Джон Диксон Карр

Убийства в стиле Джуди и Панча

John Dickson Carr

THE PUNCH AND JUDY MURDERS

Copyright © The Estate of Clarice M. Carr, 1936

Published by arrangement with David Higham Associates Limited and The Van Lear Agency LLC

All rights reserved

© И. Г. Захаряева, перевод, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024

Издательство Иностранка®

Глава первая

Жених отправляется в странствие

Вручено в 13:00, понедельник, 15 июня

КЕНВУДУ БЛЕЙКУ

ЭДВАРДИАНСКИЙ ДОМ, БЕРИ-СТРИТ

ЛОНДОН, ЮЗ1

ВСТРЕЧАЙ МЕНЯ ОТЕЛЬ ИМПЕРИАЛ ТОРКИ ЭКСПРЕСС ОТПРАВЛЯЕТСЯ ПАДДИНГТОН 3:3 °CРОЧНО. МЕРРИВЕЙЛ.

Вручено в 13:35

СЭРУ ГЕНРИ МЕРРИВЕЙЛУ

ОТЕЛЬ ИМПЕРИАЛ

ТОРКИ, ДЕВОН

ТЫ С УМА СОШЕЛ СВАДЬБА ЗАВТРА УТРОМ НА СЛУЧАЙ ЕСЛИ ЗАБЫЛ ТОЖЕ СРОЧНО. БЛЕЙК.

Следующий документ, в 14:10, был написан в более свободном эпистолярном стиле. Очевидно, старик, доведенный до белого каления, наговорил текст по телефону, не заботясь об экономии или связности изложения:

У МЕНЯ НЕТ ТВОЕЙ УВЕРЕННОСТИ БУДЬ ТЫ ПРОКЛЯТ ТЫ БУДЕШЬ В ЭТОМ ПОЕЗДЕ Я ВСТРЕЧУ НА БОЙНЮ ВЕРНЕШЬСЯ ВОВРЕМЯ Я САМ ДОЛЖЕН БЫТЬ ТАМ ВАЖНО СЕСТЬ В ЭТОТ ПОЕЗД АБСОЛЮТНО НЕОБХОДИМО ЧТОБЫ ТЫ БЫЛ БАТЛЕРОМ.

Человек философского склада накануне своей свадьбы неминуемо начинает беспокоиться, что, черт возьми, добром это наверняка не кончится. Это неизбежно. В этом и состоит предопределенность всех человеческих дел. И я давно понял, что в моих отношениях с Эвелин Чейн все было именно так. Таким образом в тот теплый пасмурный июньский день, когда я сидел в своей квартире, прихлебывая пиво из высокого стакана и изучая телеграмму, выяснилось, что (по какой-то неизвестной причине, менее чем за двадцать четыре часа до свадьбы) я должен был отправиться в Торки и стать Батлером.

Прошло чуть больше года после того жуткого происшествия в замке Шато-де-л’иль во Франции, которое получило название дела об убийствах единорога. Мы с Эвелин Чейн собирались сочетаться браком; остается только удивляться, почему мы так долго ждали. В этом не было нашей вины. Причина была одна, и она волновала нас обоих, – родители Эвелин.

Сказать, что они были сущими занудами, было бы несправедливо и создало бы неверное впечатление. Генерал-майор сэр Эдвард Кент-Фортескью Чейн был хорошим человеком и на моей стороне; леди Чейн, хотя и склонная к плаксивости, была такой, о какой только можно мечтать. Тем не менее их фамилия[1] о многом говорила. Когда мы огорошили их новостью, леди Чейн немного поплакала, а генерал сухо сказал, что благополучие его дочери, как он надеется, в надежных руках. Они предпочитали, чтобы все было по правилам. Генерал организовал свадьбу, что-то среднее между военным парадом в Олдершоте и похоронами сэра Джона Мурра[2]. Нет нужды добавлять, что нас с Эвелин это не обрадовало. Для проведения церемонии к нам даже выехал из Канады его старый школьный приятель, который стал известным священником, епископом или кем-то в этом роде. В общем, мне не хотелось думать о том, что произойдет, если я не появлюсь на этой церемонии вовремя, во вторник, ровно в половине двенадцатого утра.

Но вот передо мной лежала телеграмма от Г. М., и ничего хорошего это не сулило.

Я сделал то, что должен был сделать с самого начала: позвонил в Торки. Но Г. М. не было в офисе, и он не оставил никакого сообщения. Потом я позвонил Эвелин. Она была едва ли не в таком же подавленном состоянии, что и я. Эвелин заговорила тихим взволнованным голосом:

– Кен, похоже, у нас неприятности.

– Так и есть.

– Кен, ты ведь поедешь? Честно говоря, старик колоссально много сделал для нас, и я не понимаю, как ты можешь подвести его, если он просит тебя приехать. Ты думаешь, это?..

Она хотела сказать: «Ты думаешь, это работа Департамента военной разведки?» Г. М., который контролировал департамент, нуждается в мощном стимуле, который заставил бы его снять ноги от стола в Военном ведомстве и двинуться куда угодно своим ходом. Поскольку даже поездка из офиса домой всегда вызывала у него приступ вдохновенного ворчания, его присутствие в Торки о многом говорило. Тем не менее у меня больше не было никаких официальных связей с его отделом, а Эвелин, которая когда-то тоже имела отношение к Военному ведомству, подала заявление об уходе более месяца назад.

– Но почему я?

Про себя я добавил: «…Когда у него есть три дюжины людей, готовых откликнуться на призыв, особенно в такое время, как сейчас? Во-первых, мне пришлось бы отказаться от сегодняшнего ужина, и это заставило бы не только меня поменять свои планы. А во-вторых, это наверняка обернется какой-нибудь чертовщиной. Каждый раз, когда Г. М. выходил из своего кабинета и тащил меня за собой, это заканчивалось тем, что за мной гналась полиция».

– Но ты собираешься?..

– Девочка, мне нужно поехать. В прошлый раз, ты помнишь, когда я ввязался не в свое дело и Г. М. вытащил меня…

Повисла пауза, во время которой Эвелин, казалось, погрузилась в сон. Затем телефон издал что-то похожее на сдавленный, довольный смешок.

– Послушай, Кен, вот что я тебе скажу. Позволь мне поехать с тобой. Тогда, если мы не вернемся вовремя, мы оба окажемся в дерьме и сможем пожениться в ЗАГСе, что я во всяком случае и хочу сделать.

– Нет! Твой старик…

– Да, я полагаю, ты прав, – признала она с подозрительной покорностью. – В любом случае, что бы ни случилось, мы просто обязаны устроить службу с плюшевыми лошадками в церкви Святой Маргариты, иначе ворчание старика будет бесконечным. Но что задумал Г. М., как думаешь? Ты знал, что он отправился в Торки? Кто-нибудь вообще знал об этом?

Я задумался.

– Да, я знал, что его нет в городе. Но похоже, никому не было известно о его нынешнем местонахождении. В прошлую субботу сюда приехал американец по имени Стоун, и он искал его. Стоун обратился в Военное ведомство, но там либо не смогли, либо не захотели ничего рассказывать. Потом он откопал Мастерса в Скотленд-Ярде, Мастерс ничего не знал и передал его мне.

– Стоун? – повторила Эвелин. – Кто такой Стоун? Ты знаешь, чего он хотел от Г. М.?

– Нет. Он сильно напоминал частного детектива. Но я был полностью поглощен другими делами, чтобы проявлять любопытство. Послушай, ты уверена, что не будешь возражать, если?..

– Ладно, дорогой, – сказала Эвелин, – отправляйся. Но ради всего святого, постарайся, очень постарайся не опоздать на свадьбу! Ты знаешь, что произойдет, если ты не приедешь?

Я это знал. Я повесил трубку после долгих прощаний, Эвелин чуть ли не со слезами умоляла меня быть осторожным, и начал звонить, отменяя договоренности на этот вечер. Сэнди Армитидж, который должен был быть моим шафером, выказал большое недовольство. В три часа двадцать минут я наконец сел в такси, не взяв с собой даже зубной щетки, добрался до вокзала Паддингтон и вскочил в поезд вместе со свистком. Лондонские улицы в мареве жары казались желтыми и липкими, а в железнодорожном вагоне было еще хуже. Я устроился в углу пустого купе, намереваясь наконец все обдумать.

Мои мысли обратились к Стоуну. Он ворвался в мою квартиру, требуя сообщить, где находится Г. М., и вел себя таинственно, но, кажется, его хорошо проинформировали. Похоже, что Военное ведомство все же оказало ему посильную помощь. И все же из осторожного разговора Стоуна можно было понять одно: Г. М. вел себя странно. Теперь, конечно, поведение Г. М., выражаясь мягко, тоже вряд ли можно было охарактеризовать как обычное.

Мистер Джонсон Стоун был коренастым седовласым мужчиной в пенсне без оправы и массивным подбородком. Он бегал по всему Лондону за Г. М., после того как тот довел его до белого каления.

– Мне сообщили, – сказал он, искоса поглядывая на меня, – что ваш шеф – очень неординарный человек… Говорят, у него вошло в привычку разгуливать повсюду в маскировочной одежде.

Это было удивительно даже для Г. М., и я решил, что речь идет о шутке. Я дал Стоуну торжественную клятву, что глава Департамента военной разведки (или кто-либо другой в его подчинении) не стал бы ходить в маскировочной одежде. Но кто-то, очевидно, убедил Стоуна в обратном – и я смутно угадывал влияние Лоллипоп, блондинки-секретарши Г. М.

Стоун вышел от меня, бормоча, что это очень сомнительное дело, с чем я был склонен согласиться. Интересно, что задумал этот старый чудак?

Поезд должен был прибыть в Торки в семь тридцать восемь. В вагоне было жарко и пыльно. Но когда показались густые заросли деревьев и красная почва Девона, простиравшиеся на многие мили вдоль моря, я начал чувствовать некоторое успокоение. Когда проезжали Мортон-Эббот, я переоделся, и вскоре поезд подъехал к станции Торки; был ясный вечер, в воздухе ощущалось дыхание моря. Снаружи, когда я осматривался в поисках микроавтобуса до отеля «Империал», к обочине подкатил длинный синий «ланчестер». Шофер склонился над рулем, а на заднем сиденье, скрестив руки на животе, сидел, уставившись на меня, Г. М. Но я не сразу узнал его, и причиной была его шляпа.

Шляпой ему служила белая льняная панама с синей полоской, поля панамы были загнуты книзу. У Г. М. была массивная фигура весом в четырнадцать стоунов[3], очки сдвинуты на кончик крупного носа, уголки рта опущены, на широком лице застыло выражение необычайной враждебности. По-моему, никто за двадцать лет ни разу не видел его без цилиндра, который, по его словам, был подарком королевы Виктории. Нельзя было без смеха смотреть на эту легкомысленную панаму, опущенные поля которой придавали ей вид чаши, и на его злое лицо, когда он, моргая, неподвижно сидел, сложив руки на животе. Я начал понимать, о какой маскировке шла речь.

– Сними это, – сказал я сквозь зубы.

Г. М. внезапно оживился. Он повернулся ко мне с медленно нараставшим гневом:

– Вот как? Гори все огнем, неужели в этом мире больше нет верности? Неужели в этом мире нет верности? Вот что я хочу знать. И что не так с этой шляпой? Эй? Что в ней плохого? Это очень хорошая шляпа. – Он снял панаму, обнажив лысую голову, сиявшую в лучах вечернего солнца, моргнул, разглядывая свой головной убор, повертел его в руках и снова водрузил на голову. К чувству обиды присоединилось раздражение.

– Разве у меня нет права…

– Мы не будем обсуждать это сейчас, – сказал я. – Кстати, о лояльности: я здесь. Свадьба завтра в одиннадцать тридцать утра, так что давай займемся делом.

– Хорошо… сейчас, – сказал Г. М., с виноватым видом потирая подбородок. Затем он махнул рукой шоферу. – Проваливай, Чарли. Мистер Батлер отвезет нас обратно. Кстати, Кен, тебя зовут Роберт Т. Батлер. Это тебе о чем-нибудь говорит, а?

И тут произошло озарение.

– Примерно в 1917 году, – сказал я, поразмыслив, – в сентябре или октябре… Хогенауэр…

– Хорошо, – буркнул Г. М., когда я забрался на водительское сиденье, а он, рассыпая проклятия, сел рядом со мной.

Он велел мне ехать за город по маршруту автобуса в сторону Баббакомба, но мне показалось, что за его ворчанием скрывалось беспокойство, тем более что он сразу же приступил к делу.

– Это было больше пятнадцати лет назад, никто из нас не становится моложе, но я надеялся, что ты вспомнишь… Ты играл роль некоего Роберта Т. Батлера из Нью-Йорка, – произнес он, бросив на меня подозрительный взгляд. – Предполагалось, что ты объявленный вне закона американец, выступавший на стороне Германии и довольно тесно связанный с их секретной службой. Ты должен был расследовать дело Пола Хогенауэра. Хогенауэр был нашей головной болью. Вопрос заключался в том, являлся ли он именно тем, за кого себя выдавал, – добропорядочным британским подданным, сыном немца, получившего английское гражданство, и матери-англичанки, или же он был связан с парнем (они звали его Л.), выполнял для него кое-какую работу, которая привела бы его к расстрелу в Тауэре. Хм. Теперь вспомнил?

– Я не помню этого Л., кем бы он ни был, – сказал я, – но Хогенауэра – да, очень хорошо. Я также помню, что он получал справку о состоянии здоровья. Он не был шпионом. Он был именно тем, за кого себя выдавал.

Г. М. кивнул, поднес руки к вискам и медленно потер их с озабоченным видом.

– Ага. Да. Кен, этот парень был и остается в некотором роде гением… Когда вы познакомились, ему было около тридцати пяти. В тридцать пять ему предложили кафедру физиологии в Бреслау. Потом он занялся еще и психологией, каждую неделю у него появлялось новое хобби. Он увлекался шахматами и неплохо разбирался в криптограммах и шифровках. Вдобавок ко всему он был химиком. Наконец, вряд ли он чего-то не знал о гравировке, чернилах или красителях, что и стало одной из причин, по которой Уайтхолл[4] хотел сохранить с ним хорошие отношения (если он не был немецким шпионом). При всем этом он был человеком простодушным и честным. Или не был? Гори все огнем, сынок, именно это я и хочу узнать! Вот что меня беспокоит… – Г. М. нахмурился.

Я все еще не понимал, какое отношение все это имеет ко мне, и сказал об этом.

– Со здоровьем, без сомнений, у него было все в порядке. Он получил медицинское заключение, – продолжал Г. М. – И что он делает сразу после этого? В октябре семнадцатого он уезжает из страны в Швейцарию. Что ж, мы его не останавливаем. А потом он оказывается в Германии. И примерно через месяц от него приходит вежливое письмо, длинное и запутанное. Половина его сердца (именно так он и выразился) принадлежит Германии. Поэтому он направляется в маленький офис на Кенигштрассе, где занимаются тем, что расшифровывают сообщения и пытаются поймать шпионов союзников. Он написал, что этого требует его совесть. Так вот, я ставлю свой последний фартинг на то, что он никогда не догадывался о том, что за ним идет слежка в Англии, а также на то, что он никогда не выполнял здесь никакой грязной работы. Но к чему вся эта, черт возьми, честность? Что заставило его столь внезапно вспомнить о Германии после трех лет войны? И можно ли ему верить?

Я попытался вызвать в памяти события прошлого и представил себе невысокого худощавого мужчину, уже начинавшего лысеть, в черном пиджаке и галстуке, похожем на шнурок для ботинок. В те дни я (как и многие другие) был бесчувственным как чурбан и помню, что относился к нему довольно презрительно, но с тех пор раз или два я задавался вопросом, не мог ли Пол Хогенауэр затаить обиду?

– Все это интересно, – сказал я, – но все же хотелось бы узнать, какова моя роль? Полагаю, Хогенауэр сейчас в Англии?

– О да, он в Англии, – проворчал Г. М. – Он здесь уже восемь или девять месяцев. Кен, речь идет о большом скверном бизнесе, и я не могу во всем этом разобраться. Все это неправильно. Хогенауэр замешан в этом; по крайней мере, ему известны участники. Или же… В общем, вляпались мы с Чартерсом.

Я присвистнул.

– Это похоже на собрание старейшин. Речь идет о полковнике Чартерсе?

– Ага. Конечно, он не занимался этим официально, он уже давно не связан с департаментом. Но теперь он начальник местного отделения полиции, Хогенауэр столкнулся с ним, и он отправил сообщение старику. Сейчас мы едем к Чартерсу домой.

Г. М. кивнул. Между Торки и Баббакомбом мы свернули на грунтовую дорогу, которая, изгибаясь, шла вверх и резко обрывалась у моря. Впереди и справа я мог видеть отвесные скалы Баббакомба, спускавшиеся к воде, и полоску галечного пляжа, окаймленного пеной прибоя далеко внизу. Море было серо-голубым, пляж ослепительно-белым, скалы с темно-зелеными пятнами – все в ярких красках, как на живописной открытке. Стоя на краю обрыва, Г. М. жестом указал на длинное низкое бунгало, построенное в южноафриканском стиле, с верандой со всех четырех сторон. Поблизости не было других строений, кроме небольшого респектабельного дома из красного кирпича, расположенного примерно в сотне ярдов и отделенного от бунгало теннисным кортом. Закатный солнечный свет отразился от медной таблички с именем врача на двери.

Бунгало стояло в тени лавровых деревьев, и мы направились к нему.

– И вот еще, – сказал Г. М., глядя перед собой, – важно не только то, можно ли верить Хогенауэру, но и то, в здравом ли он уме. Я же говорил тебе, что он был весьма суетливым, бросался от одного хобби к другому. Что ж, сынок, теперь у него довольно странное хобби. Это призраки.

– Ты имеешь в виду спиритизм?

– Нет, – сказал Г. М. – Он утверждает, что у него есть научная теория, с физической точки зрения объясняющая существование каждого призрака, который когда-либо ступал по этой земле, и каждой банши, которая когда-либо выла. Вообще говоря, в том, что он может перемещаться по воздуху, оставаясь невидимым, как Альбертус Магнус[5], или способен на другие чудеса из научных сказок, что-то есть. Кен, этот парень либо сумасшедший, либо шарлатан, либо гений. И ты должен выяснить, кто он.

Глава вторая

Перевернутый цветочный горшок

Я повернулся к Г. М. Он был совершенно серьезен. Г. М. вполоборота посмотрел на меня через плечо, уголки его рта опустились, лицо, как всегда, было невозмутимым, а глаза полузакрыты, и в них сквозило то насмешливое выражение, которое я никогда не мог понять. Мы остановились возле веранды. На подъездной дорожке стоял синий «хиллман».

Полковник и миссис Чартерс ждали нас на крыльце. Чартерса я не видел с тех давних времен, когда тот был правой рукой Г. М. и чуть ли не его соперником. Но годы оставили на нем свой отпечаток. Он по-прежнему был худощавым и подтянутым, держал спину прямо, но все же за сдержанными и учтивыми манерами проглядывал беспокойный старик с капризным характером. У него был такой вид, словно он упустил что-то хорошее и знал об этом. Тусклые седые волосы были коротко подстрижены, в серых глазах читалась усталость; мне также показалось, что у него вставная челюсть и она его раздражает. Его штатская одежда была не такой элегантной, как мне помнилось, но я инстинктивно обратился к нему «сэр», точь-в-точь как в старые добрые времена. Миссис Чартерс, благодушная пышка в ситцевом платье, засуетилась, приветствуя нас.

– Я знаю, что нас это не красит, Блейк, – сказал Чартерс. – Утащить мужчину вечером накануне его свадьбы… Чертыхайся, если это необходимо, но послушай: мы с Мерривейлом решили, что ты лучший из тех, кто может нам помочь. – Он беззлобно схватил меня костлявыми пальцами, хотя его голос звучал раздраженно.

Полковник провел нас на широкую веранду в задней части дома, откуда открывался вид на слабо мерцавшее море, солнце скрылось за облаками. Прохладный ветерок колыхал морскую гладь. На веранде стояли удобные плетеные кресла, а на столе – бутылки и чаша со льдом. Чартерс взял кубик льда и, будто раздумывая, бросил его с тихим звоном в высокий стакан. Затем он перегнулся через перила веранды и посмотрел вниз, туда, где вдалеке, в волнах прибоя, мелькали головы купающихся.

– Там очень спокойно, – сказал он. – Я молю Бога, чтобы ничего не менялось. Здесь тихий уголок. Я не хотел, чтобы это дело всплыло. Когда мы поймали Уиллоби на прошлой неделе, то устроили такой переполох, какого Девон еще не видел.

Он кивнул – очевидно, в сторону своего кабинета, в окне которого просматривался высокий железный сейф. Я не понял, что он имел в виду, говоря об Уиллоби и бросая взгляд на сейф, и жалею, что не спросил. Чартерс опять стал раздраженным.

– То было обычное преступление, а это дьявольское… Ты сказал ему, Мерривейл?

– Я сказал, что Хогенауэр был здесь, вот и все, – проворчал Г. М.

– И что он работал над тем, – вставил я, – чтобы стать невидимым и передвигаться по воздуху. Послушайте, сэр, вы же заставили меня проехать несколько сотен миль не для того, чтобы нести чушь. Что все это значит?

Чартерс бросил в стакан еще один кубик льда.

– Дело вот в чем, – произнес он. – Я лишь три месяца тому назад узнал, что Хогенауэр в Англии, не говоря уже о том, что он живет в дюжине миль отсюда. Когда вы поднимались сюда, заметили ли вы кирпичный домик – прямо через дорогу? Да. Там живет доктор Антрим, моложавый и довольно приятный парень, с симпатичной женой. Моя супруга ее очень полюбила. Мы часто навещаем друг друга. Однажды вечером к нам явился Антрим, его распирало от новостей. Оказалось, он только что столкнулся со своим старым приятелем, которого знал со времен учебы в Германии; научные таланты последнего вызывали у Антрима восторг. Да, это был Хогенауэр.

Антрим очень хотел, чтобы я встретился с Хогенауэром. Но встреча так и не состоялась. Я не сказал Антриму, что знаю Хогенауэра, а тот не говорил, что знает меня. Услышав, что я здесь, он приходил навестить Антрима всего раз или два, хотя Антрим – его врач, а Хогенауэр, похоже, был не здоров. Я немедленно навел справки в полицейском участке. Он зарегистрирован в отделе по делам иностранцев и с прошлой осени живет на чудесной маленькой загородной вилле в Мортон-Эбботе, недалеко отсюда. Что ж, я приставил человека присматривать за ним. Конечно, мне не на что опереться…

Чартерсы угостили нас восхитительным джином с содовой. Когда полковник начал излагать факты, к нему отчасти вернулась его прежняя резкость. Он сел на перила веранды, скрестив руки на груди и подложив ладони под костлявые локти.

– Его жизнь текла обычно, за исключением одной вещи. Через день, между восемью и девятью часами вечера, а порой и гораздо позже, он запирался в своей гостиной в задней части дома. Окна закрывались старомодными деревянными ставнями. Человек, который наблюдал за ним, сержант Дэвис, попытался подобраться поближе и посмотреть, что там происходит. Однажды ночью он перелез через садовую ограду, подполз к окну и попробовал заглянуть сквозь щели в ставнях. И вот что он рассказал. В комнате было темно, но, казалось, она полна маленьких лучиков света, которые с мерцанием кружились вокруг предмета, похожего на перевернутый вверх дном цветочный горшок.

Г. М. моргнул, доставая свою трубку, и потом снова моргнул. Надвинутая на глаза панама придавала ему вид злого сорванца.

– О боже! – сказал он. – Послушай-ка, старина, этот сержант Дэвис, он…

– На него вполне можно положиться. Ты можешь сам с ним поговорить.

– А что насчет домочадцев Хогенауэра?

– Он держит слугу для приготовления пищи и уборки. Двоих, что были прежде, уже уволили за чрезмерное любопытство. Сейчас там новый человек.

– У него есть друзья? Я имею в виду, близкие друзья?

Чартерс прикусил свои подстриженные усы.

– Я как раз к этому и вел. Как я уже сказал, из-за дела Уиллоби я по уши увяз в работе, и это сильно отвлекло меня от всего остального. Но это все, что я могу вам сказать. Хогенауэр покинул Германию, по-видимому, после ссоры с правительством, и, скорей всего, он уехал из страны без больших денег. В Мортон-Эбботе у него только один друг; по сути, это единственный человек, который навещал его, помимо Антрима. Этот друг – Альберт Кеппель.

– Ага. Физик, – сказал Г. М., описывая трубкой круг в воздухе. – Я слушал его лекцию. Довольно умный парень. Он вроде профессора по обмену, который уже год читает лекции в Бристольском университете. И живет Кеппель в Бристоле. Кстати, в Филтоне, это недалеко от Бристоля, находится самый большой самолетостроительный завод в Англии. И люди там работают в две смены, днем и ночью, за запертыми дверями, бог знает над чем. Эй? И все же…

Г. М. описал трубкой еще один круг.

– И все же, – сказал я, – не понимаю, какое это имеет отношение ко мне.

– Л. находится в Англии, – резко ответил Чартерс. Он отошел от перил и принялся расхаживать по веранде. – Осмелюсь предположить, что ты не знал Л.; Мерривейл знал, и я тоже, – по крайней мере, нам известно его имя.

– Но это не мужчина?

– По этому вопросу всегда был спор, – мрачно сказал Чартерс. – Все, что нам известно, – это то, что Л. был самым умным порождением дьявола, которое когда-либо досаждало британской службе контрразведки. Боже мой, Мерривейл, ты помнишь пятнадцатый год? Танки? Л. чуть не удрал с этой информацией… Этот Л. мог быть кем угодно – немцем, англичанином или французом. Он что-то вроде международного агента по поиску и сбыту секретов, и ему совершенно все равно, кому служить, лишь бы платили. Охотясь за секретами, Л. продает потом их тому, кто больше заплатит.

– Но послушайте, – запротестовал я. – Прошло почти двадцать лет после этой истории, он, должно быть, из железа, если все еще работает. И конечно, у вас есть какая-то зацепка…

– Есть, – спокойно произнес Чартерс. – Хогенауэр предложил рассказать нам, кто такой Л.

Повисла пауза. Свет над морем приобрел бледно-фиолетовый оттенок, а скалы стали отбрасывать длинные тени. Я услышал, как часы в доме пробили четверть девятого. Лицо Чартерса стало таким же озадаченным, как и у Г. М.

– Сегодня вечером ровно неделя, как это произошло, – продолжал Чартерс, обдумывая каждое слово. – Хогенауэр пришел сюда один. Я впервые увидел его лицом к лицу с тех давних пор, когда мы держали его под наблюдением. В доме обычно находится только моя жена, секретарь и горничная, но тогда их не было. Еще иногда инспектор полиции по имени Дэниелс просматривает со мной отчеты по вечерам, но он только что ушел. Я сидел там, в своем кабинете, – Чартерс указал на комнату, которую я видел раньше, – за столом у окна, с зажженной лампой. Было очень тепло, и окно было открыто. Внезапно я оторвал взгляд от своих бумаг – и увидел за окном Хогенауэра, он стоял и смотрел на меня.

Полковник сделал паузу и взглянул на Г. М.:

– Мерривейл, это было, черт возьми, странно. Ты раньше говорил, что у меня не слишком богатое воображение. Возможно, и не слишком, я не знаю. Я не слышал, как этот человек подошел, я просто поднял глаза, и вот он там, за подоконником, вернее, не весь, а по пояс. Я узнал его в ту же секунду. Он не сильно изменился, но выглядел больным. Он был таким же, как всегда, маленьким, тихим, черты лица – четкие, но кожа на переносице походила на промасленную бумагу. Я видел людей во время приступа малярии, у них были точно такие же глаза. Он сказал: «Добрый вечер», а затем – как ни в чем не бывало – перелез через подоконник в комнату, снял шляпу и сел напротив меня. Потом произнес: «Я хочу продать вам секрет за две тысячи фунтов».

Чартерс насмешливо посмотрел на нас обоих.

– Конечно, мне пришлось притвориться, что я его не знаю. Он вежливо поправил меня и сказал: «Думаю, вы меня знаете. Однажды я написал вам письмо, в котором объяснял, почему еду в Германию. В Берлине нам были известны все, кто работал против нас в вашем отделе».

