых, потому что Фламан всегда действует в одиночку. Но это верно лишь при условии, что у пилота были преступные намерения. А теперь предположим, самолет совершил посадку, потому что у экипажа имелся приказ от полиции, обратившейся за помощью к авиакомпании, на которую работает пилот. Прямо-таки удивительно, как это проясняет ситуацию! Этот картонный замок с его странным владельцем и заброшенными комнатами начинает походить на тщательно обустроенную ловушку. Слишком изощренно? Да! Но все ухищрения стоят того, если помогут зацепить Фламана. Ну и как Гаске собирается это сделать? Что за игру он ведет? Прежде чем перейти к ней, давайте убедимся, что это игра. Мы являемся сюда, и что происходит? Как только мы все оказываемся в замке, введенные в заблуждение и принятые с удивительным радушием, разваливается дамба. Было бы чересчур наивным предполагать, будто ее размыла и разрушила река. Но если Луаре помогли, то кто? Разве могли мы при первом взгляде на это капитальное сооружение из дерева и камня представить себе, что кому-то из пассажиров самолета, одному из нас, по силам отправить дамбу в тартарары? Все было рассчитано не менее тщательно, чем взрыв бомбы с часовым механизмом. И это могло быть проделано только силами нескольких обитателей замка. Д’Андрие, Огюст, Жозеф, Луи… Мозги и мускулы Сюрте. Как только они убедятся, что Фламан заперт внутри, за ним будет следить множество глаз. Вспомните каждое их слово и каждый жест, прежде чем мы перейдем к следующим моментам.

Г. М. помолчал.

– Фламан поклялся, – продолжил он вскоре, – что будет на борту самолета. Фламан держит слово. Гаске и его помощники не знают, какое обличье он примет. Наверняка им известно только одно: он будет на борту для того, чтобы лишить Рамсдена…

– Чего? – встрепенулся я.

– Спросите у него самого, – предложил Г. М., посмеиваясь, и кивнул в сторону двери.

Та открылась, и Рамсден поспешил войти.

– Спросите его, а пока я изложу несколько крайне пикантных подробностей невинного заговора Гаске.

Глава тринадцатая

Теории Г. М. и тревога Гаске

– В чем дело? – пробурчал Рамсден. – Да не вскакивайте так с мест, черт возьми! У вас у всех такой вид, будто вы в чем-то виноваты. Кстати, Мерривейл, д’Андрие вас ищет. Говорит, у него есть новые доказательства, и рвется убедить вас, что полученное им письмо действительно написано Фламаном…

– Держу пари, так оно и есть, – согласился Г. М., и уголки рта его скептически опустились. – Послушайте-ка, старина, вы должны это знать. Тогда, возможно, поймете, почему он из кожи лезет вон, убеждая нас, будто первое письмо было подлинным. Не останавливается даже перед тем, чтобы возвести напраслину на Фаулера. Видите ли, если мы серьезно усомнимся в том письме, это может привести к провалу всей его операции. Садитесь, Рамсден.

Миддлтон озадаченно потер лоб.

– Если уж тайное становится явным, – пробормотал он, – так тому и быть. И открыли секрет вы. – Он ухмыльнулся. – То есть вы считаете, что я мог бы оказаться Фламаном. Если так, вы предупредили меня.

– Верно. Что ж, сынок, если ты Фламан, – невозмутимо продолжил Г. М., – предупреждать тебя нет нужды. Ты уже знаешь правду, как знает ее Фламан. Вот почему он написал ту единственно подлинную записку и подбросил ее в верхней галерее. И это чертовски беспокоит Гаске. Фламан знает, кто это такой, а у Гаске нет ни малейшего представления о том, где искать скользкого противника. Гаске начинает нервничать. И это одна из причин, почему он вцепился в Фаулера. Другими словами, маскарад Гаске провалился. Кроме того, я не вижу никакой реальной причины, по которой французское правительство должно использовать Рамсдена в качестве приманки.

Тот удивленно уставился на Г. М.

– Я долго пытался, – произнес Рамсден с напряженным и зловещим спокойствием, – уловить хоть какой-то смысл в вашем рассказе. Не соблаговолите ли наконец снизойти до того, чтобы поведать…

Г. М. немедленно выполнил его просьбу, заглушив протестующие вопли собеседника. И повел рассказ с самого начала.

– Д’Андрие – продолжим называть его так, чтобы не запутаться, – позаимствовал имя и замок у настоящего графа, который живет в Монте-Карло и никогда не пользуется поместьем…

– Подождите секунду! – воскликнул Миддлтон и щелкнул пальцами. – Теперь до меня начинает доходить! В частности, этим объясняется история с книгой.

– С книгой? – переспросил Г. М. – Какой книгой? Что за история с книгой? Вы собираетесь украсть у меня мою славу? Я как раз собирался…

– Нет, это насчет Эльзы. Она была чем-то ужасно встревожена сегодня вечером, но чем именно, говорить отказалась. Когда я вернулся из ванной незадолго до убийства, она таращилась на книжку у изголовья кровати – белая, как привидение. Закрыла книгу и выбежала, ни слова не проронив. Вот почему Эльза не стала дожидаться меня и оказалась в галерее как раз в момент убийства… Я оглядел книгу. Это был сборник рассказов Бальзака, и единственным, что задержало мое внимание, стал экслибрис с отпечатанным именем д’Андрие на форзаце…

Г. М., казалось, после услышанного пришел в замечательное расположение духа.

– Вот именно. Отпечатанным! – Он снова ткнул в воздух сигарой. – Вы говорите, она была замужем за настоящим д’Андрие всего три месяца и даже не знала, что у него есть замок в здешних краях. Имя мужа вызвало у нее угрызения совести. – Он моргнул, когда лицо Миддлтона вспыхнуло, и сердито посмотрел на него. – Ну-ну, успокойтесь! Ни у кого здесь нет намерения читать вам морали, и она обворожительная красотка. Гори все огнем, если это не так! Кстати, книги в спальнях должны были нам кое о чем рассказать.

– О чем, например, они рассказали вам?

– Я уже говорил и готов повторить: д’Андрие не тот, за кого себя выдает. Смотрите сами: этот субъект, настолько изощренный, с таким вниманием к деталям, раскладывает книги на прикроватных столиках, причем с явным расчетом, чтобы сами их названия несли в себе намек. Он заранее знает – это видно хотя бы из письма Гаске, которое он написал сам, – что почти все его гости будут либо англичанами, либо американцами. Он сам замечательно говорит по-английски. Более того, как вы должны были заметить, его английский практически идеален, когда он волнуется и забывает о роли, которую должен играть, чем ставит всю затею на грань срыва. У человека, который является билингвом, в библиотеке обязательно должно быть хоть несколько книг на английском языке. Это было бы естественно, особенно если ты требователен к деталям. Следовательно, он должен был выбрать для нас книги на английском, не так ли? Этого требовало его тщеславие. И раз уж он не предложил нам ни одной книги на английском языке, разумно предположить, что у него таковых вообще нет. Отсутствие их в большой библиотеке, которой он якобы располагает, говорит, что библиотека не его, что он выдает себя за кого-то другого. Он выдает себя за азартного игрока и отставного полковника спаги, который в это время на самом деле отрывается в Монте-Карло. Кстати, наш друг Огюст – детектив-сержант Огюст, если его именно так зовут, – добавил штрих, который выдал их с головой, когда сказал, что хозяин у себя в кабинете чистил винтовку. Что это за полковник, который чистит оружие, когда ординарец рядом бьет баклуши? Редчайшая птица. Во всяком случае, я таких в армии не встречал… Но вас, должно быть, интересует, с чего все началось. Давайте посмотрим, сможем ли мы во всем этом разобраться. Все началось с вас, Рамсден. Вы должны были стать заслонной лошадью, под прикрытием которой охотник подкрадывается к дичи.

На лице Рамсдена появилась слабая улыбка. Он засунул руки в карманы мешковатого пиджака, словно защищаясь от нападения. Затем посмотрел на огонь, снова перевел взгляд на Г. М. и неопределенно кивнул.

– Так я был ширмой и приманкой? – произнес он.

– О, мы просто сидим и рассуждаем вслух, если вы понимаете, о чем я. Допустим, вы возвращались домой через Францию. Допустим, французская полиция, а также ребята с набережной Орсе[40] получили негласную просьбу присмотреть за вами, так как у вас при себе нечто ценное, а вы один из тех чудаков, которые и слышать не хотят ни о какой охране…

– Это лишь предположение, – перебил Рамсден, – будто я имел при себе что-то ценное.

– Угу. Конечно. И вдобавок ко всему полицейские осведомители пронюхали, что Фламан каким-то образом осведомлен о том, что вы везете. Фламан, скорее всего, подбирается к вам. Вау! А это, – произнес Г. М., тыча в воздух сигарой с таким пылом, что пепел от нее разлетелся во все стороны, – это играет на руку французским властям, потому что дело приобретает международный масштаб, тогда как до сих пор Фламан оставался сугубо внутренней проблемой. И у избирателей есть неприятная привычка критиковать действия правительства. Если Фламан провернет что-нибудь подобное и слух об этом просочится наружу, правительственные круги испытают некоторый дискомфорт. Есть один выход: расставить ловушку для Фламана, с хорошей приманкой и достаточно надежную, чтобы удержать его в западне, когда он туда попадет. Тогда все будут счастливы. Но возникает одна загвоздка. Они должны заручиться согласием Уайтхолла, что не так-то просто. И с ними в контакте должно работать подразделение британской полиции, чтобы придать всей затее официальный характер. На самом деле я не понимаю, как они могли поладить без вашего согласия.

Он сделал паузу. Рамсден, казалось, обдумывал его заявление.

– Ха! Вы намекаете, – проговорил наконец Рамсден, – будто я знал, что должно было случиться сегодня вечером, а? – Он снова задумался. – Что ж, есть одна вещь, которую мне придется сказать. Честное слово, то, что происходило здесь сегодня, для меня такая же неожиданность, как и для любого из вас. В этом я даже готов поклясться! Но вы меня заинтриговали. Продолжайте.

– Я предполагаю, – продолжил Г. М., – что для участия в операции запросили двух сотрудников нашей разведки. Их решили использовать вслепую, и они не знали – как поначалу и сам Уайтхолл, – что должны делать, за исключением того, что все предпринимаемые усилия продиктованы похвальным намерением охранять сэра Джорджа Рамсдена. Им было велено отправиться в гостиницу близ Орлеана. Думаю, что изначально Гаске, который планировал операцию и отвечал за нее, хотел использовать отель тем же манером, как сегодня вечером этот замок. Схема была бы не такой затейливой и сводилась бы к тому, что группа пассажиров с самолета, попавшего в аварию посреди малонаселенной местности, вынуждена будет искать приюта в расположенной неподалеку гостинице. А двух британских агентов по прибытии посвятит в замысел операции Гаске.

Тем временем, однако, случились две вещи. Уайтхолл узнал, в чем состоит план Гаске, и пришел в негодование. Видит Бог, я не питаю никакого уважения к нашим чинам – и вы еще увидите, как я собираюсь поквитаться с Министерством внутренних дел, – но все же старина Скуиффи не совсем дурак. Агенты отправились бы защищать Рамсдена, но лишь после того, как сэра Джорджа намеренно заманили бы в ловушку. И все ради деликатного задания свыше поймать преступника, действия которого британцев никоим образом не касаются. И я спрашиваю вас: стал бы тот же Скуиффи терпеть подобное? Он поговорил бы с Министерством иностранных дел и добился бы категорического отказа санкционировать подобное. Агенты были отозваны. Только, видите ли, они уже начали выполнять глупый приказ, и никто не знал, как с ними связаться.

Г. М. провел рукою по лбу и продолжил:

– Что делает Гаске? «Хорошо, – говорит он, – мы вообще забудем про британских агентов, бросим их и ничего им не скажем, но все равно доведем план до конца». И отсюда вытекает второе, что произошло: он решает усложнить план, использовав этот замок. Я не знаю, как он пришел к такому решению… – Г. М. прикрыл один глаз. – Может быть, Гаске в Марселе столкнулся со своим другом, настоящим д’Андрие, который там разыскивал жену, и добился от него разрешения воспользоваться этим местом. Может быть…

– Так не пойдет, – прервал его Рамсден. – Говорю вам: так не пойдет. – Он скрестил руки на груди и принял судейскую позу. – Анализ, если это можно так назвать, достаточно убедителен, за исключением одного. Тут вы прокололись, Мерривейл. Неужели вы думаете, что, если бы Министерство иностранных дел отказалось санкционировать ловушку со мной в качестве приманки, Гаске и его люди осмелились бы довести дело до конца? – Он усмехнулся. – Готов поспорить, они бы такого не сделали! Даже у приманки есть право голоса в подобном вопросе. А как насчет меня?

– Да, я как раз к этому и вел, – пробормотал Г. М., который не без труда выбрался из кресла, зажав в зубах погасшую сигару, и принялся вышагивать перед камином. – Есть два момента, – продолжил он, словно разговаривая сам с собой, – которые дают нам ключ. Один из них – неизвестный, убитый после того, как он солгал, назвавшись Гаске. Кто он был и почему солгал?

– Вы хотите сказать, – ехидно уточнил Рамсден, – почему вы убедили его солгать? Приманка! Не вам попрекать охотников, которые приманивают тигра связанным козленком. Вы сами так и поступили.

Г. М. ответил ему грустным взглядом.

– Черт возьми, вы действительно так думаете? – спросил он с любопытством. – Ну да, конечно. Осмелюсь сказать, у вас есть на то причины. Гори все огнем, почему вы не можете шире взглянуть на это дело?

– Если уж на то пошло, – огрызнулся Рамсден, – почему вы не можете взглянуть на него ýже? Если речь идет о том, что человек рискует пасть жертвой убийства, я не могу сказать, что здесь нужно слишком хорошее зрение.

– Я вижу, мне пора приниматься за дело и раскручивать его самому, – проворчал он. – Я колебался, потому что, в конце концов, это шоу Гаске и я не хотел его испортить. А в особенности потому, что больше всего оно должно было беспокоить вас, а поскольку вы, я думаю, дали свое согласие…

– На шоу Гаске?

– На шоу Гаске. Вы сами сказали: без какого-либо намека или отмашки с вашей стороны покровители Гаске никогда бы не осмелились дать ему добро на инсценировку аварии самолета и вынужденную посадку. Вы не дурак, хотя сегодня вечером и пытались вести себя не слишком умно. Я не думаю, что вы знали, кем окажется Гаске. А также то, что принудительная посадка самолета – это его затея. Но я убежден, что вам кое-что тихонько шепнули на ушко. Иначе почему вы рискнули впутаться во все это? Послушайте, вам доверили привезти единорога в Лондон, верно? Вы признаёте это?

– Вполне.

– Угу. И как бы вы оценили это редкое животное?

Рамсден заколебался. Затем на губах его заиграла усмешка.

– Вы правы, – сказал он несколько изменившимся голосом. – Хватит мистификаций, верно? Вся эта чертова история завтра появится в газетах. Вы хотите знать, насколько ценен единорог? В нематериальном выражении это животное стоит целого королевства. В денежном – ну, возможно, всего миллион фунтов.

Рамсден самодовольно посмотрел по сторонам.

– Я думаю, мне лучше убраться отсюда, – сказал Миддлтон с некоторым беспокойством в голосе. – Похоже, я услышал больше, чем может быть полезно для моего здоровья. – Помолчав, он добавил глухим голосом: – Всего миллион фунтов. И вам не страшно было сунуться в этот фламановский тараканник?

– Ни в малейшей степени, – отозвался Рамсден. – Потому что, видите ли, единорога у меня нет.

– Угу-у, – протянул Г. М. деревянным голосом, в то время как Миддлтон присвистнул, а я выругался.

– Рад сообщить, – продолжил Рамсден, – что сейчас он, можно сказать, в стойле – направляется в Лондон под защитой эскадрильи королевских ВВС. Он уже должен быть там, как раз к завтрашнему юбилейному приему. Если Фламан намеревался напасть на меня, то его план провалился. У меня ничего нет.

– Боже милостивый, – раздался голос с другого конца комнаты, – вам обязательно было рассказывать это всем?

Дверь захлопнулась, и мы увидели холодное, циничное и уже совсем не дружелюбное лицо фальшивого д’Андрие, а иначе говоря, старшего инспектора Гаске.

Глава четырнадцатая

Рог единорога

Г. М. порывисто вздохнул.

– Слово не воробей, – признал он. – Прости, сынок. Боюсь, мы забылись и говорили с излишней откровенностью.

Во внешности д’Андрие ничего не изменилось, за исключением того, что он больше не имитировал неуверенную походку и медлительную речь. Он продолжал прищелкивать пальцами в такт своей речи, как будто обращался к собакам. В этом человеке чувствовался изощренный, мощный интеллект.

– Вы называете это излишней откровенностью? – произнес он. – На случай, если это ускользнуло от вашего внимания, скажу: вы галдели, как палата депутатов. Любой мог вас услышать. Я услышал. – Он прищурился. – Что ж, джентльмены, похоже, почти все карты выложены на стол. Возможно, вам будет небезынтересно, что вы двое разрушили мой план. Остался ли у меня теперь хотя бы мало-мальский шанс поймать Фламана с поличным?

– Иначе говоря, в момент преступления? – уточнил Рамсден. – Если вы имели в виду покушение на мою жизнь, то я на это не согласен, благодарю покорно! Вы слишком многого от меня ожидали, вам не кажется? Интересно, каковы были мои шансы избежать смерти?

– Вы согласились сотрудничать.

Рамсден хмыкнул:

– Вот как? Некий субъект с набережной Орсе интересуется, не возражал бы я против участия в поимке Фламана. Для этого только и надо, что не мешать небольшой полицейской операции, подробности которой мне знать ни к чему. Он честно предупреждает, что Уайтхоллу это может не понравиться. Я сказал, что не возражаю. И вот я здесь. Но что касается единорога…

Г. М. нахмурился:

– Думаю, вам не следует так расстраиваться. Фламана загнали в угол, и не важно, известно, кто он такой, или нет. Он здесь, заперт на острове, откуда нет выхода. И это наверняка один из нас. Если понадобится, всегда можно запихнуть всех нас скопом в кутузку. Я как раз собирался предложить…

– Необходимости в этом не будет, – оборвал его д’Андрие.

Отблеск дьявольской веселости осветил его лицо. Гастон Гаске, он же д’Андрие, принадлежал к тем, кого можно назвать энергичными циниками. У меня возникло неприятное подозрение, что у него для нас в рукаве припасен какой-то новый козырь. Он выбрал стул, сел с картинной значительностью и обратил испытующий взгляд на Г. М.

– А теперь, сэр Генри Мерривейл, давайте порассуждаем, – произнес он, сопровождая свои слова взмахом руки. – Маски сброшены. Вы знаете, кто я, и я могу сказать вам, что я думаю. Честно говоря, некоторое время я недоумевал. Задавался вопросом, намеренно вы морочите мне голову или это происходит из-за вашей бестолковости. Что касается человека, который назвал себя Гаске… Теперь я знаю, всему виной было всего лишь ваше недомыслие.

– Не обращайте внимания, Мерривейл, – посоветовал Рамсден. – Черт возьми, неужели вы не видите, он только того и добивается, чтобы вывести вас из себя?

Д’Андрие заговорил резким голосом, от интонаций которого мне стало еще неуютнее:

– Я просто говорю правду, только и всего. В данном случае это жизненно важно. Да-да, я знаю, он угадал, кто я такой. Ну и что? Это было так сложно? Предполагалось ли, что это будет сложно? По воле случая ему подвернулась жена моего друга д’Андрие… – Он щелкнул пальцами. – Гораздо важнее, что вина за гибель самозванного Гаске лежит именно на сэре Генри. А потому очень маловероятно, что какое-либо из его предложений будет иметь для меня большой вес. Я не пытаюсь вас оскорбить, друг мой, – просто хочу внести ясность. И будет только справедливо сообщить вам, что один из ваших коллег, по-видимому неплохо с вами знакомый, недавно аттестовал вас как полоумного старика, пусть и руководствующегося благими намерениями. Так что обойдемся без обид. Согласны? Тогда мы сможем перейти к делу. Кстати, лично я ничуть не расстроен. Я преуспел в том, к чему стремился. И я знаю, под чьей личиной скрывается Фламан.

– Ну да… Вы это серьезно? – спросил Г. М. – Или настрочили еще одно письмо самому себе?

Д’Андрие улыбнулся.

– Я имею в виду, что нашел рог единорога, – объявил он. – Я отыскал орудие убийства и теперь точно знаю, как оно было совершено.

– И вы знаете, кто им воспользовался? – спросил Рамсден.

Снова воцарилось неприятное молчание.

– Знаю. Я обнаружил его у одного из гостей этого дома. Вы сказали, что я потерпел неудачу? – Он постучал костяшками пальцев по подлокотнику кресла. – Ну так вот, я поймал Фламана! Слушайте все. Было озвучено некое предположение, и для того, кто его высказал, это была всего лишь туманная догадка, призванная поддержать его репутацию проницательного человека. Тем не менее эта случайная догадка оказалась весьма ценной. – Его глаза блестели. Он был фатом, любителем рисоваться, но в нем чувствовалась сверхъестественная сила. – Я охотно признаю`, что случайное замечание Мерривейла дало мне подсказку. Это была просто гипотеза, а последняя часть им сказанного представляла собой полную ерунду. Но вот первая часть… Что это за оружие, которое, не являясь ни пистолетом, ни кинжалом, в то же время является и тем и другим? Это заставило меня задуматься и открыло мне глаза. Не хотите разгадать эту загадку, джентльмены?

– Я не слишком-то удивлен, – буркнул Г. М. – И где вы нашли орудие преступления? В чьем кармане?

– Для начала, – мрачно ответствовал его оппонент, – я намерен показать его всем вам. Огюст!

Раздуваясь от самодовольства, тот открыл дверь. Я заметил у него на груди продолговатую выпуклость в районе внутреннего нагрудного кармана, которую он оглаживал, как бы желая убедиться, что оттуда ничего не пропало. Д’Андрие снова засветился дружелюбием.

– Будьте так любезны, – обратился он к Огюсту, – пригласите моих гостей прийти сюда.

Звук его слов напоминал удар хлыста. Он был спокоен, самоуверен, и атмосфера смертоносной опасности сгущалась в комнате, где субтильный седовласый Мефистофель восседал, улыбаясь, у камина. Вряд ли я когда-нибудь забуду эту белую с позолотой гостиную, ее почерневшие карнизы, хрустальные подвески на стенных кронштейнах, их блеск и позвякивание от проникающего снаружи ветра, а над камином оскаленную морду суматранского леопарда, обнажившего клыки над улыбающимся д’Андрие.

– Разбирательство по всей форме… – пробормотал Рамсден и замолчал, взглянув на Г. М.

– Послушай-ка, сынок, – наконец произнес сэр Генри низким, тягучим голосом. – Можешь считать меня старым, облезлым ослом или пьяным оракулом, который не постигает смысла собственных пророчеств, – кем угодно. Я пропущу это мимо ушей. Если отбросить полную чушь, которую ты несешь, человек ты совсем неплохой, и я на твоей стороне. Вот почему я тебя предупреждаю: ради бога, будь осторожен! Если ты позволишь своей страсти к драматическим эффектам завести тебя слишком далеко, дело может принять ужасный оборот. Я знаю, ты сильно уязвлен тем, что этому фокуснику до сих пор все сходило с рук. Я разделяю твои чувства. Но наберись хладнокровия, или, говорю тебе с полной серьезностью, все только усугубится. Я не шучу.

Д’Андрие улыбнулся.

– И я тоже, – отозвался он. – Вы понимаете, что я нашел оружие?

– О да.

– Тогда вы понимаете, что это значит? Ведь я нашел его у одного из моих гостей. Могу ли я предложить логическое объяснение, как было совершено преступление?

– Ну… теперь… – Г. М. потер голову. Он казался встревоженным.

– Да, логическое. Я боялся, вы собираетесь объявить его невозможным, коль скоро жертва была на виду у нескольких свидетелей. Но убийство не могло быть совершено на верхнем лестничном марше, поскольку он оставался, хотя и с небольшим перерывом, в поле зрения миссис Миддлтон. Удар не мог быть нанесен и на нижнем лестничном марше, когда он был на виду у сэра Генри и доктора Эбера.