– Вздор! – фыркнул Г. М., явно уязвленный.

– Блеф, – согласился Чартерс. – И все же я не уверен, что он блефовал. Хотя, возможно, он сумасшедший, вот что пришло мне в голову. Короче говоря, он сказал мне, что Л. сейчас в Англии, и предложил рассказать, кто такой Л. и где его найти, за две тысячи фунтов. Я ответил ему, что больше не состою на службе, и спросил, почему бы ему не связаться с тобой. Он ответил, очень спокойно, что пообщаться с тобой будет стоить ему жизни, если об этом узнают. Он произнес: «Я хочу две тысячи фунтов, но я не буду рисковать ради этого жизнью». Тогда я спросил его, почему он так сильно нуждается в деньгах. И он рассказал мне о своем «изобретении» или «эксперименте». Ты уже знаешь об этом от Мерривейла… Я решил, что он сошел с ума. Чего я не могу описать, так это предельного – как бы это сказать? – предельного спокойствия человека, который сидит, сложив руки на шляпе… и глаза у него большие и неподвижные, как у плюшевого кота. Как бы то ни было, Блейк, на следующий день я отправился в Лондон на встречу с Мерривейлом. Хогенауэр не лгал; оказалось, что Л. действительно сейчас в Англии.

Чартерс замолчал и отряхнул брюки на коленях, будто желая избавиться от всего этого. Похоже, его мучила совесть.

– Хо-хо-хо, – усмехнулся Г. М., скосив глаза в сторону. – У Чартерса, похоже, ком застрял в горле и он не может произнести, Кен, что тебе предстоит сделать. Но я скажу. Тебе надо будет проникнуть в дом.

Я поставил на стол пустой стакан и посмотрел на Г. М., ощутив легкую тошноту.

– Суть вот в чем, – продолжал Г. М., сделав широкий взмах рукой. – Если Хогенауэр честен с нами, он может получить свои две тысячи фунтов. О да. Мы и раньше заключали подобные маленькие сделки, но никто никогда не рассказывает об этом полиции. Я был бы готов заплатить ему из собственного кармана. Но честен ли он? Сынок, все это ужасно подозрительно. И неправильно. Во всем этом есть что-то странное и дьявольское, чего мы не можем понять. Поэтому мы обязаны разобраться в этом. И тебе предстоит проникнуть в дом этого парня и тщательно осмотреть его бумаги, если они у него есть, и выяснить, что означают огоньки, которые с мерцанием кружатся вокруг цветочного горшка. Понял?

Чартерс откашлялся.

– Конечно, – пояснил он, – я не могу дать тебе никакой официальной санкции.

– Вот именно, – сказал я. – А что, если меня поймают? Черт возьми, завтра у меня свадьба. Почему бы вам не нанять профессионального взломщика?

– Потому что я не смог бы защитить профессионального взломщика, – довольно грубо ответил Чартерс, – а тебя я могу защитить. Кроме того, нет никакой опасности. Хогенауэр уезжает в Бристоль сегодня вечером, скорее всего восьмичасовым поездом, и вернется только завтра. Вчера вечером он был у доктора Антрима и сказал ему об этом. Что касается слуги, то он у своей девушки в Торки и вернется самое раннее в полночь. После наступления темноты у тебя будет пара часов, а возможно, и больше, чтобы тщательно осмотреть пустой дом. – Чартерс замолчал и потом продолжил: – Но все равно это, черт возьми, неправильно. И я не стал бы тебя укорять, если бы ты отказался. Имей в виду, Мерривейл, это полностью твоя ответственность. Если что-то пойдет не так…

– Вот еще! – произнес Г. М. с вдохновенным видом, будто размахивал перед ребенком мятным леденцом.

Затем он вразвалку направился в дом и вернулся оттуда с маленькой черной сумочкой, больше похожей на аптечку врача. Из нее он вынул связку ключей, или отмычек, как мы их называли, коловорот, щипцы и алмазный стеклорез. Затем достал приспособление в форме когтя (я такого раньше не видел), маленькую бутылочку парафинового масла для металлических инструментов, пару резиновых перчаток и очень странную крошечную бутылочку, которая светилась изнутри, как стайка светлячков.

– «Набор взломщика», – усмехнулся Г. М. – Разве все эти штучки не заводят тебя, Кен? Эта телескопическая отмычка – классная штука, выдвигается на ярд, и у нее мощный рычаг. А бутылочка с фосфором намного лучше фонарика. Потому что фонарики копы видят через окно. Бутылочку же не видно, а света достаточно для любого честного дела. Знаешь, Чартерс, нам лучше заклеить его пластырем на случай, если придется вырезать стекло из окна. Послушай моего совета, Кен, и сначала попробуй заглянуть в окно подсобного помещения, это самая незащищенная часть любого дома. На тебе темно-синий костюм, и это хорошо…

– Минуточку, – вмешался я. – Вот что мне хочется узнать: к чему был этот маскарад? Вместо того чтобы говорить, что мне нужно быть Батлером, почему ты не сказал, что я должен стать взломщиком? При чем здесь моя роль Роберта Батлера?

Г. М. был невозмутим. Он продолжал смотреть на меня из-под полуопущенных ресниц, крутя отмычку в руке.

– Это наша вторая линия обороны, сынок, – произнес он, – если что-то пойдет не так. Я не имею в виду минимизацию рисков. Против нас работают люди с очень, очень гибким умом, и проблема в том, что у нас нет ни малейшего представления о том, что они делают. Вполне возможно, они приготовили для нас какую-то ловушку. Есть трое человек, планы или мотивы которых мы не знаем. Во-первых, Пол Хогенауэр. Во-вторых, с виду неприметный профессор физики, доктор Альберт Кеппель. В-третьих, ускользающий Л. Возможно, цели всех троих безобидны. Или, опять же, вполне вероятно, что Хогенауэр подстроил нам западню – или любому другому агенту, которого мы пошлем. Вполне может быть, что его поездка в Бристоль сегодня вечером – просто уловка. Я не говорю, что это точно, но возможно.

– И я могу попасть в переделку?

Г. М. хмыкнул:

– Вот почему я и попросил тебя приехать. Есть много дельных парней, которые могли бы проделать эту работу аккуратно – взломать окно или залезть на водосточную трубу, если бы это было все, чего я хотел. Но ты встречался с Хогенауэром раньше. Ты познакомился с ним в образе Роберта Батлера, шпиона и злейшего врага Англии, а Хогенауэр никогда никого не забывает. Насколько нам известно, он не знал тебя в другом образе. Если это окажется ловушкой, ты попадешь в нее прежде, чем принесешь какой-либо вред. Ты можешь притвориться его союзником, ты можешь притвориться, что поддерживаешь его, – и ты единственный, кто может это сделать. И возможно, тебе удастся чему-нибудь научиться…

– Или нарваться на пулю, – сказал я. – Хогенауэр, похоже, очень много знает о нас. Тебе не приходило в голову, что обо мне он тоже все знает?

– Ага, – сказал Г. М., слегка кивая. – Конечно, Кен, это было первое, о чем я подумал. Но каким-то образом… я двигаюсь таинственными путями предопределенности. Возможно, ты заметил. И почему-то я не думаю, что ты в такой большой опасности… Я, кажется, слишком многого от тебя требую, особенно сейчас, и ты был бы совершенно прав, послав меня куда подальше… Кен, доверишься ли ты старику?

– Ладно, – пожал я плечами, – давайте покончим с этим. Когда мне начинать?

– Хорошо, – тихо сказал Чартерс. – Тебе лучше сначала что-нибудь поесть. Стемнеет не раньше десяти часов, но лучше начать около девяти с разведки местности. Сержант Дэвис записал для меня адрес Хогенауэра: «Лиственницы», Вэлли-роуд, где-то в Мортон-Эбботе. Слуга, как я уже говорил, отправится к девушке, и путь для тебя будет свободен. Ты, конечно, возьмешь машину, но мне нет нужды повторять, чтобы ты припарковал ее на некотором расстоянии от дома. Возьми машину Мерривейла или мою, если только Серпос ее не забрал…

Казалось, Г. М. был слегка встревожен.

– Серпос, – предположил он, – это твой секретарь, верно? Сильно прихрамывает. Тот парень, которого я видел здесь вчера вечером?

Чартерс был полон сарказма.

– Ты всегда был подозрительным малым, Мерривейл. Жуткое иностранное имя, ах, и легенда о злостном секретаре? Чепуха! Молодой Серпос такой же безобидный и незлобивый, как и вся его семья. Я довольно хорошо знал его отца. Серпос – армянин, но получил образование в Англии. Он работал в одном из банков Лондона, но со здоровьем у него было не слишком хорошо, и я нашел ему не очень тяжелую работу в более здоровом климате. Довольно забавный парень, – неохотно признал Чартерс, – и искусный подражатель, если его завести…

– Все равно это странное интернациональное рагу… – пробормотал Г. М., качая головой. – И раз уж мы затронули эту тему, Чартерс, кто этот доктор Антрим?

– Если ты кого-то здесь подозреваешь, я думаю, можешь спокойно об этом забыть. – Чартерс усмехнулся. – Антрим – ирландец. Он тебе понравится. Его жена – женщина поразительной красоты, слишком красивая, чтобы быть квалифицированной медсестрой, которой, я полагаю, она была до их женитьбы. Она помогает ему с работой. Конечно, жизнь провинциального врача очень скучна, даже наша жизнь интереснее…

Он замолчал с виноватым видом, когда мы услышали тяжелые шаги в холле. Г. М. сложил «набор взломщика» и только успел защелкнуть небольшую сумочку, как на веранде появилась высокая фигура.

– Послушайте, Чартерсы… – взволнованно начал новоприбывший и замолчал, увидев нас. – Извините, – добавил он. – Не знал, что у вас посетители. Прошу прощения. Как-нибудь в другой раз.

Я решил, что пришел, по всей видимости, доктор Антрим, и не ошибся. Это был худощавый, довольно неуклюжий молодой человек с волосами цвета красного дерева, веснушками и карими, как у добродушной коровы, глазами, тем не менее он производил впечатление профессионала. Его темная одежда была опрятной до чопорности. Очевидно, он только что вернулся с обхода, потому что в нагрудном кармане у него оттопыривался стетоскоп. Кроме того, что-то, по-видимому, сильно его беспокоило. Чартерс начал представлять нас друг другу.

И тут вмешался Г. М. Двигало ли им его слоновье чувство юмора, или он преследовал иную цель – я не знаю.

– Это, – сказал Г. М., указывая на меня, – мистер Батлер. Он возвращается в Лондон сегодня вечером.

– Да, конечно, – заметил Антрим без всякой связи со сказанным. – Прошу меня простить, джентльмены… э-э… ужин. Я сегодня не пил чая и очень проголодался. Да. – Затем он обратился, неестественно улыбнувшись, к Чартерсу: – Кажется, я потерял свою жену. Вы нигде поблизости не видели Бетти, полковник?

Чартерс с любопытством посмотрел на него:

– Бетти? Нет, с сегодняшнего утра – нет.

– Миссис Чартерс сказала, будто ей показалось, что она видела, как Бетти садилась в автобус. Э-э…

– Послушайте, – бесстрастно произнес Чартерс, – что, черт возьми, с вами происходит, дружище? Говорите внятно. Что случилось?

– Ничего плохого. Я просто поинтересовался.

– И все же… – раздраженно бросил Чартерс. – Обычно вас не волнует то, что Бетти садится в автобус.

Антрим взял себя в руки. По-видимому, ему в голову пришла какая-то мысль, и он решил развеять наши догадки. Он искоса взглянул на нас и заговорил более спокойно:

– О, я не думаю, что она бросила меня или что-то в этом роде. Дело в том, что произошла небольшая ошибка. Ничего важного, конечно, и это легко исправить, но, черт возьми, неудобно… – Он замолчал. – Полагаю, я должен рассказать. Дело в том, что два пузырька, похоже, не были поставлены на свое место или потерялись в аптечке. Я не думаю, что они пропали, они обязательно найдутся, но…

– Пузырьки? – резко сказал Г. М. и открыл глаза. – Какие пузырьки?

– Выглядит как халатность, и это меня не красит. Проблема в том, что обе бутылочки маленькие, примерно одинакового размера. И, глядя на них, можно подумать, что в них содержится одно и то же вещество. Конечно, они обе подписаны, так что никакого вреда быть не может. В одном пузырьке – бромистый калий, безобидное средство для успокоения нервов, в кристаллах. А в другом, к несчастью, – соль стрихнина, это легко растворимое вещество…

Повисла пауза. Лицо Г. М. оставалось невозмутимым, но я видел, как усердно он покусывает черенок своей трубки.

Глава третья

Ставни в пригородном доме

Было четверть десятого, когда я отправился в свое необычное путешествие. К тому моменту, когда маршрут до Мортон-Эббота, расположенного примерно в десяти милях отсюда, был для меня составлен, я съел тарелку бутербродов и выпил бутылку пива. Теперь все выглядело не так уж плохо: если повезет, смогу закончить дела и вернуться к Чартерсам в полночь, выбросив все из головы. Я едва ли осознавал то нервное напряжение, от которого внутри все кипело, и поэтому бутерброды показались мне невкусными, а пиво – пресным.

Я оставил Г. М. и Чартерса в кабинете последнего. Оба были очень обеспокоены тем, что сказал Антрим. Помню, выходя, я услышал слова Чартерса, тот обещал показать Г. М. некоторые вещественные доказательства по делу Уиллоби. Я также заметил, что на подъездной дорожке уже не было синего «хиллмана». Спрятав «набор взломщика» под ковриком в багажнике, поскольку я собирался использовать только отмычки и стеклорез, я забрался в «ланчестер» Г. M. – и вперед, навстречу большому приключению.

Было еще не очень темно. На западе виднелась полоска бледного чистого неба, но синяя дымка уже подернула ее, а внизу, вдоль главного шоссе, вспыхивали огни уличных фонарей. Улица, по которой я вел машину, была совсем не освещена. По обе стороны тянулись высокие живые изгороди, а за ними яблони в белом цвету. Я подъехал к месту, где дорога выходит на шоссе. Моим глазам предстало обычное зрелище: автобус останавливается возле уличного фонаря, и из автобуса выходит человек в белом льняном костюме. Затем в живой изгороди справа от меня раздался сильный треск. Кто-то сказал: «Тсс!» Сквозь живую изгородь просунулось знакомое веснушчатое лицо, которое казалось еще бледнее из-за сумерек. И когда я остановил машину, доктор Антрим положил руку на дверцу.

– Извините меня, – сказал он. – Я знаю, вы подумаете, это непростительная наглость, но дело весьма срочное. Моя машина сломалась, и нет времени ее чинить. Говорят, что вы сегодня вечером уезжаете в Лондон. Не могли бы вы подбросить меня до Мортон-Эббота? – Глаза доктора, казалось, излучали спокойствие.

– Мортон-Эббот… – сказал я, будто это название мне незнакомо. – Мортон-Эббот? В какой район Мортон-Эббота?

– Вэлли-роуд. Как раз на окраине. Это очень важно, – произнес Антрим, запуская палец под тугой воротник. – Дело в том, что там живет мой пациент. Его фамилия Хогенауэр. Это очень важно.

Если бы я не взял его с собой, он, вероятно, сел бы на автобус и все равно поехал бы. Но если я возьму его, что тогда? Сложный вопрос, тем не менее решение было принято не мной. Из автобуса вышел пассажир и свернул на улицу, где стояла моя машина. Я увидел приземистого мужчину в белом льняном костюме, в соломенной шляпе и с сигаретой во рту. Мужчина направился в мою сторону.

– Не могли бы вы мне сказать… – произнес он, а затем смолк. – Вот это да! Неужели Блейк! Представить не мог, что столкнусь с вами здесь! Как поживаете, мистер Блейк?

Последний луч света блеснул на стеклах пенсне с маленькой цепочкой, сидевшем на носу мистера Джонсона Стоуна, который все еще шел по следу Г. М. На круглом лице Стоуна играла улыбка, тем не менее у него был вид человека, чье внутреннее самообладание на исходе. Как только он протянул руку, его, казалось, осенила новая мысль.

– Послушайте, – сказал он несколько оскорбленным тоном, – вы что-то скрывали от меня? Вы все-таки знали, где Мерривейл? Я все-таки выследил его. По доброте душевной, просто чтобы оказать ему услугу, я разыскивал его по всей Англии, вместо того чтобы поехать в отпуск. Прямо в эту минуту я должен был гостить у своего зятя в Бристоле. Если вы что-то скрывали от меня…

– Прошу прощения, сэр, – перебил его Антрим и пристально посмотрел на меня. – Как я понял, этого человека зовут Батлер.

– Ну, когда я встречался с ним в Лондоне, он был Блейком, – ответил Стоун, с любопытством разглядывая доктора. – Но вполне возможно, что он маскируется, как и все остальные. Я начинаю немного уставать от всего этого.

– Наверно, так оно и есть, – произнес Антрим странным голосом, а затем его крупная фигура исчезла в просвете живой изгороди.

Стоун моргнул.

– Извините, если я что-то испортил, – спокойно сказал он. – Я бы так не поступил, если бы знал… Но это выбило меня из равновесия, и если вы намерены представляться вымышленными именами, вам следует сообщить мне об этом заранее. Я всегда считал англичан довольно уравновешенными людьми, тем не менее это самая чудаковатая страна, в которой я когда-либо оказывался! Сегодня вечером я должен быть в Бристоле. И если я когда-нибудь догоню Мерривейла, что кажется маловероятным…

Я отпустил сцепление.

– Он там, наверху. Есть одна вещь, о которой я хотел бы попросить вас: ради бога, перестаньте твердить эту надоевшую шутку про маскировку – особенно при встрече с Г. М. И не обсуждайте с ним его шляпу.

Машина выехала на главную дорогу. Я испытал удовлетворение, когда Стоун в замешательстве поднес руку к пенсне, при этом он делал вид, что решительно попыхивает сигаретой. Между тем, Антрим удрал, как кролик, при упоминании вымышленного имени – почему? Я потерял последний шанс научиться чему-то у Антрима, хотя некоторым утешением служила мысль, что я не имел ни малейшего понятия о том, чему я мог бы у него научиться. Все это было игрой втемную, и очень скоро я в буквальном смысле слова буду играть в темноте в очень опасную игру.

Я никуда не торопился и выехал из Торки окольным путем. А когда я наконец оказался в Мортон-Эбботе, первой улицей, которую я увидел, была Вэлли-роуд. Она была длинной, широкой, не очень хорошо освещенной и представляла собой образец пригородной респектабельности. Здесь тянулись длинные ряды одно- и двухквартирных домов, аккуратных и невысоких, покрытых штукатуркой, кирпичных или каменных, и все они были удивительно похожи друг на друга. Перед каждым был небольшой палисадник с цветами и ворота, выкрашенные в коричневый цвет. Большинство домов было освещено, велосипедисты катили по дороге, усердно крутя педали, а из открытых окон слышалось радио.

Хотя обычно практически невозможно найти дом по названию, я почти сразу увидел «Лиственницы». Название было недавно нанесено краской на воротах. С обеих сторон выкрашенной в белый цвет входной двери действительно росли лиственницы, похожие на невысокие сосны. В домах по обе стороны улицы было уже темно, и меня это порадовало. Судя по всему, позади домов находился переулок, и это, возможно, был самый надежный путь пройти незамеченным, хотя в переулках, к сожалению, водятся и сторожевые псы.

Я проехал еще несколько сотен ярдов и свернул на мрачную дорогу под названием Либерия-авеню, где я мог остановить машину и поразмышлять. Вопрос был в том, как далеко мне следует припарковать машину. Я подъехал к обочине и закурил сигарету.

И в тот же момент чья-то рука опустилась мне сзади на плечо.

Я поднял голову и увидел полицейского, который смотрел на меня сверху вниз с каким-то грустным удовлетворением, в сумерках при свете фар я разглядел нашивки сержанта у него на руке. Впереди появился еще один полицейский, направляя луч сигнального фонаря на номерной знак.

– Вы арестованы, – сказал сержант. – Я должен предупредить вас: все, что вы скажете, будет записано и может быть использовано против вас. Это правильный номер? – добавил он, обернувшись.

– Ага, – отозвался его спутник. – «АХА-564». Это он. Немного удачи – и вот.

Затем они оба настороженно посмотрели на меня.

– Тсс! – предупредил второй полицейский после зловещей паузы. – Черная сумка, сэр. Черная сумка, на которую они велели нам обратить внимание.

– Хорошо, – сказал сержант. Он осмотрел переднюю часть машины, не найдя ничего более интересного, чем мои ноги, затем заглянул сзади, пошарил под ковриком и с триумфом извлек на свет «набор взломщика». – Вылезай, приятель. Есть какие-нибудь возражения, чтобы я открыл это?

К этому времени я (в некоторой степени) пришел в себя.

– Да, есть. Очень веское возражение. Во-первых, прежде чем арестовать человека, особенно невиновного, вы должны сказать ему, в чем он обвиняется.

– Пожалуйста, – мрачно ответил полицейский. – Для начала, вы обвиняетесь в краже автомобиля. А потом мы перейдем к хищению в крупных размерах. Поскольку вы недурно разбираетесь в правовых нормах, вам должно быть известно, что максимальное наказание за хищение в крупных размерах составляет четырнадцать лет.

– Кто обвиняет меня во всем этом?

Сержант позволил себе хрюканье, похожее на смех.

– Джентльмен по имени сэр Генри Мерривейл и полковник Чартерс, который является начальником полиции этого графства. А, Стивенс?

Секунду или две я пытался убедить себя, что это не дурной сон. Учитывая, что под руководством Г. М. я вечно попадал в какие-то истории, было ясно, что допущена ошибка, но, черт возьми, какая? Очевидно, это был «ланчестер» Г. М. Я знал его так же хорошо, как свою собственную машину. А что, если Г. М. и Чартерс вообще не выдвигали никаких обвинений? Я вспомнил, что Чартерс упоминал о своем секретаре по имени Серпос и сказал: «Искусный подражатель, если его завести».

Я уставился на сержанта гипнотическим взглядом.

– Послушайте, – начал я, – вы совершаете ошибку. С вами бесполезно спорить. Все, что я хочу сделать, – это доказать, что вы совершаете ошибку. Я выполняю очень серьезное задание начальника полиции. Давайте отправимся в полицейский участок, вы дадите мне две минуты на телефонный разговор, и я это докажу. Ни сэр Генри Мерривейл, ни полковник Чартерс не могли выдвинуть против меня никакого обвинения.

Сержант с любопытством посмотрел на меня. Затем молча забрался на заднее сиденье машины, держа руку на моем плече.

– Следи за движением, Стивенс, а ты, приятель, поезжай прямо, – велел он. – Интересно, как ты сможешь это доказать… – усмехнулся он. – Блеф не пойдет тебе на пользу, дружок. Общая тревога была объявлена двадцать минут назад из полицейского участка Торки. И два джентльмена, о которых ты говорил, пришли лично, чтобы ее объявить. Собственной персоной, приятель. Они выдвинули против тебя обвинение. Они также сказали следить за черной сумкой, которую ты носишь с собой.

– Сержант, не могут же все сойти с ума. За кого вы меня принимаете?

– Не знаю, – ответил мой похититель с полным безразличием. – У тебя, наверное, много имен. Они сказали, что ты можешь представиться как Кенвуд Блейк.

Я глубоко вздохнул и крепче сжал руль, но машина чуть не заглохла, когда мы тронулись с места. Если это был розыгрыш тех, кто отправил меня в эту экспедицию, то, черт возьми, это плохая шутка. Я не мог в это поверить. Мне также пришла в голову мысль, что полицейские ненастоящие, но потом я ее отбросил.

Полицейский участок находился на Либерия-авеню, там, где она сворачивала влево, всего в сотне ярдов или около того от главной дороги. Это был невысокий перестроенный дом, расположенный в стороне от улицы, в мощеном дворе, над дверью горела дуговая лампа. Мои похитители вывели меня из машины и с важным торжествующим видом проводили в дежурную часть. За столом сидел толстый сержант с соломенными волосами, воротник его кителя был расстегнут, он что-то писал в журнале. Часы на стене над его головой показывали без десяти минут десять. С несказанным облегчением я увидел на столе телефон.

– Поймали его, как только вышли из участка, – сказал мой сержант, а его коллега за стойкой присвистнул. – Вот черная сумка. Он хочет связаться с полковником Чартерсом. Да, мы позвоним в Торки и составим отчет. Стивенс, пусть он подождет там. – Сержант кивнул в сторону двери в дальнем конце помещения. – Ну-ну, эта часть разговора не для твоих ушей, приятель! У тебя еще будет возможность высказаться.

У меня не было выбора. Осторожный Стивенс открыл дверь в маленькую низкую комнатку с черным ходом и окном во двор. Зайдя внутрь, я высунул голову из окна. Несмотря на сумерки, фигуры и лица все еще были различимы, а на заднем дворе горела яркая дуговая лампа. Двое копов возились с двигателем полицейской машины «остин», в то время как мотоциклист наблюдал за ними. Сбежать отсюда непросто, подумал я. Затем Стивенс поспешил в соседнюю комнату (закрыв за собой дверь), чтобы послушать разговор по телефону, который обещал быть в высшей степени интересным. Так и оказалось. Я лежал на полу в крайне неудобной позе, приложив ухо к щели под дверью, и кипел от ярости.

Дозвонившись до Торки, сержант неторопливо обменялся с собеседником формальными любезностями.

– Ха-ха, – сказал он. – Да, он у нас в достаточной безопасности. Ловкая работа, а? Как вы думаете, я мог бы поговорить с полковником Чартерсом? Нет, только не с заместителем! Да, полковник Чартерс! Он лично поручил мне, чтобы я… – высокопарно заявил сержант. – Ну, тогда попробуйте по личному телефону. Он, наверное, дома. – Последовала долгая пауза. – Нет? А есть ли там джентльмен по имени Мерривейл? Нет? Есть какое-нибудь сообщение? Этот парень попытался здорово блефовать, мол, хочет с ним поговорить… – Затем сержант, казалось, онемел от удивления. – Не предъявлять ему обвинения? То есть как это мы не должны предъявлять ему обвинения? Он обвиняется…

Последовала еще одна долгая пауза, пока, казалось, шли объяснения, а затем тон сержанта изменился.

– Нет! – сказал он. – Нет? Ты не можешь так говорить! Так, так, так! И он, дурачок, наверное, думал, что у него все хорошо, я полагаю. Ха-ха-ха! – Сержант стал серьезным. – Да, но, если ни один из джентльменов не предъявит ему обвинения, что мы будем с ним делать? Что они сказали? Ах! Да, это самое лучшее. Вот что: мы посадим его в камеру на сегодняшнюю ночь. А завтра утром отвезем в Торки, и они смогут с ним поговорить. Скажем, около одиннадцати часов? Верно. Как жена и дети?

Завтра в одиннадцать тридцать утра у меня была назначена встреча совсем другого рода.

Я поднялся с пола, пребывая в том состоянии, когда ярость сменяется ледяным спокойствием, и осмотрел комнату. Она была довольно пустой, если не считать стола, двух кухонных стульев и шкафчиков у стены. Лампа с зеленым абажуром свисала с потолка над столом из сосновых досок, на нем лежал замусоленный детективный журнал. В комнате была раковина с краном, а рядом висело полотенце. Мое внимание привлекли три деревянных шкафчика возле стены. В первом шкафчике я нашел то, что надеялся найти: форменный китель, аккуратно висевший на вешалке. На верхней полке лежал шлем, рядом с ним свернутый кольцом ремень и сигнальный фонарь. Как заметил Г. М., на мне был темно-синий костюм, и мои брюки – то, что надо. Мне потребовалось всего десять секунд, чтобы надеть китель и шлем, застегнуть ремень на талии и повесить на него фонарь, превратившись в Настоящего Полицейского. Не такой уж плохой прикид. Сержант в соседней комнате продолжал бубнить по телефону, а через открытое окно, выходившее во двор позади дома, кто-то ругал карбюраторы. Черный ход давал мне единственный шанс. Признаюсь, я почувствовал тошноту, когда приблизился к нему.

Я попятился, будто собирался вернуться, чтобы закрыть за собой дверь. Шесть ступенек вели вниз, во двор. Если бы люди во дворе подняли глаза, они увидели бы знакомую спину и шлем. Самой большой опасностью была дуговая лампа над дверью. Тошнота усилилась, когда я осторожно закрыл дверь. Затем я полностью развернулся и небрежно включил фонарь, направив яркий луч прямо им в лица. Они все склонились над двигателем «остина», поэтому свет застал их врасплох.

– А-а-а! – взревел один из них и подпрыгнул. – Убери эту чертову штуку, что за игра, Пирс?

Они все отвели взгляды. Я не слишком быстро спустился по ступенькам. Световое воздействие было недолгим, и я мог рассчитывать примерно на секундную слепоту после него. В задней части двора была довольно высокая стена с двойными воротами, выходившими в переулок. Прикладывая усилие, чтобы не идти быстро, я шел чуть ли не гусиным шагом и слышал, как шаги гулко отдаются во дворе. Я не осмеливался оглянуться, потому что у меня было ощущение, что на меня смотрят.

Чей-то голос сказал: «Это не Пирс», – и я сорвался с места.

Задние ворота были теперь всего в двух футах передо мной, и на них – навесной замок со свободно болтавшейся цепочкой. Эти ворота наверху были утыканы шипами, и перелезать через них при необходимости следовало осторожно. Я бросился вперед и с грохотом падающего лифта захлопнул ворота с другой стороны, закрыл висячий замок и выбросил ключ. В первый раз я оглянулся. Со двора не доносилось никакого шума – не было ни криков, ни суеты. Копы приближались ко мне тихо, как к клетке с животными, черные силуэты на фоне света, чья-то рука просунулась в щель между металлическими планками, и ворота загрохотали. Задняя дверь полицейского участка открылась, и чей-то голос зазвучал с убийственной деловитостью:

– Томпсон, перелезай через стену. Деннис, через боковую дверь рядом и вверх по переулку. Стивенс, пройди по улице вперед, перехватишь его там. Пирс…

Эта погоня была чем-то вроде упражнения на смекалку. Пока я бежал по переулку, география этого места становилась мне все более ясной. Въезжая на Либерия-авеню с Вэлли-роуд, я повернул налево, а полицейский участок находился почти в конце предыдущей улицы. Он был справа. Если бы я сейчас повернул назад, то смог бы попасть в переулок, идущий за Вэлли-роуд. Если бы я остался здесь, они легко могли бы меня схватить. Стало ясно, что моим единственным убежищем было то место, куда я изначально и направлялся: «Лиственницы», пустой дом. Внимания домовладельцев я не боялся, моя униформа была лучшим средством защиты, да и окрестности вскоре будут кишеть полицейскими.

Я мчался в темноте по узкой каменистой улочке, по обе стороны которой были садовые ограды. Перед каждым домом был бак для мусора, а крыши миниатюрных теплиц слабо поблескивали в свете звезд над оградой. Высоко позади меня вспыхнул луч света, и я увидел, как один из моих преследователей показался на стене со стороны ворот полицейского участка, прежде чем прыгнуть. Ночь была такой тихой, что был слышен глухой стук, когда он приземлился в переулке, но теперь залаяли собаки. Этот дьявольский лай заглушил грохот мусорных баков, которые я опрокинул, чтобы затруднить путь моему преследователю. Затем я влетел в переулок за Вэлли-роуд. Сзади раздался шум: очевидно, полицейский налетел на один из баков, и свет фонаря погас; я молил Небеса, чтобы этот фонарь разбился. Был слышен топот бегущих ног по Вэлли-роуд, между домами и за ними, и даже на таком значительном расстоянии белый луч бил сквозь деревья прямо мне в лицо.

Они приближались. Некоторые окна по соседству с треском распахнулись, и можно было различить головы домовладельцев, которые высунулись наружу, как черепахи из панциря. Теперь мне оставалось одно – включить фонарь. Смело, улюлюкая, прочесать кусты и притвориться полицейским, который ищет самого себя. В то же время я надеялся, что смогу отыскать заднюю калитку «Лиственниц». В этом-то и была загвоздка. Все эти проклятые ворота были похожи друг на друга. Я тяжело пыхтел, когда свет моего фонаря скользнул через забор в аккуратный сад с дорожками, выложенными белой галькой, и высветил лиственницу – будто поймал рыбу. Возможно, это было совпадение, но я решил рискнуть: распахнул калитку, закрыл ее за собой и тут же наткнулся на бутылки.

Казалось, бутылок – море. Они выстроились в ряд сразу за воротами, мое воображение превратило их в лес, в то время как моя нога заставляла их катиться, звенеть и налетать друг на друга, будто они были живыми, с таким шумом, что он мог бы перебудить всех на Вэлли-роуд. Эти бутылки представлялись мне монстрами. Кажется, я выключил свой фонарь, когда, пытаясь не споткнуться, осторожно пробирался сквозь пустые бутылки. Причем это были даже не пивные бутыли, нет. Это были бутылки из-под особенно отвратительной марки немецкой минеральной воды – со вкусом, скорее напоминавшим английскую соль, – которую я запомнил по сине-красной этикетке. До сих пор дома по обе стороны «Лиственниц» оставались темными и тихими. Но теперь в доме справа окно на верхнем этаже было наполовину открыто. Я увидел высунутую из окна женскую головку в бигуди, словно она подслушивала, и визгливый голос обратился ко мне.

Я взял себя в руки и попытался отдышаться.

– Простите, что побеспокоил вас, мадам, – сказал я, старательно имитируя манеру властей, – но на свободе оказался убийца. Он сбежал. Да, маньяк-убийца, и соседей следовало бы предупредить, но не волнуйтесь, мы его поймаем.

Окно закрылось с еще большим проворством, чем можно было ожидать, и занавеска задернулась. Я стоял один среди бутылок, обливаясь потом и слушая, как колотится мое сердце. Лай собак затихал вдали. Было довольно тихо, и даже казалось, что преследователи пошли в другом направлении. Я не мог понять почему – если только они не заметили меня и не подкрадывались бесшумно.

Вокруг не чувствовалось никакого движения, кроме слабого ветерка в кронах деревьев. Городок дремал при ясном свете звезд. Я тихо пошел по дорожке, выложенной по краям белой галькой, мимо геометрически правильных цветочных клумб и высокого столба, поддерживавшего радиоантенну. Подсобное помещение «Лиственниц» прилегало к дому. Кроме дверей в подсобку и на склад угля, там была еще третья дверь, выходившая в сад. Справа от нее были два окна, плотно закрытые ставнями. Несомненно, это окна той таинственной гостиной в задней части дома, где сквозь щели в ставнях сержант Дэвис видел мерцание огней вокруг «предмета, похожего на перевернутый вверх дном цветочный горшок».

Когда я задавался вопросом, как мне проникнуть в дом без «набора взломщика», то обнаружил, что стою рядом с этими окнами. Казалось, это был обычный пригородный дом, и все же он мне не нравился, что-то в нем было неправильно.

Я подошел к окну, расположенному ближе к двери, и попытался заглянуть сквозь щели в ставнях – безрезультатно. Внутри было совершенно темно. Даже когда я поднес фонарь к щели, то увидел только размытое пятно. Однако само окно, по-видимому, не было закрыто. Затем я направился к другому окну. Поднес фонарь – и, когда он коснулся дерева, раздался слабый дребезжащий звук. Я мог бы поклясться, что в комнате произошло какое-то движение. Я не мог определить, что это было – какой-то шорох, – но этот звук чуть не заставил меня выронить фонарь. На этот раз щель в ставнях оказалась немного больше, и можно было разглядеть что-то очень тусклое и темное с краю, округлой формы, похожее на спинку стула. А над ним под странным, неестественным углом выступало что-то вроде перевернутого вверх дном цветочного горшка. Казалось, он был красноватого цвета, хотя я не уверен в оттенке. Когда я отошел от окна, вытирая лоб, то снова услышал шорох.

Я попробовал открыть ставни. Они были наглухо закрыты. Скорее машинально, чем с надеждой, я двинулся вдоль дома и подергал дверную ручку. Но дверь была не заперта.

Хотя я старался открывать ее осторожно, она скрипела и трещала. Я оказался в холле маленького дома, а примерно в тридцати футах от меня была передняя дверь. И она была открыта. На фоне слабого света уличных фонарей я увидел силуэт мужчины. Он стоял в проеме двери, держа в руке ключ от двери, и смотрел на меня.

Глава четвертая

Пузырек с ядом

– Кто там? – раздался неуверенный голос.

Вместо ответа я включил фонарь, повернув его боком, чтобы можно было видеть униформу. Если бы я подбирал ее намеренно, то не смог бы найти лучшего или более подходящего наряда. Я услышал что-то вроде вздоха облегчения. Вновь прибывший нащупал выключатель на стене, и свет зажегся.

Мы находились в тесном холле, который выглядел несколько неряшливо по сравнению с безупречным фасадом. На полу стояла фарфоровая подставка для зонтиков, а на стене висела тевтонская акварель, написанная примерно в 1870 году. Она изображала девушку в пышных юбках, которая танцевала перед столом, за которым сидели два блистательных офицера в шлемах с остроконечным навершием и с пивными кружками в руках. В дверном проеме – казалось, он все еще упорно не хотел закрывать дверь – стоял, моргая, вновь прибывший.

Молодой человек был невысок и худощав, но в его прическе или одежде было что-то значительное, и потому он казался намного старше. Когда он не испытывал чувства страха (как сейчас), его манеры отличались серьезностью и некоторой надменностью. Его темные прямые волосы были разделены пробором сбоку и слегка зачесаны на лоб, как у бармена старого образца. Черты его лица – резкие, щеки – слегка впалые, но глаза – добродушные и дерзкие. Казалось, своим видом он показывал, что никто не возьмет над ним верх. Его темная одежда была аккуратно подобрана, на шее – воротник-стойка со скошенными концами и черный галстук, также на нем была шляпа-котелок и перчатки. Он говорил с лондонским акцентом. Это, вне всякого сомнения, был слуга Хогенауэра, который, как предполагалось, должен был отправиться к своей девушке. Если бы мой план проникновения в дом удалось осуществить, у меня в наличии было бы очень мало времени.

– Вы меня напугали, – произнес он. – Что это за игра?

– Дверь была открыта, – объяснил я. – Я заглянул, чтобы убедиться, что все в порядке. Мы разыскиваем кое-кого по соседству, и…

– Эй! – сказал он, воодушевившись. – Вы же не думаете, что паршивец в этом доме, не так ли? Кого вы ищете? Должно быть, это кто-то очень опасный. Вся улица полна копов.

Так оно и было, в этом-то вся беда. Я тут же заверил его, что в доме никого нет, потому что боялся, что он может выйти и позвать полицейских. Я был в щекотливом положении и молил Бога, чтобы он вошел и закрыл дверь. Снаружи на дороге раздавались знакомые шаги, мои недавние преследователи патрулировали улицу: а я тут, стою прямо посреди пустого холла, освещенного, как театр, и открытого для осмотра любому прохожему. Но я не мог нырнуть в глубину дома и спрятаться или велеть ему закрыть дверь, потому что это могло вызвать у него подозрения. Пока он возился со своими манжетами и нерешительно переводил взгляд с улицы на меня, шаги зазвучали ближе…

– Это надолго, – проворчал я и повернулся к двери, что была у меня за спиной. – Ну, пойду дальше.

– Эй, погодите! – запротестовал он и сделал то, на что я и надеялся. Он закрыл дверь и поспешил ко мне, очевидно желая держать полицейского под рукой, потому что вокруг полно головорезов. Затем он достал пачку сигарет «Голд Флейк» и стал навязчиво предлагать мне закурить. – Не нужно никуда спешить, верно? Покурим? Никто не будет возражать против курения. Вашему сержанту незачем вас видеть, и мой шеф уехал на вечер. Держите!

– Я не возражаю, – сказал я, смягчая свою суровость. – Большое спасибо, сэр. Вы камердинер мистера Хогенауэра, не так ли? – Это было чересчур, конечно.

Зажигая спичку, он по-дружески снисходительно кивнул.

– Да, парень, именно так. Меня зовут Бауэрс – Генри Бауэрс. Я на этой работе всего две недели. Конечно, работа такая… но… Это не важно, – закончил он с неожиданной решимостью. – Так за кем вы гоняетесь? Что он натворил? Это убийство?

Теперь у него, по-видимому, и в мыслях не было звать кого-либо еще, поэтому я довольно подробно рассказал о бежавшем убийце, который ограбил начальника полиции.

– Поэтому сейчас лучше сидеть дома. И все же… Если босс уходит на ночь, ты остаешься дома, так что ли? Я бы на твоем месте не стал.

Бауэрс пошевелился.

– Ах, это… – И он заговорил доверительным тоном: – Хорошая зарплата, делать особо нечего, и каждый вечер выходной, пожалуйста. Так что не хочу рисковать. Я смотрю в рот императору, что бы он ни говорил. Понимаешь? – Опустив уголки рта, Бауэрс слегка закрыл глаза и постучал себя в грудь с видом глубокой проницательности. – Ну, сегодня утром после завтрака он мне говорит: «Гарри, сегодня вечером я уезжаю в Бристоль». И рассмеялся. «Но, – говорит он, – вы могли бы прийти сегодня пораньше, потому что у меня может быть посетитель?»

– Он сказал, что собирается в Бристоль, но все же ожидал гостя?

– Вот именно. Скажу тебе прямо, я часто думаю, что шеф немного… – Бауэрс многозначительно постучал себя по лбу. – У него, черт возьми, странное чувство юмора, и я никогда не знаю, что он имеет в виду, когда говорит. Но я делаю все, что он мне велит. Понимаешь? Я расскажу, как это было.

Сегодня утром, после завтрака, он сказал, что вечером собирается в Бристоль. Я спрашиваю: «Может, мне собрать сумку?» Он отвечает: «Нет, сумка мне не понадобится» – и снова смеется. Я говорю: «Полагаю, вы будете у доктора Кеппеля?» (Этот доктор Кеппель – еще один олух, профессор, гляди-ка, живет в отеле Бристоля.) Он говорит: «Да, я буду у доктора Кеппеля, но я сомневаюсь, что доктор Кеппель там будет; на самом деле я очень надеюсь, что его не будет». Затем он сказал мне, что сегодня вечером у нас может быть посетитель. Ну как тебе?

Причину болтливости Бауэрса я мог объяснить чувством неловкости. Он все время поглаживал волосы и осматривал углы холла. Но в деле появился новый поворот. Похоже, сам Хогенауэр намеревался осуществить кражу со взломом или, по крайней мере, нанести тайный визит: возможно, он собирался проникнуть в комнату Кеппеля и убедиться, что его там нет и что «посетителем», которого он ожидал здесь, мог быть сам Кеппель.

– Вот что я думаю, – произнес Бауэрс, как бы наскакивая на собеседника. – Шеф отправляется в Бристоль, а Кеппель приезжает сюда. Эх! Имей в виду, благо Кеппель сейчас здесь, в Мортон-Эбботе, – или, по крайней мере, был здесь сегодня утром. Кеппель приезжал сюда сегодня утром, заскочил к шефу около одиннадцати часов и беседовал с ним. Я не знаю, о чем они говорили, потому что разговаривали по-немецки, но шеф вручил Кеппелю маленький пакет, похожий на сложенный пополам конверт. Они были очень дружелюбны. О да. Конечно, это не мое дело, но, скажу тебе прямо, мне это не понравилось.

Я сделал вид, что глубоко задумался.

– Твой шеф, – сказал я, – велел тебе прийти сегодня пораньше. Но ты пришел не очень рано, верно?

– Нет, и в этом все дело, – запротестовал Бауэрс. – Потому что почему? Я тебе скажу. Потому что последнее, что сказал мой шеф сегодня днем… Я ушел до того, как ушел он, сразу после того, как налил ему чай… Последнее, что он сказал, в своей обычной спокойной манере, глядя на меня стеклянным взглядом: «Да, Гарри, думаю, сегодня вечером у тебя может быть посетитель, но я сомневаюсь, что ты его увидишь».

Повисла неприятная пауза.

– Значит, ты думаешь, твой шеф вместе с Кеппелем замешаны в каком-то нечистом деле?

Слуга, очевидно, понял, что зашел слишком далеко.

– Только не мой шеф, – заявил он со спокойной серьезностью. – В этом я готов поклясться. Ты это знаешь. Любой в твоем полицейском участке знает. Он не станет нарушать закон. Он иностранец, понимаешь? И всегда нервничал да потел от страха, что его заставят покинуть страну по истечении шести, девяти месяцев, или сколько там?.. Нет, только не он! Ну, я мог бы сказать тебе…

– Что ты мог бы мне сказать? – не удержался я.

В атмосфере что-то слегка поменялось. Хотя Бауэрс старался казаться непринужденным, он внимательно изучал меня, слегка склонив голову набок, и в его маленьких быстрых глазках читалось недоверие.

– Послушай, приятель, – сказал он и сделал шаг вперед, – кто ты такой, в конце концов? Иногда ты говоришь как коп, а иногда нет. Иногда ты ведешь себя как коп, а иногда как…

Прежде чем он продвинулся дальше в этом направлении, нужно было что-то предпринять.

– Я скажу тебе, кто я такой. Я человек, который хочет преуспеть в этом мире, – вот кто я такой. Я собираюсь стать сержантом еще до того, как состарюсь. Понимаешь это, наглая рожа? И если хочешь знать, именно поэтому я уже некоторое время наблюдаю за этим домом.

– Продолжай! – сказал он и отступил назад.

– Мы знаем, что в этом доме есть вещи, которые требуют объяснения. Мы знаем, что три раза в неделю, ночью, твой босс запирается в комнате со ставнями на окнах, в задней части дома. Мы видели странный свет в этом окне – я сам это видел. Нам также известно, что он работает над каким-то изобретением или экспериментом. Об этом хотим знать не только мы, но и Скотленд-Ярд, и Министерство иностранных дел…

– Брось, – произнес Бауэрс с легким скепсисом, при этом его глаза оставались неподвижными. – Ну, я тебе прямо скажу, – тихо добавил он, – в этой комнате ничего нет. Разве я чего-то не знаю? Я убираюсь там каждый день. И там вообще ничего нет, кроме множества книг. Он ничего не запирает, даже свой письменный стол. Я посмотрел. Если он хочет закрываться там по вечерам, это его дело, но он не занимается там никакими экспериментами. Хочешь посмотреть? Я могу показать тебе прямо сейчас.

Он указал на дверь комнаты, расположенной с левой стороны коридора, затем сделал шаг в ее сторону.

– Ключ виден снаружи, – сказал он, – но где, черт возьми, ручка?

– В чем дело?

Он тыкал пальцем в маленькое восьмиугольное отверстие, из которого должна была торчать ручка на шпинделе. Отсутствовали как ручка, так и шпиндель. Но ключ торчал в замке, и казалось, вот-вот выпадет. Бауэрс открыл рот, что-то заподозрив, а затем опустился на пол, как терьер, и принялся шарить по полу. Пол был голый, если не считать стула с тонкими ножками недалеко от двери; под стулом он нашел то, что искал. Это был набалдашник ярко-коричневого цвета, неплотно закрепленный на шпинделе. Но на другом его конце набалдашника не было.

– Там кто-то есть, – шепотом произнес он. – Понимаешь? Дверная ручка давно болталась, шеф просил меня починить ее. Кто-то вошел туда и закрыл дверь. Потом он попытался выйти. Но ручка болталась и стержень не проворачивался, этот человек повозился с ней, подергал туда-сюда, и ручка упала на пол. А теперь он там, внутри, и не может открыть дверь. Дверь не заперта, но щеколда защелкнута, и это как замок, потому что ее нельзя повернуть. И теперь он там, с другим набалдашником в руке…

– Хогенауэр?

– Думаю, это маловероятно, – ответил Бауэрс. – Нет. Не шеф. Но на свободе тот грабитель, за которым вы, копы, гоняетесь…

Я взял из его рук шпиндель с набалдашником. В тот же миг по ту сторону двери мы оба услышали шум, что-то вроде быстрого шуршания. Без всякого предупреждения, не изменив выражения лица, Бауэрс направился к входной двери, чтобы выйти на улицу. Я бросился вперед и схватил его за руку, иначе через несколько секунд на зов Бауэрса к нам ворвались бы мои друзья из полицейского участка. Немного повозившись и держа Бауэрса свободной рукой, я поставил шпиндель на место, затем повернул ручку и распахнул дверь.

Внутри было совершенно темно. Теперь не было слышно никаких звуков. Бауэрс тихо дрожал, прижимаясь к стене и пытаясь выйти за линию двери.

– Ты что, офигел? Дуй в свой свисток, дубина. Есть опасный… – начал он с подчеркнутым равнодушием, но потом замолчал.

Я пошарил вдоль стены в поисках выключателя. Выключатель там был, но, когда я нажал на него, свет не зажегся. Фонарь все еще висел у меня на поясе. Его широкий луч скользнул по комнате к стене с книгами, затем повернул направо и замер. Вдоль правой стены располагались два закрытых ставнями окна. В другом конце комнаты, в нескольких футах от дальнего окна, стоял широкий стол на когтистых ножках, за ним, боком к двери, – низкое мягкое кресло, а в кресле сидел мужчина и ухмылялся.

Это было довольно неприятное зрелище. «Ухмылялся» – подходящее слово, хотя оно вряд ли завершает описание лица, полностью потерявшего форму, оплывшего, как каучук или воск. Шея была выгнута дугой назад, лицо частично повернуто в сторону двери, маленькое худенькое тельце мужчины искривилось в форме арки, будто он хотел подняться со стула, а его ноги запутались в ножках стула. Его лицо, казалось, состояло из одних зубов и глаз, и, если бы не заостренная мочка уха, я не сразу узнал бы Пола Хогенауэра. Белое глазное яблоко поблескивало на свету. Не требовалось больших медицинских познаний, чтобы понять, что Хогенауэр мертв, при этом для специалиста, даже неопытного, было очевидно, что Хогенауэр умер от отравления стрихнином.

На нем был один из тех смокингов, которые были в моде тридцать лет назад, из плотной темной ткани с бурыми лацканами. Лысая голова была увенчана давно вышедшей из моды «шапочкой для курения» в форме турецкой фески, с которой за ухо свисала кисточка. Шапочка выцвела до красновато-оранжевого цвета. Она напоминала перевернутый вверх дном цветочный горшок. А под ней сидел мертвец, склонив голову на плечо, и ухмылялся.

Пол Хогенауэр никак не мог издать тех быстрых шуршащих звуков, которые я уже слышал здесь. Бауэрс был прав. В комнате находился кто-то еще – кто-то живой. Я медленно поводил фонарем по кругу. Гостиная представляла собой обычную библиотеку-кабинет размером примерно пятнадцать на восемнадцать футов, со светло-коричневыми обоями на стенах и темно-коричневым узорчатым ковром на полу. У левой стены стоял шкаф – единственное место, где, по всей видимости, мог спрятаться неизвестный. Вдоль стены, обращенной к двери, располагались книжные шкафы. Камин был справа у стены, между окнами со ставнями, над ним – часы с кукушкой, деления на циферблате которых были обозначены штрихами, будто их нарисовал ребенок, а на каминной полке лежали длинные курительные трубки с фарфоровыми чашечками и кисточками. В середине комнаты стоял круглый стол, на котором было несколько журналов, пустой стакан и бутылка минеральной воды, заполненная на две трети. Но взгляд все время возвращался к письменному столу, за которым, ухмыляясь, сидел Хогенауэр в своей красной феске. Над столом висел электрический шнур с патроном на конце. Патрон был пуст, но на столе с противоположной от покойника стороны лежала большая лампочка.

Я сделал шаг в комнату – и мне показалось, что отодвинулась дверца шкафа. Но меня беспокоил не столько человек, прятавшийся в шкафу, сколько Бауэрс и то, что Бауэрс может сделать, когда увидит фигуру на стуле.

Обнаружить мертвое тело в компании нервного человека, который уже начинает подозревать тебя, в то время как полиция рыщет по окрестностям, – не самая приятная ситуация. Тем не менее в этом было и что-то хорошее. Это давало мне законный повод подойти к телефону, что я и хотел сделать с самого начала. Под предлогом звонка в полицейский участок я мог бы набрать номер Г. М. и выяснить, о чем, черт возьми, они думали, отдать приказ арестовать меня как вора, и заставить Чартерса отозвать своих гончих, прежде чем они снова меня схватят. Поэтому я ободряюще заговорил с Бауэрсом:

– Заходи. Все в порядке. Он мертв. Он не может причинить нам вред.

Как ни странно, при этих словах Бауэрс словно немного выпрямился. Он рискнул выглянуть из-за дверного косяка, и хотя потом слегка обмяк при виде фигуры в кресле, но взял себя в руки.

– Мистер Хогенауэр был отравлен, – сказал я. – Это либо самоубийство, либо убийство. В любом случае я должен позвонить в участок. Где здесь телефон?

– Э-э? – сказал он. – Тогда кто издавал эти звуки? Кто?

– Не обращай на это внимания. Где здесь телефон?

– Здесь нет телефона, – безучастно сказал Бауэрс, и земля ушла у меня из-под ног. – Никакого телефона. Шефу он не нравится. – Он все еще пребывал во власти оцепенения от шока, не думая ни о чем, кроме мертвеца в кресле. – Все это неправильно. И почти вся мебель переставлена!

– Что?

– Точно. Вон, посвети. Тот большой письменный стол, за которым он, ну, ты понимаешь… – Бауэрс кивнул. – В общем, стол стоял напротив другого окна. – Он указал на подвесную лампу с коричневато-желтым абажуром и немецкими буквами. – И этот абажур раньше находился на другой лампе. Часы над каминной полкой – им там не место: они висели на стене напротив. Эти длинные трубки должны лежать на большом столе. Все стулья не на своих местах… Ради бога, включи свет!

Я поспешил к столу и взял лампочку, сказав Бауэрсу, чтобы тот нажал выключатель у двери. И в этот момент дверца шкафа открылась.

Бауэрс вскрикнул. Из шкафа вышел человек. Но он не бросился к двери и, казалось, вообще никуда не спешил. Напротив, неторопливо направился к креслу. Я вкрутил лампу в патрон. Это была лампочка мощностью двести ватт, и на мгновение ее свет ослепил нас обоих.

Затем мы обнаружили очень бледную женщину с бесстрастным лицом, которая, выпрямившись, сидела в кресле с подголовником. Хотя ее грудь взволнованно вздымалась и опадала, взгляд ее излучал спокойствие. Женщина была очень хороша собой, несмотря на несколько грубоватый нос и широкий рот, ее соломенного цвета волосы были разделены пробором посередине и зачесаны за уши, а белки голубых глаз казались красноватыми. На ней был твидовый костюм с белой шелковой блузкой и темным галстуком, а пальцы сжимали сумочку из змеиной кожи. Женщина достала из сумочки пачку сигарет и зажигалку. Затем закурила.

– Я подумала, что мне лучше выйти, – сказала она, – а то выставила бы себя на посмешище, если бы меня вытащили оттуда. Полагаю, вам нужно это?

Она снова полезла в сумочку и достала маленькую закупоренную бутылочку, примерно на треть заполненную беловатым кристаллическим порошком.

Глава пятая

Четыре пары запонок

– Это?.. – спросил я.

Машинально придвинувшись, я взял бутылочку. На ней аккуратным почерком было написано: «Бромид калия. Принимать по пол чайной ложки, растворив в полстакана воды».

Женщина, несмотря на внешнюю сдержанность, была на грани нервного срыва.

– По крайней мере, я смогу выбраться отсюда, – сказала она. – В этой бутылочке, офицер, содержится соль стрихнина. Вы можете видеть, или ваш… ваш медэксперт сможет увидеть, что бедный мистер Хогенауэр умер от отравления стрихнином. Но есть одна вещь, которую я должна вам сейчас сказать. Если в этом и есть какая-то вина, то только моя. Мой муж не имеет к этому никакого отношения. Он только начинает свою карьеру… – Она тихонько стукнула кулаком по подлокотнику кресла. – Я не знаю, что случилось, но это все моя вина.

– Вы миссис Антрим, не так ли?

Она подняла глаза:

– Вы уже знаете об этом? Ларри… мой муж… доктор Антрим…

– Я видел его сегодня вечером у начальника полиции, – уклончиво ответил я. – Что случилось?