Остается площадка, и только она. Но тут возникает два возражения. Первое: хотя мистер Фаулер помедлил несколько секунд, прежде чем подбежал и посмотрел вниз, у нашего убийцы, спрятавшегося за гобеленом, не было времени вытащить оружие, застрявшее в черепе убитого, и обыскать тело. Второе: с того места, где стояла миссис Миддлтон, хорошо просматривалась вся лестничная площадка, за исключением считаных футов у самого пола, и она неизбежно увидела бы убийцу, если бы тот отважился подняться с пола.

Тем не менее слово «исключение» говорит нам, что мы имеем дело не с невозможной ситуацией, иначе исключений не было бы. Лишь одно место не просматривалось – нижняя часть лестничной площадки у самого пола. И поскольку все остальное невозможно, мы приходим к логическому выводу: убийца находился именно там.

Фаулер, уверенность которого, казалось, росла с каждой минутой, зашевелился в некотором нетерпении:

– Послушайте, неужели нам придется повторять все это еще раз? Это была идея Миддлтона. И мы доказали, что никакое оружие не могло быть брошено оттуда, а затем извлечено…

– Согласен.

– Ну тогда в чем дело?

– Позвольте мне показать вам, – сказал д’Андрие, – оружие, которое было использовано в действительности. Огюст!

Здоровяк-мажордом шагнул вперед, и д’Андрие продолжил:

– Высказанное предположение, повторяю, звучало как загадка. Какое оружие не является ни пистолетом, ни кинжалом, но в то же время является и тем и другим? Затем я вспомнил заявление доктора Эбера, сделанное ранее вечером. Недалеко от того места в Марселе, где была обнаружена первая жертва, находилась мясная лавка… Дай-ка мне эту игрушку, Огюст!

Огюст достал из-под куртки самый странный на вид механизм, какой я когда-либо видел. По форме он мало чем отличался от автоматического пистолета, но был больше, тяжелее и прочнее, чем пистолет самого крупного калибра. Он достигал примерно одиннадцати дюймов в длину, был сделан из прочной стали, за исключением деревянной рукоятки, и весил, должно быть, фунта четыре. Но из него не удалось бы выстрелить ни пулей, ни иным снарядом: дуло было закруглено, и в отверстии ствола виднелось нечто острое и круглое, похожее на конец стержня диаметром около одной трети дюйма. Д’Андрие быстрым рывком вскрыл ствол сбоку у казенной части. Внутри обнаружилось что-то похожее на патронник для одного патрона, вставленного в ствол, снабженный мощным пружинным механизмом.

– Узнаёте? – спросил д’Андрие. – Это средство для безболезненного убоя скота, прозванное мясниками «гуманным убийцей». Оно имеет выдвигающийся ударный стержень. Это будет посерьезней секиры. По закону забой скота должен производиться безболезненно, мгновенно и точно. Теоретически лучшим средством была бы пуля. Она, однако, застряла бы в туше, и ее потом пришлось бы вырезать. Оттого-то пулю и заменили на что-то вроде секиры, которая является частью пистолета и приводится в действие пружинным механизмом. Стержень бьет мощнее любой пули. Он делает прокол настолько быстро, что его можно немедленно вытащить, а пистолет вернуть в исходное состояние, задвинув стержень ладонью обратно в ствол[41]. Это пистолет английского производства… Позвольте вам показать.

Он повернулся к Огюсту, который протянул ему маленькую картонную коробку. В ней лежало что-то похожее на очень легкие холостые патроны, один из которых он вставил в казенную часть, закрыл ее и вытащил предохранительную защелку.

– Патроны «К», – объявил он. – Используются для самых твердых черепов, например бычьих. Они кажутся очень легкими. Конечно, всю работу выполняет пружинный механизм. Итак…

– Не надо! – воскликнула Эльза, пряча лицо на груди у Миддлтона и почти переходя на крик. Она закрыла уши руками. – Нет, я не хочу оставаться здесь! Вы не дольшен говорить такие вещи! Вы…

– Это устройство производит очень мало шума, мадам, – успокоил ее д’Андрие с утрированным добродушием. – Гораздо меньше, чем детский пистолетик. Однако, если вы не возражаете… – Он открыл пистолет, вытряхнул патрон и протянул то и другое Огюсту, в то время как остальных охватил своего рода паралич. – Собственно, тут и демонстрировать нечего. Теперь вы видите, чем на самом деле был «рог единорога».

– Да, я думаю, можно обойтись без демонстрации, – подхватил Миддлтон дрожащим голосом. – Уберите эту штуку, ладно? То, что мы видим, и то, что вы рассказываете, да еще со всеми кровавыми подробностями, сообщает делу ужасающий характер. «Гуманный убийца»! Что за название? Боже мой! Значит, вы хотите сказать, что обе жертвы были убиты этой штуковиной?

– Да. Вы согласны, доктор Эбер?

– C’est absolument vrai[42], – пробормотал Эбер, едва ли не с благоговением. Затем он ударил себя по лбу и высоко поднял свой портфель. – Ah, mon Dieu, que je suis bête! Moi-méme, je suis bête comme un boeuf! Permettez-moi monsieur![43] – Он с такой поспешностью ринулся вперед, торопясь осмотреть находку, что Хейворд едва успел отскочить в сторону.

– Вот это, – произнес Хейворд, лицо которого пошло красными пятнами, – уже похоже на правду. Но довольно толочь воду в ступе! Бросьте эти игры! Где вы взяли эту штуку? Где вы ее нашли? Чья она?

Д’Андрие оставил его слова без внимания. Я взглянул на Фаулера, который стоял ссутулившись, устремив глаза в пустоту и жадно затягиваясь сигаретой, которую он не выпускал изо рта. Журналист ничего не сказал. Затем я перевел взгляд на Г. М. и д’Андрие.

– Вы согласны со мною, мой друг? – спросил моего шефа д’Андрие.

– В каком-то смысле… – Г. М. с сомнением покачал головой. – Я хочу сказать, это было подходящее оружие. Вопрос в том, как, по-вашему, его использовали? Его ведь надо было приставить ко лбу жертвы, понимаете? Как, по-вашему, его применили в последнем случае, когда рядом с жертвой никого не было?

– Это как раз то, что я намереваюсь объяснить. И вы, друзья мои, будете вести себя тихо, – произнес, поворачиваясь к нам, д’Андрие. Он говорил таким властным тоном, что все примолкли. – Есть вещи, которые я должен прояснить, прежде чем передам арестованного сержанту Аллену. – Он кивнул в сторону Огюста. – Этот пистолет, безусловно, мог поразить жертву, только если был приставлен непосредственно к голове. Все так. Я уже изложил вам свои логические доводы в пользу того, что убийство было совершено на лестничной площадке. Поскольку лишь «гуманный убийца» мог послужить орудием преступника – и послужил, в чем вы убедитесь, осмотрев стержень, на котором остались определенные следы, – и поскольку никто не мог приблизиться к жертве на расположенной выше галерее, следует предположить, что в тот момент, когда бедняга закрыл руками лицо, закричал и повалился вперед, он был еще жив.

Окинув нас взглядом, д’Андрие продолжил:

– Подумайте. Может ли кто-нибудь из присутствующих здесь поклясться, что видел рану на лбу потерпевшего до того, как он упал? Нет. Что видели свидетели? Потерпевший инстинктивно закрыл лицо руками, вскрикнул и пошатнулся, когда собирался сделать первый шаг. Пошатнулся… но почему? Очевидно, из-за чего-то увиденного внизу, на лестничной площадке. Закрыл лицо руками и вскрикнул… Отчего? Оттого, должно быть, что увидел внизу, на лестничной площадке, своего врага. И в руке врага было то, что потерпевший принял за обычный тяжелый автоматический пистолет, направленный на него.

Последовала драматическая пауза. Наконец д’Андрие продолжил:

– Что произошло, достаточно ясно. Фламан скрывался за гобеленом, ожидая, когда добыча спустится вниз. Он вышел из укрытия немного раньше, чем следовало. В тот самый момент, когда жертва появилась на верхней площадке лестницы, Фламан увидел миссис Миддлтон, появившуюся за балюстрадой на галерее. Ясно, что преступник действовал инстинктивно. Чтобы его не заметили, он пригнулся к полу лестничной площадки, на те несколько футов, которые не просматривались миссис Миддлтон. Но несчастный, стоявший на верхней площадке лестницы, заметил, по всей видимости, направленный на него пистолет, вскинул руки к лицу – как раз когда собирался шагнуть вниз, – вскрикнул, оступившись, и упал. Фламан действовал быстро. Он не мог позволить противнику спуститься вниз и разоблачить его. Фламан присел так низко, что его нельзя было увидеть ни сверху, ни снизу. Когда оглушенная жертва ударилась о лестничную площадку, Фламан приставил дуло «гуманного убийцы» ко лбу несчастного, нажал на спусковой крючок и мгновенно передернул затвор. На лестничной площадке лежала папка для писем, которую уронил убитый. Фламан подхватил ее, толкая тело к краю площадки, и тут же нырнул за гобелен. Все это – учитывая скорострельность данного пистолета – заняло не более трех секунд. На третьей секунде мистер Фаулер вбежал на верхнюю площадку лестницы. И что, по его собственным показаниям, он увидел? Он увидел, как гобелен шевельнулся, когда мертвец прокатился мимо, и приписал это тому, что убитый в момент смерти ухватился за полотно. На самом деле гобелен пошевелил Фламан, когда прятался за ним.

Гипотеза выглядела блестящей и вполне убедительной, и я в нее поверил. Но объяснения прервал Фаулер, выскочивший вперед.

– Если вы в это верите… – начал он, но потом остановился. Во рту у него пересохло, сигарета прилипла к губе, и он обжег пальцы, пытаясь отнять ее ото рта. – Если вы верите, что я сказал правду, значит не считаете меня виновным?

– Так и есть, мой друг, – ответил д’Андрие. – Но позвольте продолжить. Я почти закончил. Дальше Фламан действует очень быстро. Прежде чем мертвец скатывается к подножию лестницы, Фламан выпрыгивает на плоскую крышу из окна за гобеленом – которое, смею напомнить, мы потом нашли незапертым. В следующее мгновение он взбирается по низкому контрфорсу и влезает через окно в комнату мистера Хейворда – менее получаса назад Огюст обнаружил на подоконнике несколько весьма заметных пятен грязи. Оттуда он выходит в галерею. Это случилось примерно через двадцать секунд после того, как был произведен смертельный выстрел.

Д’Андрие торжествующе хлопнул ладонью по каминной полке:

– Полагаю, сказанного довольно. Злодей у меня в руках. Пистолет и коробка с патронами обнаружены некоторое время назад в двойном дне его саквояжа, где он их спрятал. Это Фламан, и он отправится на гильотину. Хотите знать, кто он такой и как себя называет? С удовольствием его представлю. Вот он – стоит перед вами! – И этот надутый индюк заученным движением, заимствованным, должно быть, у лицедеев из «Гран-Гиньоля», обернулся ко мне и отвесил поклон.

Глава пятнадцатая

Подозреваемый

Секунду или две я не мог воспринимать случившееся даже как шутку. Оно оставалось за гранью понимания, будто я пребывал в шоке после автомобильной аварии. Я не мог отчетливо разглядеть ни одной черты лица д’Андрие. Его крючковатый нос, коротко подстриженная бородка, глаза, полные триумфа, – все плыло у меня перед глазами, как неясное отражение в воде. Это было сродни тому, что испытываешь, когда тебя окликает на улице совершенно незнакомый человек, и хочется глянуть через плечо и убедиться, что позади тебя никого нет. Именно так я и сделал: оглянулся и осмотрелся вокруг. Никого не было.

При всей неожиданности нового поворота событий любопытен тот факт, что я, ни в чем не замешанный, должно быть, разыграл вполне убедительно сцену внезапного изобличения преступника, какие можно наблюдать в Олд-Бейли[44]. Отныне я буду помнить об этом – на случай, если попаду в жюри присяжных.

Д’Андрие, казалось, уже давно наставлял на меня свой указующий перст. Я представил себе, что вот сейчас он рявкнет: «Признавайся, негодяй!» – и этим превратит все в шутку. И у меня вырвалось некое подобие смешка. Увы, для воспаленного воображения он вполне мог сойти за «пустой и неубедительный смех».

– Вы что, свихнулись? – произнес я наконец. – Похоже, сегодня мы все поочередно сходим с ума. Настал ваш черед? Я – Фламан?!

Д’Андрие наслаждался происходящим.

– Значит, вы отпираетесь? – поинтересовался он. – Что ж, давайте немного попикируемся. Видите ли, я могу доказать, что у вас единственного сегодня вечером была возможность совершить преступление.

Ничего себе! И как он намеревается это проделать? Я попытался собраться с мыслями. Затем до меня донесся стон Г. М. Судя по его виду, он не знал, смеяться ему или выругаться.

– Этого я и боялся, – посетовал он. – Гори все огнем, я боялся этого с той самой минуты, как Гастон Гаске вошел сюда и все это время прикладывал немалые усилия, чтобы не взглянуть на тебя ненароком или не бросить хоть одно слово в твой адрес, Кен! Он не хотел испортить драматический эффект. Послушайте, Гаске – или д’Андрие? – у меня есть серьезное подозрение, что вы случайно наткнулись на пистолет, подброшенный в комнату Кена, а затем уже перешли к логическим выводам и убедили себя, что все продумали заранее. Но черт возьми, когда вы бросили наконец обвинение в виноватую физиономию Кена…

– В моей физиономии нет ничего виноватого, – обиделся я. – Давайте разберемся с этим. Что, в конце концов, вы имеете в виду, утверждая, будто я единственный в этом доме имел возможность совершить преступление?

– Да, я в этом уверен. Ну же, друг мой, я не держу на вас зла, разве вы не видите? Не теряйте самообладания, и я вам это продемонстрирую. Пистолет, Огюст!

Он был очень убедителен. И полагаю, не злорадная ухмылка на лице Огюста, а что-то очень похожее на восхищение в его глазах пробудило во мне осознание того, что эти двое искренне считают меня Фламаном. Не было смысла смотреть на остальных.

– Видите ли, – продолжал д’Андрие, – именно сэр Генри Мерривейл, пребывающий в состоянии, которое, сколь ни прискорбно, следует называть старческим маразмом, помог вам сделать то, что не удалось бы никому другому. Он был вам очень полезен весь вечер… Теперь взгляните на пистолет. Он весит четыре фунта и имеет огромные размеры. Пользуясь общей суматохой, человек, на которого никто не обращал особого внимания, мог прятать его под одеждой несколько мгновений. Не дольше. Пистолет увидели бы, поэтому от него требовалось избавиться сразу после убийства или как можно скорее, причем не привлекая внимания. Но кто мог от него избавиться? После того как мы обнаружили тело, каждый из вас ежесекундно находился под наблюдением – моим, либо Огюста, либо трех других моих людей. Это не составляло особого труда, поскольку вы держались группами, чтобы ободрять друг друга. С того времени и до настоящего момента ни у кого из вас не было возможности зайти в комнату мистера Блейка… кроме самого мистера Блейка.

Мой обличитель умолк, наслаждаясь произведенным эффектом, после чего принялся дальше развивать свою теорию:

– Как вы помните, сразу после убийства мы все столпились наверху. Еще несколько секунд – и пистолет был бы, несомненно, замечен, поскольку мы собрались включить свет. Никто не покинул нашу группу – кроме мистера Блейка. Сэр Генри Мерривейл очень любезно отправил мистера Блейка в его комнату за фонариком. Этот последний отсутствовал несколько мгновений…

«Плохо дело, – сказал я себе. – Сохраняй хладнокровие».

– Полагаю, вы не поверите, – сказал я, – но мне пришлось выяснять, что не так со сломанным фонариком.

– Боюсь, что нет, старина, не поверю, – вежливо откликнулся д’Андрие. – Это дало мистеру Блейку возможность сделать две вещи. Во-первых, он спрятал пистолет. Затем он сунул под полу портативную пишущую машинку и, пользуясь тем, что в темноте ее было не разглядеть, поспешил по галерее… Куда? В бельевую, где стояли мы с Мерривейлом. Вы, наверное, заметили, что только мы трое и отважились заглянуть туда? Да. Точно. Когда пишущая машинка оказалась на полке, он смог оставить записку… Где? Прямо у двери.

Даже Г. М. слегка сморгнул после этих слов. Ну а я? Утверждать, будто я разволновался, было бы сильным преуменьшением. Ибо, стараясь по-прежнему не смотреть на молчаливую группу, я все же бросил взор на Рамсдена. Он с любопытством разглядывал меня, как будто что-то пришло ему в голову, но он не был в этом до конца уверен.

– Затем, – продолжил д’Андрие, слегка пожав плечами и назидательно подняв палец, – возникает вопрос насчет обуви.

Все, должно быть, тотчас уставились на мои ноги. Я опустил взгляд и почти признал себя виновным. Мои ботинки были не в лучшем состоянии после того, как я месил ими грязь, но теперь их вид навел меня на неприятную мысль. Я обвел обувь окружающих змеиным взглядом преступника. У Рамсдена, Г. М. и Эбера она тоже была грязной – но ведь никто из них не поднимался наверх переодеться, что обеспечило всем троим безупречное алиби. Обувь произвела на меня эффект знакового кадра из ленты режиссера, тяготеющего к символизму. Спортивная пара Хейворда из коричневой кожи и белой замши. Туфли Фаулера, аккуратные, черные, длинные и узкие, отполированные до блеска. Коричневые ботинки Миддлтона, поношенные и непрезентабельные, однако чистые. О белых, на шпильке лодочках Эвелин и Эльзы не стоит и говорить.

– Вы, должно быть, уже сообразили, где прокололись, – улыбнулся д’Андрие. – Вспомним о пятнах грязи на подоконнике, через который вы забрались обратно в дом. Все, кто был наверху, переобулись перед убийством, поскольку у каждого имелась возможность сделать это. У всех чистая обувь… кроме, конечно, вас. Вы не переобувались.

– Я взял с собой только небольшую дорожную сумку, – сказал я, – и у меня не было запасной пары. В противном случае…

– В противном случае, – просиял д’Андрие, – вы бы переобулись, когда вас отправили в комнату за фонариком? Что ж, я рад это слышать! Дорогой мой друг, я рад видеть, что вы восполняете пробелы в моей версии и принимаете происходящее с достоинством, которое… ах, вы улыбаетесь!

– Ха-ха-ха, – произнес я с расстановкой, делая ударение на каждом «ха». Если я совершил в ту ночь какую-то глупость, я за нее расплатился, но легче мне от сознания этого не стало. Как возникло это дикое стечение обстоятельств, я не знал. Тем не менее следовало тем или иным образом выпутываться. Впервые я повернулся к остальным. – Ну и каков ваш вердикт? Даже вы верите в это, Рамсден?

Первое, что я заметил, – это неприятный блеск направленных на меня очков Эбера. Он вовсе не был настроен враждебно – только сильно взволнован. Он с интересом рассматривал представший перед ним диковинный экземпляр, покачивая головой в попытках лучше меня изучить.

– Какой триумф! – произнес он по-французски. – Ах, во имя Неба, какой триумф! Мсье Гаске, я восхищен… Да, это настоящий преступник. – Он едва не подпрыгнул. – Обратите внимание, мсье Гаске, на форму его ушей и явный порок развития черепа, при котором…

– Послушайте, – прервал его я. – Черт возьми, это заходит слишком далеко! Хотите верьте – хотите нет, но я не Фламан. В моем саквояже нет двойного дна, и в моей шляпе нет кроликов. Я снова спрашиваю, вы верите в это, Рамсден?

– Ну и что вы все собираетесь делать? – буркнул Хейворд ворчливым голосом. – Уж не намерены ли вы позволить ему стоять там и разговаривать как ни в чем не бывало? Это самая отвратительная компания, в которую я когда-либо попадал! А что, если он попытается сбежать? Разве вы не наденете на него наручники?

– Вы верите в это, Рамсден?

– Заткнитесь! – обратился Миддлтон к Хейворду и с любопытством посмотрел на меня, прищелкнув языком. – Блейк, дружище, вы в затруднительном положении, и этого нельзя отрицать. Но, вопреки здравому смыслу, я все еще не верю, что вы – Фламан. Во всем этом есть что-то очень-очень подозрительное. Кроме того, наша с Эльзой комната соседствует со спальней Хейворда, откуда вы якобы вышли. Думаю, я бы увидел вас, если бы это было так. У меня сложилось впечатление, что вы пробежали мимо меня с другого конца галереи…

– Именно так и было, – подтвердила Эвелин. Лицо ее пылало. Она выступила вперед и уставилась на д’Андрие. – А вы старый дурак, – добавила Эвелин.

– Мадемуазель?..

– «Мадемуазель», ба! Послушайте меня…

– Успокойся, дорогая, – оборвал я, потому что, выйдя из себя, женщина ее темперамента может ляпнуть такое, от чего волосы встанут дыбом у консервативного мужчины.

Но вместо этого Эвелин впала в другую крайность, и мне показалось, что она сейчас заплачет.

– Я только это и могу сказать в ответ на вашу чушь, – заявила она и взяла себя в руки. – Кажется, никто не спросил, где он был все то время, когда якобы вылезал из одного окна и влезал в другое. Ну так послушайте меня! Он был со мной. Он был со мной, понимаете? Это то, что называется алиби. Он был со мной. И если верить всему, что вы говорите, – это означает, что я была его сообщницей, не так ли?

Д’Андрие посмотрел на нее волком:

– Вы вынуждаете меня поднять этот вопрос, мисс Чейн. Дело в том, что я действительно считаю вас его сообщницей, и я рассматривал вас как сообщницу весь этот вечер.

– Ну и ну! – простонал Г. М. – Вот и вся картинка сложилась. Итак, она – любовница Фламана, коварная красотка с раскосыми глазами, которая выведывает секретные планы Кабинета министров? Гори все огнем, сынок, но, если верить твоим словам, я тоже вел себя этим вечером не лучшим образом. Почему бы не покончить со всем этим разом и не засунуть нас всех в кутузку?

– Возможно, я так и сделаю, – ответил д’Андрие, поворачиваясь к Г. М. – На вашем месте я бы не слишком полагался на ваш вес – реальный или воображаемый – в британских правящих кругах. Зарубите себе на носу: здесь я главный и могу отдавать приказы, какие мне заблагорассудится. Честно говоря, я больше не желаю слышать ваших измышлений. Они уже стоили жизни одному человеку и чуть не сорвали мне всю операцию. Вы упорно защищали человека, который дурачил вас, старого ротозея, и заставил поверить, будто его зовут Кенвуд Блейк. Следовательно…

– Нет, гном-переросток, вам придется меня послушать! Ясно?! – рявкнул Г. М. и с такой силой хватил кулаком по подлокотнику кресла, что дерево треснуло. – Черт бы побрал мое высокое положение и вес в правящих кругах, но мне осточертели ваши попреки. Выслушайте меня, и я сообщу вам одну-единственную маленькую деталь! Говорю вам, я знаю, кто здесь на самом деле Фламан! И если вы позволите, я скажу вам, что делать, уделите мне всего лишь секунду…

– Сержант Аллен, – окликнул д’Андрие и резко выпрямился.

– Мсье? – с готовностью отозвался Огюст.

– Если сэр Генри Мерривейл, – произнес, обращаясь к нему, д’Андрие с ледяной вежливостью, – сочтет своим долгом снова вмешиваться или навязывать нам какие-либо действия, вы должны поместить его под арест. Вам ясно?

– Будь я проклят, если стану это терпеть! – не выдержал Рамсден, когда Г. М. поднялся, грозный, как вулкан, чтобы предложить реальный план действий. – Сядьте, Мерривейл! А что касается вас, Гаске, вы захóдите слишком далеко! Если…

В этот момент я почувствовал, что кто-то должен привести спорщиков в чувство. Не слишком полагаясь на силу моих легких, я покосился на бокалы для коктейлей, все еще стоявшие на табурете, взял один и швырнул в камин. Звон разбитого стекла мгновенно заглушил общий гомон. Правда, долю секунды было неясно, воспримут ли его как призыв к порядку или как начало атаки.

– Простите, – произнес я, – но, похоже, у всех здесь сдали нервы. Может, теперь вы согласитесь выслушать коварного злодея? Не возражаете, если я кое-что скажу?