– Вот этого-то я и не знаю! Мистер Хогенауэр был пациентом моего мужа. Вчера вечером он приходил… – Она сделала паузу и умоляюще посмотрела на Бауэрса. – Ты ведь помнишь. Ты был вместе с ним. Ты слуга мистера Хогенауэра, верно?

– Да, мэм, – ответил Бауэрс, сжимая руки. Его прилизанные волосы растрепались. – Когда шеф уезжал, что случалось нечасто, он брал напрокат машину в гараже, и я отвозил его.

– Он беседовал с моим мужем, – продолжала миссис Антрим, старательно кивая в сторону орнамента на ковре. – Доктор выписал ему бромид, обычное нервно-успокоительное средство. Я отвечаю за раздачу лекарств. Я изучала медицину, и, как правило, меня не трогает вид мертвого тела.

Она резко посмотрела по сторонам, потом снова назад и поднесла сигарету к губам.

– Ну, я сняла с полки то, что, как мне показалось, было пузырьком с бромидом, обычный пузырек на десять унций жидкости. На нем была надпись «бромид», он лежал в нужном месте и выглядел… В любом случае я взвесила, думаю, четверть унции бромида, как прописал врач, и перелила это в пузырек емкостью пол-унции. Это та бутылочка, что у вас.

Сегодня вечером я снова оказалась в кабинете врача. И заметила, что пузырек с бромидом на десять унций, который стоял на полке, теперь был полон примерно наполовину, тогда как накануне вечером он был почти пуст. Я и представить себе не могла, что произошло. Потом я стала волноваться, особенно когда обнаружила, что этикетка немного липкая…

Я осмотрела все полки. Единственное, что бросилось в глаза, – это бутылочка со стрихнином, отодвинутая вглубь полки. Она была того же размера, что и пузырек с бромидом. Этикетка была липкой. И бутылочка была почти пуста, как и бутылочка, из которой я дала средство мистеру Хогенауэру.

Тогда я поняла: кто-то подменил бутылочки. Кто-то наклеил этикетку с бромидом поверх стрихнина, а этикетку со стрихнином – поверх бромида. И по ошибке вместо бромида я дала мистеру Хогенауэру сто двадцать крупинок, или четверть унции, чистой соли стрихнина. И после того как я это сделала, кто-то снова зашел в кабинет, сорвал поддельные этикетки и поставил бутылочки на свои места.

Забраться в кабинет легко, – решительно добавила она. – Там есть французское окно, и мы никогда его не запираем, пока мой муж не ляжет спать.

Я подумал, что обычные провинциальные врачи, как правило, не держат под рукой такого огромного количества стрихнина, он им не нужен, потому что он входит в состав уже готовых препаратов. И самое главное, они не имеют привычки хранить его в бутылочках по десять унций, выставленных в свободном доступе на полке.

– Извините, мэм, – сказал я, – но это довольно много яда, не так ли? Сколько у вас всего этого вещества?

– Порядка двух унций. Я… Я не уверена, что смогу вам это объяснить, но мой муж специализируется на нервных и сердечных заболеваниях. Вот причина назначения формиата стрихнина[6]. Муж работает консультантом в больнице «Кейн-Хилл» и назначает это средство очень часто. Обычно, конечно, у врача нет времени готовить раствор стрихнина самостоятельно, но Ларри настаивает на этом. На… на бутылочке, как требуют правила, была наклеена красная этикетка. Я не хочу, чтобы вы думали…

Потрясенная, она огляделась в поисках места, куда можно положить сигарету, я взял окурок у нее из рук и бросил в камин. Она откинула голову на спинку кресла.

– Прошу вас, – произнесла она, – можно мне немного бренди? Я была заперта в этой комнате.

– Извините, мэм, – хрипло сказал Бауэрс, – но бедный старик… В доме ничего нет, только…

Я мог бы поклясться, что в его глазах блеснули слезы. Он кивнул в сторону стола в центре комнаты, на котором находились стакан и бутылка минеральной воды. Это была вода «Айзенвассер»; на ней была сине-красная этикетка, как и на тех бутылках, о которые я споткнулся у калитки.

– Не трогай это, дурак! – бросил я. – Вероятно, это тот стакан, из которого он пил. Он растворил в минеральной воде то, что, по его мнению, было бромидом…

– Да, я подумала об этом, – быстро сказала миссис Антрим, расправив плечи. – Но как это получилось, почему он сразу не понял, что это не бромид? Он не мог ошибиться. Вряд ли вы знаете, что такое соль стрихнина. Она легко растворима, но это очень горькое на вкус вещество. Он должен был сразу понять: что-то не так. Но он выпил больше половины стакана.

– Он не понял, поскольку выпил его вместе с минеральной водой. В этом-то все и дело. Она еще хуже на вкус. Вот… – Я обратился к Бауэрсу: – Сходи и принеси миссис Антрим с кухни немного нормальной воды.

Мне показалось, что, даже пребывая в состоянии оцепенения и неуверенности, она посмотрела на меня с любопытством, а Бауэрс поспешно вышел. Я спросил ее, не хочет ли она перейти в другую комнату, но она отказалась, крепко держась за подлокотники кресла. Одно было ясно: переделка, в которую я попал, намного хуже, чем все, что было прежде. Если полиция обнаружит меня здесь – а, учитывая паническое состояние Бауэрса и миссис Антрим, это казалось весьма вероятным, – меня вернут в полицейский участок. Но это не так уж страшно, потому что рано или поздно я дозвонюсь до Г. М. и он подтвердит мою личность. Однако теперь меня должны будут привлечь как важного свидетеля дознания, а на следующее утро у меня свадьба. Лучшим решением было выскользнуть из дома, избавиться от полицейской формы и положиться на удачу. И все же, если бы я сделал хоть одно подозрительное движение, Бауэрс стал бы меня преследовать. Я посмотрел в сторону окна. Что-то на мгновение мелькнуло за ставнями. Едва различимый шум шагов и приглушенные голоса в переулке указывали на то, что мои преследователи довольно близко. Этот освещенный дом был для меня безопасен, потому что сначала они будут обыскивать все темные углы…

– Что с вами такое? – внезапно спросила миссис Антрим. – Что вы собираетесь делать? Вы так и будете просто стоять там? Разве вы не должны доложить своему начальству или кому бы то ни было? Я больше не могу этого выносить.

– Одну минутку, мадам. Сначала я должен выслушать вашу историю, если не возражаете… Как вы здесь оказались?

– Ах это… – Она вздрогнула. – Да. Да, я скажу вам, но я не могу понять, почему вы стоите там, как мумия. О чем я говорила? А, да… Ну, когда сегодня вечером я обнаружила, что бутылочки подменили…

– В котором часу это было?

– Примерно без четверти восемь. Где-то около того. Я ожидала, что Ларри – доктор Антрим – вернется домой с минуты на минуту. Я отдала весь этот стрихнин мистеру Хогенауэру. И я не могла потревожить Ларри: говорю вам, не могла! Единственное, что нужно было сделать, – это попытаться связаться с мистером Хогенауэром. Я не думала, что он уже принял это лекарство. Но я не могла ему позвонить: я знала, что у него в доме нет телефона. Нужно было немедленно приехать сюда. Я выглянула в окно, мы живем по соседству с пол… – Она сделала паузу и подняла руку, чтобы прикрыть глаза. Казалось, она была озадачена. – Вы сказали, что видели моего мужа у полковника Чартерса?

– Да, мэм. Обычное дело, – быстро ответил я. – Продолжайте, пожалуйста.

– Двое незнакомых мне мужчин, один из которых был в безобразной шляпе, как раз подъехали на открытой машине. На дорожке стоял «хиллман» полковника, и я знала, что он не будет возражать, если я воспользуюсь его машиной, чтобы приехать сюда. Поэтому я спрятала две бутылочки у себя в комнате, хотя теперь они уже не могли причинить никакого вреда, и побежала к полковнику. И тогда я увидела, как кто-то – я думаю, это был мистер Серпос, его секретарь, – вышел из дома, сел в «хиллман» и уехал. Я окликнула его, но он не остановился. Так что мне пришлось сесть на автобус. Это окольный путь, и я ехала целую вечность, а потом мне пришлось идти пешком от автобусной остановки. Когда я добралась сюда, на часах было уже больше девяти вечера…

– И?..

– Я постучала в дверь, но ответа не последовало. Потом я обошла дом, попробовала открыть заднюю дверь и заглянула в окна. Я поняла, что произошло худшее. Я поняла это еще до того, как увидела эту красную шапочку, торчавшую из-за спинки стула. Я позвала, но он не пошевелился.

– Как вы ее увидели – я имею в виду шапочку? Как вы поняли, что это было? Вам следует это знать, – быстро добавил я. – Мы очень заинтересованы в том, чтобы выяснить, что здесь происходило.

– И что? – спросила она со странной интонацией и пристально посмотрела на меня. Затем продолжила, выделяя каждое слово: – Я думаю, вы правы. Я думаю, вам не помешало бы провести расследование. Это то, что я собиралась вам сказать. С этим связаны проблемы, но мой муж не имеет к этому отношения – и я тоже, если смогу доказать… Что ж… Я увидела эту шапочку, потому что в комнате горел свет. Но свет был необычный…

Я обнаружила, что задняя дверь открыта. Итак, я вошла. Дверь в эту комнату была заперта, ключ торчал изнутри. Но вы сами можете убедиться, – указала она, – что это старомодный замок, ключ в нем болтается. Нужно просунуть лист бумаги под дверь, затем выдвинуть ключ со своей стороны, и он упадет на бумагу, так что можно вытянуть его из-под двери. О да, мне это по силам. Я проделала это с помощью куска газеты, который нашла в подсобке. Затем отперла дверь снаружи. А теперь посмотрите сюда.

Она встала со стула. Миссис Антрим была маленькой, с крепкой, как у пловчихи, фигурой, но она все еще нетвердо держалась на ногах. Она подошла к камину и указала на очаг. Краем глаза я заметил, что Бауэрс вернулся в комнату со стаканом воды в трясущейся руке. Но миссис Антрим не обратила на воду никакого внимания, и я думаю, что Бауэрс выпил ее сам. Она указала на предмет, лежавший в камине, который я заметил, когда бросил в очаг ее сигарету, и который принял за обычную авторучку. Но это была не ручка, а фонарик в форме ручки – еще одна безделушка, очевидно любимая Хогенауэром, – с разбитой крошечной лампочкой.

– Когда я вошла сюда, – невозмутимо продолжала миссис Антрим, – в комнате было темно, за исключением этой штуки, она была включена, и кнопка выключения не работала. Фонарик лежал здесь, – она положила руку на каминную полку, – и небольшой луч света проходил по диагонали мимо тела мистера Хогенауэра… вот так.

Положив ручку по диагонали на каминную полку, она прочертила в воздухе воображаемую линию по направлению к письменному столу. Линия прошла примерно в двух футах над головой Хогенауэра, над столом, искривилась вверх к шнуру от лампы и упала на одну из открытых книжных полок у стены.

– Мне было любопытно, – сказала миссис Антрим, и на ее щеках появился легкий румянец, – узнать, на какую книгу или книги указывал этот фонарик. Оказалось, ни на какую. Убедитесь сами. На полке, как раз там, куда падал свет, образовался промежуток, и пары книг не хватало. В пыли остались неровные следы от книг.

Я последовал за ней к другой стороне стола. Пропавшими книгами были два средних тома старинного труда по аэронавтике «Астра кастра: эксперименты и приключения в атмосфере», 1865 год.

– Почему? – воскликнула она. – Почему он должен сидеть здесь, в темноте, мертвый, при слабом свете, который падает в промежуток между книгами на полке? И это еще не все. Посмотрите на его стол – на промокашку.

Она снова попятилась. Никому из нас не понравилась ухмылка маленького мертвеца, закоченевшего в кресле. Это зрелище начинало действовать на нервы. Стол был чистый, за исключением одной вещи. На нем стоял поднос с аккуратно разложенными ручками и карандашами и большая папка для промокательной бумаги, обшитая по краям коричневой кожей. Но на промокашке кучкой лежали четыре пары серебряных запонок, и казалось, они выпали из рук покойника.

Четыре пары запонок. Сквозь них был продет кусок толстой бечевки, как будто покойник пытался соединить их вместе, как бусины, завязывая каждую посередине и плотно стягивая их друг с другом. В конце была петля. Я перевел взгляд с этого необычного экспоната на полку, где отсутствовали два тома старинного труда по аэронавтике, и вспомнил заявление Бауэрса, когда мы впервые вошли в комнату, что большая часть мебели была переставлена: письменный стол стоял у другого окна, часы были на другой стене, поменялось расположение всех стульев. Казалось, мы попали в уютный загородный дом-перевертыш.

– Ну что?.. – быстро сказала миссис Антрим.

Я почувствовал к ней большое уважение.

– Да, мэм. Вы заметили все это, как только вошли? И что вы сделали?

Казалось, она слегка опешила.

– Почему… Да, я полагаю… Так или иначе, я это запомнила. Но сначала я включила большую лампу над столом и убедилась, что мистер Хогенауэр мертв.

– И как долго, по-вашему, он был мертв, когда вы появились здесь?

– Трудно сказать. Я думаю, всего несколько минут. Я приехала сюда примерно в четверть десятого. Стрихнину не потребовалось много времени, чтобы убить его. Хотя обычно это довольно долго и неприятно. Он продержался не более получаса после того, как выпил дозу, скорее всего, минут двадцать. У него было слабое здоровье, и ему скоро шестьдесят. Скажем, он выпил его примерно без четверти девять.

– Продолжайте, мэм. Что вы сделали после того, как обнаружили, что он мертв?

– Сначала, – мрачно произнесла она, – я огляделась в поисках пузырька с надписью «бромид». Он стоял вон там, на каминной полке. Так получилось, что я задела локтем этот маленький фонарик, сбила его с каминной полки и разбила вдребезги… Я собиралась вымыть эту бутылочку и забрать ее с собой…

Бауэрс издал горлом какой-то звук.

– А почему бы и нет? – вызывающе спросила она. – Я бы так и поступила, если бы не случилось следующее ужасное происшествие. Я закрыла дверь, когда вошла. Поэтому я взяла бутылочку и направилась в подсобку, чтобы вымыть ее. Но ручка болталась и не поворачивалась, и я не могла отпереть дверь. Наверное, я была расстроена или напугана, во всяком случае я начала ее дергать и возиться с замком. Потом ручка оторвалась и осталась у меня в руке, а все остальное вместе с этой железной штуковиной выпало в коридор. Если вы можете представить, что с вами происходит нечто более страшное, я бы хотела, чтобы вы рассказали мне об этом.

– Это лучшее, что могло с вами случиться! – воскликнул Бауэрс. – Вам очень повезло. Если бы вы забрали этот пузырек и убежали, вас бы признали виновной в сокрытии преступления, так-то.

Она холодно посмотрела на него.

– Вот, пожалуй, и все, офицер. Я была заперта здесь с этой штукой. Конечно, я подумала о том, чтобы выбраться через одно из окон. Но вы только посмотрите на них! Очевидно, бедолага Хогенауэр всегда держал скользящие рамы в окнах поднятыми, но ставни закрытыми. Они заржавели, и я не смогла сдвинуть их с места. Если я запаниковала, в этом нет моей вины. Я даже подумывала о том, чтобы взять стул и попытаться выломать эти ставни. Все это очень хорошо – быть смелой и решительной, но я недостаточно сильная для такого рода работы, и, кроме того, я подняла бы на ноги всю округу. Тем не менее я как раз собиралась этим заняться, когда услышала ужасную шумиху на улице, лай собак, топот бегущих людей или что-то в этом роде. Я паниковала, поэтому просто вывинтила лампочку из патрона, не обращая внимания на то, что она горячая. Через минуту вы вошли с черного хода и заговорили с какой-то женщиной из соседнего дома о том, что где-то поблизости разгуливает убийца. – Она скорчила гримасу. – Я думаю, вы знаете все остальное, хотя не уверена, что вам понятны мои ощущения, когда я оказалась заперта с ним в темноте.

– Большое вам спасибо, – сказал я с официальным видом и пожалел только, что у меня нет блокнота, чтобы все выглядело должным образом. – Есть только одна вещь, миссис Антрим. Когда мистер Хогенауэр был у вас дома вчера вечером, разве он не сказал вам, что собирается сегодня вечером отправиться в Бристоль?

Она устремила на меня взгляд:

– Этого он мне, конечно, не говорил. Возможно, он рассказывал об этом моему мужу… Хотя мы были совершенно уверены, что он не уезжал.

– Вот как… – произнес я. – Значит, ты не видел, как он уходил, ты не отвозил его на станцию или что-нибудь в этом роде?

– Я же сказал тебе, что не делал этого! В последний раз я видел шефа живым сразу после чая – может быть, часов в шесть, когда он сказал, что я могу уйти, если хочу. Затем он снова попросил меня вернуться пораньше, потому что в этот вечер у нас, вероятно, будет посетитель.

– Он сказал тебе, что намеревается навестить доктора Кеппеля в Бристоле и что доктора Кеппеля, скорее всего, не будет дома, верно? На самом деле Кеппель находился где-то здесь, в Мортон-Эбботе, и мистер Хогенауэр считал, что Кеппель приедет сюда сегодня вечером. Так? Ага. Но Кеппель сюда не приехал.

– Может быть, и приехал, – мрачно пробормотал Бауэрс, – а потом уехал.

– Ты хочешь сказать, что он мог иметь что-то против твоего хозяина?

Бауэрс насупился:

– Откуда мне знать? Они всегда говорили по-немецки.

– А какой из себя доктор Кеппель?

– Какой? Я не знаю. Чем-то похож на шефа, маленький и худой, только он прихрамывает, и на голове у него много седых волос. Кроме того, тот, кто подменил эти пузырьки и положил яд вместо бромида, вернулся в дом доктора в Торки. Вот куда тебе надо заглянуть, приятель.

– Ах ты, маленький лгун! – воскликнула миссис Антрим.

Казалось сомнительным, что я смогу еще долго продолжать этот допрос, потому что они оба ждали от меня каких-то действий. И все же мрачный намек Бауэрса насчет доктора Кеппеля позволил мне без всяких подозрений сделать именно то, для чего меня сюда послали: обыскать комнату, и особенно письменный стол. Хотя я искал необычайно тщательно, толку в этом не было. Сам стол оказался почти пуст. Комната была очень опрятной, если не считать валявшейся рядом со столом газеты, очевидно той самой, которую миссис Антрим использовала в своих фокусах с ключом от комнаты.

Я взял связку запонок и отложил ее в сторону, чтобы посмотреть, нет ли чего под папкой с бумагой. И заметил на промокашке несколько строк очень четких букв. Были еще пятна и случайные буквы наискосок, но эти, казалось, выделялись. Судя по всему, они были на английском.

– Поднеси к зеркалу! – взволнованно сказал Бауэрс. – Сегодня утром он писал письмо. Я видел.

– Кому он писал письмо?

– Я не знаю. Он сам его отправил. Он писал много писем. – Бауэрс указал на книжечку с почтовыми марками. – Вчера этих слов на промокашке не было: я помню, потому что посмотрел на нее, не пора ли заменить. Поднеси к зеркалу!

Я взял папку и подошел к зеркалу над камином. И мне открылось следующее сообщение, написанное мелким разборчивым почерком, по-английски, в самых лаконичных выражениях, какие только можно было использовать:

…быстрые самолеты. Я предприму попытку сегодня вечером и заверяю Ваше Превосходительство, что у меня есть все надежды на успех. Конверт находится в отеле Бристоля «Кэбот», в правом верхнем ящике письменного стола Кеппеля. Возможно, было бы разумнее, учитывая сомнения Кеппеля, иметь двух надежных людей. Но если мне удастся завладеть конвертом, мы будем обладать знаниями, которые…

Дальше строчки наложились друг на друга и стали неразборчивыми. Я смотрел на текст и все же не мог в это поверить. Это было слишком откровенно. «Вы найдете сокровища пиратов, зарытые под старым вязом в саду архиепископа» – в этом сообщении была та же драматичность. И оно было таким же простым, как приглашение на ужин. Сообщение было отпечатано на промокательной бумаге таким образом, будто кто-то нарисовал стрелку, чтобы указать на него. И самое главное, оно было на английском языке.

Почему бы и нет? Вокруг службы выросла призрачная легенда о кодах, шифрах, секретных паролях и тому подобной чепухе. Я до сих пор помню разочарование, которое однажды испытал, узнав, что королевские посланники не привыкли путешествовать в париках и с парой поддельных паспортов: они путешествуют в железнодорожном купе с надписью «Зарезервировано для королевского посланника». Когда мужчине есть что сказать, он обычно говорит это прямо. Время не военное.

– Выглядит слишком официально, – с тревогой сказала миссис Антрим после паузы. – Послушайте, вы же не думаете?..

Я посмотрел на Бауэрса:

– Ты никогда не видел имен людей, которым он писал письма?

– Нет, не видел. Все, что я знаю, это то, что письма отправлялись не в европейские страны.

– Откуда ты это знаешь?

– Марки, – мгновенно ответил Бауэрс. – Я коллекционирую марки, и это то, на что я обращаю внимание. Почтовые расходы здесь и в Америку составляют три с половиной пенса, а в европейские страны больше, понимаешь? На каждом письме, отправленном шефом, или, по крайней мере, на каждом письме, которое я видел, была коричневая марка достоинством в три с половиной пенни. Салют!

Он обернулся. Я взял газету и, уподобляясь должностному лицу, заворачивал в нее промокательную бумагу, когда сзади, в переулке за домом, послышались проклятые шаги моих преследователей. Должно быть, они как раз проходили мимо задней калитки, очевидно все еще ничего не подозревая, когда совсем рядом раздался резкий треск поднимаемого окна. Нетрудно было определить, что это окно соседнего дома, из которого некоторое время назад ко мне обращалась разгневанная женщина.

– Вы его уже поймали? – захрипела она сценическим шепотом.

Воцарилось молчание.

– Пока нет, миссис Мак-Корсетер, – послышался ответ, и я узнал голос сержанта, который арестовал меня. – Но мы его поймаем, не волнуйтесь. Окрестности патрулируются. Он не сможет уйти.

– Вам должно быть стыдно за себя, – с горячностью произнесла миссис Мак-Корсетер, – таким большим неповоротливым парням, как вы! Это позор, вот как я это называю, настоящий позор, когда порядочные люди не могут спать ночью в своей постели без того, чтобы маньяки-убийцы не разгуливали на свободе…

– А?..

Миссис Мак-Корсетер продолжала рассказ о разбойниках-убийцах, бегавших поблизости, в манере, от которой у кого угодно мурашки побежали бы по коже.

– Ну же, погодите! – взволнованно ответил сержант. – Нет никакого маньяка-убийцы, мэм. Это всего лишь…

– Не пытайтесь меня обмануть, – сказала миссис Мак-Корсетер. – Я налогоплательщик и этого не потерплю. Об опасном сумасшедшем с окровавленной бритвой мне сказал полицейский, так что не пытайтесь обмануть меня, молодой человек! Более того, ваш полицейский очень хорошо позаботился о том, чтобы не столкнуться с этим преступником. Он не стал рисковать, только не он! Он зашел в «Лиственницы» по соседству и до сих пор сидит там. И что он там делал все это время, я не знаю.

Снова наступила оглушительная пауза.

– Зато я знаю, – сказал сержант. – Деннис!

Послышался топот ног, скрип калитки, а затем шум разлетевшихся по двору бутылок. Двое моих спутников очень медленно повернулись и уставились на меня.

Глава шестая

Стофунтовая газета

Не было времени спорить или что-то объяснять.

– Извините, – сказал я.

Я стоял ближе всех к двери, поэтому было бы проще простого закрыть ее за собой, вытащить набалдашник и оставить двух моих спутников взаперти. Но я не хотел этого делать. Дверь нужно было оставить широко открытой, чтобы вид весьма необычного трупа остановил моих преследователей и это дало бы мне преимущество в несколько секунд.

Эти полицейские – похоже, их было двое, да, двое – могли развить большую скорость передвижения. Я вышел в холл, и, когда добрался до парадной двери, они были в шаге от черного хода. Но я не стал выходить в сад: подобные игры известны с давних времен. Я выключил свет в холле, открыл дверь и с грохотом ее захлопнул. Затем нырнул через темный холл в полуоткрытую дверь комнаты справа, выходившей окнами на улицу.

Это была темная, душная, пахнувшая воском комнатушка; в свете уличного фонаря, проникавшего через окно, можно было различить силуэты старинной мебели. Я машинально захватил с собой газету, в которую заворачивал папку для промокательной бумаги, и, когда представители закона ворвались в дом через заднюю дверь, это натолкнуло меня на мысль. Я не ожидал, что миссис Антрим закричит, поскольку она, по-видимому, была не из тех, кто кричит, тем не менее при появлении полицейских она испустила ужасный вопль, который привлек их внимание. Так быстро, как только мог, я стал снимать с себя куртку, шлем и пояс. Возможно, их следовало бы выбросить, но мне не хотелось этого делать, потому что я убедился, насколько полезными они были. Свое собственное пальто я был вынужден оставить в полицейском участке. Поэтому я снял жилет, закатал рукава и заправил рубашку, представ в образе местного жителя, решившего подышать свежим воздухом летней ночью. Остальные вещи я завернул в газету так, чтобы ничего не торчало из свертка. В этот момент сержант в холле хрипло окликнул меня и кто-то бросился к входной двери.

Я подошел к окну и осторожно выглянул из-за кружевной занавески. Свет уличного фонаря был довольно слабым, и лиственница отбрасывала густую тень в сторону окна. Входная дверь открылась. Это был не сержант. Насколько я мог разобрать, когда человек ненадолго остановился, чтобы осветить двор перед домом, это был Деннис, один из тех, кто возился с мотором «остина» во дворе полицейского участка. Он никогда не видел моего лица. Деннис слегка прихрамывал и прижимал руку к колену своих брюк.

Когда он резко обернулся, на его лице было злобное выражение, которое никогда не дозволялось сотрудникам силовых ведомств, но было оправданным. И этого парня трудно было одурачить. Он выбежал на улицу, посмотрел налево и направо вдоль пустой дороги, немного посветил в палисаднике, а затем повернул обратно к дому. Он знал, что я все еще внутри. Это можно было понять по выражению его лица, освещенного уличным фонарем. Я отпрянул как раз в тот момент, когда луч его фонаря метнулся к моему окну, затем к окну напротив и вверх. Он поспешил по дорожке, и я услышал, как он разговаривает с сержантом.

– Тогда свистни, – послышался приглушенный голос сержанта. – Прикрой спереди, а я буду сзади, пока мы…

Нужно было рискнуть. Я поднял окно так тихо, как только смог, и перелез через подоконник с бумажным свертком в руках. Деннис, казалось, был уже далеко за дверью, и тень от дерева – что надо. Я лег плашмя, крепко прижимаясь к влажной от росы земле. Шум поднимаемого окна и даже скрип низкой ограды, когда я перелезал через нее на тротуар, заглушил пронзительный суматошный крик, который Бауэрс поднял внутри дома. Я уже твердо стоял на тротуаре и готов был броситься наутек, когда Деннис выскочил из-за дома менее чем в дюжине футов от меня. Он увидел меня как раз в тот момент, когда поднес к губам полицейский свисток.

Если бы я попытался убежать, если бы я попытался уйти или просто стоял бы на месте, он погнался бы за мной. У меня была всего доля секунды, чтобы принять решение. Я понял, что мой единственный шанс – подойти прямо к дьяволу и подергать его за усы.

Ворота «Лиственниц» находились менее чем в пяти футах от нас. Когда Деннис поднял голову, я направился прямо к нему, держа перед собой сверток, и чуть не столкнулся с ним.

– Смотри, куда идешь! – Я недовольно уставился на него. – Стирка! – добавил я и сунул ему сверток.

Это было уже слишком.

– Мне не нужно это проклятое барахло! – взвыл Деннис.

– Стирка, – повторил я. – Для миссис Мак-Корсетер, Вэлли-роуд. Она сказала, что это срочно.

Деннис был так зол, что даже в звуке его свистка слышалось раздражение. Через полуоткрытую в холл дверь я мог видеть сержанта, за которым следовали Бауэрс и миссис Антрим, направлявшиеся к задней двери; если бы они обернулись, приключение этой ночи завершилось бы. Мне пришлось понизить голос до хриплого бормотания. Я подумал, не изменить ли выражение лица в той манере, какую полицейская традиция приписывает Чарльзу Пису[7], но решил, что стоит проявить художественную сдержанность. Хотя Деннис был застигнут врасплох, ему, возможно, не понравится, как работник прачечной корчит ему рожи в палисаднике перед домом.

– Соседняя дверь, – огрызнулся он. – Она… – добавил он, очевидно, имея в виду миссис Мак-Корсетер. – Убирайся! Нет, подожди немного! Ты видел?..

Я сказал, что не видел.

– И зачем вам, ребята, понадобилось лазать по крышам? Я видел, как полицейский взбирался на эту крышу, – заявил я оскорбленным голосом, – и…

– Что? – воскликнул Деннис. – Убирайся!

Это было как раз вовремя, так как еще двое полицейских шли по улице. Деннис повернул к дому, намереваясь сообщить, что беглец забрался на высоту птичьего полета и все еще в доме. Те, кто приближался по тротуару, казалось, были в пределах слышимости, поэтому я рассчитывал, что они услышали крик Денниса: «Убирайся!» Забыв о миссис Мак-Корсетер, я повернулся и зашагал, насвистывая, в противоположном направлении.

Секунды тянулись, но звуков погони не было слышно. Если бы они заметили открытое окно в тени лиственницы, все сразу стало бы понятно. На улице больше никого не было. Тем не менее в любую минуту я мог столкнуться с другими полицейскими. Я двигался в сторону от Либерия-авеню, глубоко вдыхая ночной воздух и обдумывая планы убийства, которые касались Г. М. Как раз в тот момент, когда церковные часы где-то на западе пробили одиннадцать, я оказался на перекрестке и увидел то, на что очень рассчитывал: телефонную будку.

Конечно, она была освещена и ее стеклянные стены давали не больше укрытия, чем витрина, но как только я смогу дозвониться до Чартерса или Г. М., меня это уже не будет волновать. Положив сверток, я порылся в кармане в поисках монет. Именно тогда я и вспомнил, что мой бумажник остался в нагрудном кармане пальто в полицейском участке. В кармане брюк я нашел три с половиной пенса медяками, не больше.

Тем не менее отсюда до Торки было всего десять миль, поэтому трех пенсов должно хватить на звонок. Я дозвонился до коммутатора и четко объяснил, что разговор деловой и официальный: я должен лично поговорить с полковником Чартерсом, где бы он ни был – в центральном офисе или дома. До последней секунды я боялся, что предопределенность всех человеческих событий помешает этому свершится, и чуть не вскрикнул от радости, когда после жужжания на линии из трубки донесся голос Чартерса.

– Мой друг, – сказал я, вложив в эти слова весь яд, на который был способен.

То ли Чартерс, то ли телефон шумно прочистил горло. Чартерс говорил в той жесткой манере, которая свойственна лицам во власти при любых обстоятельствах.

– Блейк? Прости, дружище. Боюсь, мы совершили ошибку. Все в порядке. Тебя немедленно отпустят, я уже отправил распоряжение. Мерривейл, полагаю, знает, что ты в полицейском участке?

– Нет, я не в полицейском участке. Я стою в телефонной будке в какой-то глуши, в рубашке без рукавов и ровно с полпенни в кармане. Кажется, вся полиция Мортон-Эббота гонялась за мной после того, как по вашему приказу меня бросили в тюрьму. Прямо здесь, в свертке, у меня украденная полицейская форма, фонарь и моя одежда. Могу добавить, что мне хотелось бы задушить вас этим галстуком.

– Ты пытался сбежать? Блейк, я и не знал, что ты можешь быть таким дураком! Если бы ты согласился сесть и подождать…

Я закрыл глаза.

– Полковник Чартерс, – сказал я, – времени мало, и бесполезно спорить с человеком с таким чувством благодарности, как у вас. И я на самом деле сбежал. Прежде чем мы продолжим, не могли бы вы, ради бога, рассказать мне, что же все-таки произошло и почему меня арестовали?

Чартерс был потрясен и сбит с толку.

– Это был Серпос – Джозеф Серпос, да. Мой секретарь. Я не могу в это поверить, Блейк, я никогда не думал, что он способен на нечто подобное. На самом деле он, вероятно, все это спланировал заранее. Он собирался ограбить мой сейф и сбежать. Конечно, он знает, что я небогатый человек, но все же, похоже, был не в курсе, что содержимое сейфа – это вещественные доказательства по делу Уиллоби. Его здесь не было, когда мы поймали Уиллоби. Дурак! Как бы то ни было, он собрал черную сумку, сел в мою машину и уехал больше чем за час до того, как уехал ты…

– Да, но зачем меня арестовывать?

– Это вина доктора Антрима. Он сказал, что встретил тебя на подъездной дорожке. Антрим нервничал, или был выбит из колеи, или я не знаю, что еще. После того как ты ушел, мы с Мерривейлом собирались посмотреть вещественные доказательства по делу Уиллоби и обнаружили, что сейф вскрыт, а также нашли вежливую записку от Серпоса, написанную разборчивым почерком, в которой говорилось, что он уезжает и бесполезно пытаться его выследить. Как раз в этот момент вошел Антрим. По какой-то причине у него возникли нехорошие подозрения в отношении тебя. Он поклялся, что ты, должно быть, ограбил сейф, потому что видел, как ты уезжал на моей машине. Естественно, мы знали, что сейф ограбил Серпос, но решили, что Серпос прихватил «ланчестер» Мерривейла, потому что тот был быстрее… После чего, – с горечью сказал Чартерс, – Мерривейлу пришла в голову блестящая мысль, что вся эта путаница с машинами была намеренной: Серпос специально выбрал «ланчестер», чтобы мы подумали, что на нем поехал ты, и, если его остановят, Серпос притворится тобой. Поэтому я разослал приказ арестовать мужчину в «ланчестере» с номером «AXA 564», обращая внимание на черную сумку и на то, что человек мог назваться Блейком. А все потому, что Антрим поклялся, будто ты уехал на синем «хиллмане».

– Он, должно быть, слепой. Эти машины совсем не похожи друг на друга. Кроме того, когда я разговаривал с Антримом, там был еще кое-кто – американец по имени Стоун.

– Который, – мрачно добавил Чартерс, – сказал, что не видит различий между нашими машинами. Не говори мне о Стоуне! Между ним и Мерривейлом произошел дьявольский скандал, но сейчас это не имеет значения. Мы не брали в расчет идею с машинами, пока я не получил сообщения о том, что в черной сумке зловещего преступника, которого они поймали, был набор инструментов для взлома. – (На заднем плане я услышал голос Г. М., который, очевидно, выражал протест или что-то в этом роде.) – Тем не менее разве ты не понимаешь, что все испортил, Блейк? Я не знаю, как тебе удалось спастись. Но все равно сейчас у тебя не будет возможности заглянуть ни в дом Хогенауэра, ни в большой письменный стол, ни…

– Напротив, – сказал я, – напротив, я уже сделал это, несмотря на твоих ищеек.

Я изложил все факты так быстро и сжато, как только мог. В разгар беседы коммутатор потребовал еще немного денег, но после некоторых препирательств мы добились отмены дополнительной оплаты. Кроме того, на другом конце провода, по-видимому, возникли небольшие проблемы, пока Чартерс пересказывал информацию в том виде, в каком ее передал я. На заднем плане звучали голоса Г. М. и кого-то еще. В заключение я по памяти процитировал слова на промокашке.

– Мне вообще не удалось бы уйти, если бы копы не были настолько ошарашены, когда нашли это тело. И вот еще. Очень хорошо, что вы позвонили в полицейский участок и попросили их освободить меня. Но дело в том, что теперь они хотят, чтобы я был ключевым свидетелем по делу об убийстве. И хотя они уверены, что я не имею никакого отношения к этому убийству, все равно, если они меня поймают, то прощай завтрашняя свадьба. Вы постараетесь этим заняться и что-нибудь придумать?

– Хогенауэр… выпил… стрихнин… – глухо произнес Чартерс. Телефон, казалось, разрядился, и я потряс его. – Мерривейл берет трубку, – добавил Чартерс.

– Как поживаешь, Кен? – небрежно прогрохотал Г. М.

– О твоем участии в этом деле, – сказал я, – мне лучше промолчать. Ну да ладно… А теперь придумай какой-нибудь хитрый способ, который помог бы мне выпутаться из этой передряги. Ты можешь это сделать?

– Ну… да, – сказал Г. М.

Я представил, как он пальцем почесывает подбородок.

– Я уже пару минут сижу здесь и думаю, и, кажется, у меня получилось. Ага, мы можем вытащить тебя…

– Да?

– «Конверт находится в верхнем левом ящике письменного стола Кеппеля в отеле „Кэбот“, Бристоль», – процитировал Г. М. – Ну а теперь, Кен, – сказал он с воодушевлением, – единственное, что тебе нужно сделать, – это поспешить в Бристоль и стащить этот конверт до возвращения Кеппеля. Эй?

Я отошел в сторону и стал изучать телефон. Чистая, непревзойденная, беспримесная дерзость этого предложения, дерзость, которая бьет фонтаном к звездам и изливается, как водопад, в безмолвную яму, превосходила все, что я слышал в тот вечер.

– Неужели ты не успокоишься, пока я не окажусь в тюрьме? – поинтересовался я. – Неужели мне абсолютно необходимо получить двадцать лет, чтобы сделать тебя счастливым? И вообще, что с тобой такое? Г. М., я не буду этого делать, и точка.

– Держу пари, что ты это сделаешь, – радостно отозвался старик. – Хочешь поспорить, да? Послушай, Кен. Черт возьми, не говори так! Ты сделаешь это по собственной воле. Ты знаешь, кто сейчас у Чартерса, ты знаешь, кто стоит рядом со мной и разговаривает со мной в эту самую минуту? Что ж, я тебе скажу. Это свет твоей жизни, твоя малышка, твоя невеста, Эвелин Чейн… Что? Ага. Тихо, детка! – Он завопил на кого-то, отвернувшись от трубки, а затем снова повернулся к телефону. – Что я могу поделать, если она ходит за тобой по пятам? Не прошло и десяти минут после того, как ты ушел, как она появилась, яркая, свежая и сияющая, и сказала, что не собирается пропустить ничего, что бы тут ни происходило. Теперь, если ты не хочешь ехать в Бристоль, она предложила поехать сама, так что, я думаю, тебе лучше поехать вместе с ней. Она ужасно рискует, сынок…

Нет, это точно не шантаж! Если тебя это хоть немного успокоит, я точно гарантирую, что мы с Чартерсом сможем устроить так, чтобы тебя вообще не втягивали в дело о смерти Хогенауэра, не вызывали в качестве свидетеля и никуда не привлекали… Но я не могу сделать этого немедленно. То есть я не могу сделать этого в ближайшую пару часов. Сначала нужно немного подергать за ниточки. Ты понимаешь? И эта пара часов будет решающей. Кен, ты должен отправиться прямиком в Бристоль, как ворон, который летит к месту гнездования, и забрать этот конверт до возвращения Кеппеля в отель. Тебе придется ехать поездом. Это довольно долгий путь, и чего мы хотим, так это скорости.

– С полпенни в кармане, – сказал я, – и без пальто…

– Конечно! – спокойно согласился Г. М. – И вот тут-то и вступает в дело девчонка. Из Плимута отправляется поздний поезд, который прибывает в Мортон-Эббот в одиннадцать двадцать. Это скорый поезд до Лондона, но он делает несколько остановок, и Бристоль – одна из них. Если все будет в порядке, то мы доставим девчонку в Мортон-Эббот в ближайшее время. Я думаю, все получится. Ты найдешь ее на платформе. Она не может встретить тебя там, где ты сейчас, потому что станция находится на другом конце города от Вэлли-роуд. Она встретит тебя на вокзале с кучей денег и одним из пиджаков Чартерса, раз уж ты дьявольски привередлив в плане гардероба. Ну что, заметано? Эй?

– Это прекрасно. Но что, если она опоздает на поезд?

– Ну-ну, – успокаивающе проворчал Г. М. – Ты сможешь найти дорогу в Бристоль, если что. Нам нужно поторопиться, Кен. Пока-пока.

Связь прервалась.

Напрасно я дергал за рычаг. Напрасно рассказывал молчавшему автомату, что никогда в жизни не бывал в Мортон-Эбботе и понятия не имею, где находится железнодорожная станция, за исключением того обнадеживающего факта, что она на другом конце города. При сложившихся обстоятельствах мне, вероятно, следовало бы обратиться к полицейскому.

Однако не стоило больше оставаться в освещенной будке. Я вышел в приятную прохладу после невыносимой жары этой коробки, мрачные улицы вокруг казались пустынными. Наугад я выбрал темный поворот и прислонился спиной к живой изгороди, чтобы оценить положение.

Существовал единственный безопасный способ добраться до станции. У меня все еще была с собой полицейская форма. Я мог бы снова надеть форму, остановить какую-нибудь внушающую доверие машину и попросить отвезти меня на вокзал, чтобы задержать разыскиваемого человека, который, как мы полагали, будет следовать поездом, прибывающим в Мортон-Эббот в одиннадцать двадцать.

Просто стоять и сыпать проклятиями было бесполезно. Моя девушка, со свойственным ей пристрастием к авантюрам, оказалась в самой гуще этой неразберихи, и теперь, похоже, мне придется помогать ей выпутаться. Меня сразу должен был насторожить тот довольный смешок Эвелин и ее подозрительная кротость, когда я велел ей остаться дома. Я задался вопросом, как отнесется ко всей этой истории ее отец, генерал-майор. Конечно, то, что мы были вместе, улучшало ситуацию, но ненамного.

И я никак не мог найти смысл в этой головоломке, но больше всего меня интересовало, что об этом думает Г. М. Когда он хотел высказать свое мнение о чем-либо, остановить его было почти невозможно. Но он ничего не сказал. Конечно, причина могла быть в телефоне. Как и я, Г. М. не любил долгих разговоров по телефону, он предпочитал разговаривать лицом к лицу, а телефон заставлял его нервничать. Мы оба были склонны быстро и сбивчиво вываливать друг на друга факты. Тем не менее я даже не смог выяснить, что именно Серпос украл из сейфа; скорей всего, что-то очень ценное, из-за чего было поднято столько шума.

Но это было ничто по сравнению с необычайными обстоятельствами убийства. В «Лиственницах» на Вэлли-роуд сидел отравленный стрихнином человек. Судя по всему, он сам принял яд вместо бромида, растворенный в стакане тошнотворной минеральной воды, но в целом ясности не было. Вот так выглядела череда событий.

Сегодня утром, за завтраком, Хогенауэр сказал Бауэрсу, что едет в Бристоль; он знал, что Кеппеля не будет дома и намеревался нанести тайный визит к нему в отель. Он также предупредил Бауэрса, чтобы тот вечером ожидал посетителя в «Лиственницах»; предположительно, это должен был быть сам Кеппель. Утром Хогенауэр написал кому-то письмо, обращаясь к собеседнику «Ваше Превосходительство». Сохранившийся фрагмент начинался со слов «быстрые самолеты». В письме также упоминалось, что Хогенауэр предпримет «попытку сегодня вечером», говорилось о конверте в столе Кеппеля. Заканчивался фрагмент замечанием о ценных «знаниях». Как выяснилось, Кеппель находится сейчас в Мортон-Эбботе. Утром он зашел повидаться с Хогенауэром, а когда уходил, по словам Бауэрса, Хогенауэр передал ему что-то, похожее на конверт, сложенный пополам. Бауэрс в последний раз видел Хогенауэра живым в шесть часов вечера. И Хогенауэр предупредил Бауэрса о возможном посетителе, добавив, что он, Бауэрс, вероятно, его не увидит. Хогенауэр выпил яд примерно без четверти девять. Его тело было обнаружено миссис Антрим приблизительно через полчаса. Дверь в комнату была заперта изнутри. Внутри комнаты: а) несколько предметов мебели были переставлены, б) фонарик, лежавший на каминной полке, указывал на промежуток в книгах, причем не хватало двух книг по аэронавтике, и в) на письменном столе Хогенауэра лежали четыре пары запонок…

Я понял, что бессмысленно ломать над этим голову и надо переходить к действиям. Пора двигаться на станцию. Я развернул свой сверток, снова надел жилет и галстук и начал застегивать куртку полицейского, готовясь ко второму этапу приключений. Мои часы, по-прежнему надежно хранившиеся в кармане жилета, показывали пятнадцать минут двенадцатого. На вершине холма показались фары автомобиля, он неторопливо полз мне навстречу. Я бросил газету, и что-то белое вылетело из разрозненных страниц, упало на тротуар.

Я наклонился. Это была банкнота в сто фунтов стерлингов.

Глава седьмая

Дьявол в сумке

– На железнодорожную станцию? – спросил мужчина в машине. – Да, конечно, охотно подвезу. Запрыгивай. Собственно говоря, я и сам туда еду.

Толстый довольный тип в коричневой твидовой кепке посмеивался, выглядывая из старомодного туристического автомобиля, на заднем окне которого развевались пыльные занавески. Толстяк гостеприимно распахнул переднюю дверцу, но я забрался на заднее сиденье.

– Если не возражаете, – сказал я. – Если этот мошенник увидит полицейского, все будет кончено. Мне лучше остаться здесь, подальше от посторонних глаз. Вы сказали, что едете на станцию. Э-э… вы уезжаете поездом в одиннадцать двадцать?

– Я? О нет. Нет, нет, нет, – заявил он, широко взмахнув рукой. Машина тронулась с места, направляясь в сторону, противоположную Вэлли-роуд. – Я встречаю. Моя жена возвращается из Штатов сегодня вечером. Этот поезд ориентирован на расписание парохода; по крайней мере, он встречает королеву Викторию в Плимуте. Вероятно, опоздает. Такие поезда редко приходят вовремя.

Это была хорошая новость, хотя болтаться на виду у всех мне было не по душе. Мой спутник проявил большой интерес к злодею, ограбившему начальника полиции, подробно расспрашивал меня об этом и пришел в неописуемый гнев по поводу состояния британского правосудия. Пыльные занавески хорошо защищали, и я не боялся, что меня увидят, когда мы ехали по центральной части города. Но станция оказалась гораздо дальше, чем я ожидал. Мы тащились по дороге, а мой спутник добродушно болтал, и я отчетливо слышал, как тикают часы под кителем представителя закона.

Мысль о банкноте в сто фунтов стерлингов, засунутой в обрывки газеты, не давала мне покоя. Миссис Антрим сказала, что нашла газету в подсобке; очевидно, так оно и было, поскольку это оказалась «Дейли телеграф» четырехдневной давности. Тем не менее встретить людей, которые обращаются со стофунтовой банкнотой подобным образом, не так просто. Следовательно, или миссис Антрим нашла газету в другом месте, или, когда она ее нашла, в ней не было банкноты… И что из этого следует?

– Клянусь святым Георгием, он пришел вовремя! – сказал мой спутник.

Мы выехали на открытое пространство перед длинной низкой станцией с серовато-коричневой крышей, стрелки часов на невысокой башне показывали почти одиннадцать двадцать. Вскоре раздался свисток поезда, и за ним последовал грохот приближавшегося поезда. Вдоль фасада вокзала стояло несколько такси, но Эвелин нигде не было видно. Между двумя крыльями здания с шумом открывались железные ворота, ведущие на платформу, и у входа стоял носильщик.

У меня не было ни гроша, чтобы купить билет, дающий право выхода на платформу; впрочем, это не имело значения, если Эвелин не приедет. Хуже было то, что по вокзалу мог шататься настоящий полицейский. Чего я хотел, так это оставаться в укрытии машины до тех пор, пока не смогу произвести разведку местности. Но мой спутник не дал мне ни единого шанса.

– Он здесь? – хрипло прошептал он.

– Нет. Я полагаю.

– Тогда он, вероятно, на платформе, – произнес толстяк и выпрыгнул из машины, лишь мелькнули его крепкие ноги в широких брюках-гольф и коричневых чулках. – Будет что рассказать жене и детям! – Толстяк распахнул дверцу, и я оказался на виду у таксистов и парочки унылых носильщиков. – Не лучше ли тебе поторопиться, старина? Мне нужно встретить миссис, и я хотел бы увидеть, чем все это закончится, прежде чем…

Ничего не оставалось, кроме как вылезать из машины. Лица зевак дрогнули и преобразились, выказывая заинтересованность, когда я подошел к билетному турникету; несколько любопытствующих приблизились сзади. Мой спутник поспешил вперед, опустил свой пенни в автомат (монетка при этом громко звякнула) и обернулся ко мне с видом, который вызвал у зевак еще большее любопытство. Не переходя через турникет, я быстро осмотрел платформу. На ней находилось около полудюжины человек, но Эвелин среди них не было. Поезд приближался и, казалось, от его шума вибрировала вся станция; по рельсам струился серебром и ширился свет его фар.

– Проходите! – настаивал мой спутник. – Вам не нужен билет, ведь правда? – Он обратился к охраннику у шлагбаума. – Крупный преступник пытается скрыться на этом поезде – он ограбил начальника полиции.

Охранник открыл и закрыл билетный перфоратор. Позади меня раздался взволнованный голос. Рука с прямоугольным грязным ногтем просунулась мимо моего плеча и указала сквозь турникет на платформу.

– Да, вот и он!

Ворвавшийся на станцию поезд заглушил его слова, но мы все их услышали. Освещенный яркими фарами, на краю платформы в одиночестве стоял мужчина, будто завороженный отражением света от рельсов. Это был высокий, долговязый, слегка сутулый человек; выгнув шею, он смотрел на нас через плечо. Большие очки, подбородок синюшного цвета. Если я когда-либо и видел страх на лице человека, то это было именно в тот момент. Мужчина не двигался, просто пристально смотрел. Мне вдруг показалось, что он вот-вот свалится прямо под колеса поезда. Но, казалось, он взял себя в руки. Поезд, сверкая освещенными окнами, пронесся мимо и, замедляя ход, обдал мужчину волной песка; тот повернулся и быстро зашагал прочь.

Раздался чей-то голос, призывающий остановить грабителя. Полагаю, даже контролер покинул свой пост, когда мы торопливо проходили через турникет; окружавшие меня люди прошли первыми, потом повернулись и посмотрели на меня, и мне пришлось идти вперед. Преследуемая нами жертва далеко не ушла и не пыталась уйти. Носильщик дотронулся до его руки, и он неуверенно повернулся.

Когда я и двое моих спутников подошли к нему, я просто онемел от изумления. Мужчина перед нами оказался священником – или был одет как священник. Темное пальто с пасторским воротничком, из которого торчала тощая шея, на голове мягкая темная шляпа. Если бы он сохранил самообладание в тот момент, его преследователи, возможно, извинились бы, а я… смог бы исчезнуть. Но этого не случилось. Лоб у него покрылся потом, а глаза за стеклами очков по-рыбьи заблестели.

– Хорошо, – сказал он почти шепотом, с едва заметным иностранным акцентом. – Хорошо, хорошо. Я пойду с тобой. Я знал, что мне это с рук не сойдет. Я знал, что мне не посчастливится выйти сухим из воды. Чертова жена Антрима видела, как я шел к машине…

Я посмотрел на черную сумку, которую он держал в руках.

– Вы мистер Джозеф Серпос, не так ли? – сказал я.

– Д-да. Я… как они вычислили меня? – Он пребывал в состоянии замешательства и теребил нагрудный карман своего священнического одеяния. Казалось, этот человек вот-вот заплачет. – Я… Эта одежда. Паспорт. Я…

– Сделайте ему должное предупреждение! – раздался голос из толпы. – Должное предупреждение! Таков закон.

Серпос приложил руку ко лбу.

– Вытащи меня отсюда, – сказал он. – Я… я сдаюсь. Тебе лучше взять это. Тут… ну, ты знаешь… что-то такое. Тебе лучше взять это.

Черная сумка, в которой лежало то, что он украл, была передана мне в руки.

– А вы не собираетесь записать, что он говорит? – снова вмешался коварный голос. – Где ваш блокнот? Вы должны записать то, что он говорит. Где ваш блокнот?

Я порядком разволновался. Людей вокруг нас становилось все больше, в то время как я стоял с пленником, которого вынужден был задержать, и в руке у меня была сумка с украденными вещами. Что, черт возьми, мне с ними делать? На этот раз сомнений быть не могло: через несколько минут здесь неминуемо появится настоящий бобби[8].

Я оглядел толпу, но Эвелин нигде не было. Возникла толчея, вызванная тем, что люди выходили из поезда. Мой ретивый друг в твидовой кепке обнимал полную даму, но смотрел поверх ее плеча, следя за тем, что происходило, а вокруг его машины скопилось множество грузовиков. Поезд шумно выдыхал слабый пар. Люди выглядывали из окон и дверей вагонов коричневой и кремовой расцветки; через окна вагона-ресторана я мог видеть красные абажуры, и мне сразу захотелось подкрепиться. «ПЛИМУТ, БРИСТОЛЬ и ПАДДИНГТОН», – прочитал я, и это означало прямой путь в Лондон.

Потом я наконец увидел Эвелин.

Она была в купе первого класса и как раз в этот момент выглянула из открытой двери. Она казалась нервной и обеспокоенной, ее глаза обшаривали платформу.

Сразу за ней в том же купе я увидел мистера Джонсона Стоуна, который размещал свою соломенную шляпу в углу купе. Он выпрямился, его пенсне настороженно поблескивало, а во рту была сигарета. Потом он заметил меня.

Он посмотрел на мою униформу, и не будет преувеличением сказать, что его глаза выпучились. Я видел, как он потянулся через стол и схватил Эвелин за руку.

– Ради бога, посмотрите, – сказал Стоун, – он снова переоделся.

Коварный голос настойчиво звучал рядом со мной:

– Почему бы вам не обыскать его? Может, у него есть пистолет. Я сбегаю и позову другого полицейского.

Я велел толпе расходиться и сделал жест в сторону Эвелин, который ей следовало понять как просьбу оставаться на месте, пока я не выпутаюсь из этой истории. Если бы я сейчас бросился к поезду, то ничем хорошим это не кончилось бы. С другой стороны, поезд, вероятно, был почти готов к отправлению. Краем глаза я увидел встревоженного начальника станции, который спешил ко мне с часами в руке.

– Эй, что здесь происходит? – спросил он. – В чем дело, полицейский?

– Извините, сэр. Этот человек сдался, его разыскивают за кражу в Торки…

Начальник станции пристально посмотрел на меня:

– Подождите немного: кто вы такой? Вас никогда не назначали на эту станцию. Я знаю здесь каждого полицейского…

– Да, сэр. Я из Торки. Специальное подразделение.

– А, хорошо, – сказал начальник станции со вздохом облегчения. – Мы не можем допустить неприятностей и арестов на вокзале. (Отойдите, пожалуйста, господа!) Вы отвезете его обратно в Торки. Платформа номер три – внизу, вон там – только что прибыл последний поезд на Торки. Пойдемте, я провожу вас. Теперь без суеты.

В лондонском поезде уже захлопнулось несколько дверей.

– Послушайте, – сказал я и отвел начальника станции в сторону, – это очень важно. Сначала я должен взглянуть на то, что в этой сумке. Есть ли поблизости укромное местечко, куда я мог бы его отвести? – Я кивнул в сторону Серпоса, который не двинулся с места. – И можете ли вы разогнать этих людей? Кроме того, будьте добры, оставьте пустое купе в поезде до Торки…

– Купе? Да… Вы можете отвести его в зал ожидания, если хотите. Там никого нет.

Серпос тер пальцем уголок глаза и пытался выдернуть руку, когда я тащил его в зал ожидания. Это было полутемное место, где в данный момент, казалось, действительно никого не было. Я с облегчением увидел, что полуоткрытая дверь ведет на улицу.

– Хорошо, – сказал я. – Убирайся! Через эту дверь. Быстрее, пока они тебя не увидели!

Серпос обмяк, как мешок для грязного белья, и прижал ладони к лицу. Мне показалось, что он всхлипывал, но он всего лишь ругался тихим, холодным, дрожащим голосом. Из-под его ладоней вырвался бессвязный монолог.