– Молодец! – резко произнес Фаулер, впервые заговорив с одобрением. – Вы – Фламан, это верно, но вы сохраняете самообладание. Осмелюсь сказать, выдержка потому вас и не покидает, что вы – это он. Зачем вы убили того парня и кто он такой?

Д’Андрие тоже продемонстрировал, что неплохо держит себя в руках.

– Я так долго ждал нашей встречи, – заметил он, – что получу удовольствие от беседы. Что вы хотите нам рассказать?

– Я хочу оправдаться, только и всего.

– По-прежнему отрицаете, что вы – Фламан? Снова решили поиграть со мной? Очень хорошо. Сэр Джордж Рамсден, сегодня вечером вы сообщили нам, будто можете подтвердить личность этого человека. Вы уверены, что готовы засвидетельствовать ее сейчас?

– Нет, – коротко ответил Рамсден, после чего земля ушла у меня из-под ног.

Сэр Джордж стоял перед камином, расставив ноги и опустив голову. Его жесты наводили на мысль, что он пытается нащупать истину, в то время как на лице его было написано только недоумение. Наконец Рамсден заговорил, отрывисто и хрипло.

– Послушайте! – призвал он. – Я думаю… Нет, черт возьми, я не знаю! Я никогда не знал Блейка достаточно хорошо. Простого шапочного знакомства здесь недостаточно. – Он повернулся ко мне. – Извините, если я несправедлив к вам, но это дело для меня слишком серьезно, чтобы выступать с необдуманными заявлениями. Вы ведь могли, знаете ли, меня обмануть.

– О, с этим все в порядке. Но что касается необдуманных заявлений… Как, по-вашему, мог бы я также обмануть Г. М.? Или вы, подобно д’Андрие, полагаете, будто сэр Генри впал в слабоумие?

Рамсден сжал челюсти:

– Вы уверены, что избрали правильный тон для подозреваемого в убийстве? Кажется, вы не поняли. Возможно, вы – Кен Блейк. А может, и нет. Здесь не я принимаю решение. Я хочу сказать только, что, Блейк вы или нет, это убийство совершено вами. Можете ли вы опровергнуть приведенные доказательства? Если Г. М. скажет, что вы – Кен Блейк, я соглашусь с этим. Но как насчет очевидных доказательств вашей вины?

К сожалению, я мог это предвидеть. Заставь я хоть весь британский дипломатический корпус поклясться, удостоверяя мою личность, все равно оставался бы маленький вопрос – насчет обвинения в убийстве. Я взглянул на Г. М., который снова сидел молча, с каменным выражением лица, словно ничего не слышал, но у него слегка подергивалось веко, что я не в силах был объяснить.

– Итак, что вы скажете в свою защиту, мсье Фл… мистер Блейк? – поддел меня д’Андрие дьявольским, жалящим тоном.

– Что ж… – отозвался я. – Вся эта нелепая версия основана на предположении, будто я прятался за гобеленом, вылез из окна и снова проник в замок через окно в комнате мистера Хейворда. Но вы, кажется, кое-что упустили из виду. Если я, по вашему утверждению, залез в это окно и если мистер Хейворд, по его словам, находился у себя в комнате, он должен был меня видеть. Он готов утверждать под присягой, что видел меня?

Хоть я и сделал ударение на словах «под присягой», это был слабый удар. Судя по настрою Хейворда, он запросто мог выпалить, что видел. Я оглянулся на него и был поражен и успокоен одновременно. Хейворд откинулся на спинку дивана, положив поверх нее одну руку, и поглядывал на меня сквозь щелку между полуприкрытых век, покусывая кончик сигары. Его большие очки завораживали. Как ни странно, он казался почти дружелюбным.

После паузы он заговорил.

– Я уже спрашивал вас, господа, некоторое время назад, – медленно произнес он, – почему вы не позволили задать пару вопросов юристу, который привычен к такого рода делам. Готов задать их прямо сейчас. Но я тут посидел немного, послушал, прикинул, что к чему, и вот что я вам скажу. Если этот человек виновен, то он ведет себя иначе, чем те виновные, которых мне доводилось видеть. Я начинаю склоняться в пользу его невиновности. – Он пару раз прочистил горло, втянул воздух и наклонил голову вперед, как человек, приступающий к делу. – Итак, сначала о том, что вы спрашивали. Нет, я не видел, как вы проходили через мою комнату, но, если меня заставят присягнуть, я не смогу поклясться, делали вы это или нет. Понимаете, я погасил свою лампу примерно за секунду до того, как услышал крик.

– Погасили лампу?

– Отвечать на вопросы здесь должны вы, – пожурил он меня, описывая сигарой маленький круг. – Но можете задавать их, если считаете, что это пойдет вам на пользу. Погасил свою лампу, да. В этом нет ничего удивительного. Я направлялся в ванную, а потом собирался спуститься вниз. Сразу после того, как я задул огонь, послышался крик. Я стоял в темноте, размышляя, что делать, и чувствовал себя, честно говоря, не слишком уютно. Я решил снова зажечь лампу, но не смог найти спичек. Поэтому я метнулся к двери и открыл ее.

Краем глаза я наблюдал за д’Андрие, который, казалось, был доволен услышанным. Это задело меня еще больше.

– Что вы сделали потом? – спросил я.

– Ждал у двери, пока не увидел, что вся компания собралась возле верхней площадки лестницы. Да, вы были среди них. Когда все начали спускаться, я поспешил присоединиться к вам. А теперь давайте, сынок! Спрашивайте!

– Хорошо. Я так и сделаю. Значит, вы ожидали в дверях и должны знать, мог ли кто-то выйти из вашей комнаты и проскользнуть мимо вас в галерею?

– Эй, полегче! Это как раз то, – сказал Хейворд и сонно улыбнулся, – что вы называете наводящим вопросом свидетелю. Нет, я не стоял в дверях. Я отошел от двери примерно на четыре-пять футов, чтобы лучше все видеть.

– Мне нравятся эти ссылки на судебную практику, – заметил наш хозяин. – Они прекрасно послужат нам на процессе во Дворце правосудия. Так вы не можете поклясться, что никто не выходил из комнаты позади вас и не бежал к лестнице?

– У меня сложилось впечатление, что никто этого не делал, имейте в виду! – настаивал Хейворд, подняв палец.

– Надеюсь, суд это учтет, мистер Хейворд.

– И все же, – не сдавался я, – даже если вы никого не видели, разве вы не услышали бы чужих шагов? Разве слух не подсказал бы вам, что кто-то открыл окно в вашей комнате, пересек ее и вышел из двери у вас за спиной?

– Н-нет, не обязательно. Шум бури мог все заглушить, ковры здесь мягкие, и я был сосредоточен на том, что происходило в галерее у лестницы. Нет, я должен признать…

Самым загадочным во всем происходящем было то, что, опровергая последнее мое весомое доказательство, человек этот посмеивался вполне благожелательно, как будто пытался мне помочь, навести на мысль. С лица его не сходило лукавое выражение, словно мы играли в угадайку, и он пытался направлять меня к истине туманными намеками. Я мог поклясться, что видел, как губы его украдкой произнесли заветное слово, но кончилось все тем, что он ухмыльнулся.

– Нет смысла продолжать, – подытожил д’Андрие. – На самом деле допрос мистера Блейка удался. Он предоставил мне последнее доказательство, в котором я нуждался, чтобы убедиться в его вине… Значит, мистер Хейворд погасил лампу непосредственно перед тем, как прозвучал крик? Превосходно! А я-то недоумевал, почему Фламан осмелился влезть в окно, рискуя застать постояльца. Он увидел снаружи, что свет погас и, естественно, предположил, что размещенный в комнате гость ушел. А потому без колебаний забрался туда. Я не хочу торопить вас, мсье Фламан, но сейчас мы не станем больше об этом толковать. Возможно, по дороге в Париж? Видите ли, у меня есть планы на ваш счет. Вы будете в Париже еще засветло. Как и ваша очаровательная сообщница, мисс Чейн.

Г. М., который до этого мгновения был очень спокоен, зашевелился. Я увидел, что, какой бы план он ни разрабатывал, последнее заявление смешало все карты. Что уж говорить обо мне? Это был удар, повергший меня в отчаяние.

– Я мог бы и знать! – прогремел Г. М.

– Вы, конечно, могли бы знать, – согласился д’Андрие, который снова стал приветливым, – что нам никогда бы не пришло в голову устраивать эту маленькую ловушку, не предусмотрев выхода из нее. У нас даже есть машина. Очень скоро я смогу предоставить мисс Чейн и мсье Фламану гораздо более надежное жилье – в камерах предварительного заключения на набережной Орфевр.

Хейворд выпрямил спину.

– По-о-одождите минутку! – вмешался он. – Разве обвиняемый не собирается больше задавать мне вопросов?

– Не думаю, что у нас есть на это время, – промямлил я. – Но предположим, мы заключим сделку. Если вы согласитесь никоим образом не связывать мисс Чейн с этим делом…

– Ну и болван! – выдохнул Г. М. уголком рта. – Успокойся. Это как раз то, что он вынуждает тебя сказать. Задай Хейворду вопрос, на который он так и рвется ответить…

– Только по-быстрому, – проговорил Хейворд. – Эх, Блейк, адвоката из вас не вышло бы. У меня есть одна старая привычка. Оказавшись в чужом доме, я никогда не выхожу из комнаты, не сделав этого… Так уж у меня заведено… Многим это свойственно… Забавная вещь…

– Что, – выпалил я, – что вы сделали непосредственно перед тем, как задуть лампу, мистер Хейворд?

Он со вздохом облегчения откинулся на спинку дивана:

– Я запер окно.

Глава шестнадцатая

Лжецы будут процветать

Мои акции выросли. Это последнее доказательство, сумей я его подкрепить, могло бы иметь такой же вес, как проклятый пистолет, мое отсутствие среди гостей замка и грязные ботинки. И казалось, в общем мнении произошло одно из тех необъяснимых колебаний, которые непредсказуемы, как вращение колеса рулетки. Похоже, симпатии окружающих медленно склонялись в мою пользу.

– Но это представляет все в ином свете, – хрипло произнесла Эвелин, – не так ли? Если окно было заперто, он не мог влезть через него в комнату, верно? А вся ваша версия основана на том, что он это сделал. – Она посмотрела на Г. М. и заговорила почти сердито: – Черт возьми, а вы почему молчите? Почему бы вам не привести доказательства, которые опровергают его вину? Вы ведь наверняка это можете, разве не так? Если хотите знать правду, я удивлена и разочарована. Никогда не думала, что в подобных обстоятельствах вы устранитесь от схватки. Неужели вас действительно испугала угроза ареста? Ну а я не боюсь! Если он собирается заполучить кого-то из нас, давайте отправимся за решетку все вместе.

– Et tu, Calpurnia[45], – покачал головой Г. М. – Оставь Цезаря в покое… У меня есть на то свои причины. – Его тон становился все более ворчливым. – Пусть он сам защищается… если сможет. Кстати, д’Андрие, как вы намереваетесь выбраться отсюда?

Жизнерадостность этого последнего перехлестывала через край. Он любовался собой еще больше, чем раньше. Однако на Г. М. посмотрел с недоверием.

– Если бы я не подозревал, что старый лис, возможно, не совсем обезножел… – произнес он и нахмурился. – Возможно, у вас еще осталась в запасе парочка трюков. Но я признаю` за вами право на сомнение и думаю, что теперь вы прислушались к подсказкам здравого смысла. Кроме того, я не понимаю, что вы могли бы сделать. – Он усмехнулся. – Вы спрашиваете, как я планирую выбраться отсюда с арестованными? При помощи разборного армейского моста. Жозеф и Жан-Батист вскоре приступят к работе над ним. Примерно через полчаса река немного успокоится…

– С арестованными? – воскликнул Хейворд. – Эй, подождите! А как насчет запертого окна? Все признают, что он бежал с другого конца галереи, когда добрался до лестницы, так что он не мог залезть в окно Фаулера. Кроме того, у Фаулера горел свет. Если мистер Блейк не проник обратно в замок через мое окно, то как вернулся? Вы хотите сказать, что я не запер окно как следует?

– Именно.

Хейворд был настолько взволнован, что защищал меня все более настойчиво, даже агрессивно:

– О чем это вы, наш уважаемый тюремщик? Готов поспорить, эти окна невозможно взломать. На них стоят не обычные шпингалеты, как у английских окон. Их запоры имеют вид маленькой открывающейся дверцы с ручкой посередине, которая упирает стержень в подоконник, когда вы ее поворачиваете. Чтобы открыть такой запор, пришлось бы вырезать кусок стекла или проделать что-то подобное…

– Видите ли, – вмешался д’Андрие, – вы, похоже, не заметили, что задвижка на окне сломана.

Хейворд в изумлении откинулся на спинку дивана.

– Ну же, ну же, джентльмены! – настаивал д’Андрие с несколько раздраженной любезностью. – Думаю, вам не придет в голову сомневаться, что я сведущ в своем деле. Конечно, я думал об этом. Запирающий окно стержень не входит в паз на подоконнике. Легкий толчок снаружи – и окно открывается. Я не стал исправлять поломку – решил посмотреть, к чему она приведет, чтобы вывести преступника на чистую воду. – Он взглянул на меня и потер руки. – Если слух меня не обманывает, мой друг что-то напевает. Уж не старую ли песню про Макгинти, который пошел ко дну морскому?[46] Браво, мсье Фламан! Весьма удачный выбор. – И он разразился искренним смехом.

– Давайте закроем дело, спев подходящий псалом, – мрачно изрек Миддлтон. – Мсье Гастон Гаске, вы изъясняетесь как священник. И я все еще не верю вам! Послушайте, моя комната находится сразу за комнатой Хейворда, по другую сторону поперечной галереи. Я выскочил вскоре после крика и, думаю, непременно увидел бы Блейка, если бы он выскользнул из комнаты Хейворда.

– Что ж, давайте закончим разбирательство, спросив вас об этом, – согласился д’Андрие. – Вы уверены, что увидели бы его?

– Думаю, да.

– В галерее было не слишком темно?

– Нет. Я вышел из своей двери, как только услышал крик. Я стоял прямо за комнатой Хейворда, глядя вдоль галереи, пока кто-то, появившись сзади, не пробежал мимо меня. Теперь я знаю, что это был Блейк. Тогда я направился к лестнице. Все это время мой взгляд был направлен вдоль галереи, и я больше никого не видел.

– Именно, – промурлыкал д’Андрие. – Было так темно, что вы не заметили мистера Хейворда, который стоял в нескольких футах от своей двери.

– Друзья мои, – произнес я после паузы, – главный подозреваемый чертовски благодарен вам за добрые намерения, но не могли бы вы оставить попытки меня поддержать? Каждый раз, когда кто-то пытается протянуть мне руку помощи, я еще больше погружаюсь в трясину.

Миддлтон выругался:

– Вы искажаете факты, Гаске! Я этого не говорил.

– Давайте посмотрим, сможем ли мы выяснить, что вы сказали. Теперь вы меняете свое мнение и готовы утверждать, будто видели мистера Хейворда впереди себя?

– Ну, я полагаю, это, верно, был Хейворд. Там кто-то был… какой-то смутный силуэт, если вы понимаете, что я имею в виду…

– Который с одинаковым успехом мог быть как мистером Блейком, так и мистером Хейвордом. Спасибо. И будет справедливым сообщить вам, – добавил д’Андрие, – что Луи, который находится за дверью, вот уже некоторое время ведет стенографическую запись нашего разговора. Видите ли, мой друг, хозяин этого замка сообщил мне, что эта комната построена по принципу шепчущей галереи. Вот почему я выбрал ее. Малейший звук слышен за дверью. Чтобы подвести итог, определим несколько моментов. Луи!

Дверь открылась. Один из лакеев, коренастый громила в ливрее, усеянной пуговицами, сунул блокнот в карман и заглянул в комнату.

– У вас под рукой, – спросил д’Андрие по-французски, – саквояж мсье Фламана, где, по его словам, нет двойного дна?

– Да, мсье.

Д’Андрие повернулся ко мне:

– Не могли бы вы – просто во избежание ошибки – рассказать нам, что было у вас в саквояже? Спасибо. Неси его сюда, Луи, и вынимайте оттуда все. Пижама. Халат. Тапочки. Носки. Рубашка. Крем для бритья…

И снова эта кем-то затеянная безумная инсценировка перевернула мое сознание вверх тормашками.

– Это мои вещи, – подтвердил я, – но сумка не моя. Моя была черная… из хорошо выделанной кожи. А эта коричневая, из грубой свиной. Спросите…

– Спросить мисс Чейн? – осведомился д’Андрие. – Спасибо, нет. Кто еще может опознать сумку? Вы говорите, что она принадлежит не вам. Полно, мой друг! Это недостойно вас. Теперь вы утверждаете, будто кто-то не только подложил вам «гуманного убийцу», но и подсунул чужую сумку, в которой таинственным образом отыскалась вся ваша одежда. И когда это случилось? Вы открывали сумку, когда поднимались наверх сегодня вечером перед убийством?

– Да, и все было в порядке. Она была черной… О, черт!

Огюст, он же сержант Аллен, выступил вперед.

– Могу заверить вас, мсье Фламан, – обратился он ко мне, – что я сам взял сумку – эту, коричневую, – из вашей машины и отнес ее в вашу комнату.

– Давайте продолжим, – предложил д’Андрие. – Вы рассказывали нам о своем имуществе. Есть ли что-нибудь еще, о чем вы забыли упомянуть?

– Возможно. Не знаю. Там не было больше ничего важного.

Д’Андрие воздел вверх палец и укоризненно им погрозил:

– Нет? В самом деле? А как насчет автоматического браунинга, в котором недостает одного патрона и из которого совсем недавно стреляли? Интересно, когда и почему вы произвели этот выстрел?

Ну конечно! Чертов пистолет, который Эвелин стащила у его законного владельца и о котором я напрочь забыл. У меня на кончике языка уже вертелись слова отрицания, но я вовремя одумался, сообразив, какая пропасть разверзнется у нас под ногами, если я попытаюсь все объяснить. Но и это было еще не все.

– Да! И что насчет записной книжки с заметками, сделанными женским почерком, который, осмелюсь сказать, мы могли бы идентифицировать как почерк мисс Чейн, – продолжал наш хозяин. – Заметками, восторженно и подробно живописующими все, без изъятия, подвиги Фламана и содержащими информацию о его методах, какая могла быть известна только ему одному.

Это был последний гвоздь, вбитый в наш гроб. Теперь нас окружали каменные лица, и стало очевидным, что никто тут, кроме Г. М., нам не верит. Но эта очевидная победа обвинителя могла оказаться пирровой.

– Ума не приложу, как тут поступить, – мягко запротестовал Г. М. – Наша-то полиция в курсе, вот какое дело… Послушай, сынок, есть кое-что, что тебе следует знать, и я удивляюсь, почему она сама об этом не заговорила. Мне известно, что это можно разглашать только в крайнем случае, но, похоже, это тот случай и есть… Она сотрудница разведслужбы. Интеллидженс сервис. О, я признаю`, интеллект не сильная сторона девчушки. Но ее задача состоит в том, чтобы просто быть очаровательной. Я ручаюсь за это. И даже если ты думаешь, что я выживший из ума растяпа, лжецом меня ты, верно, не считаешь?

Эвелин вздохнула глубоко и с облегчением.

– Наконец-то! – произнесла она и скроила гримаску, адресованную начальнику. – Шеф высказался. Помню я это ваше: «Если попадете в беду, официальные лица ничем вам помочь не смогут». Теперь я понимаю, что это значит! О, давайте покончим с этой ерундой, что бы тут ни напридумывали насчет нас. Вопрос в том, поверит ли мне старший инспектор, даже когда я докажу, кто я такая.

Д’Андрие смерил ее долгим взглядом:

– Верно, мисс Чейн. Вопрос именно в этом. Понимаете, я могу без колебаний согласиться с тем, что вы именно та, за кого себя выдаете, но это не отменяет того факта, что вы пособница Фламана. – Он щелкнул пальцами. – Идеи! Еще идеи! Ищущий да обрящет. – Его лицо изменилось. – При всем том… могут возникнуть международные осложнения… трудности… И мы должны избежать скандала, да-да! Если вы та, за кого себя выдаете… У вас, конечно, имеются доказательства?

Пока она снимала свои наручные часики и открывала тонкую золотую крышечку на задней стороне корпуса, я нашел выход. Эвелин могла выкрутиться. Я должен был сознаться, что врал бедняжке, выдавая себя за агента, с которым ей предстояло встретиться. И добавить, что все это время обманывал ее, потому что на самом деле я – Фламан. Главное, доказать, что она впуталась в заварушку не по своей вине (и это чистая правда). Потом, когда она выпутается, я смогу заняться собственными проблемами и опровергнуть обвинение в убийстве. Очевидно, единственный выход сейчас состоял в том, чтобы стать Фламаном. И больше всего меня интересовало, должен ли я вести себя по-фламановски, дерзко и вызывающе, или…

– Кажется, все в порядке, мисс Чейн, – заявил д’Андрие, изучая серый листок бумаги, который она ему протянула. Его глаза затуманились. – На самом деле мне сейчас пришло в голову, что с вами действительно все в порядке. Вы – одна из тех двоих, кто должен был стать его телохранителем? – Он кивнул в сторону Рамсдена.

– Так и есть, – объявил я. – Думаете, Фламан этого не знал?

Д’Андрие резко обернулся:

– Значит, вы признаёте…

Все непроизвольно от меня отшатнулись. А я боролся с желанием встать в позу и выдать что-нибудь трескучее и цветистое, в лучших традициях криминальных лент кинокомпании «Адельфи». Мне показалось, что публика будет несколько разочарована, если я просто скажу: «Почему нет?» – как будто принимаю поданный мне бокал. Я уже открыл рот, сообразил, что из этого ничего не выйдет, и в конце концов промямлил:

– Что я – Фламан? О, безусловно. Что с вами такое? Вы же пытались доказать это весь вечер, не так ли?

– Знаете, он ужасный лжец, – фыркнула Эвелин и рассмеялась мне в лицо.

И тут – вероятно, в силу изначальной низменной порочности всех человеческих деяний и странной ненадежности человеческого разума – я впервые увидел, как глаза д’Андрие слегка прищурились от удивления. Нет, он не усомнился – всего лишь был удивлен.

– Вы мне не верите? – весело осведомилась Эвелин. – Он – второй агент, работающий в паре со мной. И наша разведка не настолько коррумпирована, чтобы мы оба оказались преступниками. Хотите кое-что увидеть? Тогда хватайте его, Огюст, и посмотрите, что там у него в верхнем левом кармане жилета!

Ее предложение, очевидно, пришлось Огюсту по вкусу. Он ухватил меня железной хваткой прежде, чем я успел шевельнуться, и вынул серый листок бумаги. Д’Андрие, поглаживая усы, принял его.

– Где вы это взяли? – резко спросил он и нахмурился над клочком, который должен был стать неопровержимым доказательством моей вины.

– Украл.

– Удостоверение его собственное, – возразила Эвелин. – Вы думаете, в британской разведке все мошенники и убийцы?

– Я окончательно сбит с толку, – вставил Хейворд, – но начинаю думать, что в британской секретной службе полно сумасшедших. Это часть той дурацкой истории, которую вы рассказывали сегодня вечером? Про нападение на полицейских, пытавшихся украсть ваш паспорт?.. Послушайте, Гаске, этот парень либо невиновен, либо безумен. Как думаете, будь он Фламаном, у него хватило бы наглости выложить нам подобную историю с самого начала?

Я повернулся к нему:

– Это абсолютная правда. Я украл удостоверение у настоящего агента. Кстати, и пистолет его. До нашей стычки я был безоружен. Он увидел меня с Эвелин и заподозрил неладное. Я принял его оружие за портсигар. Он… ну и еще двое полицейских остановили машину. Началась небольшая заварушка, и мне пришлось ему наподдать. Я пытаюсь донести до вас, что мисс Чейн тут ни при чем, она по чистой случайности оказалась замешана в это дело. Боже милостивый, неужели вы не верите моим словам и теперь, когда я признаю` свою вину?

– Интересно, что за игру он затеял, – пробормотал Фаулер, вставая и принимаясь нервно ходить по комнате. – Вам, наверное, пришло в голову, мсье Гаске, что это, вероятно, какой-то трюк?