– Черт бы их задрал! Черт бы их задрал! Я думал, что полицейские идиоты. Я знал, что полицейские дураки. Вот что причиняет боль. Я всегда говорил, что умный человек… Это не жена Антрима… Если бы я не провел время впустую, если бы я сразу уехал, вместо того чтобы прятать машину и тратить три часа ради ложного следа…

Мне было немного жаль его, и, как бы то ни было, награбленное добро лежало у меня в черной сумке в достаточной сохранности.

– Ты слышишь? – сказал я. – Убирайся, ну же! Я тебя отпускаю.

Он поднял бледное мокрое лицо и серьезно посмотрел на меня поверх больших очков. По поезду пронеслась ружейная очередь захлопывавшихся дверей.

– Нет, – сказал он, – нет, я выпью свою чашу до дна. Я вернусь с тобой. Тогда, может быть…

Он снова вскинул голову, и я мог бы поклясться, что в его карих глазах мелькнул коварный огонек; какая-то угроза скрывалась за его вялыми манерами. Мне пришло в голову, что его раскаяние было наигранным. Если бы в тот момент я правильно истолковал выражение его глаз, у меня, возможно, был бы ключ ко всему делу об убийстве. Внезапно его лицо изменилось и словно засияло.

Он поднялся со скамьи.

– Я понимаю, – тихо произнес он. – Ты хочешь, чтобы я убежал, верно? Ты не из полиции. Тебя не посылал с заданием ни Чартерс, ни Мерривейл. Я знаю, откуда ты. Да, полагаю, мне все-таки удастся сбежать. А теперь, друг мой, верни эту сумку. Если ты этого не сделаешь, я включу сигнализацию и обрушу на нас все здание… И тебе придется доказать, кто ты такой.

Снаружи раздался свисток полицейского.

Слева от нас была дверь с надписью «Джентльмены». Серпос, полагаю, был слишком ошеломлен, чтобы сопротивляться или даже кричать, поэтому я бросил сумку на пол и втолкнул его в двери. Внутри было несколько кабинок, тянувшихся от пола почти до потолка. Хороший удар отбросил его в одну из них, и я закрыл за ним дверь. Над ручкой был маленький никелированный диск, по которому бежала вежливая надпись «Занято» или «Свободно». При вращении диска ручка поворачивалась и выпускала человека из кабинки. Я взял свои полпенни и просунул под ручку напротив слова «Занято», чтобы ее нельзя было повернуть изнутри.

Серпос закричал, и потом, когда я выскользнул в зал ожидания, последовал яростный стук в дверь. Подхватив сумку, я без особой спешки направился к поезду. Тускло освещенная платформа теперь была пуста, как театр по окончании спектакля. Поезд начал движение, но скользил он медленно. Я решил немного подождать и сесть в вагон ближе к концу состава, чтобы мое появление не было замечено.

Но даже секундная задержка оказалась слишком долгой. В последнем вагоне поезда я заметил пустое купе первого класса. Я рывком распахнул дверь и уже бежал рядом с ней, готовясь запрыгнуть в вагон, когда из зала ожидания послышался крик. Наружу выскочил маленький человечек в рубашке без пиджака и в кепке с зеленым козырьком, надвинутой на глаза. И в это самое мгновение из-за угла торопливо вышел начальник станции. Человек с зеленым козырьком бросился к нему:

– Сэр, там священника заперли в туалете, он так ругается, сэр…

Остальное потонуло в нараставшем грохоте и стуке колес, и я наконец запрыгнул в купе. Было непонятно, заметили ли они меня. Но когда мы отъехали от станции, я снял шлем и высунул голову из двери, чтобы посмотреть назад. Казалось, они не сильно взволнованы. Тем не менее я увидел, как начальник станции указал на помещение, в котором размещался телеграф.

Если бы они увидели меня, то могли бы телеграфировать или позвонить по телефону, чтобы без шума меня схватить. Как бы то ни было, мне до чертиков надоел маскарадный костюм полицейского, я хотел снова надеть приличную одежду. Было абсолютно необходимо избавиться от этого наряда. У Эвелин был для меня пиджак, и она где-то в этом поезде. Но я не мог отправиться на ее поиски в этой экипировке.

Сумка Серпоса… Там, вероятно, есть смена одежды. На мгновение мне пришла в голову мысль, что в сумке мог быть всего лишь еще один наряд священника; облачиться в него было настолько отвратительной идеей, что у меня свело желудок. Но это не имело значения, поскольку одежда священника – это просто черное пальто, а все черные пальто очень похожи друг на друга, и на мне уже был обычный темно-синий костюм.

Эта мысль принесла облегчение, и некоторое время я просто сидел, с удовольствием расслабившись. Но оставаться здесь было неправильно. Кто угодно мог сюда заглянуть в любую минуту. Снять форму полицейского, а кроме того, заглянуть в сумку и посмотреть, что, черт возьми, украл Серпос, можно было в туалете, который находился поблизости.

Я открыл дверь в коридор и выглянул наружу. Там было пусто. Поезд теперь ехал, раскачиваясь из стороны в сторону в такт со стуком и грохотом колес; мы набирали скорость. Поезд летел как птица. Бристоль, насколько я помнил, должен быть где-то в восьмидесяти милях отсюда. Менее чем через полтора часа мы должны быть там – на месте еще одной кражи со взломом.

Главное не впадать в отчаяние. На цыпочках я преодолел несколько оставшихся футов, отделявших купе от туалета, и благополучно проник внутрь, заперев дверь на задвижку. Затем я принялся за сумку. Это была обычная сумка из черной кожи, новая и блестящая, и она была не на замке. Я раскрыл ее и уже через минуту лихорадочно разбрасывал вещи по сторонам, переворачивая содержимое вверх дном, но безрезультатно.

Серпос надул меня. Этот нескладный чувствительный молодой человек в очках, со странным блеском в глазах, наконец-то каким-то образом обвел нас всех вокруг пальца. Потому что в сумке, за исключением кое-какой запасной одежды, нескольких предметов туалета, книги, паспорта и билета на пароход, не было ничего.

Глава восьмая

На глубине шесть футов

Снаружи раздался гудок, и через полуоткрытое окно стал слышнее стук колес. Я прислонился к стене, пытаясь найти смысл в поведении мистера Джозефа Серпоса.

Что больше всего поразило меня, так это осознание того, каким непревзойденным артистом был этот человек. В сумке лежало еще одно одеяние священника – естественно, потому что у него был билет на пароход и ему предстояло пройти таможенный досмотр, другой одежды вообще не было. Даже книга была религиозным произведением под названием «Проповеди из прихода в Сассексе». Так вот, все священники, которых я когда-либо знал, были в высшей степени хорошими людьми – из тех, кто интересовался спортом не меньше, чем другими вещами, и с которыми можно было проболтать всю ночь за трубкой и бокалом, забыв, что они пасторы. Но Серпос решил предстать в образе викария из комической оперы, и у него это хорошо получилось. Паспорт был оформлен на имя почтенного мистера Томаса Колдерона, викария из Грейлинг-Дина, что в графстве Сомерсет, и в документе было указано, что он занимается «миссионерской деятельностью». Билет был куплен на грузо-пассажирское судно «Северный Султан», отплывавшее в среду, 17 июня, из доков Тилбери в Одессу.

Этот человек был не так молод, как выглядел. Фотография в паспорте была его собственной, на ней он был изображен с прямыми черными волосами, зачесанными на лоб, на лице – выражение благочестия; казалось, он насмехался надо мной: даже правительственная печать казалась подлинной. Если он был таким непревзойденным мастером своего дела, то почему он разразился испуганными рыданиями, когда к нему подошли на вокзале? Этот человек был такой же загадкой, как и сам Хогенауэр.

Но ломать над ней голову сейчас не имело смысла. Надо было быстрее надеть черный пиджак, чтобы отправиться на поиски Эвелин. Тем временем, осмотрев каждый предмет одежды и убедившись, что ничего не спрятано, я обнаружил очередную примету предопределенности. Да, там был черный пиджак. Но это оказался, черт возьми, длинный сюртук с фалдами сзади для утренних визитов.

Я примерил его. Эффект был настолько ужасен, что пришлось тут же его снять. Мои руки на два дюйма высовывались из рукавов, и сюртук грозил лопнуть в плечах, а из-за более высокого роста Серпоса фалды сюртука доходили мне до икр; образ потешно дополняли костюм из синей саржи и яркий безвкусный галстук. Пройтись в таком наряде по английскому поезду, когда повсюду ищут беглеца, означало быть пойманным незамедлительно. Оставался единственный выход. В конце концов, никто не ожидает, что пастор будет образцом изящества в одежде…

Пятью минутами позже (ровно в одиннадцать тридцать, за двенадцать часов до свадьбы) я вышел из туалета, облаченный в костюм священника, включая воротничок. Ансамбль, хотя тесноватый и перекошенный, скорее всего, пройдет проверку на подлинность, и я постарался, чтобы мое лицо было под стать наряду. В одной руке у меня была сумка с вещами бывшего полицейского, а в другой – томик проповедей. Я шел как можно более величественно, с трудом сдерживая волнение. Поезд был длинный, и свободных мест почти не было, поскольку его расписание было согласовано с пароходом. Пассажиры были в основном американцы или канадцы, в нескольких купе шло веселье. Я прошел по трем вагонам в поисках Эвелин, заглядывая в каждое купе; по-видимому, у меня был такой торжественный вид, что одна девушка поспешно встала с коленей какого-то молодого человека, а другая поперхнулась виски. Эвелин я нашел в начале четвертого вагона. Она сидела в дальнем углу и выглядела так, словно вот-вот заплачет; обстоятельство настолько примечательное, что я поспешил распахнуть дверь. Напротив нее сидел мистер Джонсон Стоун. Стоун увидел мой костюм, и у него отвисла челюсть. Он вынул сигарету изо рта.

– Господи Исусе! – выдохнул он.

Это было слишком.

– Послушай, – сказал я и перевел дыхание, – прошу тебя в последний раз, ради бога, не мог бы ты отказаться от этой проклятой шутки о пере…

– Тсс! – прошептала Эвелин и перевела глаза в сторону сиденья возле прохода. Я повернул голову и встретился с ледяным взглядом настоящего священника англиканской церкви.

Он не был похож (по крайней мере, при беглом осмотре) на священника, это точно. Высокий и худощавый, крупное бледное лицо повернуто вбок, как у сторожевой собаки, волосы с проседью зачесаны тонкими прядями назад. Он внимательно смотрел на меня поверх очков в полуободковой оправе. Затем священник молча скрестил ноги и одну из них прижал к сиденью, чтобы дать мне пройти. В руках у него был «Таймс», он опустил глаза и зашуршал страницами.

Я решил было сказать: «Pax vobiscum»[9], но не осмелился. Повисло тяжкое молчание, как бывает в железнодорожном вагоне, когда люди хотят поговорить друг с другом, но их сдерживает присутствие незнакомцев. Тишину нарушало только постукивание колес да шелест прохладного ветерка, проникавшего в полуоткрытое окно. Я чинно прошел мимо священника и сел рядом с Эвелин.

Она явно сдерживала смех, но я должен признать, у нее это хорошо получалось. В ее карих глазах читалось восхищение. Кожа Эвелин имела тот коричневато-золотистый оттенок, который так редко встречается в жизни: и при определенных обстоятельствах это позволяло ей выглядеть невиннее, чем на пасхальной открытке. Она говорила тем выразительным, энергичным и звонким голосом, который появляется у женщин при разговоре с лицами духовного звания.

– О, я так рада, что вы здесь! – воскликнула она. – Я так боялась, что мы разминулись с вами. Конечно, мы видели, как вы садились в поезд, но я искала вас повсюду и не могла найти. О, простите меня. Мистер Стоун, это мистер… – Она остановилась в прелестном замешательстве и смущении. – Послушайте, ужасно глупо с моей стороны…

– Колдерон, – сказал я. – Томас Колдерон.

– Конечно! Мистер Стоун, это мистер Колдерон.

У Стоуна был такой вид, словно он хотел сказать: «Да что вы говорите?» Его румяное лицо выглядело сердитым за стеклами пенсне. Тем не менее он серьезно кивнул и слегка взмахнул сигаретой.

– Рад познакомиться с вами, сэр, – угрюмо произнес Стоун. – Я немного удивился, увидев вас. Садитесь. Поставьте свою сумку на полку. Эта молодая леди очень беспокоилась о вас, и она искала вас по всему поезду. Где вы были?

– В туалете, – любезно ответил я. – Такие вещи… э-э… требуют времени, вы же понимаете.

Это было ошибкой. Снова воцарилось молчание. Мой коллега-пастор не отрывал глаз от «Таймс», но его взгляд скользнул куда-то вбок. Он был очень нетороплив, сложил газету и, казалось, некоторое время размышлял, затем встал, медленно вышел из купе и закрыл за собой дверь. Мы не избавились от него, поскольку его багаж остался на полке над сиденьями, но из купе ушла напряженность.

Эвелин снова забилась в угол.

– Кен… – смиренно сказала она.

– Ну что ж, – произнес я, – ты все-таки вляпалась в переделку, верно?

Она по-прежнему излучала кротость, но в глазах у нее плясали огоньки.

– Честно говоря, старина, разве это не единственное, что можно было сделать? Серьезно. Если бы по какой-то случайности ты не появился завтра, то знаешь, что бы произошло, не так ли? А так мы оба вляпались.

В конце концов, полагаю, так оно и было. При виде этой девушки мое отношение к этому приключению изменилось. Оно по-прежнему оставалось опасным, но теперь оно начинало мне нравиться. Все выглядело превосходно. Я потянулся к Эвелин, чтобы посадить ее себе на колени, но тут же вспомнил, что мой коллега-проповедник подозрительно смотрит на нас сквозь стекло из прохода. Поэтому я чинно отпихнул ее, не дожидаясь, пока она проявит свою привязанность, и вместо этого взял в руки «Проповеди из прихода в Сассексе». Стоун чревовещал, не разжимая губ.

– Это прекрасно, – сказал он и продолжил тоном родителя, который отчитывает своего старшего сына за поздний приход домой. – Вам должно быть стыдно слоняться повсюду в маскарадном костюме, когда дома вас ждет такая прекрасная девушка! – Потом он внезапно остановился, словно ему пришла в голову неожиданная мысль, и холодно посмотрел в окно.

– Сейчас, сейчас! Только не это… – взмолилась Эвелин. – Кен, мистер Стоун ни с кем из нас не разговаривает. Был жуткий скандал, и во всем виноват Г. М. Я так и не поняла, из-за чего все произошло, это было как-то связано с новой шляпой Г. М. Когда я добралась до дома полковника Чартерса, все было кончено. Мистер Стоун пришел к Г. М., но тот не стал его слушать и вышвырнул из дома, они страшно друг на друга ругались. Я побежала за мистером Стоуном по подъездной дорожке, но это было бесполезно… Очень досадно. Ведь мистер Стоун проделал такой путь из Америки только для того, чтобы ему кое-что сказать…

– Забудьте об этом, – проворчал Стоун, немного смягчившись. – Я же говорил вам, что это была увеселительная поездка – я приехал навестить свою дочь и зятя в Бристоле. Вот и все. Хотя, конечно, я хотел встретиться и с Мерривейлом, чтобы оказать услугу моему другу. В любом случае, мисс Чейн, я рад, что снова повидал вас. Рад, что у старого чудака есть знакомые, наделенные крупицей здравого смысла.

Эвелин нахмурилась:

– Видишь ли, Кен, я снова встретила мистера Стоуна на станции Мортон-Эббот, когда мы оба садились на поезд. И я пыталась выяснить, что именно он хотел сказать Г. М. Он… ну, не очень общительный. Это касается человека по имени Л.

Наступила пауза. Эвелин пристально смотрела на меня, и я задался вопросом, как много ей известно. Они, должно быть, поняли по выражению моего лица, что это очень важно. Атмосфера в купе немного изменилась. Стоун рассматривал меня прищуренными глазами.

– Что-то случилось, да? – тихо спросил он.

– Происходит, черт возьми, нечто серьезное, – сказал я и посмотрел на Эвелин. – Ты знаешь всю историю целиком?

– Я знаю то, что мне рассказал Г. М., – ответила она, – и то, что ты сказал по телефону. Но я хочу знать другое, Кен. Что же все-таки ты натворил? У меня есть для тебя комплект одежды. – Она указала на чемодан на верхней полке. – Это старый костюм, который носил полковник Чартерс до того, как сильно похудел, и он говорит, что этот костюм должен тебе подойти. Он очень предусмотрительный. И даже положил складной нож на случай, если тебе снова придется заниматься кражами со взломом. О, и еще у меня есть для тебя билет, чтобы ты мог ехать в поезде на законных основаниях. Кто-нибудь обратил на тебя внимание при посадке в полицейской форме? У кого-нибудь возникли подозрения? Я видела, как ты бежал вдоль поезда и вскочил в него, когда я уже сама собиралась выпрыгнуть, а потом я нигде не могла тебя найти.

– Я не знаю. И это меня беспокоит. Поезд делает какие-нибудь остановки до Бристоля?

– Только одну. В Эксетере, я думаю. Мы должны быть там очень скоро.

– Тогда мы все и узнаем. Но дело не в этом. Мистер Стоун, у вас была какая-либо информация, которую вы могли бы передать сэру Генри Мерривейлу, о международном агенте или просто шпионе, когда-то известном как Л.?

– Верно, – сказал Стоун и окинул меня пристальным взглядом.

Теперь он стал похож на человека, игравшего в покер, или на человека, выступавшего в качестве свидетеля.

– Вы когда-нибудь слышали о Поле Хогенауэре?

– Нет.

– Хогенауэр жил в Англии и, по-видимому, занимался мирным бизнесом. Во время войны он был сотрудником немецкой разведывательной службы в Берлине. Он был известен как добросовестный и честный человек. Недавно он стал работать над каким-то экспериментом или изобретением, для которого, по его словам, ему нужны были деньги. Поэтому он предложил продать информацию об Л. за две тысячи фунтов стерлингов.

Выражение лица Стоуна не изменилось, он продолжал безмятежно попыхивать сигаретой.

– Сегодня ночью Хогенауэр был убит. Он был отравлен стрихнином при весьма странных обстоятельствах. Возможно, это связано с Л., а может, и нет, но есть вероятность. Если вы знаете что-нибудь о Л., жизненно важно, чтобы вы рассказали нам о нем. У нас нет при себе никаких удостоверений личности, но, по крайней мере, вы знаете, кто мы такие. Если бы мы могли выяснить, кто такой Л. и чем он занимается…

– Я знаю, кто он такой, – сказал Стоун, – и что он делает.

Он откинулся на сиденье, расправив плечи. На мгновение мне показалось, что я увидел в этих обманчивых голубых глазах что-то похожее на скептицизм. Казалось, он принял какое-то решение. Сначала Стоун торжественно достал свой портсигар и протянул его мне, будто это было рукопожатием, скреплявшим наши отношения. Затем он достал из нагрудного кармана бумажник и пачку бумаг.

– Это вполне справедливо. Я расскажу, – произнес он. – Но сначала я хочу кое-что услышать от вас. Вы поймете почему. Итак, я полагаю, вы захотите ознакомиться с моими документами. Я из Питсбурга – так случилось, что я служу помощником комиссара полиции. Поймите, я занимаюсь этим делом полуофициально, и то потому, что министр обороны в Вашингтоне – мой большой друг. Взгляните на это. Кроме того, вот письмо от министра обороны. Также паспорт…

А теперь, – добавил он, зажигая для меня спичку, чтобы дать прикурить, – если вы думаете, что можете мне доверять, расскажите мне всю историю от А до Я. Тогда я поделюсь с вами информацией. Не думаю, что вы окажетесь в проигрыше. Итак?

– Продолжай, Кен, – произнесла Эвелин. – Я тоже хочу во всем разобраться. И есть пара вопросов, которые Г. М. велел мне задать тебе.

Я стал рассказывать, в то время как ночной ветер, задувавший в окно, становился все прохладнее, колеса сонно постукивали, а на белый костюм Стоуна падал пепел.

– Итак, – произнес я, – с тех пор как Г. М. получил последнюю сводку новостей, у нас появилось еще несколько головоломок. Это касалось не только перестановки мебели в комнате, четырех пар запонок и пропажи двух книг. Добавьте к этому банкноту в сто фунтов стерлингов, спрятанную в газете, которую, по словам миссис Антрим, она нашла в подсобке. Я не думаю, что миссис Антрим отравила Хогенауэра. Вряд ли она накормила бы человека стрихнином из своей собственной лаборатории, а потом помчалась бы убедиться, что он его принял. Но какова ее роль в этом деле? А еще Серпос… Кто он на самом деле? Чем он занимается? На первый взгляд нет ничего, что связывало бы Серпоса с Хогенауэром. И все же в день отравления Хогенауэра Серпос решил бежать… что бы его к этому ни подтолкнуло. Послушай, Эвелин, ты была там с Г. М. Что, черт возьми, украл Серпос?

Эвелин покачала головой. Она куталась в дорожное пальто, спрятав руки в рукава, и ее карие глаза теперь казались более спокойными.

– Я не знаю. Ты забываешь, Кен, что прошло лишь несколько часов с тех пор, как все это началось. Они ругались и суетились. И думали только о том, как бы меня использовать, говорили, какая я милая девушка, когда ты застрял в Мортон-Эбботе без денег и одежды… – Она подняла глаза и усмехнулась. – Хотя, похоже, ты неплохо справляешься со своими обязанностями. Кен, как ни трудно в этом признаться, но я почти горжусь тобой.

Стоун хмыкнул.

– Ну, если вы хотите знать мое мнение, – сказал он, – то это глупый риск. Говорю вам, этот парень Мерривейл еще более сумасшедший, чем кажется на первый взгляд! Вам здесь не место, юная леди. – Он сердито посмотрел на Эвелин, которая сморщила нос, глядя на него, а затем принялась изучать пол с выражением строгой сдержанности на лице. – Если я вас правильно понимаю… Кстати, как вас на самом деле зовут?

– Блейк.

– Вы абсолютно уверены в этом?

– Да.

– Хорошо, – сказал Стоун и вздохнул. – Если я вас правильно понял, вас в срочном порядке отправляют совершить кражу со взломом в гостиничном номере Кеппеля, прежде чем тот вернется в Бристоль. Мне кажется, вы сильно рискуете, потому что точно не знаете, когда Кеппель вернется. Да, Хогенауэр считал, что его сегодня не будет дома. Но я не стал бы полагаться на мнение Хогенауэра: он мертв. Есть что-то гнилое во всей этой истории, особенно… – Он замолчал и задумался. – Мне кажется, вы довольно легкомысленно относитесь к кражам со взломом. Как вы собираетесь это делать? Вы знаете Бристоль?

Я хорошо знаком с Бристолем, потому что он нравится мне больше всех английских городов. И особенно мне запомнился отель «Кэбот», который находится в верхней части Колледж-Грина, сразу за собором и библиотекой: большой, старомодный, удобный и фешенебельный.

– Не думаю, что это будет очень трудно, – сказал я. – Я сниму комнату на том же этаже, что и Кеппель. Даже если у него заперта дверь, открыть ее можно будет шпилькой для волос, потому что там вся мебель и вещи старые.

– Хм, – пожал плечами Стоун. – Что ж, ваше дело. Но что об этом думает Мерривейл?

Эвелин взглянула в окно, мы въезжали в Эксетер. Потом она с тревогой обернулась, будто боялась что-то сказать. Затем посмотрела на Стоуна и покачала головой:

– В данный момент не имеет значения, что думает об этом Г. М. Теперь ваша очередь, мистер Стоун. Вы дали обещание: если Кен расскажет вам обо всем, что произошло, вы обменяетесь с ним информацией и сообщите, кто такой Л. и чем он занимается. Верно?

Стоун рассматривал ее со скептическим и слегка насмешливым выражением лица. Затем кивнул.

– Ладно, – уступил он. – Я расскажу вам то, что вы хотите знать. Настоящее имя Л. – Лорд. Джон Стюарт Лорд, если быть точным. Изначально он был гражданином Америки. Хотя за кого только он себя не выдавал! И это всегда сходило ему с рук. Вы хотите знать, что он делает сейчас? Он лежит на кладбище Вудлон на глубине шесть футов… Л. умер от пневмонии в Питсбурге более шести недель назад.

Глава девятая

Два священника

Стоун откинулся на спинку стула, пристально глядя на нас, и усмехнулся.

– Значит, Хогенауэр солгал, когда сказал… – воскликнула Эвелин после паузы.

– Да, Хогенауэр солгал.

– Подождите-ка! – запротестовал я. – Это довольно серьезная новость, чтобы обрушить ее на нас так внезапно. Хогенауэр был совершенно уверен, что неделю назад Л. был жив и находился в Англии. Не то чтобы я сомневался в ваших словах, но есть ли у вас какие-либо доказательства?

– Их предостаточно, – сказал Стоун.

Когда вошел контролер, он замолчал, а Эвелин сунула мне в руку билет, который она купила в Мортон-Эбботе. Контролер был худощавым мужчиной с соломенными волосами и редкими пегими усами, шотландец, если судить по внешнему виду. Пока он проверял билеты, мы все напряженно молчали. Поезд прибывал в Эксетер.

Контролер хмыкнул и удалился.

– Все вышло случайно, – продолжал Стоун. – Я был на стадионе «Форбс-Филд» и смотрел футбольный матч, а потом заскочил в отель «Шенли». Администратор отеля – мой друг. Он отозвал меня в сторону и спросил, могу ли я навестить кое-кого наверху. Сказал, что человек умирает и перед смертью настоятельно хочет поговорить с каким-нибудь чиновником из полицейского управления, просто бредит этой идеей.

– Я поднялся наверх и увидел там приятного старика лет шестидесяти пяти, который опирался на несколько подушек и едва дышал. Была весна, все цвело и зеленело, а он задыхался и умирал от воспаления легких. Он спросил меня, знаю ли я его. Я сказал, что нет, не имел удовольствия его знать. У него на лице появилось что-то вроде улыбки, и он указал на чемодан. Мы с менеджером его открыли.

Думаю, – произнес Стоун, – мне не нужно посвящать вас во все подробности, но если когда-либо и существовал музей тайной истории, то он был в том гостиничном номере. Много материалов было на иностранных языках, и с этим я не разобрался, но кое-что можно было понять. Это касалось самых разных стран: у Л. не было фаворитов. Он отстраненно, как сумасшедший, улыбался, наблюдая за нами.

После этого он стал рассказывать свою историю. Все сводилось к следующему. У него была дочь, но он не знал, где она. Он не был тем, кого можно назвать заботливым родителем, предпочитал жить в одиночестве и ратовал за охлажденное шампанское на собственном столе. Тем не менее у него была отложена кругленькая сумма, и некому было ее оставить, к тому же его все-таки мучили некоторые угрызения совести. Он думал, что полиция справится с этим лучше, чем любые юристы, потому что информации о девушке было мало, и он умолял меня поскорее ее найти. На самом деле ему было известно лишь, что около шести лет тому назад она вышла замуж за молодого человека, который недавно окончил ирландский медицинский колледж. Он даже не знал фамилии этого человека, кроме первого имени – Лоуренс. У него имелся его нечеткий снимок. Как правило, от таких снимков толку немного. Тем не менее я уверен, что встречал этого человека. Я уверен, что видел его сегодня вечером.

Стоун нахмурился.

– Вы имеете в виду, – сказал я, – доктора Лоуренса Антрима.

– Да. Имейте в виду, – вызывающе сказал Стоун и ткнул сигаретой, – в данный момент это меня не касается. Я в отпуске, понятно? Естественно, я телеграфирую домой, и пусть они отследят это по соответствующим каналам. Кроме того, я собирался связаться с Мерривейлом не для того, чтобы найти эту девушку или ее мужа.

Старик умер вечером того же дня, когда я пришел навестить его. Зрелище печальное, – посетовал Стоун и пожевал свою сигарету. – То есть он не произносил длинных речей, не красовался и не рассказывал о былых временах – признаюсь, мне было бы интересно послушать что-нибудь такое. Он просто сделал пару быстрых вдохов и умер с печалью на лице.