– Если это трюк, – проскрежетал Хейворд, – то для него нужна сцена. Позвольте мне вмешаться. Вы просите нас поверить, что вы, безоружный, в одиночку напали на одного из трех вооруженных мужчин, полагая, что это он украл ваш паспорт, и справились с ним?

– Что за человек! – воскликнул Эбер. – Ах, во имя Неба, что за человек!

– Подождите минутку. Что касается воровства, – продолжал Хейворд, – вы украли что-нибудь еще?

– Авторучку Драммонда. Я вам об этом говорил.

– Верно. Так и было! Тогда я еще подумал, что ваше место в сумасшедшем доме, и сейчас вспоминаю много разных вещей. Вы украли этот листок бумаги, вы украли авторучку, и вы также украли его пистолет, посчитав оружие портсигаром? Это правда?

Я сказал:

– Господи, ну какой смысл в этом копаться? Разве вам мало моего признания, что я и есть Фламан? Давайте отправимся в Париж и покончим с этим. Нет, я не буду убегать. Доставайте наручники.

Д’Андрие медленно двинулся вперед.

– Минутку, – вмешался он. – Пусть прежде об этих приключениях поведает нам мисс Чейн.

Эвелин рвалась в бой.

– Послушать его, – нетерпеливо затараторила она, – так я ничего знать не знаю, потому что меня там не было. Неужели вы не видите, что все это выдумки, что он вообще ни в чем не виноват и только пытается выгородить меня? Поступил бы так настоящий Фламан? Поступил бы так убийца? Разве вы не видите: он зашел настолько далеко, что отрицает свою принадлежность к разведслужбе…

– Что ж, – критически произнес Хейворд, – я не очень хорошо понимаю, как он смог бы это доказать. Вы хотите сказать, что на той дороге вообще ничего не произошло?

– Конечно, – ответила Эвелин с таким пылом невинности, что у меня отвисла челюсть. – Сегодня вечером он дурачил вас, потому что этот человек, – она кивнула в сторону д’Андрие, – вел себя глупо из-за писем, которые, по его словам, получил от Фламана. И теперь Кен добивается, чтобы его шутку приняли всерьез, потому что хочет избавить меня от неприятностей. Он даже отрицает, что состоит агентом в секретной службе. Но у нас есть сэр Генри Мерривейл. Почему бы не спросить у него, является ли Кен агентом или нет?

Г. М. сделал бесстрастное лицо.

– Наконец! – произнес он с некоторым ликованием в голосе. – Я весь вечер ждал, чтобы кто-нибудь высказал точку зрения, которая заставит усомниться в нашем добром Гаске… усомниться совсем немного… И бросит хотя бы слабую тень на его репутацию. Гори все огнем, должен же был хоть кто-то произнести разумное слово в защиту Кена. О боже мой! «Что есть истина?»[47] – усмехнулся Пилат…

– Я жду вашего ответа, – отрезал д’Андрие. – Я не говорю, что это хоть как-то меняет дело. Вы понимаете, что их придется доставить в Париж под арестом? Но действительно ли этот человек – ваш секретный агент?

– Конечно, сынок, – ответил Г. М., ничуть не покраснев. – И я сам вручил ему это удостоверение всего день назад.

Д’Андрие взял себя в руки.

– А что насчет авторучки? Мы ведь все, знаете ли, видели авторучку с гравировкой «Харви Драммонд» на ней. Как насчет нее?

– О господи, сынок, неужели ты все еще ничего не понял? – проворчал Г. М., словно жалуясь. – Несколько дней назад Кен случайно позаимствовал авторучку у настоящего Харви Драммонда. И сегодня вечером появляется самозванец, который объявляет себя Харви Драммондом. Кен знал, что это ложь, и пустил в ход историю, с помощью которой разыгрывал вас всего за несколько минут до этого, просто чтобы посмотреть, сможет ли он еще больше запутать самозванца. И заметьте, он смог.

– Значит, сегодня вечером по дороге на Леве никаких стычек с полицией не было?

– Наконец-то до вас дошло. Не было.

Д’Андрие погладил усы. В его глазах появился настороженный, сардонический блеск, но мне подумалось, что эта череда невероятных новостей действительно поколебала его веру в мою виновность. Он пристально посмотрел на меня.

– Вы признаёте, что это правда? – потребовал он ответа.

– Я склоняюсь перед неизбежным, мсье Гаске.

– Что ж, посмотрим. Если сэр Генри Мерривейл солгал мне… сержант Аллен!

– Мсье?

– Мисс Чейн и мистера Блейка следует поместить под технический арест. Вы отведете их наверх, в комнату мистера Блейка, и сами будете охранять. Предварительно обыщите его. Стреляйте без промедления, если он предпримет попытку к бегству. Луи! – Он посмотрел на часы. – Итак! Сейчас, друзья мои, уже начало пятого. Луи, посмотрите, достаточно ли спала вода в реке, чтобы навести мост. Некоторые из нас, несомненно, вскоре отправятся в Париж, но я буду настаивать, чтобы остальные остались. Выполняйте, сержант!

– Он все еще считает тебя убийцей, сынок, – пробормотал Г. М., – но теперь не так уж в этом уверен. Ступайте наверх и перекиньтесь в картишки со стариной Огюстом. А я продолжу свою работу.

После того как меня обыскали, мы с Эвелин, пытаясь сохранять достоинство, проследовали к двери под озадаченным взглядом Огюста. Никто из оставшихся ничего не сказал, потому что не знал, что сказать, мы лишь услышали, как за нами захлопнулась дверь.

Эвелин склонилась к моему плечу.

– Не теряй голову, – прошептала она. – Я только сейчас подумала: если бы теперь появился настоящий Харви Драммонд и ажаны…

– Тсс! Осторожно, Огюст!

– Ты прав. Хорошенькая сегодня выдалась ночка. Но разве я что-то выболтала, сказав, чтобы ты не терял голову?

– Похоже, так и есть. Послушай, дорогая, – произнес я довольно раздраженно, – сегодняшнее происшествие должно послужить уроком для всех нас. Кстати, цитату М. Г. надо изменить. И не просто изменить, а начертать золотыми буквами на фасаде каждого полицейского участка. Я прямо вижу, как она сияет во всем великолепии. «„Что есть истина?“ – усмехнулся Пилат, вышел и удавился».

Глава семнадцатая

Приключения черной сумки

Огюст толкнул дверь моей спальни и приветственным взмахом руки, сжимающей краденый пистолет, пригласил нас внутрь. Огонь в камине погас, и угли едва тлели, но масляные лампы по-прежнему светили, и, несмотря на царящий в комнате густой зеленоватый полумрак, мне подумалось, что бывают темницы и похуже. Эвелин уселась в кресло и потянулась, гибкая и сияющая, хотя на часах была четверть пятого утра, надула пухлые губки и попросила сигарету. Огюст бросился вперед и одним ловким движением извлек пачку сигарет «Еллоу» из заднего кармана, будто это был пистолет. Казалось, он восхищался Эвелин, что было неудивительно: этим чувством проникся бы любой другой на его месте.

– Спасибо. А теперь, – предложила она, – когда мы все трое оказались в каталажке, как думаете, не выпить ли нам чего-нибудь?

– Конечно, мадемуазель! – прогудел Огюст, раздувая усы. – Все, о чем я прошу вас обоих: не пытайтесь дать деру. Мне пришлось бы стрелять, а я не хочу этого делать. Забудьте об окне. Вам через него не выбраться. А что касается выпивки, то Жозеф и Луи сейчас об этом позаботятся.

– Огюст, – сказала Эвелин по-французски, – расслабьтесь. Вы слишком старательно играете свою роль. Вам вовсе не обязательно изображать дворецкого. Вы детектив-сержант Аллен из французской полиции. А теперь скажите мне, положа руку на сердце: вы действительно думаете, будто этот человек – Фламан?

Огюст расправил плечи, расхохотался и хлопнул себя по бедру большой ладонью. Затем он серьезно обдумал вопрос, не спеша изучая кончики своих усов.

– Ах, это!.. Честно говоря, мадемуазель, я не знаю. Но иногда мне кажется, что он всего лишь придурковатый англичанин. Тем не менее позвольте мне сказать, что друзья поддерживают его – и в особенности вы. – Он просиял, глядя на нас обоих, и добавил в простой галльской манере: – И конечно, сразу бросается в глаза, что он ваш сердечный друг. Я не ошибся?

– Если это так бросается в глаза, – ответил я, – то, несомненно, некоторые люди поступили глупо, когда пренебрегли логикой всеобщего мнения. Это шпионская работа, Огюст? Будет ли все, что мы скажем, использовано против нас?

Сержант задумался:

– Это зависит от обстоятельств, мсье. Мне было приказано следить за вами. Конечно, если вы никому не скажете… – На мгновение он остановился. – Знаете, если вы – Фламан, то вам лучше расслабиться. Нет необходимости так дурно выговаривать слова на вашем родном языке, мсье.

Это бросалось в глаза.

– В связи с чем возникает вопрос, – задумчиво произнесла Эвелин, – ты все еще притворяешься Фламаном, Кен? Я бы не стала этого делать. С твоим акцентом ты никогда не сможешь выглядеть убедительно.

– Хорошо. Под сильнейшим давлением признаю`, что я не Фламан. Итак, я собираюсь задать сержанту Аллену несколько вопросов. Послушайте, старина: вы готовы присягнуть, что нашли вон ту коричневую сумку в этой комнате?

– Конечно! Она стояла в изножье кровати.

То есть там, где я оставил черную.

– Вы взяли ее с заднего сиденья машины мисс Чейн и принесли сюда?

– Нет, я ее сюда не приносил. Багажом занимались Луи или Жозеф.

– А у вас в полиции обращают внимание на такие вещи, как, например, отпечатки пальцев? Вы нашли мои «пальчики» на сумке или на «гуманном убийце», припрятанном в двойном дне?

Огюст откровенно рассмеялся:

– Шеф уделяет мало внимания таким мелочам, мсье. Говорит, что они устарели и психологически не важны. Если где-нибудь когда-нибудь и будут найдены отпечатки пальцев, мы можем быть уверены, что их оставил не тот человек. В любом случае на сумке вообще не было отпечатков пальцев. Вы ожидали, что Фламан оставит их? Смех, да и только! Он бы покрыл подушечки пальцев жидкой резиной.

– Он бы покрыл подушечки пальцев жидкой резиной, чтобы достать зубную щетку из собственного саквояжа?

Огюст снова ухмыльнулся.

– Для Фламана вы слишком наивны. Существует прозрачная разновидность жидкой резины, которая останется незамеченной, если ее нанести на кончики пальцев. Фламан пользовался бы ею постоянно, на протяжении всей операции. Он вообще не оставил бы отпечатков. – Сержант нахмурился. – Извините, но вы должны понимать, что мне не разрешается отвечать на подобные вопросы.

– Да ладно вам, Огюст! Садитесь. Выкурите сигарету. Устраивайтесь поудобней и выпейте с нами… Дерните за сонетку, и посмотрим, не принесут ли нам спиртного.

Все поведение Огюста выдавало, что он далеко не убежден в моей виновности. После некоторого колебания сержант положил пистолет в карман, дернул за сонетку и сел, вздохнув шумно и с облегчением.

– Значит, вы признаёте, – продолжил я, – что, возможно, произошла какая-то путаница с багажом?

Огюст пожал плечами:

– Вы, мсье, должны убедить в этом шефа, а не меня. Кроме того, что это за путаница? И не было ли какой-нибудь другой ошибки?

– Верно. Помните портфель самозванца? Человека, назвавшегося Гаске? Портфель его был таинственным образом утерян. Я вижу, вы помните. Портфель нашли?

– Да, насчет портфеля вы правы, – согласился Огюст. Его голос, казалось, доносился из подвала, когда он задумчиво втянул голову в воротник и снова покосился на свои усы. – Но от этого коричневый саквояж не станет черным, как вы говорите, а затем снова коричневым. Нет, нет и нет! Понимаете? – Он усмехнулся. – Этот фальшивый Гаске доставил нам – я имею в виду шефа – много поводов для беспокойства, поверьте! Конечно, мы думали, что он – Фламан. Вот почему я наблюдал за его окнами, а шеф следил за его дверью. Мы намеревались посмотреть, что он собирается делать, а потом… вуаля! – Огюст сжал пальцы в кулак. – Когда его убили, это расстроило шефа. Нужно было искать в другом месте. Итак, пока вы ужинали, он приказал мне обыскать комнаты. Все, кроме спальни доктора Эбера, которого он видел раньше и знал, и двух англичан, к имени которых добавлял «сэр».

Одна вещь в этом рассказе поразила и меня, и Эвелин, которая вся так и подобралась:

– Д’Андрие – или Гаске – действительно наблюдал за дверью этого человека перед убийством? Откуда он наблюдал за ней?

Огюст прищурился:

– Ну… Я полагаю, из двери своей средней комнаты, в конце галереи, мадемуазель.

– И следовательно, ему была хорошо видна вся галерея, до того как погас свет?

– Вы должны понимать, я всего лишь подчиненный… – проворчал Огюст.

Эвелин повернулась ко мне и от волнения перешла на родной язык:

– Послушай, Кен, есть по крайней мере одна вещь, которая с самого начала показалась мне чертовски странной. Когда Гаске выстраивал свое обвинение против тебя, он упустил важную деталь, о которой все так много говорили раньше. Кто выключил свет, воспользовавшись рубильником в бельевой? Если Гаске считал тебя убийцей, он, должно быть, полагал, что свет выключил ты. Была ли у тебя возможность сделать это? Я знаю, что ты этого не делал, так как была вместе с тобой в этой комнате, – но есть ли какие-нибудь доказательства этого?

– Да. Фаулер определенно заявил, что увидел бы всякого, кто направлялся бы к бельевой, если бы этот человек шел с нашего конца галереи. Между тем он, по его словам, никого не заметил.

– Верно. А теперь вспомни вот о чем. Вечером появляется самозванец, который утверждает, что он Гаске, когда его загоняют в угол. Настоящий Гаске, или д’Андрие, знает, что это ложь. Естественно, как мы должны были догадаться, он стал наблюдать за дверью самозванца – точно так же, как Огюст наблюдал за окном. Следовательно, у него имелся четкий обзор галереи. Он, должно быть, видел, кто на самом деле проник в бельевую и выключил свет. Почему он сразу не назвал этого человека?

– Я думаю, он решил придержать эту сногсшибательную новость. Нет, погоди-ка! – сказал я и почувствовал, что дело стронулось с мертвой точки. – Он не стал бы молчать об этом, если бы хотел обвинить меня, потому что я этого не делал. Нет, ей-богу, наоборот: более всего он выглядел озадаченным в первый час-полчаса после убийства…

– Озадаченным?

– Да! Он пытался выдвинуть обвинения против Фаулера и доказать, что только у того имелась возможность проникнуть в бельевую…

– Ты хочешь сказать, что он видел, как это сделал Фаулер?

Я попытался сложить воедино все фрагменты головоломки:

– Это, конечно, одна из возможных причин. Но мог ли он вот так сорваться с катушек, распутав дело только наполовину и располагая всего несколькими доказательствами для театрального выхода? Разве он не попытался бы усилить давление? Он сказал бы: «Не пытайтесь блефовать. Я видел, как вы туда заходили!» – вместо того чтобы пускаться в логические построения.

– Он любит демонстрировать, что логика ему не чужда.

– Да, но еще больше ему нравится припереть жертву к стенке. Вспомни: это самое крупное дело в его карьере, и он не дурак. Г. М. говорит, что Гаске заподозрил Фаулера только потому, что тот был расстроен, озадачен и говорил невпопад. Ты, верно, заметила, как чертовски быстро Гаске переключился с Фаулера на меня. Ничего такого не было бы, если бы старший инспектор не сомневался в виновности Фаулера. Но если Гаске не видел, как Фаулер прокрался в бельевую, – и, Бог свидетель, не видел меня, – тогда кого, во имя всего святого, он там засек?

У Огюста, который ловил каждое слово, заложив руку за ухо, чтобы ничего не пропустить, в глазах любопытство мешалось с испугом. Однако, поймав на себе мой взгляд, он пригладил пальцем усы и вернул лицу прежнее благодушно-снисходительное выражение.

– Любопытный ход мысли, если я правильно все понял, – похвалил он, – но далекий от реальности. Может, это был человек-невидимка, а? Хо-хо-хо!

Эвелин бросила на него укоризненный взгляд:

– Сержант Аллен, вы меня удивляете. Подумайте о своем долге перед Францией! Подумайте о грядущем повышении по службе! Вы в сыскной полиции не первый год, не так ли? И ума вам не занимать, верно? Стало быть, вы знаете, что могли бы разобраться с этим делом, если бы вам позволили?

Из глубин воротника Огюста раздалось настороженное сопение.

– Ну, что касается этого, – проговорил он осторожно, но с какой-то мрачной таинственностью, – то вы правы, и у меня могут быть свои соображения… Но чего вы от меня хотите? Я предан своему шефу, величайшему детективу в мире… – И голова его еще глубже ушла в плечи.

Я попробовал развить успех:

– Вопрос не в этом. Вы говорите, он стоял у двери. Очень хорошо. Тогда кого он мог видеть, когда тот входил в бельевую? При данных обстоятельствах мы вынуждены признать, что он не видел Фаулера…

Ворчание.

– Следовательно, Фаулер говорит правду. Фаулер говорит, что не видел, чтобы кто-то подходил к бельевой с другого конца галереи. Это исключает мисс Чейн, миссис Миддлтон, Хейворда, меня… На самом деле всех. Мы приходим к выводу, как это сделал Фаулер сегодня вечером, мы приходим к выводу, Огюст, что свет был выключен вашим шефом.

– Ну нет! – прогремел Огюст, подскакивая на стуле. – Это смешно. Почему шеф должен был поступить так глупо? Ну нет! Это оскорбительно. И, кроме того, я здесь для того, чтобы наблюдать за вами, а не лясы точить.

Эвелин размышляла, куря сигарету. Закинув ногу на ногу, она качала в воздухе носком туфельки и вдруг наклонилась вперед, как будто намереваясь скатиться с горки.

– О боже мой! Мы были ужасными дураками, что не подумали об этом! Вы все кое-что забыли, не так ли? Ваш шеф был не единственным, кто находился в другом конце галереи и мог незаметно подобраться к бельевой. Мы упустили из виду Оуэна Миддлтона, который был в ванной, ведь так?

Я отказывался верить услышанному, о чем тут же и заявил. Не только потому, что Миддлтон был последним человеком, кого я мог бы посчитать Фламаном, но и потому, что он поддержал меня в беде.

– Сознаюсь, это не очень веский довод, – сказал я, – но все же, если бы свет вырубил Миддлтон, д’Андрие увидел бы его. Вы признаёте, что д’Андрие не обращал этим вечером на Миддлтона никакого внимания?

– Так не пойдет, старина. Потому что ты не можешь не признать: до того момента, как д’Андрие выдвинул против тебя обвинение, он не обращал внимания и на тебя. Я говорила тебе сегодня вечером, – продолжила она, – что Миддлтон, по его собственному признанию, только что приехал из Индии…

– Да. И еще кое-что. Что, черт возьми, означают все эти намеки насчет Индии? И вообще, что значит единорог? Все о нем говорят. Рамсден утверждает, что он стоит полкоролевства и миллион фунтов стерлингов. Отлично! Но что это такое? Теперь, когда кот вылез из мешка, я молю Господа, чтобы кто-нибудь выпустил на волю и единорога. Мне кажется, я должен это знать. Это становится проблемой, особенно когда тебя арестовывают, объявив матерым преступником, а ты понятия не имеешь, что якобы намеревался украсть.

Эвелин выставил вперед руку с сигаретой:

– Да, но погоди минуту! Кен, это, должно быть, Миддлтон. Разве ты не видишь, что в ином случае у нас остаются только д’Андрие и человек-невидимка Огюста.

Тут сержант поднял руку, призывая нас помолчать, и взгляд его остановился на бюсте Бонапарта на каминной полке, словно Огюст был одним из усатых ветеранов-гвардейцев, боготворивших своего императора.

– Невидимка, мадемуазель, – выдохнул он порывисто, – в некотором смысле.

– Простите, но что вы хотели этим сказать?

– Даже величайший из людей, возможно, не смог бы его увидеть.

– Даже если бы он вошел в бельевую при включенном свете?

– Даже в этом случае, мадемуазель, – согласился Огюст, нахмурившись.

Эвелин скрестила руки на груди.

– Сержант, – строго сказала она ему, – держите себя в руках. И предоставьте мистификации мсье Гаске. Что вы имеете в виду?

Огюст пошевелился, издав хриплый смешок. Он посмотрел на нее с растущим восхищением, очевидно умиляясь тем, что это нежное создание ростом всего-то пять футов три дюйма разговаривает тоном школьной учительницы с ним, шестифутовым верзилой.

– С вашей помощью, мадемуазель, – заявил он, – Огюст Аллен еще может стать инспектором. Хоть я и не понимаю, какую ценность может иметь мое открытие, пусть даже я сам до него додумался. – Он нахмурился. – Понимаете, потребовалось изрядно потрудиться, чтобы подготовить зáмок для инсценировки, причем все делалось в большой спешке. Мне мой шеф доверил женские обязанности, которые я всегда считал грязными… Это я должен был доставать белье, заправлять лампы и… Ну и я, в отличие от шефа, часто входил в бельевую и выходил из нее.

– И что?

– А то, что я заметил там дверь, – произнес он. – Не очень приметную, хотя и не потайную. Она выглядит как часть деревянной обшивки и располагается слева от входа, но не рядом с ним. Но это ничего не значит! Она ведет… ну да, конечно! Бельевая сообщается с комнатой, которую отвели покойнику, самозванцу. Я не смотрел, куда ведет дверь, но эта комната находится рядом с бельевой. Вы помните, справа от входа в комнате самозванца висит большая драпировка? Должно быть, за ней и находится эта неприметная дверь. Да, черт возьми! Но почему я должен об этом думать? Если то, что вы говорите, правда, фальшивый Гаске, по-видимому, сам вырубил свет в галерее! Да… И всего через несколько секунд я наблюдал своими глазами, как он выбрасывает чемоданы из окна. Но зачем ему было вырубать электричество?

Я присвистнул.

– Если это сделал он, – сказал я, – бешенство д’Андрие становится понятным. Он следил за галереей и все же не видел, чтобы кто-то подходил к бельевой. Это также означает, что теперь все фигуранты дела вновь попадают под подозрение. Все!

– Включая тебя самого, не забывай, – указала Эвелин. Она выглядела напуганной. – Какой ужас, Кен… Готова поспорить, именно это и не давало покоя нашему другу Гаске. Причем до такой степени, что в конце концов он согласился выслушать Г. М. Брр! Если Гаске узнает об этом сейчас, все остальные его улики обретут еще больший вес, и тогда твоя песенка спета. Тьфу ты! Сержант! – Она взяла себя в руки и обратилась к смущенному Огюсту с такой пылкой мольбой, что бедняга чуть не взревел. Очевидно, он почувствовал, что сейчас произойдет. – Огюст, старина, вы же не собираетесь рассказывать об этом своему шефу, не так ли?

Огюст взвыл, поднимаясь со стула, зафыркал и затряс головой в возмущении. Затем пожал плечами с выражением муки на лице:

– Мадемуазель! Я прошу вас, не предлагаете же вы… Нет, нет и нет! Этого требует мой долг. Без сомнения, мсье Гаске разозлится из-за того, что я не сказал ему про дверь раньше, и, раз уж на то пошло, выгонит меня из полиции пинком под задницу. Нет, нет и нет!

– Пусть Огюст расскажет, – произнес я едва слышно, не разжимая губ. – Тебя это не коснется. И если я наконец смогу убедить Гаске, что один виновен во всем, тогда…

– Тогда ты подставишь нас обоих, разве ты этого не понимаешь?

Я попробовал зайти с другой стороны:

– Естественно, вам придется сказать ему про дверь, сержант Аллен. Да садитесь же, черт возьми! Я не пытаюсь вас подкупить. Я всего лишь полез в карман за трубкой. Так-то лучше. Послушайте меня. Вам непременно нужно будет сообщить обо всем шефу, но вы не можете сделать это прямо сейчас. Вам было приказано оставаться с нами. Давайте обсудим этот вопрос без ущерба для нас.