Естественно, со всем этим барахлом в багажнике я решил, что мне лучше связаться с Вашингтоном. Боже мой, как же им было интересно! Впоследствии я узнал, что имя Л. в определенных кругах значило больше, чем имя какой-нибудь мировой знаменитости. И вот он ушел. Лежал в гробу просто, как все остальные… Из разговора с Вашингтоном я узнал, что в Уайтхолле считают, будто Л. находится в Англии. Если они узнают, что Л. теперь в безопасности на глубине шести футов под землей, то могут отозвать своих собак. Я не знаю, известно ли вам это, но в мирное время страны не проводят официального расследования в отношении шпионов. Вежливо притворяются, что их не существует. Но поскольку я все равно собирался приехать в Англию, секретарь подумал, что было бы неплохо, если бы я незаметно заглянул к Мерривейлу, поговорил с ним и успокоил Уайтхолл. Вы знаете, что произошло потом. Этот псих в панаме…

За окном царила суета вокзала Эксетера. Мимо по платформе проехала ручная тележка, груженная сигаретами и журналами. Поезд шумно пыхтел. И не было заметно никаких признаков, что меня кто-то ищет. Впрочем, информация, которую я узнал от Стоуна, взволновала меня больше, чем опасность быть пойманным.

Кроме того, теперь было понятно странное поведение Антрима в ту ночь, а также причина, по которой он так испугался, когда Стоун обвинил меня – друга Г. М. – в том, что я приехал в Торки под «вымышленным именем». Но как много было известно Антриму? Знал ли он, что его жена была дочерью известной фигуры в теневой международной политике? Предполагал ли он, что британское правительство как-то заинтересовано в нем?

Эвелин медленно покачала головой:

– Послушай, Кен, теперь в этом еще меньше смысла, чем было раньше. Если исключить Л., то каким образом Хогенауэр вписывается в эту картину? Хогенауэр говорит, что Л. находится в Англии, и предлагает рассказать, кто он такой: что ж, Хогенауэр лжет. Почему? Кроме того, где мотив убийства Хогенауэра? Если бы Л. был жив, мы могли бы подумать, что он убил Хогенауэра, чтобы заткнуть ему рот. Но Л. мертв и похоронен за несколько недель до того, как Хогенауэр сделал свое предложение. Я имею в виду, конечно… если вы…

– Вы имеете в виду, – мрачно продолжил Стоун, – говорю ли я правду?

– Да, – сказал я. – Есть ли у вас доказательства?

– А, доказательства! – Стоун потряс кулаком, потом затушил сигарету и похлопал себя по коленям. – Какого рода доказательства вам нужны? Никто не знал Л., не так ли? По крайней мере, нет никого, кто сейчас выйдет и заговорит. У него никогда не снимали отпечатков пальцев. На него никогда не нападали. Его даже ни разу не задерживала полиция. У вас нет никаких зацепок. И каким образом вы собираетесь их получить после его смерти, кроме свидетельств, которые он носил при себе? Американское военное министерство удовлетворено, и я удовлетворен. Конечно, вы можете подумать, что я рассказываю вам истории о призраках, но, я надеюсь, вы понимаете причину, по которой я так поступаю. Я проехал через всю Англию только ради того, чтобы найти Мерривейла и сказать ему это. И все, что я получил, – пинок под зад за свои старания. Так что хотите – верьте, хотите – нет, как вам нравится.

Поезд выезжал из Эксетера. Мы с Эвелин посмотрели друг на друга, в то время как Стоун не сводил с нас глаз.

– Есть еще одна важная вещь, – сказал я. – Почему Л. оказался в Америке? То есть был ли он в командировке? Был ли занят там каким-нибудь проектом?

– Нет. Нет, я почти уверен, что не был.

– Почему?

– Потому что он так сказал, – с мрачной горячностью ответил Стоун. – А теперь запомните: он ничего не скрывал. Да, я не привел доказательств, но была ли у него причина для лжи? Он знал, что ему конец, и говорил правду. – Стоун с наслаждением откинулся на спинку и принялся рассматривать фотографии, развешанные над сиденьями. – И вот еще. Мне кажется, в связи с этим убийством есть пара моментов, которые вы упускаете из виду.

– Продолжайте.

– Скажите мне, правильно ли я понял: вчера вечером Хогенауэр пришел в дом Антрима и пожаловался на нервы, или что там у него было. Антрим прописал бромид, и миссис Антрим приняла заказ. Кто-то, желающий отравить Хогенауэра, проник в аптеку, поменял местами пузырьки с бромидом и стрихнином и наклеил на них другие этикетки. Хорошо! – сказал Стоун, сделав акцент на последнем слове. – Итак, что я хочу понять: каким образом убийца мог знать, что Антрим собирается выписать бромид, чтобы подменить пузырьки? Как убийца узнал об этом? И если он узнал об этом, как он нашел время примчаться и повозиться с бутылочками именно в тот короткий промежуток, когда это можно было сделать?

Эвелин посмотрела на меня, и ее карие глаза заблестели.

– Я думаю, у него получилось, Кен, – произнесла она. – Но куда это нас ведет? По отношению к миссис Ан…

Стоун махнул рукой.

– Я не знаю. Это ваше дело, – не задумываясь ответил он. – Я же сказал вам, что это не мое дело и я не хочу внушать вам какие-то идеи…

– Именно это вы и делаете.

– Именно это я и делаю, Блейк, мой мальчик, – согласился он со странной искоркой веселья в спокойных голубых глазах за стеклами пенсне. Казалось, он снова играет в покер. – Так что я дам вам еще одну идею за счет заведения. Бутылочки могли быть подменены – возможно. Возможно. Но, несмотря на это, убийца рисковал больше, чем кажется на первый взгляд. Как мог, например, убийца быть уверен, что Хогенауэр собирается выпить стрихнин именно в этой минеральной воде, которая скроет вкус? Большинство людей, за редким исключением, смешивают бромид с обычной водой. Если бы Хогенауэр так сделал, он бы с первого глотка понял: что-то не то.

– Возможно, – предположил я, – убийца был в этом уверен, потому что Хогенауэр ничего другого не пил. Я рассказывал вам о куче бутылок (их хватит на целый грузовик), разбросанных по всему саду за домом. Бауэрс сообщил мне, что Хогенауэр был трезвенником, а также, скорее всего, не пил обычную воду из-под крана.

Стоун подался вперед:

– Это именно то, к чему я веду. Но кто об этом знал? Кто мог знать, что он пил только минеральную воду?

– Я полагаю, его врач, – сказала Эвелин после паузы.

– О да, его врач; я признаю это. Но более вероятно – это человек, который либо жил в его доме, либо постоянно приходил к нему домой. Вы меня понимаете?

– Вы имеете в виду Бауэрса или Кеппеля?

– Или Кеппеля, – сказал Стоун, акцентируя последнее слово. Он наклонился и похлопал меня по колену. – Это единственный постоянный посетитель, который у него был! А теперь посмотрим на это убийство. При данных обстоятельствах полиция должна предположить, что его совершил кто-то из знакомых. То есть человек, вхожий в дом Антрима, тот, кто будучи рядом, прокрался внутрь и поменял бутылочки. Поэтому круг подозреваемых лиц ограничен. И полиция занимается именно этими лицами. Но предположим, убийца хочет, чтобы вы думали именно так?

Предположим, что миссис Антрим вчера вечером дала Хогенауэру именно бромид, и ничто иное. Хогенауэр возвращается с ним домой. Если у него было лекарство от врача, почему он не принял его вчера вечером? Это то, что я хочу знать. Но возможно, он принял его, и это не причинило ему вреда, потому что на самом деле это был бромид. Хорошо! – Стоун все более горячился, по мере того как эта мысль им овладевала. – Но кто-то узнал, что Хогенауэр получил бромид у Антрима и придумал очень хитрый план.

И вот этот человек ночью отправляется к Антриму и совершает небольшую кражу со взломом, которая, кажется, так популярна в этой глуши. Потом он идет в аптеку Антрима. На полках стоят бутылочки – совершенно правильные бутылочки, понимаете, что я имею в виду? В пузырьке с бромидом теперь почти ничего не осталось, но пузырек с солями стрихнина полон, потому что к нему никто не прикасался. Так вот, этот человек несет с собой в кармане большую дозу обычного порошка бромида, который он мог купить в любой аптеке. Он наполняет бутылочку с бромидом новым порошком. Затем крадет изрядную дозу солей стрихнина из другой бутылочки. Потом отодвигает бутылочку со стрихнином на полке подальше вглубь, чтобы ее заметили на следующее утро, и наносит на каждую этикетку немного клея. Может быть, он даже написал пару поддельных этикеток, скомкал их и выбросил куда-нибудь, где их найдут позже.

Итак, он уверен, что подмену заметят, все в порядке. И у него будут доказательства, что Хогенауэр получил стрихнин, а позже кто-то поставил пузырьки на место. При этом в кармане у него лежит приличное количество яда, чтобы применить его против Хогенауэра.

Мне не нужно говорить вам, насколько это было бы просто, не так ли? – Стоун вскинул брови, откидываясь на спинку сиденья. – Все, что ему нужно сделать, это нанести визит Хогенауэру на следующий день. Нужно только избавиться от Хогенауэра на пару минут и наполнить маленькую бутылочку бромида стрихнином. Хогенауэр принимает следующую дозу – и вуаля!.. Вы, кстати, сами сказали мне, что единственным человеком, который сегодня посетил Хогенауэра, был Кеппель. Ну, что вы об этом думаете? – Стоун прервался и уставился на нас с самодовольным видом.

Снаружи снова раздался гудок.

Следя за расследованиями Г. М., я узнал несколько дьявольски изобретательных способов вычислить убийцу, но этот способ следовало бы отнести к высшему пилотажу. Это было аккуратно. Это было просто. Это сработало бы.

У Эвелин над бровью появилась морщинка.

– Да, я знаю, о чем ты думаешь, Кен, – печально заметила она. – Ты вспоминаешь прошлогодний замок Шато-де-Лиль и все эти объяснения… – Она замолчала и с испуганным выражением посмотрела на сумку Серпоса, стоявшую на полке над нашими головами. – Мистер Стоун, это ужасно изобретательно. Но что вы знаете о Кеппеле?

– Ничего, – признался Стоун с ангельским благодушием. – Никогда не слышал его имени до сегодняшнего вечера.

– Каков был его мотив?

– Послушайте, юная леди. Я просто сделал предположение. Что касается мотива, то, похоже, Хогенауэр изо всех сил пытался что-то украсть у Кеппеля; предположим, Кеппель хотел вернуть комплимент? Судя по тому, чтó Хогенауэр сказал этому парню Бауэрсу, такой сюжет выглядит вероятным. Но с другой стороны… У меня есть хорошая идея присоединиться к вам. Если случится самое худшее, мой зять, возможно, сможет помочь…

– Тсс! – быстро шепнула Эвелин. – Берегитесь собачьих ошейников[10].

Дверь купе со скрипом отворилась. Худощавый священник в очках в полуободковой оправе чопорно стоял в проеме и изучал меня ледяным взглядом. Затем он отошел в сторону. Контролер с пегими усами, имевший подозрительный, но довольно робкий вид, пристально посмотрел на нас. Пастор кивнул в мою сторону.

– Это тот самый человек, – сказал он.

Мы часто слышим внутренний голос: я несколько раз слышал. Неприятности упрямо цеплялись за фалды моего фрака, какой бы одеждой я ни прикрывался. Я выглянул в окно, пытаясь собраться с мыслями. Мы уже давно миновали станцию Тонтон, и я задавался вопросом, сколько времени еще мы будем ехать до Бристоля. Я был уверен, что никакого сообщения из полиции насчет меня не поступало, но что же нужно было этому господину? Я повернулся к нему с папским высокомерием.

– Прошу прощения, сэр, – сказал я, с достоинством выпрямляясь, – но вы, случайно, не ко мне обращались?

– К вам, сэр, – ответил пастор в той же манере. У него был резкий четкий голос с легким акцентом. – Поймите меня! – Он поднял руку и перевел взгляд со встревоженного контролера на меня. – Если я допустил ошибку, я буду рад извиниться. Я не утверждаю, сэр, что вы преступник или даже нарушитель норм общественного порядка. Но я убежден, что не выйду за рамки своего долга, если скажу, что это переодевание в костюм священника в совокупности с вашим безнравственным поведением… Такое следует пресекать. Это издевательство над священным саном…

Я вскочил:

– Это действительно невыносимо! Вы намекаете, сэр, что я не настоящий…

– Да, – ответил пастор, затем кивнул в сторону Эвелин и снова посмотрел на контролера. – Если я не ошибаюсь, эта молодая леди – его сообщница.

– Дайте ему по морде, друг мой, – обратился ко мне Стоун, очевидно уязвленный этим совсем не рыцарским обращением к Эвелин. – Вам должно быть стыдно! – искренне возмутился Стоун. – Бегаете повсюду и создаете проблемы невинным людям, которые…

Контролер прищелкнул языком, мрачно посмотрел на нас, но ничего не сказал.

– Невинные люди! – воскликнул пастор. – Ха-ха-ха! – Он повернулся к контролеру. – Позвольте мне в точности повторить то, что произошло. Когда этот поезд отправлялся со станции под названием (я полагаю) Мортон-Эббот, я отчетливо видел, как этот молодой человек выбежал из вокзала. Тогда он был одет в форму полицейского и в руке у него был тот самый темный чемодан, который вы сейчас видите на полке рядом с моим собственным багажом. Он сел в поезд. Эта юная леди, совершенно очевидно, ожидала его; прошло пять минут, его не было, и она отправилась на поиски. Вскоре он появился в купе, в этой гротескной пародии на костюм священника, которую вы сейчас видите на нем. Вы же не отрицаете всего этого, сэр?

– Безусловно, я это отрицаю.

Пастор скрестил руки на груди:

– Что ж, это очень печально. О дальнейшем поведении этого молодого человека мне даже не хочется говорить. Я не упоминаю его богохульные высказывания, когда при его появлении в купе эти два джентльмена выругались в знак приветствия. Я не упоминаю о его обращении с этой юной леди, могу описать это лишь как начало похотливой оргии. Я хотел бы прояснить свою позицию. Если это все розыгрыш, то у меня нет никакого желания причинять неприятности этому молодому человеку, кроме как настаивать на том, чтобы у него хватило благоразумия прекратить этот оскорбительный маскарад. Я ценю, надеюсь, как и все остальные, безудержное веселье. Но – если вы позволите мне высказать мнение, в котором я был бы только рад оказаться неправым, – я не могу отделаться от ощущения, что за всем этим кроется нечто более серьезное. Честно говоря, я не удивился бы, если бы этот человек оказался преступником, которого разыскивает полиция. Если это подтвердится, я буду настаивать на том, чтобы он был заключен под стражу и передан властям незамедлительно. – Он сухо указал на черную сумку. – Сэр, если все, что было мной сказано, неправда, тогда откройте эту сумку.

Глава десятая

Летающий труп

Ситуация накалялась. Куда бы я ни пошел в эту ночь, казалось, путь мой лежал в тюрьму. Контролер, по-прежнему молчавший, посмотрел на меня печально и угрюмо, затем издал какой-то странный звук, похожий на хрюканье.

– Нет, сэр, – сказал я. – Я совершенно точно не буду открывать эту сумку.

– Вы не откроете сумку, – церемонно заявил пастор и снова скрестил руки на груди. – А почему вы не откроете эту сумку, сэр, могу я спросить? Почему бы вам ее не открыть?

– Потому что она не моя.

Мой ответ задел его, но подтвердил подозрения. Он что-то промычал себе под нос, сурово посмотрел на контролера и окинул меня взглядом, скривившись в едкой улыбке. Он не был плохим стариком, но, должно быть, его приводило в ярость то, чтó люди творят, облачившись в не подобающую их положению одежду.

– Вы отрицаете, – сказал он, – что принесли сюда эту сумку?

– Нет, не отрицаю. Но это не моя сумка. Моя там.

Теперь настало время благословить предусмотрительность Чартерса, поскольку он передал мне кое-какую одежду. Я указал на сумку, которую принесла Эвелин.

– Действительно, я мог бы это предвидеть, – заявил пастор, покачав головой. – Есть ли какой-нибудь смысл в том, чтобы он и дальше притворялся? Я могу засвидетельствовать, что сумка, на которую он указывает, была принесена в купе этой молодой леди.

Глаза Эвелин сияли, она протянула руку и сняла сумку с полки.

– Откройте ее, – приветливо сказала она контролеру.

Тот, покопавшись в сумке, извлек из нее твидовый костюм – явно от Чартерса, – пижаму, бритву с прямым лезвием, кисточку и кусочек мыла для бритья. Осмотрев эти предметы, контролер окинул недовольным взглядом разъяренного священника. Затем он наконец произнес:

– Вы же не будете утверждать, что эти вещи принадлежат молодой леди, не так ли? Что касается меня, то я не стану вас осуждать, но, если вы хотите знать мое мнение, то, любезный, вы глупы как пробка.

– Псих ненормальный, – подтвердил Стоун. – Или пьяный.

– Да, – согласился контролер.

Он взял пиджак и, мрачно прищурившись, изучил бирку портного.

. – Послушайте, сэр, будьте добры, назовите свое имя.

– Мартин Чартерс, – сказал я, и Стоун закрыл глаза.

Контролер удовлетворенно кивнул и что-то проворчал. Затем он посмотрел на черную сумку на полке.

– Да. Эта?..

Эвелин театрально указала на моего противника и, взволнованная, вступила в битву.

– Это его, – заявила она. – Я видела, как он ее принес. Но я не думаю, что он на самом деле пьяный. Я думаю, что все это часть отвратительного хитроумного заговора, направленного на то, чтобы бросить подозрение на почтенного мистера Чартерса. Вот что я думаю! А что касается этих гадких намеков относительно моей добродетели… Он говорит, что я выходила из купе. Что ж, я выходила! Вы знаете почему?

– Да?

– Он делал мне непристойные предложения, – сказала Эвелин, и ее глаза наполнились слезами.

Пастор побагровел, как осенний дубовый лист.

– Это на самом деле невыносимо, – сказал он, прерывисто дыша. – По чистой беспримерной наглости это выходит за всякие рамки. Я буду рад подтвердить свое благочестие свидетельскими показаниями любого из тех, кто путешествовал со мной. Я, я… – Он был так взбешен, что не мог подобрать слов. – Я уже двадцать два года служу настоятелем церкви Святого Иосифа в Торонто…

– Если вы проверите его черную сумку, – сказала Эвелин, скрестив руки на груди и грозно кивая, – я готова поспорить, что вы найдете там поддельный паспорт, или маскировочный костюм, или что-то еще, и, возможно, билет на пароход в какую-нибудь глушь.

Контролер протянул руку и сдернул с полки черную сумку. И мы наконец выяснили, что на самом деле украл мистер Джозеф Серпос.

Сумка лежала в углублении сетки из ткани, плотно прижатая к перекладине, которая предотвращает выскальзывание багажа. Вполне возможно, что, когда вытаскивали сумку, ее нижняя часть с металлическими заклепками по краям зацепилась за перекладину. Я не уверен точно, как это произошло. Но когда контролер отскочил назад, дно сумки отлетело примерно на два дюйма, и в следующее мгновение все купе было засыпано денежными купюрами.

Такое количество денег я видел только в банке. Через приоткрытое окно купе дул сильный ветер, и часть банкнот кружилась у нас над головой. Это были пятифунтовые, десятифунтовые и даже пятидесятифунтовые банкноты, а также фунтовые банкноты и банкноты в десять шиллингов. Не раздумывая, мы инстинктивно бросились их поднимать, пока они не вылетели через окно или в проход. Но даже в этой неразберихе я не забыл о своем бедственном положении и сунул в карман пачку банкнот в десять шиллингов.

Наконец мы собрали все деньги. Контролер отступил назад, тяжело дыша, и недоброжелательно посмотрел на настоятеля церкви Святого Иосифа.

– Следите за негодяем, – коротко сказал он, – а я пойду за подмогой. Бристоль через пять минут.

Казалось, теперь мы летели еще быстрее, поезд раскачивался и быстро продвигался вперед. Побледнев, священник сел и пробормотал что-то невнятное. От возмущения он утратил дар слова. Я попытался заговорить с ним, пообещав ему, что все будет хорошо. Но он назвал меня вором и мошенником и пригрозил посвятить свою жизнь тому, чтобы посадить всех нас за решетку, после чего я умолк.

Контролер вернулся с двумя спутниками как раз в тот момент, когда мы въезжали на станцию Темпл-Мидс в Бристоле. В этот час на большой платформе, кроме носильщиков, было немного людей. Один из спутников контролера, мрачно осмотрев кучу денег, прижался лицом к окну и указал на коренастого мужчину в шляпе-котелке, который пронесся мимо нас к началу поезда.

– Я знаю этого парня, – услышали мы нерадостную для нас новость. – Он из полицейского управления, это инспектор. Они, вероятно, знают, что этот парень в поезде, и пришли, чтобы арестовать…

– Пригнись, – сказал я Эвелин и потянулся за сумкой Чартерса. – Как только мы остановимся, пригнись!

Мужчина в шляпе-котелке уже поднял руку, указывая в сторону нашего купе. Один из спутников контролера с грохотом опустил окно и высунулся наружу.

– Я позову инспектора, – сказал я.

Я открыл дверь и наткнулся на заслон из носильщиков. Сумку мы тащили вдвоем: я – одной рукой, а Эвелин – другой. Мужчина в шляпе-котелке стоял чуть дальше на платформе. Я мог бы поклясться, что он видел мое лицо. К этому времени они, вероятно, уже получили мое описание. И все же он прошел мимо, даже не взглянув на меня. Почему он не обратил на нас внимания, мне предстояло узнать позже.

Мы обогнули газетный киоск и направились к лестнице, ведущей вниз. И даже когда мы вышли на станцию с другой стороны, по-прежнему не было никаких признаков погони. Мы посмотрели друг на друга. Казалось, что Эвелин изумлена.

– Он видел нас, – сказала она благоговейным шепотом. – Он смотрел прямо на тебя и будто ничего не заметил. За нами никто не следит. Это неправильно. Как ты это объяснишь?

Я признался, что уже не в состоянии что-либо объяснить. За исключением того, что Серпос сорвал большой куш, но из этого так ничего и не вышло. На дне этой сумки было, вероятно, восемь или десять тысяч фунтов.

– Все эти деньги, – мечтательно произнесла Эвелин, – которые мы должны оставить… Послушай, ты полагаешь, если детектив не обратил на тебя никакого внимания, то это означает, что Г. М. наконец-то добился своего и они больше не будут тебя преследовать?

– Да, это возможно. Но я говорю тебе со всей искренностью, что не собираюсь заходить в полицейский участок и наводить справки. Кроме того, мне вдруг пришло в голову, что мы уже не находимся под юрисдикцией Чартерса. Мы не в Девоне. Мы либо в Сомерсете, либо в Глостершире, в зависимости от того, на каком берегу реки.

Эвелин окинула меня взглядом:

– Дорогой, ради бога, не мог бы ты найти ближайший туалет, снять одеяние священника и переодеться в костюм Чартерса? Канонический наряд тебе не к лицу: у тебя такой вид, будто ты только что ограбил кассу для бедных. Кроме того, мне внезапно пришло в голову, что вид священника без шляпы, пришедшего в отель «Кэбот» лишь с одним чемоданом и девицей без обручального кольца, самым ужасным образом испортит нашу репутацию.

Я сказал ей, что у нее дурной склад ума, и с достоинством добавил:

– Дело не в том, что у меня есть какие-либо возражения против того, чтобы снять этот дьявольский наряд. Но сложилось так, что накануне своей свадьбы я все время оказываюсь то в тюрьме, то в туалете, и это начинает надоедать. Кроме того, как только я надену костюм Чартерса, появится Стоун и станет сокрушаться, что я снова замаскировался. Это судьба. Это…

– Ну-ну, – сказала Эвелин. – Стоун видел этот костюм, и в любом случае разве пиджак из твида – это маскировка? Поторопись!

Она была права. Теперь я понимаю значение фразы «одетый и в здравом уме»[11]. Избавившись от этого клерикального воротника, я почувствовал себя другим человеком. Через три минуты я вышел из туалета и присоединился к ней на оживленной площади перед вокзалом, но по-прежнему не было заметно никаких признаков погони. Когда я усадил Эвелин в ближайшее такси, часы на высокой остроконечной башне показывали без пяти два. Но в одном я был дьявольски решителен. В эту ночь больше не должно было быть никаких переодеваний или вымышленных имен. Ничто больше не заставит меня назвать какое-либо другое имя, кроме моего собственного. Я объяснял это Эвелин, пока такси поворачивало направо, а затем налево и поехало по узким тихим улочкам к Бристольскому мосту.

– Да, я знаю, – глубокомысленно сказала Эвелин, – но тебе не кажется, что может возникнуть такая необходимость?

– Необходимость? Каким образом?

Она задумалась.

– Ну, я имею в виду… прежде всего ты должен выяснить, на свободе ли Кеппель. Ты не можешь просто войти в отель и хладнокровно взломать его номер, не выяснив, там ли он или нет, верно? И если Кеппель действительно такой хитрый тип, как считает Стоун, то эта ночь может оказаться для нас не самой приятной. Прежде всего тебе придется притвориться, что у тебя с ним срочная встреча. Тогда, если его на самом деле не будет в номере, ты сможешь снять комнату на том же этаже и взломать его номер. Срочная встреча. Хм. Разве ты не профессор Блейк из Эдинбургского университета?

– Нет, я бы не смог…

– Да, но ты должен быть кем-то!

– Срочная встреча вполне подойдет. Если мы окажемся в трудном положении, я скажу любую необходимую ложь. Тем временем…

Такси ехало в гору в направлении Бристольского моста, а затем вниз по длинной кривой Болдуин-стрит к центру. Огромная площадь в центре была пустынна, если не считать двух полицейских, беседовавших под часами. Хотя было поздно, несколько электрических вывесок, красных и желтых, все еще весело мигали то тут, то там; и серебрилась река, видневшаяся между зданий. Мы поднялись по склону Колледж-грин, мимо парка, где статуя Виктории выглядывала из-за деревьев и листья без умолку шелестели, словно на собрании, мимо отеля «Ройял», мимо Кафедрального собора, к отелю «Кэбот», расположенному примерно в двухстах ярдах дальше.

«Кэбот» – отель довольно спокойный, четырехугольный, четырехэтажный, из серого камня, с геранью в оконных ящиках и высокими каменными колоннами по обе стороны от парадного входа. Я расплатился с таксистом из пачки банкнот, которые стащил из запасов Серпоса, посчитав, что имею полное право на часть добычи. Сонный ночной портье открыл стеклянные двери вестибюля. Мы прошли в высокий узкий холл, застеленный коврами из какой-то ткани в цветочек; деревянная отделка на стенах была очень старой, и сквозь многочисленные слои коричневой краски проступали трещины. Повсюду висели стальные гравюры со спортивными сценами, с панелей свисали медные сковороды, и в целом царила уютная атмосфера старых времен. Вскоре появился молодой человек с приподнятыми бровями.

Я попросил позвать доктора Кеппеля, объяснив, что мы проделали долгий путь по срочному делу и должны встретиться с ним, несмотря на поздний час. Служащий автоматически потянулся к телефонному коммутатору, но остановился.

– Извините, сэр, – сказал он. – Доктора Кеппеля сейчас нет в номере.

– Он вышел? В такой поздний час? Но, конечно…

Казалось, служащий был озадачен.

– Да, сэр. Он никогда не покидает отель в такой поздний час, обычно после десяти он не выходит. Один момент… – Он отошел в сторону, к полке для писем, и вытащил маленькую карточку. – Да. Он оставил сообщение. Я не был на дежурстве, когда он уходил, но вот записка. Тут сказано, что он ушел около девяти часов и, возможно, вернется поздно.

Эта новость привела нас в некоторое замешательство. Кеппель (мы предполагали, что он в Мортон-Эбботе), по крайней мере, находился в этом отеле до девяти вечера.

– Значит, он вернулся из Мортон-Эббота?

– Мортон-Эббота? Да, сэр. Мне сказали, что он вернулся сегодня днем.

– Это возмутительно! – сказала Эвелин тоном деловой женщины. – Когда назначена встреча… Профессор Блейк…

Мой убийственный взгляд остановил ее, но служащий насторожился.

– Но, – предположил я, – мы можем подождать в его номере?