– Что ж, я рад, что вы всё поняли, – с достоинством прогрохотал Огюст. Он похлопал себя по плечам, словно успокаивая, а затем осторожно сел. – Итак, мсье?

– Давайте предположим, что передо мной инспектор Огюст Аллен, шеф полиции, которым вы вполне можете стать, если подойдете к этому делу с умом. Вы отвечаете за расследование. Итак, вы не верите, что я – Фламан, а мисс Чейн – моя сообщница, роковая женщина-вамп. Тогда кого бы вы арестовали? У вас должна иметься какая-то теория. Не может быть, чтобы ее не было у такого умного детектива. Кто, по-вашему, преступник?

– Строго между нами?

– Само собой!

Огюст с опаской глянул через плечо, после чего проговорил тихим голосом:

– Что касается меня, то тут двух мнений быть не может. Говоря между нами, я бы без колебаний надел наручники на запястья мистера Эрнеста Хейворда. – После паузы он продолжил, возбужденно поднимая брови и делая таинственные доверительные жесты: – Это вас удивляет? Ах! Я так и думал. Но взгляните на дело с позиции того, кого вам угодно называть старым служакой из сыскной полиции. Мой шеф, конечно, величайший детектив в мире. Но вот незадача: иногда в силу своего величия он обнаруживает то, чего не существует. Он всегда ищет сложности… Он помешан на тонкостях, этот человек! Например, он приходит вечером домой и видит на пороге продукты. Говорит ли он себе: «Ба! Здесь был разносчик из бакалейной лавки. Интересно, не задолжал ли я им снова?» Нет! Он, должно быть, сразу прикидывает, каким образом эти продукты могли попасть к нему на порог, минуя мальчишку-рассыльного на велосипеде. «Их сбросили с самолета! Подкинули враги. В сливочном масле бомба, ах нет, нет и нет!»

Огюст яростно замотал головой и назидательно поднял палец:

– У меня все по-другому. Мы находим пятна грязи на подоконнике в комнате определенного человека – Хейворда. Для меня это означает, что, скорее всего, эти пятна оставил сам мсье Хейворд. Я должен был, по крайней мере, спросить его о них, а не пренебрегать этим просто потому, что это очевидно. И что мы обнаруживаем? Мы выяснили, – продолжил Огюст, вновь воздев указательный палец, – что он, по его собственному признанию, выключил лампу за несколько секунд до того, как услышал крик. Но что он делает потом? Выбегает ли в галерею, как все мы? Нет! Он колеблется. Он последним добирается до лестницы. И что предпринимает? Он говорит, что стоял в галерее, хотя мистер Миддлтон, выходящий из соседней комнаты, его там не заметил. Я не критикую своего начальника. Только величайший детектив в мире мог придумать столь великолепное объяснение того, как было совершено это убийство. В убийстве обвиняют вас, мсье. И что, по словам моего начальника, вы сделали? Он говорит, что, выбежав из комнаты мсье Хейворда, вы немедленно – с этой штуковиной под полой – бросились вниз, чтобы взглянуть на труп. И только спустя некоторое время вы находите предлог, чтобы отправиться в свою комнату. Возможно, таким образом вы хотите избежать подозрений. Возможно, но я думаю, что это было бы глупо и неестественно. Будь вы настоящим убийцей, разве вы не метнулись бы сразу к себе, чтобы спрятать оружие? Ведь вас не увидели бы в темноте, и вы смогли бы вскоре присоединиться к остальным на лестнице. Хорошо! Кто мог прокрасться в вашу комнату и спрятать там пистолет? Мсье Хейворд. Кто колебался, прежде чем присоединиться к остальным? Мсье Хейворд. А?.. Каково? Вы конченый идиот! – яростно воскликнул Огюст, скорчив отвратительную гримасу и виновато расправив плечи. – Вы сами сделали за моего шефа всю работу, заявив, что у вас есть черный саквояж без второго дна. Сумасшедший!

Мы с Эвелин посмотрели друг на друга. Ее глаза сияли.

– Все еще остается вопрос о черном саквояже. В остальном, мой друг, – сказал я с сердечной и скромной искренностью, – я снимаю перед вами шляпу. Вы победили великого Гаске в его собственной игре. Черт возьми, почему я не мог додуматься до такого простого…

Огюст лишь отмахнулся.

– Полно вам, – запротестовал он, и моя симпатия и уважение к старому служаке возросли в пятьдесят раз. – Что касается меня, то я бросил играть в шахматы, потому что все знают, какой ход я должен сделать, и говорят мне об этом. Но сейчас не об этом, мой друг! – Он снова приподнял палец. – Есть ли что-нибудь еще, что следует учитывать в деле Хейворда?

– Продолжайте.

– Вернемся к самозванцу, – продолжил наш собеседник, который теперь явно наслаждался происходящим. – Он назвал себя Гаске и был убит. Мой шеф после некоторых размышлений – недолгих размышлений – понял, что у этого человека не могло быть дурных намерений. Был ли он Фламаном? Нет! У Фламана хватило бы ума назваться Гаске, когда его поймали на обмане. Настоящий Гаске сказал бы… – Огюст снова сжал кулак. – Хорошо! Но этот человек, кем бы он ни был, явился сюда с благой целью. Он знал Фламана, верно? И он не лгал, когда говорил, что намеревается разоблачить Фламана.

Его портфель – я только что вспомнил об этом, – его портфель исчез. И что происходит? Я ищу портфель. Он ищет. Я поднимаюсь наверх, – и что же? Я вижу, как он выходит из комнаты Хейворда. Почему он начал с этой комнаты? Почему не проявил интереса к другим, когда не обнаружил своего портфеля?

Огюст откинулся на спинку стула, доставая очередную сигарету, и Эвелин чиркнула спичкой. Полицейский в досаде покрутил головой:

– Ну что ж, я нарушил свой долг, но выложил вам то, что думаю. – Он мрачно скрестил руки на груди. – Меня точно вышибут пинком под зад, если шеф узнает, что я проболтался. Однако я хотел доказать, мадемуазель, что у меня доброе сердце, даже если я легкомыслен. Теперь я спрашиваю себя только об одном. Что является правдой в истории с этим проклятым чемоданом? Как вы могли взять зубную щетку из черного саквояжа, когда я точно знаю, что он был коричневым?

Раздался стук в дверь. Огюст, говоривший чересчур громко, в испуге зажал себе рот, вскочил, наставив на нас пистолет, и лишь затем подошел к двери и отпер ее.

Это был Жозеф, высокий и худощавый, полная противоположность коренастому Луи. Он подозрительно заглянул внутрь и, казалось, испытал облегчение, увидев оружие в руке Огюста. Жозеф был в плохом настроении и вытирал лоб грязной рукой.

– Что случилось? – буркнул он. – Кто звонил? У меня нет времени отвечать на звонки. Мы устанавливаем переносной мост…

Был только один способ узнать то, что мне требовалось.

– Заткнись, Жозеф! – сказал я и встал. – Ты окажешь Фламану любезность, или – клянусь Богом! – я выйду из тюрьмы через три дня и перережу тебе горло. Ты меня понимаешь?

Я с трудом удержался, чтобы не добавить «бу!», потому что он тут же отскочил назад. Он принял все за чистую монету. В том, что тебя считают Фламаном, были свои преимущества.

– Сейчас ты ничего не можешь мне сделать, – пробормотал он без особой убежденности. – Чего вы хотите?

– Мы хотим бутылку виски за счет республики, и поживее! А теперь вопрос: это ты притащил сюда багаж из холла внизу, не так ли? Или это был Луи?

– Это был я. Вы насчет коричневого саквояжа? Если вы спрашиваете о нем, то я уже отвечал. Я принес его наверх.

– А другой саквояж, Жозеф? Черный?

– Черт, не пытайтесь говорить как англичанин! Все равно вы уже прокололись. Да, я принес наверх и второй. Что из того?

Огюст резко повернулся к нему:

– Что?! Ты говоришь, было два саквояжа? Два? Два? Коричневый и черный? Говори громче, капрал!

– Потише, Аллен! А то, чего доброго, пистолет выронишь! – воскликнул Жозеф. Теперь он, казалось, немного нервничал. – Что все это значит? У преступника могут быть две дорожные сумки, не так ли? Я не крал его саквояжа. Я детектив, а не камердинер. Говорю вам, я принес багаж сюда и положил у кровати, и пусть он споткнется об него и сломает себе шею, которую все равно ждет гильотина!

– Так ты принес два саквояжа? – взревел Огюст. – Ты ничего не перепутал, а? Значит, ты детектив, говоришь? Толковый детектив? Грязная свинья, шефу будет что сказать по этому поводу!

– Мсье, – вскричал Жозеф в холодной ярости, – никому на свете, даже сержанту, я не позволю безнаказанно называть Жозефа Сен-Совера грязной свиньей. Пусть только кто-нибудь попробует назвать Жозефа Сен-Совера грязной свиньей!..

– Вот оно как! – произнес Огюст, оглядывая его и холодно покачивая головой. – А теперь ты скажешь мне, что ничего не перепутал сегодня вечером. Например, не потерял портфель, принадлежавший убитому. – В его голосе звучала ирония. – Ты этого не делал, а?

– Фу-ты ну-ты! Велика важность, – фыркнул Жозеф. – Сказал же вам, что я детектив, а не камердинер! И какое это имеет значение теперь, когда он мертв? Все равно это был мошенник. Скажу больше: я нашел проклятый портфель. Точнее, я знаю, куда его отнес. Возвращаясь, мсье, к вопросу о…

– И где же он, капрал? – тихо спросил я.

– У доктора Эбера, – ответил Жозеф.

Глава восемнадцатая

Последняя битва

– Если хотите когда-нибудь стать инспектором, Огюст, – сказал я, – тащите его сюда и закройте дверь! Самая важная улика во всем деле свалилась прямо вам на голову.

Все так же хладнокровно Огюст схватил Жозефа за воротник.

– Мсье Жозеф, – объявил он официальным тоном, – я отзываю свое утверждение. По крайней мере, до тех пор, пока вас не допрошу. Вы не грязная свинья. Иди сюда, дитя мое, и расскажи мне об этой последней глупости.

Он втащил товарища по оружию внутрь и снова запер дверь.

– Я помню, как ты повел себя, когда мы раскручивали дело об убийстве в театре на бульваре Сен-Мартен. Скажи-ка мне: что случилось с тем портфелем?

Жозеф внешне сохранял хладнокровие, хотя и старался держаться подальше от меня.

– Из-за чего весь сыр-бор? – пожал он плечами. – Матерь Божья, есть ли какие-нибудь сомнения в том, что перед нами Фламан, это чудовище? Не спускай с него глаз, приятель! Он во всем сознался. А если и не сознался, – добавил Жозеф со зловещей улыбкой, – то сейчас его вину доказывают внизу. Там уже разоблачили хитрую ложь этой девицы и толстого лысого старикана, которые утверждали, будто по дороге на Леве с ними якобы не случилось никаких неприятностей. Приятель, ты помнишь пьяного вдрызг таксиста, которого нам было велено оставить на кухне? Чтобы проспался… Сейчас его допрашивают, и он показал, что толстый старик – настоящий злодей, вломивший полицейскому по дороге. Таксист слышал, как эта троица совещалась в машине и Фламан признался, что ограбил и убил агента британской секретной службы всего в нескольких километрах отсюда…

Наши шансы выкрутиться снова полетели в тартарары, как сломавшийся лифт в шахту. Я посмотрел на Эвелин и впервые увидел, что у нее сдают нервы. Мы оба (полагаю, и Г. М. тоже) забыли о чертовом таксисте, который проспался и, страдая от тяжкого похмелья и терзаясь сожалениями о своем потерянном авто, готов был засвидетельствовать что угодно.

– Совершенно ясно, – заспешил Жозеф, очевидно в надежде затушевать собственные промахи и оплошности быстрой сменой темы, – что они все трое были в сговоре. Луи говорит, что эта девчонка Чейн… – Тут он поймал мой взгляд, сглотнул и поправил себя: – Эта леди… дочь толстого старика. Луи уверен, что это вызовет настоящую сенсацию, когда появится завтра в газетах…

Бедный Г. М. Я мог себе представить его состояние, чреватое апоплексией. Но мы с Эвелин были еще в более худшем положении. Я взглянул на Огюста. Мы не могли потерять сейчас нашего последнего союзника…

– И в такой момент вы, – воскликнул Жозеф патетически, – говорите мне о каком-то портфеле! Пристаете ко мне с этим глупым портфелем, когда мы поймали преступника века, а ты, приятель, даже не потрудился стеречь его должным образом! Наябедничаешь на меня шефу? А как насчет…

Это было ошибкой. На лбу Огюста выступила красная полоса. Он протянул большую руку и припечатал Жозефа к двери.

– Нет уж, приятель, – произнес он с подчеркнутой мягкостью, – если позволишь, мы поговорим о портфеле. Я думаю, этот человек – англичанин, и мы, французы, покажем англичанам, что такое честная игра, – проговорил он, затягиваясь сигаретой, которую все еще держал в уголке рта. – Теперь вернемся к портфелю. Выкладывай все, что тебе известно. Говоришь, он у доктора Эбера? Как и почему он там оказался?

Жозеф поперхнулся:

– Господи! Подумай сам и вспомни. Весь багаж был сложен в холле внизу, так?

– Знаю. Продолжай!

– И когда доктор вошел в замок, у него с собой был – помнишь? – коричневый портфель, так?

А ведь верно!.. Я живо представил себе эту сцену: входит Эбер, поблескивая стеклами очков и крепко зажав портфель под мышкой. И этот самый портфель, вспомнил я, он прихватил с собой в гостиную, где происходила наша первая беседа, но что с портфелем приключилось потом – я не знал.

– Ну и что было дальше? – поторопил Огюст.

– Итак, весь багаж был сложен в холле и рассортирован. Я увидел коричневый портфель и, естественно, подумал, что он принадлежит доктору, поэтому я прихватил портфель вместе с его саквояжем. Впоследствии я ни с кем больше не связывал этот портфель, когда меня расспрашивали о нем, хотя четко помнил, что видел его. И уже после убийства я заметил, что доктор Эбер все еще таскает с собой коричневый портфель, и подумал: «Странно. Все говорят, что доктор вообще не поднимался наверх. Откуда же у него портфель?» Но, вспомнив ваши вопросы, я подумал, что, наверное, было два портфеля. Но какое это имеет значение? Тот человек мертв…

– Вы не понимаете всей важности существования двух портфелей, – вздохнул я, – так же как не понимаете важности существования двух саквояжей. Трудно сказать, с какой ролью вы справляетесь хуже: камердинера или детектива. Значит, вы утверждаете, что портфель все это время лежал в комнате доктора Эбера и находится там сейчас?

– Полагаю, да.

– Но, – вмешалась Эвелин, – разве Огюст не нашел бы его, когда обыскивал все комнаты в поисках улик?

– Нет, мадемуазель, – возразил сержант. – Я уже говорил вам, что по приказу шефа я не должен был обыскивать комнату доктора, если найду улики в другом месте.

Я собрался с духом:

– Послушайте, Огюст. Это мелочь, но вы должны это сделать. Там, в комнате Эбера, несомненно, находятся улики, которые покажут нам, кто здесь Фламан, и помогут отправить его на гильотину. Вы должны пойти туда и изъять улики. Заприте нас здесь с этим парнем – пусть сторожит. Мы не сбежим. Боже мой, неужели вы не понимаете, насколько важно содержимое этого портфеля?

Я говорил по-английски, надеясь, что Жозеф не вмешается. Но он, очевидно, уловил, к чему я клоню, независимо от того, понял или нет смысл моих слов.

– Сержант Аллен, вы с ума сошли? – запричитал он. – Вас поставили охранять этого человека. Говорю вам, это уловка! Я не буду его сторожить. Разве вы не видите, что это Фламан? Неужели вы думаете, будто я настолько глуп, чтобы остаться здесь в…

– Вы должны сделать выбор, дружище, – перебил я, попытавшись вбить в Огюста эти слова, как гвозди. – У вас есть шанс доказать, на что вы способны, проявить здравый смысл, который не признаёт за вами начальство. У вас есть шанс поймать настоящего Фламана без посторонней помощи и получить от правительства Франции все, что вы пожелаете! Мы не просим о снисхождении – всего лишь о том, чтобы вы, как уважающий себя детектив, изучили улики. Это ваша работа, и у вас есть шанс блеснуть. Делайте со мной все, что сочтете нужным. Свяжите, позвольте Жозефу сесть мне на живот, пустите пулю мне в ногу, чтобы я не мог встать. Но во имя вашего собственного самоуважения сделайте двадцать шагов и найдите Фламана!

Огюст хрипло вздохнул, и его рука задрожала. Он отступил назад, протягивая Жозефу пистолет.

– Ты будешь охранять их, – объявил он, – или я надаю тебе оплеух. Понял? Если боишься, встань за дверью. Вот ключ. Запри ее снаружи. Я никогда еще не нарушал приказа, но сейчас я это сделаю.

В следующее мгновение он вытащил Жозефа из комнаты, дверь за ними закрылась, и щелкнул ключ. Я почувствовал, как колотится мое сердце, и с запозданием сообразил, что Жозефу следовало сначала принести виски.

– Ты думаешь, есть шанс? – спросила Эвелин.

– Шанс есть всегда. Вопрос в том, не воспользуется ли им Фламан раньше нас.

– Кен?

– Да?

– Я и не знала, что ты можешь быть таким красноречивым.

– Если в этом портфеле, – произнес я, уставившись на дверь, – содержится то, что нам нужно, – хоть я даже представить себе не могу, что там может быть, – считай, ты выкрутилась, старушка. Они не посмеют сказать тебе ни слова. Они…

Я умолк, услышав странный, почти пугающий звук, раздавшийся в тишине комнаты. Эвелин заплакала. Она сидела, откинувшись на спинку стула. Упавшая сигарета дымилась, прожигая дыру в ковре. И в этот момент меня накрыла волна жара, я почувствовал к этой девушке такую нежность, какой раньше никогда не испытывал. Это чувство причиняло почти физическую боль, разрушавшую, казалось, весь окружающий мир. И тем не менее, негодуя на собственную глупость, из-за которой Эвелин попала в эту катавасию, я только и мог, что разозлиться и буркнуть: «Успокойся» – или что-то в этом же роде, а может быть, я стиснул ее в яростных объятиях и вглядывался в тени в углах комнаты, отыскивая врага, достаточно осязаемого, чтобы сразиться с ним.

– Н-наступи на сигарету, ладно? – прошептала она, не отнимая от лица ладоней. – Я… я буду в порядке через секунду. Это не… не то, что ты думаешь. Все дело в ужасной нелепости происходящего, понимаешь? Думаю, меня бы это не волновало так сильно, если бы я действительно совершила убийство. Но они выставили нас всех такими дураками. Да, даже Г. М.! Они заставят нас… О, я знаю, они не смогут доказать… я не думаю, что смогут… но то, что мы выглядим жалкими тупицами… Если бы мы только могли как-нибудь выбраться отсюда и показать им…

Я обнял ее крепче. Она тихонько дрожала. И эта дрожь, почти трепет, казалась невообразимо ужасной.

– Не волнуйся, старушка, – шепнул я. – Если ты действительно хочешь выбраться отсюда, мы это сделаем.

– Говорю тебе, через секунду со мной все будет в порядке! Я чувствую себя немного странно, вот и все. Ты наступил на сигарету? Я просто…

– Здесь жарко, как в печке. Тебе нужно подышать свежим воздухом. Погоди, сейчас мы откроем окно.

Только когда утренний ветерок подул мне в лицо, я почувствовал усталость. Небо по-прежнему было черным, необъятным и безмолвным, но в него прокралась серость, а теплый ветерок освежал. Дождь прекратился, природа ждала летнего рассвета. Черная река уже больше не шумела, а лишь негромко журчала, словно напевая какую-то грустную песенку и пытаясь увлечь за собой серые плети ветвей плакучей ивы на другом берегу. Я прислушался, не проснулись ли птицы. Над рекой стелился туман.

Мы встали на коленях на низкий подоконник, пошире распахнули створки окна и глубоко вдохнули. Мы не разговаривали, в этом не было необходимости. Туман окутывал плоскую равнину, представлявшую в моем воображении всю Францию. Почему, когда вы пытаетесь думать о стране, в мозгу у вас обязательно возникает лишь круговерть обрывочных впечатлений? Можно ли создать единую картину из ритмов томительного танго и представлений уличных кукольников на Елисейских Полях, огней-светлячков, тлеющих на фоне красного заката, из стука копыт на улице по утрам и хриплых выкриков «Haricot verts»[48], когда вы пытаетесь заснуть, из свежего женского личика, мелькнувшего в окне, и цветущих яблонь в Аньере?[49]

И все же… Эвелин была права. Если мы каким-то образом сможем взять верх (бог знает над кем – может, над насмешницей-судьбой), если мы сумеем прижать к ногтю этого скользкого насмешника Фламана… Но Фламан оказался не по зубам даже Г. М., что уж говорить про меня? Этот фигляр справился бы с целой дюжиной таких, как я. Мое отношение к человеку, который наставил на меня пистолет там, на дороге, и завлек всех в свою ловушку, давно выходило за рамки личной неприязни.

Эвелин, прижавшаяся щекой к моему плечу, пошевелилась, подняла голову. Она пыталась скрыть слезы и улыбнуться.

– Должно быть, я несла ужасную чушь, – произнесла она, все еще дрожа. – Если бы ты только мог понять, что я имею в виду…

Эти слова причинили мне боль.

– О, я понимаю. Никогда еще никому не удавалось заварить такую кашу, как мне. Если…

– Ты же не ждешь, что я в это поверю, не так ли? Тсс! Не говори ничего! Послушай, Кен, что нам теперь делать?

– Полагаю, ждать. Посмотрим, что найдет Огюст. Надо набраться терпения.

– Как думаешь, он вернется, чтобы все нам рассказать?

– Должен, если новости окажутся хорошими.

Но тут мы оба обернулись к двери, насторожившись при звуках взволнованного, но тихого голоса Жозефа. Похоже, ему отвечал другой голос, доносящийся с галереи. Слов разобрать мы не могли. До нас долетало лишь невнятное взволнованное бормотание. И это волнение невольно передалось и нам. Затем послышался звук удаляющихся шагов. Жозеф явно оставил свой пост у двери.

Я подбежал к ней и дернул за ручку.

– Огюст! – крикнул я.

Ответа не было. Шаги все удалялись.

– Жозеф! В чем дело? Вы нашли…

Тишина. Больше никаких шагов.

– Как думаешь, что это было? – прошептала Эвелин.

– Бог его знает. Но похоже, нас ожидают большие хлопоты. Если бы он нашел доказательства, то подсказал бы нам…

Судя по наручным часам Эвелин, прошло десять минут, но тянулись они бесконечно. За это время мы оба трижды закуривали сигареты и тушили их, не докурив. В замке царила мертвая тишина. Как будто всё вымерло. Одна из ламп потрескивала, и свет ее становился слабее.

– Кен?

– Да?

– Мне тут кое-что пришло в голову. Гаске сказал, что комната устроена таким образом, что снаружи можно услышать все, что в ней говорится. Предположим, точно так же Фламан мог слышать нас, находясь где-то в другом месте? Предположим, он подслушал наш разговор с Огюстом и Жозефом, а потом поджидал Огюста в комнате Эбера? И мы не знаем, Огюст ли увел Жозефа от двери… Мы…

– Да, я подумал о том же. Нужно выбираться отсюда. Попробуем вытолкнуть ключ с этой стороны на лист бумаги и протащить его под дверью? Если Огюст в беде… Послушай!

В галерее раздались шаги, тяжелые, неуклюжие, но быстрые. Они приближались. Кто-то неумело возился с ключом. Дверь приоткрылась. За ней стоял… Г. М.

На моей памяти это был один из редких случаев, когда его каменное лицо слегка побледнело. Дышал он резко, с присвистом, на лбу у него выступил пот, и, казалось, ему трудно что-либо различить сквозь очки.

– То, что я собираюсь сказать, – сообщил он нам, оглядываясь через плечо, – нужно сказать быстро. Я не хочу слышать возражений. Мне требуется, чтобы вы сделали в точности то, что я говорю, или вы погубите всех нас. Не важно, как я сюда попал или что я затеял. Вы двое уже исполнили свою роль – всё! Теперь вы должны исчезнуть отсюда и позволить мне самому разобраться с этим. Ясно?

– Но что…

– Послушайте меня! Они все сейчас в задней части замка. Не важно, зачем и почему. Просто доверьтесь мне. Мост наведен, и вы сможете перебраться через реку. Как только вы это сделаете, справа, примерно в двадцати футах, будут большие заросли ивняка. Там вы найдете конюшню с пристроенным к ней с одной стороны гаражом, дверь в который будет открыта. В гараже стоит машина с заправленным баком, готовая к путешествию. Садитесь в нее, выбирайтесь по подъездной дороге на шоссе и мчитесь в Шартр…

– Да, но что…

– Сколько раз мне это повторять? Все будет хорошо, если вы сделаете то, что я сказал. Доверьтесь мне – или нам всем крышка. Вот ключ от машины. Когда доберетесь до Шартра, найдите британское консульство и оставайтесь там, пока не получите от меня весточку. Я задержусь здесь ненадолго. Не спорьте, говорю вам! Дайте мне две минуты, чтобы сойти вниз и скрыться из виду, а потом спускайтесь сами.

Я заметил, что в галерее снаружи темно. Г. М. подмигнул, и на его лице появилось что-то вроде ободряющей улыбки. Затем дверь закрылась.

– Приготовься, дорогая, – сказал я. – Двух минут нам хватит. Что бы там ни было, говорил он серьезно.

Эвелин побледнела, но кивнула.

– Если шеф… если мы сможем как-то их одурачить!.. – произнесла она с пылом и сжала руки. – Мы можем положиться на Г. М. Я не знаю, что он делает, но держу пари – сейчас он выкинет свой последний трюк. Они не смогут остановить нас сейчас, нет, не смогут!

– Осталась еще минута.

Она невозмутимо закрыла окно и задула лампы. Я поцеловал ее, мы улыбнулись друг другу, а потом вышли в галерею.

Мы двигались бесшумно, так как шли по ковровой дорожке. В нижнем холле горел свет. Самым сложным этапом побега был спуск по лестнице, не застеленной ковром. Но ступени не скрипели, и можно было двигаться неслышно, если соблюдать осторожность. Я различал в тишине лишь учащенное дыхание Эвелин. Мы оба инстинктивно попятились, когда вышли на освещенное пространство наверху лестницы. В нижнем холле, устланном красным ковром, никого не было. Если бы нам удалось спуститься к колоннам, которые отбрасывали тени в направлении входной двери, мы сумели бы добраться до нее незамеченными.

Когда вы куда-то крадетесь, то хуже всего бывает момент, который предшествует соприкосновению стопы с твердой поверхностью. Именно он определяет следующий шаг. Ваш пульс становится реже и снова учащается, когда вы делаете это движение. Казалось, оно занимает чересчур много времени. Неожиданно Эвелин споткнулась, и мы замерли на лестничной площадке, готовые пригнуться, если услышим шум. Но его не последовало. Мы добрались до последнего марша и наконец оказались в благодатной тени. Осталось совсем немного! Еще десять шагов, а затем дверь. Теперь мы были на ковре и двигались быстрее.

– Поняла! – выдохнула Эвелин. – Мы сможем убежать, как только выйдем из замка. Мы…

Оглушительный стук железного молотка по входной двери заставил нас окаменеть. Мы застыли как вкопанные, словно этот шум возвещал о конце света. Прогремел сердитый окрик. Затем дверь распахнулась. В дверном проеме, сняв шляпу и хлопая ею по непромокаемому плащу, стоял настоящий Харви Драммонд.

Эхо ударов в дверь еще не затихло, пока мы, застыв на месте, смотрели друг на друга.

Потом наступила тишина.

Человек, с которым мы сыграли дурную шутку на дороге, ведущей в Леве, закоренелый фанфарон и забияка, единственный и неповторимый мистер Крутой Парень, не выбирающий выражений и не заботящийся о своих манерах. Рука, в которой он держал шляпу, замерла, и он перестал похлопывать ею по плащу. Мясистое лицо с тяжелой челюстью, на котором поблескивали маленькие глазки, расплылось в улыбке.

– Боже мой, – прошептал он, – наконец-то я до тебя добрался. – Его улыбка сделалась еще шире, но выражение крохотных глазок не изменилось. – Я ждал всю ночь, чтобы зайти и повидаться с вами, мистер Фламан, импортер чая. Мы отправим вас в тюрьму так быстро, что вы и оглянуться не успеете. Да, полицейские уже здесь. Но прежде чем передать им вожделенный приз, я отведу душу, превратив тебя в месиво. Ты будешь выглядеть похуже кучи гнилых фруктов. Ну что, Фламан, импортер чая, смекаешь?

Дело было не только в Драммонде. На меня обрушилось все сразу. Это была кульминация ночи неудач и недоразумений, когда раз за разом в последний миг события выходили из-под контроля самым издевательским образом. Вот что это было такое. По какой-то причине все злые насмешки судьбы сосредоточились в этом человеке. Разделаться с ним стало вопросом самоуважения. Бывают такие моменты, когда в голове твоей взрывается бомба и вселенная раскалывается от ненависти. А потому я приветствовал его как брата, радостным возгласом.

– Сделаешь это прямо сейчас? – спросил я. – Давай, ублюдок! Посмотрим, так ли ты хорош, как говоришь.

При обычном ходе вещей я, вероятно, не смог бы противостоять ему и двух минут. Но этот тип был таким же чокнутым, как и я, позабыл все, что, должно быть, знал. Дурень хищно раскрыл свою пасть, пытаясь ухватить меня за ворот. И когда он бросился на меня, я сделал шаг назад и встретил его ударом слева в зубы.

Это было все равно, что съездить кулаком по цементу. Но цемент треснул, раскрошился, и я увидел, как кровь потекла из его челюсти там, где он лишился выбитых зубов. Случилось это как раз перед тем, как его кулак влетел мне в физиономию, между глазом и скулой. Очертания светильников и его гнусной рожи потеряли четкость. Передо мной плавало сразу несколько его образин, двигавшихся беззвучно, хотя окровавленный рот, казалось, что-то выкрикивал. Ни один из нас не пытался прикрываться от ударов. В любом случае я забыл, чему меня когда-либо учили, и все, чего мне хотелось, – это убить его. Я почувствовал, как его кулак врезался в меня, хотя почти не ощутил боли, и нанес ответный удар правой, а затем снова левой – прямо в красную отметину. Что-то въехало мне под ложечку. Нас закрутило, как будто от его удара мы оба поднялись в воздух. Наши ноги переплелись, и я молотил по нему кулаками, как по мешку с песком, который продолжал лупцевать меня по лицу…

Потом он плясал передо мной, пританцовывал или прыгал, и огни на колоннах кружились вместе с ним. Теперь я слышал, как он что-то бормочет, но красная отметина, алое пятно у него под его носом, притягивала мои удары. Затем он, казалось, поплыл, точно птица, парящая над гнездом. Его левая опустилась и въехала мне в живот. Но его ноги, должно быть, подогнулись, потому что его правая резко поднялась и оглушила меня ударом в ухо.

Я ответил сильным хуком, пришедшимся в его поджатую челюсть, и мы, сжав друг друга в тесных объятиях, ударились о колонну. В том, что происходило дальше и как долго, я не уверен. Великий ли это Харви Драммонд размахивал руками, словно слепой, шатаясь и не узнавая собственных ног? Я все еще долбил кирпичную стену, но я попадал в нее! Это чуть не достало его, ей-богу! Теперь уже кричал я, даже когда боль взрывалась в моей голове. Красная ковровая дорожка сбилась у нас под ногами. Драммонд склонился над моим плечом. Его лицо, казалось, состояло из глаз и крови. Затем он нанес удар, от которого у меня подогнулись колени, торжествующе вскрикнул, отскочил от ковра – и тут я его уложил.

Ну, почти. Внезапно холл, казалось, ожил, на меня набросились люди, и Драммонд смешался с ними. Раздались растерянные крики. Мне заломили руки за спину, дернули назад, и я сел. В глазах у меня стояла кровавая пелена, но я видел, как Драммонд сделал несколько неуверенных шагов, будто пьяный, и опустился на колени. И сквозь шум раздался голос Фаулера:

– Мерривейл, чертов дурак, вы надели наручники не на того человека!

Драммонд наклонился вперед, как будто молился, стоя на коленях. Он сложил руки вместе и теперь с бессмысленным выражением на разбитом лице поднял их. Между ними поблескивала цепочка наручников, которые он начал дергать, пытаясь сорвать.

Наконец раздался голос Г. М.

– О нет, сынок, – произнес он. – Я надел их на того самого человека. Они там, где им и положено быть, как скажет вам старый добрый Гаске… На запястьях Фламана.

Глава девятнадцатая

Три личины

– Значит, вы хотите сказать нам, – проговорил я, – что наш маленький «побег» был спланирован вами и мсье д’Андрие – извините, если я буду придерживаться этого имени, – только в расчете на то, что Драммонд попытается нам помешать?

– Ну да. Мы знали, что он обязательно так и сделает. Вы об этом еще услышите.

– Стало быть, на дороге в Леве нас остановил не настоящий Харви Драммонд, а Фламан? Да… Думаю, в кулачном бою он не так уж хорош.

– Утешьтесь, мистер Блейк, – весело сказал д’Андрие. – Возможно, он и не мастер рукопашного боя, но во всем остальном очень опасен. Мы больше всего боялись, что он может быть вооружен… Видите ли, настоящий Харви Драммонд – так говорит сэр Генри, и я ему верю – мертв. Но подробности вы сможете узнать позже. А пока – завтракать!

Утро выдалось ясное. Было уже больше семи часов, веселый солнечный свет разливался теплом по промокшим окрестностям Орлеана, и Шато-де-л’Иль отбрасывало тусклую тень. Д’Андрие настоял на торжественном завтраке. Длинный стол сервировали на единственном каменном балконе в задней части дома, откуда открывался вид на реку. Сервировали его на одиннадцать персон, поскольку Эвелин потребовала присутствия Огюста Аллена. Оглядывая сидящих за столом в лучах утреннего солнца, трудно было представить, что всего несколько часов назад мы строили козни друг против друга и приписывали мотивы убийства каждому по очереди. Особенно не повезло Хейворду, который теперь был великолепно выбрит и просто сиял, поблескивая стеклами очков. Во главе стола сидел учтивый Гаске, щеголеватый, в темном костюме с цветком в петлице.

На другом конце стола, по праву хозяйки дома, восседала Эльза в голубом платье, пусть даже она, как заметил Гаске, и не подозревала об этом праве, когда приехала. Тревогу Эльзы удалось унять. Миддлтон взволнованно излагал что-то несколько смущенному, но сильно взбудораженному Фаулеру, которого чрезвычайно заинтересовала история жизни собеседника. Рамсден, как всегда напористый и энергичный, любезно беседовал со мной и Эвелин, словно прошлой ночью не обвинял нас в убийстве. Даже у доктора Эбера, который мастерски, пусть и с ворчанием, свел до минимума ущерб, нанесенный моему лицу, на губах блуждала бледная улыбка, и он постоянно передавал столовые приборы людям, которые в них не нуждались. За столом царила атмосфера праздника и свежести. Даже забывший побриться и сменить воротничок Г. М., который восседал возле д’Андрие с сигарой во рту и бутылкой виски по правую руку, казалось, лучился довольством китайского болванчика.

Как бы то ни было, все мы собрались за длинным столом, уставленным фарфором и серебром, на завтрак нам была подана яичница с беконом. Далеко за балюстрадой блестела река. В этом великолепии солнечного света д’Андрие, сидевший во главе стола, был сама приветливость, как и вчера в начале вечера.

– Думаю, – сказал он, – что присутствующие здесь гости имеют право потребовать разъяснения загадок. Во-первых, чтобы воздать должное мисс Чейн и мистеру Блейку за их роль в качестве обвиняемых и, во-вторых, – я на этом настаиваю, – чтобы продемонстрировать: Гастон Гаске не такой упрямец, каким иногда кажется. Признаюсь откровенно, до четырех часов утра у меня не возникало никаких сомнений. Прошло пять часов, прежде чем я уяснил истинное положение вещей. Поскольку вся моя реконструкция убийства, по-видимому, была неверной, я смиренно склоняю голову. Но раз уж мы все-таки поймали Фламана, который сейчас находится под стражей, скажу вам по секрету: мне наплевать, был я прав или нет. Я готов публично признать, что заслуга в поимке преступника принадлежит моему другу Мерривейлу…

На лице у Г. М. появилось встревоженное выражение.

– Нет! – взревел он. – Если вы собираетесь жертвовать собой, то сделайте одолжение: забудьте, что я имел отношение к этому делу. Никогда не упоминайте моего имени в связи с ним. Вы поймали Фламана, и пусть никто здесь этого не забывает. Если по ту сторону Ла-Манша узнáют, что я был на волосок от примерки наручников и этапирования в Париж в качества отца прекрасной международной шпионки, – он игриво подмигнул Эвелин, – а также сообщника Фламана, мне несдобровать. Моя жизнь в Лондоне обратится в ад, и я никогда уже не посмею сунуть нос в клуб «Диоген». Надеюсь, все с этим согласны? – Он посмотрел на Фаулера. – Эта статья, которую вы готовите…

– Решено, – откликнулся газетчик. – Фламан схвачен Гаске и его верным помощником, сержантом Алленом. При одном условии: вы растолкуете нам, что произошло и как вы до этого докопались.

– Что ж, так и быть, – проговорил Г. М., попыхивая сигарой и глядя поверх балюстрады. – Но видите ли, в некотором смысле реконструкция останется неполной, пока мы не свяжемся с Марселем и не проверим пару вещей. Кроме того, сам Фламан вряд ли заговорит. Он невозмутимо объявил, что через два дня выйдет из игры, тем самым бросив вызов всем, кто попытается его удержать. Гори все огнем, так оно и будет! В любом случае я попробую заполнить пробелы догадками, которые, держу пари, не так уж далеки от истины.

Он глубоко вздохнул и продолжил:

– Джентльмены, это самое странное дело, которым я когда-либо занимался. Не самое сложное и даже не самое запутанное, но именно самое странное и отвратительное. В основе его лежит своего рода тройное самозванство. Вы, несомненно, слышали о случаях, когда двое людей выдавали себя один за другого. Но я не знаю такого случая, чтобы сразу трое носили чужую личину. Как раз это обстоятельство и привело к тому, что совершенно обычная в общем-то череда событий вылилась в чудовищную путаницу и все, кого она коснулась, стали походить на сумасшедших.

Г. М. огляделся:

– Я еще вернусь к началу этой истории, точнее, к моменту, когда у меня сложилось смутное представление о том, чтó может за всем этим стоять. Это произошло, когда в гостиной вчера вечером появился человек, выдававший себя за Харви Драммонда – самозванец, который был на борту приземлившегося в поле самолета.

Рассказ Кена о происшествии на дороге в Леве меня поразил. Сразу два Драммонда за один час, сразу два субъекта, которые выдают себя за одного и того же человека! Теперь мы знаем, что оба были самозванцами, но тогда у меня голова пошла кругом. Что ж, когда я пригляделся к тому, второму, парню, то готов был поклясться, что он не Харви Драммонд. Он играл роль. Развязность ему не шла. Все его позерство и блеф были маской неглупого человека, копирующего манеры Харви Драммонда.

– Мне тоже так показалось, – поддержал я.

– Ну да. Но если это был не Харви Драммонд, то кто? Первые несколько секунд пришлось притворяться, будто я ему верю, в надежде разгадать его игру. И вот я получил первый туманный намек. Кен рассказал о дорожном инциденте, когда он якобы встретил Харви Драммонда. Для человека, двойник которого мог объявиться в любую минуту, самозванец воспринял рассказ очень странно. Услышав о типе, оставшемся на дороге, он не выказал эмоций, которых можно было бы ожидать даже от актера, умело блефующего и уверенного, что обман сойдет ему с рук. Он был только возбужден и заинтересован. Чрезвычайно заинтересован! Вспомните. Взглянув на Кена, он сказал: «Я хотел бы с вами потолковать сегодня вечером… Так вы говорите, кто-то там, на дороге, представился моим именем?» Кен ответил: «Нет, не совсем. Он не назвал своего имени». Тогда его собеседник не смог сдержать волнения и спросил: «Где он сейчас?» Пожалуй, слишком резко. Мне показалось, это вовсе не похоже на тон человека, который боится, что его разоблачат. На самом деле складывалось впечатление, что ему не терпится встретить того, другого Харви Драммонда, и он опасается, что встреча не состоится. Это сильно меня заинтриговало. Я вмешался и дал понять, что интересующий его субъект направляется сюда, чтобы доставить нам неприятности, и скоро тут появится. Это нисколько не смутило незнакомца, напротив, произвело прямо противоположный эффект. Пока я все еще ломал голову и тянул время, в дело вступил наш добрый хозяин, желавший разобраться в возникшей путанице. Кена загнали в угол несколькими быстрыми вопросами и попросили предъявить авторучку, которую он позаимствовал предположительно у настоящего Харви Драммонда.

Кен вручил авторучку неизвестному. И что случилось? При виде ее тот странно покраснел, а пальцы его задрожали. Из чувства вины? Он был достаточно спокоен, даже когда мы ему явно не верили. Предположим, при виде авторучки его посетило чувство вины, но, как я уже указывал ранее, люди в реальной жизни не бледнеют и не кричат, когда их припирают к стенке компрометирующими доказательствами. Они сражаются с удвоенной силой и хладнокровием. Бледность – это скорее свидетельство испуга. Чем же объяснялась реакция неизвестного на ручку?

И я задался вопросом: что заставило его пойти на обман? Служит ли его ложь прикрытием для незаконной деятельности или она вполне невинна, поскольку преследует благую цель? Чем больше я размышлял, тем больше укреплялся в поразившей меня мысли, что все выглядит как невинный обман. Пока это было только предположение – нелогичное, как сказал бы Гаске, – и следовало его проверить. Положим, незнакомец не затевает ничего дурного, говорил я себе, но этому утверждению вторил эхом вопрос: кто, черт возьми, он такой? Гори все огнем, подумал я, он достаточно похож на Харви Драммонда, чтобы оказаться его бра…

Брат! Ух ты! Джентльмены, я пришел в ужас, просто допустив подобную вероятность. Брат? Заключалась ли в моей догадке хотя бы крупица истины? Могло ли статься, что этот человек – в силу каких-то невероятных обстоятельств – Гилберт Драммонд, якобы убитый в Марселе? Позволю себе напомнить, что в тот момент я все еще оперировал туманными, ничем не подкрепленными догадками. Я никогда не встречал настоящего Гилберта Драммонда. Позволительно ли было предположить, что накладные усы – а щеточка на верхней губе незнакомца выглядела ненатурально – и подушечки, которые подкладывают под одежду актеры, чтобы прибавить себе объема, позволят Гилберту сойти за Харви? Если да, то где настоящий Харви? И кто был тот человек, которого убили в Марселе и опознали как Гилберта Драммонда?

Здесь мы ступали на весьма зыбкую почву. Велика была вероятность того, что, витая в облаках, я сбился с пути и перед нами Фламан. Поэтому я прибег к двум уловкам. Сначала объявил, что он – Гаске, и тут же получил от него подтверждение.

Миддлтон ущипнул себя за нижнюю губу:

– Убедив таким образом всех догадливых людей в том, что он на самом деле Фламан.

– Напротив, сынок. Именно это доказывало, что он никакой не Фламан. Фламан знал, что Гаске будет среди нас. Возможно, у него даже имелись некоторые догадки относительно того, где искать Гаске. В любом случае Фламан понимал, что его соперник в зáмке. Стоит ему выдать себя за инспектора, и его песенка спета. Игра закончится в ту же секунду. Вы можете принять это за данность: любой мошенник, надевший чужую личину, – я имею в виду его первую роль, роль Харви Драммонда, – не расстанется с ней, несмотря ни на что. Он не станет менять маску в середине действия. Он не подумает признавать, что является кем-то другим, особенно если изобличающая информация, как это было с рассказом Кена, вызывает больше сомнений, чем его легенда… Тогда почему этот человек легко отказывается от прежней роли и со странной иронической ухмылкой, словно происходящее его только забавляет, говорит: «Я – Гаске»?

– А вы не подумали, сэр, – спросил Фаулер, – что это могло произойти по той простой причине, что он действительно был Гаске?

Г. М. оставался невозмутим:

– Я был уверен, что он не Гаске. Это выявила вторая моя уловка, и он провалил испытание с треском. Видите ли, я подсунул ему серную спичку.

– Я вас не понимаю, – сказал Хейворд.

– Понятное дело. Не так уж много американцев или англичан сообразили бы, что тут к чему. Но любой француз сразу бы понял. Серные спички, джентльмены, дьявольское изобретение, характерное для Франции. Вот, к примеру, одна из них. Для нас это обычная большая спичка. Вы чиркаете ею – я так и делал много раз – и, естественно, сразу же подносите ее к своей трубке. Наружу вырывается большая голубоватая волна сернистого газа. Все, что вам нужно сделать, это подождать пару секунд, пока сера не выгорит, а затем уже прикуривать. Любой курильщик-француз знает это и делает автоматически. Ему не нужно об этом думать. Это происходит само собой, как у нас, когда мы чиркаем спичкой о коробок. И если вы увидите, что кто-то подносит серную спичку к трубке, не подозревая, какой сюрприз его ожидает, значит он не француз… Так вот, неизвестный признаётся, что он Гаске. Я даю ему серную спичку, и он попадает в расставленную мной ловушку. Он не Гаске. Он вообще не француз. Тогда у меня и зародились подозрения, что он англичанин и может быть Гилбертом Драммондом.

Но зачем притворяться Гаске, рискуя, что тебя выведет на чистую воду настоящий старший инспектор? И ответ, который пришел мне в голову, был таков: он вовсе не возражал против разоблачения. С моим предположением он согласился, потому что оно задело какую-то струнку его души. Как и Гаске, он действовал из чувства мести и рвался поквитаться с Фламаном. Он действительно знал, за какой маской тот прячется. Полагаю, вы согласитесь, что за этим не скрывалось притворства. Он был абсолютно уверен, что узнáет Фламана. Откуда взялась такая уверенность? Понимал ли он это с самого начала или, возможно, его осенило, когда он услышал историю Кена и увидел авторучку? Инцидент с этой авторучкой наполнялся все более глубоким смыслом, наводил на размышления. И что же случилось дальше? В довершение всего мы сказали ему: «Если вы Гаске, укажите Фламана». Он сказал: «Да, я покажу вам Фламана, но позже, не сейчас». Почему не тогда и не там, если кот вылез из мешка? Зачем давать скользкому Фламану хоть какой-то шанс скрыться? На размышления наводили и еще кое-какие его слова. Он произнес: «Мои люди, как вы сказали, скоро будут здесь. И мы заполучим арестанта, которого они доставят в Париж, но всему свое время».

То есть оставалось дождаться прибытия «его людей», – во всяком случае, кто-то должен «прибыть». Но кто же? Никаких «его людей» не существовало, он не был Гаске и не обладал никакой законной властью… Возможно ли, что он ждал появления в замке упомянутого нами другого Драммонда? И что лишь тогда ловушка могла сработать? Допустим, сказал я себе, просто в качестве рабочей гипотезы, что этот парень – Гилберт Драммонд и что в Марселе был убит Харви. Предположим, Гилберт занял место Харви, чтобы найти и покарать преступника, который лишил жизни его брата и украл бумаги, намереваясь сыграть роль Харви.

Но пока это были лишь догадки.

Теперь вы поймете, почему я не опасался за жизнь этого парня. Я думал, что убийца, Фламан, еще не прибыл в замок. Между тем он все это время тайно находился в шато, хотя мы об этом не знали. Гилберт – будем называть его так, чтобы не путаться, – ждет появления еще одного Драммонда. В комнате наверху лежат бумаги, которые засвидетельствуют личность Гилберта, докажут, что Харви мертв и что виновен в его смерти Фламан. Роковая ошибка Гилберта заключалась в следующем: он не знал, что дамба разрушена. Кстати, и Фламан, когда он прокрался в дом, тоже не подозревал, что дамбу разрушат.

Но не будем забегать вперед. Всего этого я тогда еще не знал, просто сидел и думал, а вскоре мы нашли парня убитым. Боже мой, это перевернуло всю мою теорию с ног на голову! «Старина, – подумал я, – ты снова попал впросак. Твой план рухнул, потому что дамба разрушена и никто не сможет сюда попасть».

Я был чертовски зол, мысли в голове путались, и так продолжалось, пока я не сумел снова взять себя в руки. Вот почему меня так взбесило подброшенное нам в темноте, сразу после убийства, издевательское письмецо.

И снова я принялся осмысливать факты. Лучший способ сделать это – четко представить себе временну´ю последовательность событий. Что случилось сразу после того, как предполагаемый Гаске, кем бы он ни был, поднялся наверх? Вы помните, он отправился туда на несколько минут раньше всех остальных. Он вышел в холл, заговорил с Огюстом – причем, как я выяснил, объяснялся с ним по-английски – и спросил, куда отнесли его багаж. Огюст отвел его в комнату на втором этаже. Там Гилберт обнаружил два чемодана, а также заметил, что пропал его портфель. Теперь-то мы выяснили, что портфель по ошибке отнесли в комнату доктора Эбера, но Гилберт этого не знал. Ну и он отправил Огюста на поиски. Некоторое время, пока Огюст внизу расспрашивал остальных и искал портфель, Гилберта никто не видел. Затем Огюст поднимается наверх… и застает Гилберта за тем, как тот выходит из комнаты Хейворда.

Вы следите за моей мыслью? Мы ничего не оспариваем – просто перечисляем имеющиеся у нас факты. Хорошо! Огюст снова спускается вниз, в то время как Гилберт идет в свою комнату, а остальные направляются в отведенные им спальни. Огюст решает посмотреть, не оставили ли портфель в самолете, но Жозеф и Луи уже разобрали дамбу. Огюст поднимается в комнату Гилберта и вскользь упоминает, что переправы больше нет. Узнав об этом, Гилберт, похоже, приходит в ярость. Затем Огюст направляется в комнаты д’Андрие и наблюдает за задними окнами комнаты предполагаемого Гаске, в то время как д’Андрие следит за ее дверью. Правильно?

– Правильно, – согласился д’Андрие. – И если уж об этом зашла речь, отмечу: я не видел, чтобы кто-то входил в бельевую. И это сильно усложнило дело.

– Конечно. Но, согласно имеющимся у нас сведениям, вы, Фаулер, наблюдая за дверью через холл, также не заметили, чтобы кто-то заглядывал в бельевую. Что, собственно говоря, кто-нибудь видел? Огюст видел, как полоумный лже-Гаске выбросил свой багаж из окна.

Дорогие мои, все это отдает безумием, и даже одной этой малости хватило бы, чтобы свести с ума любого. С минуту я не знал, что и думать. Он выбросил свой багаж из окна! Почему? Огюст, который наблюдает за происходящим, слышит, как Гилберт говорит: «Украли!» – самым трагическим тоном. Что делает ситуацию еще более нелепой. Гилберт что-то потерял. Того, что он ищет, в его чемоданах нет, или чемоданы принадлежат кому-то другому. Дайте любое объяснение, какое вам нравится… И все-таки трудно представить, что человек в припадке раздражения и растерянности встает и выбрасывает все свои вещи в окно. Если только…

Я подумал: этот малый, который назвал себя Гаске, и человек, задержавший Кена и Эвелин на дороге, очень похожи. И меня словно молотом ударило. Предположим, опять-таки в качестве рабочей гипотезы, что моя первая теория все-таки верна. Предположим, на дороге им повстречался Фламан. Предположим, он последовал сюда за Кеном, выяснил, что тут происходит, и знает, что фальшивый Гаске – это Гилберт Драммонд, задумавший разоблачить его. Что ж, мы пока не можем установить мотивы, но давайте просто допустим, что он в замке.

Что, если человек в спальне мнимого Гаске, выбрасывающий чемоданы из окна, – это Фламан? Что, если он занял место Гилберта? Тогда его обхождение с чемоданами становится предельно ясным. Никаких вещей с метками «Гилберт Драммонд» в замке быть не должно. Но, собираясь выбросить их в реку, Фламан видит Огюста, наблюдающего за ним из другого окна, а потому вынужден быстро придумывать оправдание своему эксцентричному поступку. «Украли!» – восклицает он, желая скрыть подоплеку. И это, кстати, единственный раз, когда он говорит по-французски.

Подтверждается ли чем-либо данная гипотеза? И тут мне вспомнилась портативная пишущая машинка Фаулера. В связи с ней возникло много споров, которые вращались главным образом вокруг того, кто имел возможность ее украсть. Все начали кивать друг на друга, интерпретируя так и эдак скудные улики. Никому не пришло в голову спросить: у кого, единственного из всех, имелась возможность незаметно стащить ее? Если вы рассмотрите очевидные факты, то узрите вывод, который напрашивается сам собой: человек, который первым поднялся наверх, и был тем единственным, кто остался один на один со всем багажом.

– К сожалению, это правда, – согласился д’Андрие. – Продолжайте.

– Я все больше и больше склонялся к тому, что произошла подмена. Один человек – предполагаемый Гаске, англичанин, как мне стало ясно, знающий в лицо Фламана, – поднимается наверх. Пятнадцать минут спустя это уже другой человек. Когда же произошла подмена? Давайте посмотрим!

Англичанин оставался наверху один, пока Огюст искал его портфель внизу. Мы должны предположить, что человек, пославший Огюста за портфелем, был подлинным Гилбертом Драммондом, поскольку Огюст не расставался с ним с тех пор, как Гилберт оставил нас в гостиной внизу… Когда Огюст снова поднимается наверх, что он обнаруживает? Он застает мнимого Гаске выходящим из комнаты Хейворда.

Вот так штука, думаю я. Над этим стоит поломать голову. Тот ли это англичанин или его подменили? И что, скажите на милость, он делает в комнате Хейворда? Я придерживаюсь своей первоначальной теории, что Гилберт Драммонд хотел изобличить человека, который, как он думал, еще не прибыл в замок. Почему комната Хейворда? Что мы узнали о комнате Хейворда? Да ничего, собственно, кроме того, что позже там обнаружились пятна грязи на подоконнике, через который кто-то забрался внутрь…

Пятна грязи на подоконнике? Кто-то забрался внутрь?

Понятно, вдруг осенило меня. Предположим, этот человек проник в замок как раз в то самое время. Почему? Да потому, что он оказался внизу, на плоской крыше. Почему? Туманная картина начала обретать форму.

Фламан находится в доме. Пока слуги – извините меня, детективы – старательно разваливали дамбу, он находился под дверью гостиной и благодаря особой акустике этой «шепчущей» комнаты слышал всю последнюю часть нашего разговора, когда Драммонд стал мнимым Гаске. Он понимает, что поставлен в трудное положение, потому что уже не может нагрянуть в дом под личиной Харви Драммонда, как изначально намеревался. Единственный выход – заставить Гилберта замолчать, прежде чем разговор состоится. Когда вечеринка в гостиной заканчивается, он потихоньку взбирается вверх по лестнице. Подозреваю, что он спрятался в оконной амбразуре за гобеленом, когда Огюст и его заклятый враг поднимались наверх. Точно так!

Теперь нам придется выдвинуть кое-какую теорию. Мое предположение таково. Мститель, решивший покарать убийцу брата, послав Огюста за портфелем, ужасно обеспокоился. Все доказательства того, что он действительно Гилберт Драммонд, остались в пропавшем портфеле. Если он не сможет найти портфель, если портфель потерян или украден, он окажется в чрезвычайно затруднительном положении. Ему не терпится посмотреть, как Огюст ведет поиски. Он начинает спускаться по лестнице. Огюст находится в задней части дома, все остальные – в гостиной. Случайно или намеренно, но Фламан выходит из-за гобелена и сталкивается лицом к лицу с Гилбертом Драммондом.

Преступник должен был действовать быстро и бесшумно. Думаю, он оглушил заклятого врага рукояткой «гуманного убийцы», оттащил за гобелен, приставил стержень к его голове и нажал на спусковой крючок.

Когда враг повержен, путь становится ясен. Он оставит тело за гобеленом. Затем проскользнет в комнату Гилберта и уничтожит все изобличающие улики, которые сможет найти. Даже если кто-нибудь его и увидит, это не будет иметь никакого значения. Разве что ему встретятся Эвелин или Кен, которые хорошенько рассмотрели его на дороге в Леве.

Любой другой примет его за Гилберта Драммонда и засвидетельствует, что в это время Гилберт был все еще жив. Уничтожив улики, он снова улизнет из дома, чтобы спустя какое-то время появиться в образе «настоящего» Харви Драммонда, жертвы нападения, которую ограбили на дороге… Он будет в полной безопасности, потому что Кен уже засвидетельствовал, что он и есть настоящий Драммонд! Играя роль раненой жертвы, он поселится в замке и станет готовиться к ограблению Рамсдена. Никто в мире не заподозрит его в убийстве, раз уж он отсутствовал в момент совершения преступления.

Итак, он убивает Гилберта за гобеленом. Но тут на лестнице раздаются шаги. По ней поднимается Огюст, и план приходится менять, причем очень быстро. Если он сейчас выйдет на лестничную площадку и вскользь обмолвится о том, что восхищался изнанкой гобелена, вряд ли это сработает. Скорее всего, у того, кто поднимается по лестнице, возникнут обоснованные подозрения. Поэтому преступник вылезает из окна, поднимается по контрфорсу, наугад выбирает комнату Хейворда, влезает в окно и появляется в галерее… как раз вовремя, чтобы встретить Огюста, когда тот выходит из комнаты.

– Вы хотите сказать, – недоверчиво произнес Миддлтон, – что все это время тело Гилберта Драммонда лежало за гобеленом?

– Точно. И если вы пораскинете мозгами еще несколько секунд, то для вас это станет очевидным, – отозвался Г. М.

Глава двадцатая

На самом деле

– Чтобы понять, в каком положении он находился, – продолжил Г. М., – давайте вернемся к началу и посмотрим, что именно намеревался сделать Фламан. Здесь нам снова приходится руководствоваться подсказками, но следовать им довольно легко.

Фламан был в Марселе. Его первоначальный план был прост. Он действительно собирался лететь на борту приземлившегося в поле самолета. И какое же прикрытие он себе выбрал? Он собирался стать Харви Драммондом. Мы не знаем, как он проведал о личностях двух британских агентов. При всем уважении к вам, друг Гаске, напрашивается серьезное подозрение, что имела место утечка информация из полиции. Или вы можете найти более удобное для себя объяснение и предположить, будто Фламан не знал, что Драммонд – секретный агент, увидел его случайно в марсельском отеле, подметил внешнее сходство с собой, выяснил, что Драммонд забронировал место в интересующем его самолете, и решил убить Харви, чтобы занять это место. Независимо от того, знал Фламан или нет, что Драммонд – британский агент, он составил план остальной части своего предприятия…

– Мы примем это великодушное объяснение, если вы не возражаете, – твердо заявил д’Андрие. – Бумаги в портфеле Гилберта Драммонда и заявление, которое он составил на случай, если с ним что-нибудь случится…

– Ну да. Вот мы и подошли к фактам. Заявление, которое мы обнаружили сегодня рано утром, когда нашли портфель в комнате Эбера, проясняет обстоятельства убийства в Марселе. Харви Драммонд и эта девица Чейн получили инструкции несколько дней назад. Необходимость действовать вслепую, с завязанными глазами взбесила Драммонда. Он хотел знать, что происходит. Ему было приказано встретиться с Чейн у «Лемуана» вечером пятого мая и проследовать с ней в гостиницу за пределами Орлеана, где первоначально предполагалось провести операцию. Правильно?

– Да, – подтвердил наш хозяин. – Но план изменился после встречи с моим хорошим другом д’Андрие.

– Итак, согласно заявлению Гилберта, Харви не мог успокоиться, не выяснив, что к чему. Он знал, что в его задачи входит охрана Рамсдена и что Рамсден должен находиться в Марселе третьего и четвертого мая. Пусть начальники и дальше играют в свои бирюльки, думает Харви, если им больше нечего ему сказать. Он поедет в Марсель и сам разберется, что там делается. Вот, кстати, почему никто не смог найти его, чтобы отменить задание. Никто не знал, где он находится.

В Марселе он сталкивается с Гилбертом, который проводит во Франции свой отпуск. Братья остановились в разных отелях, поскольку до поры ни тот ни другой не подозревает, что они оказались в одном городе. Когда же братья встречаются, Харви делится своим возмущением с Гилбертом, хотя, несмотря на все попытки что-то выяснить четвертого мая, он по-прежнему не понимает сути своего задания… Но когда в одной газете он наткнулся на статью о единороге…

– Что касается меня, – вмешался Фаулер, – именно поэтому я и прибыл в Марсель и следил за вами, сэр Джордж. Видите, я признался в этом, а значит, ничего не скрывал.

– Что касается вас… Да-да, Кен, мы подойдем к единорогу через минуту. Что ж, Драммонд начинает кое о чем догадываться и еще более решительно настроен держаться поближе к Рамсдену, незаметно для последнего, чтобы его охранять. «Оставьте себе ваши инструкции», – говорит чванливый Харви. Его брат Гилберт, который возвращается в Лондон, уже забронировал место на вечернем самолете. Харви делает то же самое.

Тем временем Фламан готов напасть на Харви, убить и занять его место. Только, видите ли, Фламан ничего не знает о брате намеченной жертвы, Гилберте! Возможно, даже никогда не слышал о нем.

А затем произошла путаница, из-за которой все дело вышло из-под контроля. Когда, как пишет Гилберт, Харви подвергся нападению и был убит в парке, случилось нечто такое, о чем мы сами никогда бы не догадались. Харви примчался в Марсель почти без багажа. Поэтому он одолжил у Гилберта костюм с этикеткой его портного и был в нем.

Фламан вечером четвертого подкарауливает его, вероятно – дразнит, рассказывая, что именно собирается сделать, затем, когда Драммонд принимает вызов, спешит расправиться с ним при помощи «гуманного убийцы», а после избивает уже бесчувственное тело, инсценируя бой с Драммондом. Славный парень этот Фламан. Падкий на эффекты и злой как черт. Он снимает с тела все, что принадлежало Харви, не оставляя, как ему кажется, ничего, что помогло бы опознать тело. Он находит документы Драммонда, удостоверение личности, служебную карточку… и даже инструкции. Грандиозный улов – может быть, неожиданный.

Теперь, исходя из того, что мы знаем, попытаемся восстановить ход мыслей Фламана. Перед ним британский агент, который должен охранять то, за чем охотится преступник. Но что это, черт возьми, такое? Инструкции предписывают Драммонду встретиться в Париже с другим агентом, Эвелин Чейн, на террасе «Лемуана» в восемь тридцать вечера в пятницу, проследовать оттуда в гостиницу, куда, нет нужды повторять, явится сэр Джордж Рамсден. Черт возьми, думает Фламан, что все это значит? Уловка или заговор? Что за игра? С чего Рамсдену ехать туда, если, насколько ему известно, Рамсден направляется прямиком в Париж? Сынок, будь осторожен!

И должно быть, изумление его растет еще больше, когда следующим утром он узнаёт из газет, что по меткам на одежде убитого опознали как Гилберта Драммонда. Боже милостивый, джентльмены, неужели он убил не того человека? Кто этот Гилберт Драммонд? В газете упоминается Харви – как брат убитого. Два брата… Ну, название отеля, в котором живет парень, указано в отчете. Фламан может позвонить в отель и узнать все о Гилберте. Мысль похуже: возможно ли, что Гилберт летит в Париж тем же самолетом? Если так, Фламану конец. Он пропал. Он не может позволить, чтобы брат жертвы изобличил его как самозванца. Но кто же все-таки был убит? Харви или Гилберт? Очевидно, Харви, но в костюме Гилберта. Наконец по телефону он выясняет, что оба брата забронировали места на один самолет. В любом случае, как видите, с задумкой лететь тем же рейсом покончено. Он не может лететь им, потому что должен быть Харви Драммондом, и никем другим.

Вполне естественно, что, узнав о собственной смерти, Гилберт немедленно обратится к властям и скажет: «Вот, я жив, а погиб мой брат». Вряд ли после этого Гилберт полетит тем же самолетом, но все равно Фламан в трудном положении. Новость облетит всех; и если «мертвец» сядет в самолет после сообщений в газетах, его игра будет проиграна еще до того, как самолет вылетит из Марселя. Ну и что же ему делать?

У Фламана все еще остается шанс. В этот день был другой, более ранний рейс из Марселя в Париж. Об этом упоминается в газетных отчетах. Если поторопиться, то можно прилететь в Париж во второй половине дня. Расчет Фламана таков: он все еще может следовать инструкциям, данным Харви Драммонду, и в восемь тридцать встретиться у «Лемуана» с напарницей. Конечно, это рискованно. Остается надеяться, что агенты не слишком хорошо знакомы. Так или иначе, но это его единственный шанс. Он знает, что люди из английской разведки должны рано или поздно встретиться с Рамсденом. Если не сейчас, то позже. И тогда пробьет час Фламана…

Что же тем временем происходит с Гилбертом, настоящим Гилбертом? Об этом нам гадать нет нужды. Мы знаем это из его заявления. Ему попалась на глаза заметка, в которой сообщалось, что его убили, но, поскольку он далеко не самый большой дурак в Лондоне, то понимает, что, вероятно, произошло. Брата подстерег и убил человек, который, как явствует из той же заметки, намеревался быть на борту самолета. Самолета, который ожидают некие неприятности. Похоже, убийца ничего не знает о существовании брата Харви, Гилберта. Что же следует предпринять последнему? Есть две возможности. Гилберт может пойти в полицию и указать на ошибку в опознании. Так-то оно так, но он увязнет в разбирательствах и неминуемом скандале, прежде чем сможет доказать, кто есть кто на самом деле. Самолет улетит без него, и план убийцы, в чем бы этот план ни заключался, осуществится. А что, если залечь на дно, выдать себя за Харви и нанести аккуратный нокаутирующий удар убийце брата? Он не может посвятить в свой план полицию, потому что возникнет задержка, способная испортить всю затею… Предположим, убийца собирается выдать себя за Харви Драммонда. В аэропорту появляются два человека с таким именем. «И что это такое, джентльмены?» – спросят чиновники. «Обман, – ответит Гилберт. – Вы можете просто задержать нас до выяснения наших личностей». Так Гилберт и сделал. Собрал все свои вещи, кроме обнаруженного в отеле паспорта на имя Гилберта Драммонда, который он оставил, чтобы укрепить всех в убеждении, будто он действительно мертв… В общем, он собрал вещи и ушел. Кстати, – хмыкнул Г. М., – вам, ребята, следовало бы кое на что обратить внимание. Разве в письме Гаске, которое наш друг написал самому себе, не приводился список пассажиров? И разве в нем не говорилось, что «гг. Драммонд», то есть господа Драммонды, забронировали места в этом самолете? Снова два Драммонда, Гилберт и Харви. Что же случилось с другим? И как получилось, что Харви ничего не знал о смерти брата? А ведь именно такое складывалось впечатление.

Теперь вернемся к Фламану. Что делает он? До сих пор судьба была к нему благосклонна, но тут удача отворачивается от него. Фламан, играющий роль Харви Драммонда, смело отправляется в полицейский комиссариат Парижа, предъявляет документы (просто чтобы быть уверенным в своих тылах) и заимствует форму ажана. Облачившись в нее, он является к «Лемуану» и ждет появления мисс Чейн в половине девятого. Эвелин появляется в назначенное время, но, впав в заблуждение, подходит к знакомому ей Кену. О, если бы она выбрала другого парня! Она подходит и произносит пароль – стишок о льве и единороге. И тут у Фламана волосы встают дыбом от изумления. Это еще что такое? Новые агенты с другими инструкциями? Пусть так, деваться ему некуда, надо как-то выкручиваться. Что они задумали? Естественно, он должен предположить, что план изменен. Что же делать? Ну, он может рассчитывать на помощь полиции. Предположим, он последует за двумя агентами, куда бы те ни направились. Он остановит их, вежливо, с соблюдением предусмотренной законом формы, выяснит, куда они направляются, кто такие и в чем суть игры. Затем он их устранит. А после улизнет и явится на назначенное им рандеву в качестве секретного агента. Ему нужно продержаться всего несколько часов, прежде чем он исчезнет.

Вы знаете, что произошло. Птичка клюнула его в глаз, а затем упорхнула. Он был вне себя от ярости. Но не собирался сдаваться. Эти двое украли у него удостоверение Харви Драммонда. И он должен был последовать за ними, даже если бы пришлось идти пешком. Думаю, он отослал двух бесполезных теперь полицейских и двинулся дальше, предусмотрительный старина Фламан. У него с собой имелась его собственная коричневая сумка с полезным инструментом для уничтожения людей, припрятанным в двойном дне – на случай, если оружие потребуется вновь. И что же он увидел, когда перевалил через холм? Кружащий над полем самолет, у которого, похоже, засбоил двигатель, и множество других странных вещей, которые внезапно связались воедино в его голове.

Все это неспроста… Теперь он в этом не сомневался. И он решил проникнуть в замок, но прежде задался вопросом: а был ли на борту самолета Гилберт Драммонд? Если был, то не могло быть речи о том, чтобы явиться в шато открыто. Не станет же он представляться Харви в присутствии его брата? Желая хорошенько все рассмотреть, Фламан подбирается поближе и на дороге наталкивается на две заглохшие и увязшие в грязи машины, которые видел раньше. Обе брошены. Ехавшие в них люди, конечно, присоединились к пассажирам самолета. Фламан запихивает свою коричневую сумку на заднее сиденье одной из машин, чтобы ничто ему не мешало, пока он подберется к замку и все разведает. А теперь вспомните! Три человека остались возле самолета и ходили вокруг него. Так получилось, что это были доктор Эбер, Фаулер и Драммонд. Гилберт Драммонд! Фламан подкрадывается ближе в темноте и, несомненно, слышит, как к Драммонду обращаются попутчики. Мало того, в самолете горел свет! У Фламана, должно быть, все внутри перевернулось, когда он увидел человека, так на него похожего.

В чем дело? Он уверен, что Харви мертв… Что за дьявольский трюк? И тут он начинает понимать всю выгоду создавшегося положения. Теперь он может смело войти в дом и прятаться до поры. Верней, ему даже особо скрываться не нужно. Зачем? Ведь он выглядит в точности как этот парень. Если кто-нибудь его увидит, это ничем плохим ему не грозит. Главное, чтобы их не видели вместе. Он входит и прячется. Позже входит его двойник. Но кто во всеобщей суматохе и беготне может знать, что он не выходил и не возвращался снова? Внизу, на первом этаже, к его услугам было несколько пустующих комнат, где он мог прятаться до тех пор, пока не появится возможность нанести удар.

Вы знаете, что произошло дальше. Гилберт Драммонд был уличен во лжи и притворился Гаске. Фламан, должно быть, пел от радости. Враг в его власти. Если он сможет убить Гилберта – что ж, его, Фламана, личность установлена: он – Харви Драммонд. После этого Фламан сможет открыто войти в дом, притворяясь, будто только что приехал, и делать все, что заблагорассудится.

Я рассказал вам, что он сделал. Он убил Гилберта и спрятал тело за гобеленом. Теперь оставалось только уничтожить улики, которые могут быть у Гилберта, выбраться из замка и появиться в нем снова.

– Но тогда… – произнес Хейворд. – Господи, понимаю! Ну конечно! Как раз в тот момент, когда он входит в комнату Гилберта и готовится выбросить чемоданы из окна…

– Сняли с языка. Фламан узнает, что дамба разрушена и он заперт в замке.

Последовала пауза. Г. М. кивнул, уставившись на свои пальцы.

– Надо ли удивляться, что он рассвирепел? – произнес сэр Генри. – Будучи азартным игроком, он видит: судьба сдала ему паршивые карты. Что, во имя всего святого, он будет с ними делать теперь? Весь его план был основан на том, что он ускользнет из шато, а потом вернется обратно. Теперь от этой идеи пришлось отказаться: он не может притвориться, будто явился извне.

Хуже того, за гобеленом лежит мертвое тело. В любую минуту труп могут обнаружить. В любую минуту кто-то может прийти и спросить, почему лже-Гаске не торопится представить обещанные доказательства Рамсдену и мне. Он не может медлить. И не рискует изображать Харви Драммонда. Хотя издали он вполне мог сойти за человека, которого мы видели внизу, исполнять ту же роль весь вечер, особенно перед Эвелин и Кеном, Фламан не посмел. Тогда он разрубил этот гордиев узел. И проиграл.

Итак, ему оставалось только одно – прятаться. Прятаться, пока кто-нибудь не обнаружит и его самого в комнате убитого, и тело за гобеленом. Если он сможет затаиться до того момента, когда найдет способ покинуть остров, все наверняка решат, что убийство – дело рук кого-то из прибывших в замок.

Фламан напечатал письмо, которое собирался оставить на видном месте. И задумался, есть ли выход из его комнаты, кроме того, что ведет в галерею. Вроде бы нет. Тем не менее он осмотрел комнату и нашел скрытую драпировкой дверь, ведущую в бельевую. Он оставил в бельевой пишущую машинку и осмотрелся. Рубильник! Несомненно, от сети, питающей светильники в верхней галерее. А может быть, и внизу. Фламан понял, что если он сможет погасить свет во всем замке, то сумеет прокрасться в одну из комнат первого этажа.

Первый шаг – избавиться от улик. Он выглянул в окно и увидел свет в окне Огюста, расположенного всего в нескольких ярдах от него. Войдя в бельевую, Фламан вырубил электричество и поспешил выбросить багаж… Но его заметили! Огюст все видел. Тогда он пробормотал что-то вроде «Украли!», после чего ему пришлось действовать. Теперь он боится, что, найдя тело внизу, все поймут: в замке орудует убийца-двойник, которого видели после смерти его жертвы.

Для Фламана это был самый трудный момент. У него была внушительного вида папка с письмами, внутри которой не находилось ничего важного, но она придавала ему деловой вид. Он взял себя в руки, открыл дверь в галерею и выглянул наружу. Свет на первом этаже все еще горел. Как, черт возьми, он мог пройти по галерее и спуститься вниз незамеченным? Кто-то – это был я – шел по холлу внизу. Внезапно он осознал – и паника накрыла его с новой силой, – что дверь прямо напротив него приоткрыта. Фаулер там, и Фаулер видит его… Боже милостивый, в его сторону кто-то двигался с другого конца галереи! Это была мадам Эльза, но Фламан принял ее за Эвелин. Они обе были одеты в белое, у обеих темные волосы, и фигуры похожи. Он оказался в ловушке, окруженный со всех сторон.

И в этой безнадежной, казалось бы, ситуации, друзья мои, он повел себя как истинный Фламан. Он сделал то единственное, что позволяло ему выпутаться из передряги. Если его остановят сейчас, а позже обнаружат тело…

Он мог «совершить убийство» здесь и сейчас! Одно это и спасло бы его. Вы знаете, что он сделал, – практически на глазах у двух свидетелей. Фламан направился к верхней площадке лестницы. Он точно знал, где за гобеленом лежит мертвое тело. Задуманное им было проще простого. Оставалось сотворить чудо. Ему выпал единственный шанс, и он им воспользовался. Фламан вскрикнул, вскинул руки к голове и бросился вниз. Он еще раньше заметил, что пол лестничной площадки плохо просматривается сверху, если только не глядеть прямо вниз. Папка с письмами лежала в его кармане. Иначе и быть не могло, поскольку он прижал к лицу обе руки. Вам не приходило в голову, что это, надо думать, было сделано напоказ? Весь фокус занял не более двух секунд. Он перекатился под гобелен и в то же время плечом вытолкнул мертвое тело, которое покатилось вниз по лестнице.

Понятно? Один человек скатился с первого лестничного марша. Другой, теперь уже мертвец, завершил спуск. Гаске, дружище, ваша реконструкция преступления была достаточно продуманной, изобретательной, но кое-что слишком упрощала. Все, о чем вы говорили, потребовало бы чересчур много времени. На то, чтобы выйти из-за гобелена, уложить жертву из «гуманного убийцы», предварительно вытащив предохранитель, ушло бы гораздо больше пары секунд, минувших, прежде чем Фаулер посмотрел вниз, на лестничную площадку… На самом деле убийце, лежащему на полу, достаточно было выкатить на лестничную площадку труп и занять его место за гобеленом.

После этого Фламану оставалось лишь завершить представление. Он выбрался на крышу и вернулся в замок через окно Хейворда. У него было достаточно времени. Он мог подождать, пока все спустятся вниз, а затем выйти в темную галерею.

Перед ним встал следующий вопрос: где здесь можно спрятаться?

– Остановитесь-ка ненадолго! – вмешался Рамсден. – Вы говорили о «гуманном убийце». В последний раз, когда мы слышали об этой штуковине, она лежала в двойном дне коричневой сумки, которую Фламан спрятал подальше от посторонних глаз на заднем сиденье брошенной машины…

– Конечно. И которую Огюст внес в замок вместе с остальным багажом, а Жозеф позднее доставил наверх. Они предположили, что сумка принадлежит Кену. Но какое-то время сумка оставалась в холле. Фламан, я думаю, достал оттуда пистолет, как только вошел в замок. Благодаря колоннам кто угодно мог прятаться в нижней галерее, даже когда там находились другие люди. Вы обратили внимание на густые тени, которые отбрасывают колонны? Ну, пистолет он прихватил, а сумку таскать с собой не мог. Пришлось оставить ее в холле, а затем проследить, в какую комнату ее отнесли.

Саквояж отнесли в спальню Кену, и это натолкнуло Фламана на смелую мысль, воплотить которую он пока не мог. После убийства и до того, как Огюст спустился вниз во второй раз, буквально перед тем, как все поднялись наверх, – тогда Фламан еще не знал, что дамба разрушена, – он украл пишущую машинку Фаулера. Кроме того, он зашел в комнату Кена, положил «гуманного убийцу» обратно в сумку с двойным дном и спрятал ее… Вероятно, за одной из толстых портьер. Кен ее не видел и ничего о ней не знал.

Первоначальный план Фламана, готов поклясться, состоял в том, чтобы просто позволить кому-нибудь найти спрятанную там сумку. Он мог быть уверен, что обыск неизбежен. В ней не было ничего способного его уличить, и все бы подумали, что саквояж принадлежит Кену. О, это было бы вполне логично. Он ненавидел Кена всеми фибрами души за то, что тот выставил его дураком на дороге. Кен должен был понести наказание. Подставить его было бы истинным удовольствием. Кен должен был поплатиться: его требовалось подвести под обвинение в убийстве – хладнокровно и осторожно. Если же никто из полицейских не додумается обыскать комнаты гостей и не обнаружит «гуманного убийцу» в сумке с двойным дном, это сделает сам Фламан, когда появится в замке в образе оскорбленного и ограбленного Харви Драммонда. Однажды я уже говорил: сумей кто-либо выставить Фламана дураком, тот вылез бы из могилы, чтобы поквитаться.

Так где же он мог спрятаться после того, как инсценировал убийство, сбросил труп с лестницы и снова забрался в дом? Путь вниз ему был заказан. Да, он мог спрятаться только в одном месте – спальне, отведенной убитому! Звучит безумно? Нет, если вспомнить про дверь – не потайную, но малозаметную – между ней и бельевой. Если мы заходим в его комнату, он проскальзывает в бельевую. Если мы заходим в бельевую, он возвращается за портьеру в своей комнате. Повезло ему с этими портьерами в спальнях. Хотя в шато нет ни потайных ходов, ни секретных комнат за раздвижными панелями, спрятаться тут есть где. Кроме того, ему на руку сыграло специфическое освещение. Нам не удалось застигнуть его врасплох, потому что в комнатах есть только масляные лампы, и у Фламана было время скрыться, прежде чем зажгут одну из них.

Итак, мы поднялись наверх, чтобы восстановить картину преступления. И снова я готов поспорить, что он был в бельевой у открытой двери в соседнюю комнату, пока мы с Гаске и Кеном нащупывали рубильник на щите. И тогда Фламан подкинул нам записку. Почему? Да потому, что в слабом свете, проникающем снаружи, разглядел силуэт Кена, когда тот вошел, и услышал, как он заговорил со мной. Если бы Фламан просто оставил записку на полу, то было бы очевидно, что лишь три человека могли ее уронить. Но он допустил ошибку, джентльмены. Он бросил записку. Иначе я бы не увидел, как что-то белое промелькнуло в воздухе. Это доказывало, что она прилетела из задней части бельевой, где никого не было и не могло быть, если только там кто-то не прятался.

Итак, друзья, фарс продолжался. Гаске отнюдь не безосновательно утверждал, что именно Кен, по всей видимости, спрятал пистолет и оставил следы грязи на подоконнике. И это выглядело вполне логично, раз уж никто другой из нас либо не поднимался наверх ни на секунду, либо имел чистую обувь. Но я допускал иную возможность. Если это был не кто-то из нас и не Кен, тогда это мог быть только один человек.

Конечно, теперь вы сами можете додумать, как все получилось с коричневой сумкой. У Фламана было достаточно времени, чтобы подкорректировать свой план, когда мы сошлись внизу перед ужином. Он собирался сделать неопровержимыми обвинения против Кена, скрутить его по рукам и ногам, чтобы тот шевельнуться не мог. Итак, получив свободу действий, он пробрался в комнату Кена, вытряхнул все вещи из его черной сумки и проделал обычный трюк – вышвырнул ее в окно. Вещи Кена он уложил в свой коричневый саквояж, оставив пистолет в двойном дне. И вот она перед нами – лежит на полу для осмотра.

Затея удалась на славу. Фламан, должно быть, слушал и злорадствовал. Он отслеживал каждое наше движение, черт возьми! И вот я, уверенный в глубине души, что Фламан находится в замке, возможно на расстоянии вытянутой руки, оставался абсолютно беспомощен, ибо в то время мой друг Гаске решительно восставал против всего, что я предлагал. Я ждал своего часа, и наконец мне удалось заставить Гаске усомниться в его теории. Правда, это произошло лишь после того, как мы с Эвелин солгали насчет того происшествия на дороге…

– Думаю, нам нет необходимости вдаваться в подробности, – дружелюбно заметил Д’Андрие.

– Настроение у меня упало, когда я услышал, что у вас, ребята, есть мост, который можно навести через реку, и вы собираетесь отправить в каталажку Эвелин и Кена, на радость Фламану. Теперь и Фламан мог покинуть замок. В особенности после того, как услышал, что Рамсден не везет единорога, а значит, повода оставаться нет. Минуты шли, а шансов заполучить ценную добычу не было. Что ж, после того как Эвелин и Кена решено было запереть наверху, я отвел друга Гаске для разговора в сторонку, где нас никто не мог слышать. Я был в отчаянии, поскольку таксист Марсель Селестен нанес нам всем несколько неприятных ударов. Но я рад признать, что старина Гаске обладает врожденным здравым смыслом…

Д’Андрие кашлянул.

– Скажем так: я начал колебаться… Может, этого будет достаточно? – смущенно произнес он. – Друзья, сэр Генри умолчал о том, что в самый решающий момент появился сержант Аллен с портфелем, который обнаружился в комнате доктора Эбера. В нем содержались доказательства…

Огюст нахмурился.

– Если я что-то скажу невпопад, уж извините, – вмешался он, – но я буду очень благодарен, если вы объясните, что это за история с портфелем? Знал Фламан о нем или он не обратил на него внимания? А если обратил, то почему от него не избавился?

– Не думаю, что он о нем знал, – разъяснил Г. М. – Понимаете, он не мог подслушать разговор между вами и Гилбертом Драммондом в комнате последнего. Он догадывался, что в багаже чего-то не хватает, раз уж Огюста послали на поиски, но не знал, чего именно, и не осмеливался спросить. Обнаружив кое-какие бумаги в чемоданах Драммонда – юридическое досье, призванное дать ключ к разгадке профессии неизвестного мужчины, – он решил, что нашел все нужное.

Наконец, когда мы с Гаске сошлись во мнениях и он согласился с тем, что Фламан разгуливает по дому, было уже слишком поздно. Если бы полиция стала обшаривать замок и его окрестности, злодей догадался бы, что мы его раскусили, и вероятность поимки преступника равнялась бы шансам на то, что он от нас ускользнет. Мост был наведен, река успокоилась достаточно, чтобы ее переплыть, и нам вовсе не улыбалось, чтобы он перебрался на другой берег. Как бы то ни было, он нисколько не сомневался, что может когда заблагорассудится явиться в замок как Харви Драммонд и мы ему поверим.

Нам пришло в голову, что, если я придумаю план побега Кена и Эвелин, Фламан не удержится от того, чтобы их остановить, и угодит прямо к нам в руки. Расчет был на характер Фламана. Ему удалось бы избежать ловушки… не будь он так мстителен. Ему так хотелось отправить эту парочку в Париж в наручниках, что он ни за что не дал бы им шанса убежать. Славный парень этот Фламан. Чрезвычайно приятный.

Последовало долгое молчание.

– Мне непонятна только одна маленькая деталь, – пожаловался я. – Вы не могли бы объяснить про единорога. Меня спрашивали, что я знаю о единорогах и как они связаны с Индией, но ничто до сих пор…

Рамсден усмехнулся:

– Вы уловили намек насчет Индии, не так ли? – Он взглянул на Фаулера. – Кстати, вы с этими вашими провокационными вопросами прошлым вечером заставили меня всерьез поволноваться. Когда вы справились насчет низама…

– Но при чем здесь единорог? – перебил я. – Я тут вспоминал все связанные с ним легенды и поверья. Что рог единорога – амулет против яда. И что он может становиться невидимым. И что единорога можно поймать лишь с помощью девственницы.

По какой-то причине это, казалось, необычайно позабавило Рамсдена.

– Полагаю, нет ничего плохого в том, чтобы поговорить на эту тему, раз уж мы поймали Фламана, – усмехнулся он. – Знаете ли вы еще что-нибудь о единороге? Мифы о нем уходят корнями в глубину веков. Дело в том, что первое упоминание этого животного мы встречаем…

– У Аристотеля, – буркнул Г. М. – Это моя область, сынок. Ба! А знаете, у каких животных, по мнению старика Аристотеля, имеется всего один рог? У орикса и индийского осла. Аристотеля долгое время почитали как бога науки, авторитетнейшего из авторитетов. Утверждается, что более поздние рассказы об индийском единороге были навеяны описаниями носорогов, и Индия была признана родиной единорога. И даже некая шахта в Партиале называлась копи Единорога. Вы знаете, где находится Партиал?

– Ясно! – воскликнула Эвелин. – Я так и думала. Это недалеко от Голконды, верно?

– Голконда! – вскричал я. – Ты имеешь в виду алмазные копи? Черт возьми, они были заброшены и не разрабатывались столько лет, что…

– Успокойся, сынок, – усмехнулся Г. М. – В Голконде были не копи. Там ограняли и шлифовали камни. Подумайте еще. Можете ли вы назвать единственное независимое государство на полуострове Индостан, находящееся под британским протекторатом, правитель которого зовется низамом?

– Хайдарабад, – ответила Эвелин и повернула ко мне торжествующее лицо. – Голконда – его часть. Всего в семи милях от него. Партиал…

– Я полагаю, если бы вы заглянули в газету, то не пропустили бы заметку о волнениях в Индии?

– Это было первое, что привлекло мое внимание, – сказал я, – как раз перед этим я читал о Фламане и Гаске. Но я просмотрел только заголовки. О чем говорилось в статье?

– Не стоит верить болтовне газетчиков, – пожал плечами Рамсден. – Они несут слишком много чепухи. Если быть кратким, в Партиале открыто новое месторождение алмазов на месте старых копей Единорога, которые предполагалось разрабатывать вновь. Ни для кого не секрет, что оно, по-видимому, гораздо богаче всего, что Родс[50] нашел в Южной Африке… Ну, если не вдаваться в подробности, разработка нового месторождения могла вызвать чертовски много проблем. Хайдарабад – индуистский город, но правят в нем мусульмане. И местный губернатор – не станем называть имен – нарывался на неприятности. Много чего не слишком приятного могло там приключиться, если бы не низам, самый сильный и влиятельный человек в стране. Правительство и советники его поддерживают. Возникшие затруднения призван был разрешить небольшой подарок для короля Англии. К подарку прилагалась записка, гласящая, что новое богатство Индии не должно использоваться для борьбы с ее друзьями. Напротив, его высочество хотел бы, чтобы его величество принял от него в качестве небольшого знака внимания скромное подношение – плоскую фигурку единорога длиной около десяти дюймов, украшенную лучшими алмазами, которые добыты в новом месторождении. И вчера она была отправлена в Лондон, к празднованию серебряного юбилея. Мне пришлось тайком пробираться в Хайдарабад и обратно, дабы убедиться, что все проходит гладко. Я вынужден был даже наведаться в Афины, чтобы оставить там ложный след…

Он снова усмехнулся, пожал плечами и встал.

– Я слышал, самолет готов доставить нас в Париж, – произнес Рамсден. – И мы можем продолжить наше путешествие. Думаю, для вас найдется местечко, Мерривейл, если вы пожелаете отправить такси обратно. – Он посмотрел на лучезарного д’Андрие, который с готовностью кивнул. – А как насчет вас двоих?

Я взглянул на Эвелин, и мы обменялись улыбками.

– Не в этот раз, – твердо сказал я. – Мы решили немного полюбоваться красотами юга Франции…

– Естественно! – взревел Г. М., и на его лице появилось выражение восторженного ликования. – То, что я всегда и советовал, верно? И если верить легендам, теперь, когда единорог пойман, нет никакого смысла…

– В амулете от яда, конечно! – воскликнула Эвелин и подмигнула. – О сэр, вы, как всегда, правы!

Примечания

1

6 мая 1935 г. Великобритания отмечала пышными торжествами 25-летие правления Георга V (1865–1936).

2

Эта фраза («Yes! We have no bananas») звучит парадоксально, поскольку в английском языке утвердительная частица «yes» не употребляется перед отрицанием. Она стала расхожим выражением в 1923 г. с легкой руки американского комика Фрэнка Сильвера, написавшего песенку с таким названием.

3

Дело Ставиского – финансово-политическая афера, обострившая политическую борьбу во Франции и вызвавшая кризисную ситуацию в стране в период с декабря 1933-го по февраль 1934 г.

4

Ажан – французский полицейский.

5

Виконтесса Нэнси Астор (1879–1964), увлекшись политикой, стала первой в истории Англии женщиной-депутатом палаты общин. Тогда она была там единственной дамой и привлекала всеобщее внимание.

6

Песенка из книги Льюиса Кэрролла «Алиса в Зазеркалье» (гл. VII). Перевод с английского В. Левина.

7

За мной (фр.).

8

К черту! Да здравствует преступление! Долой полицию! (фр.)

9

Стойте, или буду стрелять! (фр.)

10

Анри Дезире Ландрю (1869–1922) – французский серийный убийца по прозвищу Синяя Борода из Гамбе.

11

Ах это! (фр.)

12

Речь идет о традиционных ежегодных скачках кобыл-трехлеток.

13

Необыкновенный удар (фр.).

14

Вот так, мсье! (фр.)

15

Оставайся здесь и пей виски, парень. Смотри не вырубись и не откинь копыта, когда мы вернемся. Не опозорь меня, мой мальчик! (фр.)

16

Ричард Горацио Эдгар Уоллес (1875–1932) – английский писатель, киносценарист и драматург, журналист, военный корреспондент, основоположник литературного жанра «триллер».

17

Мистер Микобер – персонаж романа «Давид Копперфилд» Чарльза Диккенса, многодетный завсегдатай долговой тюрьмы, чье имя стало нарицательным благодаря его недальновидной, но благодушной уверенности, что все как-нибудь обойдется.

18

Первый президентский срок Вудро Вильсона (1856–1924) длился с 1913-го по 1917 г.

19

Спаги (искаж. тур. сипахи – кавалеристы) – род легкой кавалерии, входившей в состав французской армии. Личный состав комплектовали в основном из местного населения Алжира, Туниса и Марокко.

20

Да, мой полковник (фр.).

21

Пол Ревир (1734–1818) – один из самых прославленных героев Американской революции, который 18 апреля 1775 г. скакал всю ночь, чтобы предупредить колонистов Массачусетса о приближении британских войск.

22

Ах черт возьми! (фр.)

23

«Уотерман» – крупная компания, производитель дорогих перьевых ручек, основанная в 1884 г. в Нью-Йорке Льюисом Уотерманом.

24

Страстный стих (фр.).

25

«Озорные рассказы» стоит особняком в творчестве Бальзака. Это собрание игривых и забавных новелл, стилизованных под Боккаччо и Рабле, в которых – в противовес модным в ту пору печальным романтическим мотивам – воскресает галльская живость и веселость, а действие перенесено в далекое прошлое.

26

Такелажная свайка – железный конический стержень с плоской головкой. Служит для пробивания прядей троса и других такелажных работ.

27

Зáмок, выход, вокзал (нем.).

28

Неточная цитата из романа в стихах В. Скотта «Мармион» (песнь 6, строфа 17): «О, что за паутину мы сплетаем, // Когда впервые правде изменяем!» («What a tangled web we weave // When first we practice to deceive!»).

29

Жан Луи Эрнест Мейсонье (1815–1891) – французский художник, известный батальными сценами на сюжеты из истории Наполеоновских войн.

30

Мой мальчик (фр.).

31

Вот тебе и раз (фр.).

32

«Гран-Гиньоль» – парижский театр ужасов (1897–1963).

33

«Дьяволицы» – сборник рассказов о женщинах-преступницах французского писателя Жюля-Амеде Барбе д’Оревильи (1808–1889). Главным образом он творил в жанре детектива, приправляя свои истории долей мистики.

34

Да здравствует логика! (фр.)

35

Взоры куда ни направь, повсюду лишь море и небо (лат.). Неточная цитата из «Скорбей» Овидия (кн. 1, элегия 2, стих 23; перевод С. Шервинского).

36

Закуски (фр.).

37

«Где Мадлен?» (фр.)

38

Мэйн-Лайн – богатый жилой пригород Филадельфии, объединяющий, кроме Ардмора, еще несколько населенных пунктов.

39

Бруклин-Хайтс – престижный зеленый жилой район на западе Бруклина, застроенный кирпичными особняками конца XIX века.

40

Набережная Орсе – иносказательное название французского Министерства иностранных дел, которое там располагается.

41

Эта конструкция, которую я впоследствии видел в действии, является стандартным инструментом для безболезненного забоя скота, который одобрен Обществом защиты животных. О его эффективности и мощности можно судить по тому факту, что в череп быка (толщина которого составляет около четверти дюйма) ударный стержень зачастую проникает на глубину до четырех дюймов. – Примеч. автора.

42

Абсолютно верно (фр.).

43

Ах боже мой, какой я глупец! Я глуп, как младенец! Позвольте мне, мсье! (фр.)

44

Олд-Бейли – традиционное название центрального уголовного суда, расположенного в лондонском Сити.

45

И ты, Кальпурния (лат.). Сэр Генри переиначивает фразу «И ты, Брут», которую приписывают умирающему Юлию Цезарю. Кальпурния, последняя жена Цезаря, тщетно пыталась предотвратить убийство, отговаривая его идти в Сенат.

46

Эта песня Джозефа Флинна, впервые прозвучавшая в 1889 г. в Театре Хайда и Бехмана, в Бруклине, описывает злоключения наивного и драчливого ирландца Дэна Макгинти, который с горя утопился.

47

Ин. 18: 38.

48

Стручковая фасоль (фр.).

49

Аньер – пригород Парижа, на левом берегу реки Сены.

50

Сесил Джон Родс (1853–1902) – южноафриканский политик и предприниматель.

Content

Джон Диксон Карр
Убийства единорога

Глава первая Лев и единорог

Глава вторая Красная машина

Глава третья Схватка и веселая кутерьма на Орлеанской дороге

Глава четвертая Нежданное явление старого друга

Глава пятая Хозяин странного замка

Глава шестая Невероятный пассажир

Глава седьмая Уличающая авторучка

Глава восьмая Гобелен смерти

Глава девятая Невидимое оружие

Глава десятая Новое письмо

Глава одиннадцатая Приключения пишущей машинки

Глава двенадцатая Второй самозванец

Глава тринадцатая Теории Г. М. и тревога Гаске

Глава четырнадцатая Рог единорога

Глава пятнадцатая Подозреваемый

Глава шестнадцатая Лжецы будут процветать

Глава семнадцатая Приключения черной сумки

Глава восемнадцатая Последняя битва

Глава девятнадцатая Три личины

Глава двадцатая На самом деле

Примечания