Служащий замешкался.

– Простите, сэр. Если к нему придут посетители, они… то есть он предпочел бы, чтобы они не ждали его там. Это его последнее распоряжение. Простите, сэр. Вы понимаете. Это приказ. Доктор Кеппель – ну, он такой.

– Тогда, по крайней мере, – холодно сказал я, – мы можем сами снять номер. Мой секретарь очень устал…

Служащий охотно согласился. Хотели бы мы получить комнаты на том же этаже, что и доктор Кеппель? Да. Хотели бы мы смежные номера? Да. Служащий потянулся за двумя ключами, подвинул к себе бухгалтерскую книгу и подозвал ночного портье. Затем он улыбнулся.

– Простая формальность, сэр, – сказал он, – у леди нет никакого багажа, вы понимаете…

Я заплатил и расписался за нас обоих. Когда ночной портье повел нас к скрипучему лифту, мы с Эвелин посмотрели друг на друга. Значит, Кеппель оставил сообщение, что, если к нему придут какие-нибудь посетители, им нельзя ожидать встречи в его номере. Боже милостивый, возможно ли, что он ждал нас? Пока лифт, покачиваясь, поднимался мимо высоких и широких коридоров с выкрашенными в белый цвет дверями, я пытался понять, к чему нам надо готовиться. Не исключено, что Кеппель ждал нас, и все же, учитывая все эти меры предосторожности, это казалось маловероятным.

Его комнаты находились на верхнем этаже. Мы прошли по коридору, устланному темным ковром, с едва ощутимым запахом затхлости, который часто бывает в старых отелях. Он был построен в незапамятные времена, комнаты в отеле были очень большие, и выкрашенных в белый цвет дверей с обеих сторон коридора было немного.

– Где, – спросил я портье, инстинктивно понизив голос, – номер доктора Кеппеля?

Он кивнул в сторону двух дверей слева, последних в конце коридора. Хотя в холле было сумрачно и горела лишь одна тусклая лампочка в стеклянной чаше на верхней площадке лестницы у лифта, мы отчетливо видели эти двери, и земля снова ушла у нас из-под ног. Обычно, насколько я помнил, древние замки на этих дверях можно было вскрыть пилочкой для ногтей или крючком для пуговиц. Но осторожный доктор Кеппель оборудовал обе свои двери йельскими дверными замками[12].

Эвелин за спиной портье подняла руки к ушам и со злостью потрясла кулаками. Две наши комнаты находились в конце холла, в узком коридоре, куда нас чинно проводили.

Затем я сел в одно из старых мягких кресел и оглядел комнату с высоким потолком, громоздкой люстрой и латунной кроватью. Занавески на окне слегка колыхались. Затем послышалась возня с замком на двери в боковой стене, дверь открылась, и вошла Эвелин. Она сняла шляпу, и ее темные, коротко подстриженные волосы были растрепаны. Она подошла к зеркалу над белой мраморной каминной полкой, достала из сумочки расческу и задумчиво принялась расчесывать волосы. И потом совершенно неожиданно Эвелин начала смеяться.

– Кен, – сказала она, – мы здесь. Но мы проиграли. Ты можешь вскрыть йельский замок?

– Нет.

Ее отражение смотрело на меня из зеркала.

– Завтра вечером в это же время, – продолжала она, – мы должны быть в «Голубом экспрессе», который отправляется на юг Франции. Готова биться об заклад, у нас ничего не получится. Мы не можем сейчас достать этот конверт…

Я заметил, что мы успеем на поезд и что конверт находится в пределах досягаемости. Наша комната располагалась на одной линии с апартаментами Кеппеля, нас разделяла лишь стена. Я подошел к окну и выглянул наружу, за развевавшиеся занавески. Уловки строителей восемнадцатого века имели свои достоинства: снаружи, всего в паре футов под окном, был каменный выступ, который тянулся по всей длине здания. Он проходил и под окнами Кеппеля. Выступ на шестьдесят футов возвышался над садом, деревьями за библиотекой и строениями школы, но был добрых два фута в ширину и безопасен, как тропинка в лесу. Хотя луна частично скрылась за фасадом здания, я все равно мог очень четко видеть эту дорожку в молочно-белом свете.

– Ты думаешь, так будет лучше? – тихо сказала Эвелин из-за моего плеча.

В кармане пиджака Чартерса лежал хороший складной нож. Я дал Эвелин указания:

– Мы не знаем, когда появится Кеппель, но это может произойти в любую минуту. Оставайся здесь и держи дверь в холл приоткрытой. Отсюда просматривается весь коридор, лифт и лестница. Если кто-нибудь пойдет…

– Как выглядит Кеппель?

– Я не знаю… Подожди! Бауэрс что-то говорил о нем. Маленький, на голове грива непричесанных седых волос, и он прихрамывает. Не спутаешь ни с кем. Но если ты увидишь кого-нибудь, кто выглядит опасным…

Она кивнула и быстро огляделась. Затем взяла с умывальника стеклянный стакан для зубных щеток.

– Ты прав, старина. Если ты сможешь открыть окно, не закрывай его, мы также оставим открытым и наше окно. Если я увижу, что кто-то приближается, я закрою дверь, а потом брошу стакан в камин и разобью его вдребезги. Ты услышишь. Только, Кен, ради бога, будь осторожен…

Я выбрался наружу. Мы все знаем, как это выглядит в фильмах: человек на дрожащих ногах движется по карнизу, и это кажется забавным. Но это не смешно. И это не так просто, как представляется… По какой-то причине ты чувствуешь себя голым. Ты больше обращаешь внимание на звуки: порыв ветра, шелест листьев внизу, шарканье собственных ботинок. Когда ты видишь мир под собой, кажется, что он разворачивается наружу, и все становится реальным лишь наполовину. И в этот момент твои колени и ноги начинают дрожать.

Я прижимался левым плечом к стене, а правой рукой шарил впереди себя. Было ощущение, что я слегка покачиваюсь, и наконец мои пальцы ухватились за раму ближайшего окна. Насколько я мог видеть, в номере Кеппеля было четыре окна. Я ухватился за раму ближайшего из них, чувствуя, как все тело горит, и двинулся вперед.

Окно было открыто настежь.

Открыто настежь. Даже жалюзи были подняты, и они слегка шевелились или хлопали, когда ветер становился сильнее, раскачивая ветви деревьев. Окно представляло собой пустой черный прямоугольник, в который проникало очень мало света. И мне это не понравилось.

В этом была какая-то гнетущая неопределенность. Казалось, окно заманивает тебя внутрь и жалюзи будто что-то шепчут. Моим естественным желанием было просунуть руку внутрь, ухватиться за подоконник с внутренней стороны и подтянуться. Но в мозгу раздался предупреждающий об опасности сигнал крошечного колокольчика. Я прилип, как компресс, к стене на высоте шестидесяти футов, но это не помешало внутреннему голосу тревожно шептать: «Берегись! Не прикасайся к этому окну. Не прикасайся».

Правой рукой я достал из кармана складной нож и нажал на кнопку, открывающую лезвие. Засунул нож внутрь, повертел им в пустоте и провел вдоль скользящей рамы. Ничего. Вдоль подоконника, насколько я мог разглядеть в тусклом свете, тянулось крошечное углубление. Я провел по нему лезвием ножа.

«Берегись. Не прикасайся к этому окну. Не прикасайся…»

А затем с грохотом, похожим на удар гильотины, оконная рама упала.

Тусклый свет вспыхнул на стекле, и грохот заполнил комнату. Я отпрянул назад, как на шарнирах. К нижней стороне рамы было прикреплено заточенное лезвие по всей длине окна. Если бы я автоматически просунул руку внутрь и взялся за внутренний край, четыре моих пальца сейчас лежали бы на подоконнике, отрезанные чуть выше ладони.

Эти мысли вихрем пронеслись у меня в голове. Когда я отшатнулся от окна, нож выпал у меня из рук, и я услышал, как он ударился о ветви дерева внизу.

Я постоял секунду и закрыл глаза. Я бы отдал тысячу фунтов всего за две секунды, чтобы расслабиться и сесть.

Если бы все окна были установлены таким образом, было бы бесполезно пытаться проникнуть внутрь. Но теперь я больше боялся возвращаться назад, чем идти вперед, потому что это означало отпустить то, за что можно держаться. Постаравшись избавиться от страха, я преодолел расстояние до следующего окна. Оно было закрыто, но не заперто. Я попробовал надавить дрожавшими пальцами на стекло, и оно приподнялось примерно на дюйм, затем еще на дюйм. Казалось, внутри не было никакого углубления. Это следовало проверить. Я ухватился за край своего пиджака, вывернул его вверх и просунул в проем, затем рывком опустил окно.

Когда я вытащил пиджак, то обнаружил, что он не был разрезан другим таким же искусным механизмом. Я поднял окно, рискнув испытать удачу, и прыгнул в безопасное место.

Шторы на этом окне были задернуты. В комнате было очень темно, поскольку тусклый свет освещал только край бесцветного ковра. Я стоял, запутавшись в занавесках, вытирая ими лоб. Свет проникал в комнату лишь из-под двери, из холла. Казалось, здесь не было ничего страшного. Выждав приличное время, чтобы ноги перестали дрожать, я чиркнул спичкой.

Это был кабинет, совершенно точно. Свет спички высветил книги и пару гравюр на стене. Более того, я первым делом наткнулся на стол; он стоял у стены между двумя окнами, и я дотронулся до него, когда моя рука переместилась влево. Это был письменный стол французского образца, высокий, узкий, с откидной крышкой, сделанный из полированного розового дерева и уж точно не предназначенный для хранения ценных вещей. В замке торчал ключ. Я чиркнул еще одной спичкой и открыл крышку. С обеих сторон были ящики, набитые бумагами, за исключением ящика в левом верхнем углу. Здесь, точно по плану, лежал одинокий конверт. Я осторожно его коснулся, но капкан не защелкнулся. Только когда я вытащил письмо (оно было заклеено и запечатано красным воском), я почувствовал что-то на своих пальцах.

Черная краска.

Толстым слоем краски была вымазана деревянная поверхность ящика, в котором лежало письмо, чтобы тот, кто прикоснется к нему, оставил следы. Я стоял, уставившись на конверт и пытаясь понять, где ловушка.

Было абсолютно тихо, только слабо хлопали жалюзи. И все же я зажег третью спичку и двинулся вперед, в комнату…

Первое, что я увидел, был маленький круглый столик, на нем – бутылка с красно-синей этикеткой и одинокий стакан. Дальше – длинный стол с мягким стулом. Потом я увидел торчавшую под углом красноватую шапочку для курения, затем остекленевший взгляд и лицо, искаженное от действия стрихнина. И перед тем, как спичка обожгла мне пальцы и погасла, я понял, что это Пол Хогенауэр. Он сидел в кресле и ухмылялся.

Глава одиннадцатая

Окно-гильотина

Есть зрелища, которые не проникают глубоко в душу, потому что ум отказывается в них верить. Разум говорит: «Ты этого не видел. Ты не мог это видеть». Но проходит время, и ты понимаешь, что на самом деле ты это видел.

Пол Хогенауэр, в своей красной феске и с кривой ухмылкой, не мог сидеть в этом кресле. Но он сидел.

Я стоял, вглядываясь в черноту, и видел Хогенауэра так же ясно, как видел его минуту назад. Как он оказался здесь, ведь он был в Мортон-Эбботе, примерно в семидесяти с лишним милях отсюда. Его подбородок был немного вздернут, а голова слегка повернута вбок.

Первое, что пришло мне в голову, была фраза, произнесенная Г. М., о том, что у Хогенауэра есть теория, объясняющая существование призраков, а также что он может перемещаться по воздуху, оставаясь невидимым, как Альбертус Магнус. Что ж, похоже, Хогенауэр это сделал. Это сделал мертвый человек.

Я отступил на два шага, наткнулся на стул и машинально сел. В одной руке я все еще держал конверт, который казался довольно увесистым; в другой у меня был обломок обгоревшей спички. Спичку я бросил на пол. Конверт механическим движением сунул в карман. Не было необходимости зажигать другие спички. Мной овладела жажда света, которая заставила меня подняться со стула, и я старался не торопиться, чтобы не стать легкой добычей для нечистой силы. На письменном столе из розового дерева стояла маленькая лампа с тускло-желтым абажуром. По крайней мере, я мог снова найти письменный стол, потому что он находился между окнами. Я добрался до него, осторожно нащупывая дорогу, и потянул за шнур от лампы.

Он все еще был там, сидел в мягком кресле. Помню, я подумал, будет ли эта комната в точности такой же, как та маленькая гостиная в «Лиственницах». Нет, она оказалась другой. Это была большая комната с высоким потолком, более строгая и выдержанная в черно-белых цветах, столь же четких, как линии гравюр на стенах. Книг было мало, но очень много аккуратных стопок с бумагой. Камин находился возле правой стены, если стоять спиной к окнам. Стол был на некотором расстоянии в глубине комнаты, так что свет на покойника, сидевшего за ним, падал из дальнего западного окна через правое плечо, а не через левое…

Кто-то постучал по стеклу сзади. Я резко обернулся и увидел Эвелин – за окном-гильотиной. Она пыталась приподнять его, сквозь стекло вглядываясь в сумрак комнаты.

Если бы она закричала, сделала бы какой-нибудь резкий жест, это могло бы заставить ее ослабить хватку, ибо нельзя отрицать, что она была очень бледна, а ее глаза с длинными ресницами за стеклом казались огромными, почти призрачными. Но поднять это окно означало бы, что нож упадет ей на пальцы, как резак для бумаги. Сегодня вечером дьявол ловил рыбу на длинную удочку, и я не сомневаюсь, что ему это нравилось. Я медленно подошел, заслоняя от нее мертвеца и пытаясь поймать ее взгляд. «Убери руки от этого окна. Перейди к другому. Перейди к другому окну. Убери руки. К другому…»

Она поняла. И исчезла. Еще через две секунды я уже перетаскивал ее через подоконник. Эвелин слегка запыхалась, но это не помешало ей довольно спокойно улыбнуться.

– Прости, Кен, – тихо сказала она. – Но я не могла там оставаться. Тебя не было так долго. Тебя так долго не было, и я подумала: скорей всего, что-то случилось…

– Так и есть. С тобой все в порядке?

– Вполне. За исключением того, что мы оба ужасно грязные. Я говорю, ты больно сжал мои руки! Не так сильно, старина, в чем дело? С моими руками все в порядке.

Да, все в порядке. Я никогда не любил ее больше, чем в тот момент, но не смог бы об этом сказать тогда, да и вряд ли это место можно было бы назвать подходящим для подобных объяснений. Она выглянула из-за моей руки.

– Кто… кто это, Кен?

– Если я окончательно не свихнулся, то это Хогенауэр.

– Но это же…

– Я знаю.

Она посмотрела еще раз.

– Но у него есть волосы, – вырвалось у нее, и голос ее звучал странно. – Ты сказал, что Хогенауэр был лысым. У этого же есть волосы. Я видела через окно, я смотрела ему в спину. Они торчали из-под шапочки. – Помолчав, она добавила: – Вероятно, что-то повергло тебя в ужас, Кен. Этот человек не может быть Хогенауэром. Думаю, нам не нужно бояться того, что Кеппель нас тут обнаружит…

Я знаю, это прояснило мне голову. Когда я подошел к тому месту, где, ухмыляясь, сидел маленький труп, я вспомнил, что сказал Бауэрс сегодня вечером, когда я спросил, какой из себя доктор Кеппель. Что-то вроде шефа, маленький и худощавый…

Лицо мертвеца было до неузнаваемости искажено стрихнином. Несмотря на красную феску, на нем был не смокинг, как на Хогенауэре, а обычный темный пиджак с чопорным белым воротником и галстуком-ленточкой. Я снял феску, и проволочная щетина черных с проседью волос взметнулась вверх, как чертик из табакерки, полностью изменив выражение лица. Чтобы убедиться, что это не обман, я даже дернул за волосы, но тело стало заваливаться вбок, и я остановился. Тело было холодным, закоченевшим. Затем я опустил взгляд на левую ногу покойника, на трость, лежавшую рядом с ним на ковре. Больше не могло быть никаких сомнений: это был доктор Альберт Кеппель.

– Кен, – сказала Эвелин с другой стороны стола, – посмотри сюда.

Я присоединился к ней у маленького круглого столика, на котором стояли бутылка минеральной воды и пустой стакан.

– Он пил ту же минеральную воду, что и Хогенауэр, – продолжала она, – и… ты это видишь?

Рядом со стаканом лежал обычный темно-желтый конверт, слегка помятый и сложенный пополам. Я поднял его, сначала попытавшись очистить руки от грязи носовым платком. Конверт был пуст, но внутри лежало что-то зернистое. Я слегка встряхнул его: внутри скопилось несколько крупинок беловатого порошка. Когда я дотронулся до одного из них кончиком языка, то почувствовал легкую горечь во рту. Это были следы соли стрихнина.

– Разве Бауэрс не говорил тебе, – спросила Эвелин, тупо глядя в другой конец комнаты, – что, когда Кеппель зашел к Хогенауэру сегодня утром, Хогенауэр передал ему что-то вроде «конверта, сложенного пополам»? Да.

– Да, это он. Он дал ему дозу стрихнина. И Кеппель принял ее. Насколько я могу судить, они мертвы примерно одинаковое количество времени.

Эвелин пробила дрожь.

– Положи это на место, Кен! Положи это на место! Мы оставили повсюду отпечатки пальцев. Серьезно, тебе не кажется, что нам лучше убраться отсюда? Ты нашел конверт, за которым пришел?

– Да.

– Значит, нам здесь больше делать нечего. Если они застанут нас здесь сейчас… – Она замолчала, пытаясь найти нужное слово. – Послушай, есть ли… есть ли на столе какие-нибудь запонки, или, может, пропали какие-нибудь книги, или что-нибудь похожее на то, что ты видел в другом месте?

Мы вернулись к столу. Этот стол был настолько же неопрятен, насколько аккуратным был стол Хогенауэра. На нем лежали небольшие пачки бумаги для заметок, исписанной математическими формулами и – для меня – такими же загадочными пометками; я предположил, что это записи к лекциям Кеппеля по физике. Там были книги с вложенными в них листочками, которые, по-видимому, использовались как закладки, и несколько цветных карандашей. Все это было сдвинуто в сторону, в результате чего середина стола освободилась. На этом расчищенном пространстве лежал плоский кусок стекла около трех дюймов в диаметре. Его нижняя сторона была плоской, а верхняя – слегка выпуклой. Тут же стояла бронзовая пепельница со множеством окурков. Рядом, на одном из листков для заметок, синим карандашом были небрежно нацарапаны какие-то формулы:

Если α – угол преломления, а t – толщина пластины, то

BC cos α = t

BD = 2BC sin a’ = 2t tg α

2 µBC – Bd = 2t µcos α

– Это что-то, – сказала Эвелин, – связанное со светом или с преломлением света, я поняла! Во всяком случае, я знаю, чтó это за кусок стекла. Это линза детского волшебного фонаря.

Неожиданно она замолчала, затем вытянула руку и прошептала:

– Погаси свет, быстро. Кто-то поднимается по лестнице, они увидят свет сквозь дверную щель.

Я бросился к лампе и потянул за шнур, затем присоединился к Эвелин в темноте. Из холла было отчетливо слышно жужжание поднимавшегося лифта. В отеле было так тихо, что можно было даже различить скрип и небольшой толчок, когда лифт остановился на нашем этаже. Вероятно, это был просто какой-нибудь припозднившийся постоялец – и конечно, это был не Кеппель, который пришел разоблачить нас, тем не менее было слышно, как Эвелин тяжело дышит в темноте.

Кто-то вышел из лифта, и раздались негромкие толчки и удары. Потом послышался тихий голос.

– Вот, подождите немного, – произнес служащий отеля. – Нам следует решить, что делать. Проблема в том, что это, возможно, большая ошибка. Вероятно, он получил их по ошибке. Если так, я бы рискнул своей работой, устроив скандал, не говоря уже о том, чтобы разбудить менеджера и позвонить в полицию. Мы не хотим никаких неприятностей для отеля. Но если я прав, – добавил он, – это принесет огромную прибыль для…

Затем раздался взволнованный голос ночного портье; казалось, тот что-то спросил, но слов было не разобрать.

– Так оно и есть, – ответил служащий. – Взгляните. Это поддельная банкнота в десять шиллингов. Он дал мне четыре таких банкноты, чтобы заплатить за комнаты. И это, черт возьми, качественная подделка. Я бы не понял, если бы не проработал шесть лет в банке, прежде чем перейти на эту работу…

Прижавшись губами к моему уху, Эвелин шепотом запричитала:

– О господи, что же мы натворили на этот раз?

– Тсс!

– Я скажу вам, что они сделали, – произнес служащий из-за двери с такой сверхъестественной быстротой, что казалось – он отвечает нам. Мы оба немного отпрянули назад. – Как я уже сказал, это может быть ошибкой. Но он заплатил мне из пачки новых банкнот – все новые, все по десять шиллингов, и, похоже, других денег у него не было. Разве это похоже на то, что он получил их честным путем?

– Он дал мне полкроны, – внезапно прошептал ночной портье. – Боже мой, возможно ли?

– Ах, оставьте себе эти полкроны, – сказал служащий высокомерно и грубо. – Ш-ш-ш! Ведите себя тихо и держитесь подальше от этой двери! Спокойно. Ваши полкроны вне подозрений. Это сдача, которую я ему дал. Но послушайте, вот что я думаю. Все четыре банкноты были поддельными, и это были почти идеальные подделки. Бьюсь об заклад, что в Англии есть только один человек, который мог бы их изготовить. Этот «Блейк» и его «секретарь», когда они появились здесь, сразу вызвали у меня подозрения, вот почему я заставил их заплатить вперед. И я готов поспорить с вами, дорогой, что мы поймали двух членов банды Уиллоби.

Эвелин слабо сопела в темноте. Ночной портье что-то пробубнил, и, по-видимому, это выражало вопрос или протест. Я не знаю, какой звук, предположительно, издает ваше сердце, падая в пятки (как случилось с моим), но мы были одновременно сконфужены и ошарашены.

– Ты что, газет не читаешь? – требовательно спросил служащий. – Тсс! Тихо. Последние две недели это было на первой полосе газет «Пост» и «Уорлд». Уиллоби был американским фальшивомонетчиком – лучшим в мире. Супермастер. Они знали, что он здесь, и они знали, что у него есть завод по производству этого добра где-то на западе страны.

– Ага, – согласился портье, – но…

– Так вот. Они поймали Уиллоби на прошлой неделе, нашли его завод недалеко от Торки. Уиллоби начал стрелять и забаррикадировался внутри, им тоже пришлось стрелять, чтобы вытащить его из укрытия, и они попали ему в голову. На его заводе было контрафактной продукции на восемь или десять тысяч фунтов стерлингов. Расследование начнется на следующей неделе…

Что ж, теперь мы могли представить себе всю картину в ее прекрасной простоте, всю эту запутанную историю: деньги, Джозеф Серпос и скользкое дело Уиллоби. Теперь стало ясно, почему сержант так потешался в телефонном разговоре с Торки, когда меня арестовали в Мортон-Эбботе по ошибке вместо Серпоса. «И он, дурачок, наверное, думал, что у него все хорошо…» Также я вспомнил слова Чартерса, сказанные мне по телефону, когда он объяснил, как Серпос ограбил его сейф, не зная, что содержимое сейфа является вещественным доказательством по делу Уиллоби. «Его здесь не было, когда мы поймали Уиллоби. Дурак!» Другими словами, мистер Джозеф Серпос строил изощренные планы, намереваясь стащить полный мешок фальшивых денег.

В любом случае это объясняло необычное поведение Серпоса, когда его поймали. Это объясняло, почему он сначала чуть не расплакался и почему, когда он собрался с мыслями, он сказал с притворным смирением, что хочет вернуться и испить свою чашу до дна: это поведение Урии Хипа[13], достаточно дальновидное, если смотреть со стороны. Ибо он понял, что натворил. Он также понимал, что против него не будет выдвинуто никаких серьезных обвинений. И все же… и все же…

И все же, как я понял, в нашей ситуации это нам ничем не помогало. Служащий снова заговорил:

– В банде Уиллоби было еще двое или трое. И я говорю вам, что знаю, кто они такие. У меня есть пистолет. Тот, что лежал внизу в ящике стола. Из него не стреляли много лет, но он заряжен, и…

Я оттолкнул Эвелин от двери, направляясь к тусклым окнам. Нам нужно было уходить осторожно, в темноте, и по ошибке я чуть не опрокинул маленький столик, на котором стояли бутылка и стакан. Я шепнул Эвелин:

– Ты заперла дверь в коридор?

– Да. Я думала об этом.

– Тогда мы сможем опередить их и вернуться в комнату. Если они застанут нас здесь, это будет катастрофа, так что нам снова придется идти по карнизу. Ты готова к этому?

– Да.

Она была уже на полпути к окну, но потом снова обернулась:

– Кен, я забыла. Дверь твоей комнаты заперта. Но моей – нет. Если они не получат никакого ответа из твоей комнаты, они пойдут в мою. Обе комнаты связаны между собой дверью.

Глава двенадцатая

Тихий отель

Мы их все-таки опередили. Когда портье распахнул дверь в смежную комнату, мы стояли у меня в номере возле камина и я прикуривал сигареты для себя и Эвелин. Беда в том, что дьявольски трудно напустить на себя вид оскорбленного достоинства, когда ты грязный, растрепанный, а дама и вовсе без обуви.

Я слышал, как они безуспешно колотили в мою дверь, пока мы перемещались по карнизу. Теперь они вошли в комнату и остановились как вкопанные. Впереди был клерк, за ним – портье.

На этого клерка я не обратил никакого внимания. И теперь он предстал перед нами энергичным молодым человеком с прямыми светлыми волосами, довольно ярким румянцем, серьезными глазами и рыжеватыми бровями. Одежда на нем была хорошая, но слегка поношенная. Одну руку он держал в кармане пиджака: там у него явно было что-то припрятано. Распахнув дверь, он замер – и по выражению его лица я понял, какое слово готово было сорваться у него с языка: «преступники». И явно он был очень взволнован.

– Добрый вечер, – вежливо поздоровался я. – Что вам угодно?

Было ясно, что его подозрения боролись с понятием профессионализма.

– Я… здесь… – сказал он. – Вы не ответили на мой стук.

– Не ответил, – согласился я. – И?..

Наступила пауза. Затем, бросив взгляд на ночного портье, стоявшего сзади, он что-то вытащил из кармана.

– Извините, если произошла ошибка, – сказал он. – Вы всегда оплачиваете свои счета фальшивыми деньгами?

Я подумал, что этот молодой человек, по-видимому, страстный любитель кино. Если так, тем хуже. Его глаза блестели, и он довольно часто дышал: несомненно, он был готов к неприятностям.

– Фальшивые деньги? Что, черт возьми, вы имеете в виду под «фальшивыми деньгами»?

– Повторяю: если это ошибка, я прошу прощения. Вы дали мне четыре банкноты по десять шиллингов. Все они поддельные.

Мы с Эвелин посмотрели друг на друга так, будто нам в эту самую минуту открылось нечто, касавшееся лично нас.

– Интересно! – сказала Эвелин на пределе своих актерских способностей. – Может ли это быть… та машина, которую ты продал.

– Он заплатил мне, – сказал я, – пачками банкнот. Новыми.

Мы не предлагали ему ничего объяснять, мы перебрасывались фразами друг с другом, будто решали какую-то свою собственную проблему, все больше и больше волнуясь по этому поводу, при этом совсем не заботясь о тех, кто нас слушал. Затем Эвелин замолчала и бросила на клерка быстрый взгляд. Было видно, что это поколебало его уверенность в себе.

– Похоже, мы оба совершили ошибку, – сказала она ему. – Однако, пожалуйста, пусть вас это не беспокоит. В моей сумочке в соседней комнате много настоящих денег.

Тут он увидел, какие мы оба грязные, и его взгляд скользнул к окну. Затем он принял решение. Он плавно перешел к своей речи, вполне искренней, и этим он мне понравился.

– Послушайте, – сказал он, – если я выставляю себя полным дураком, это станет понятно довольно быстро. Но я думаю, что вы парочка мошенников, и я думаю, что вы замышляете что-то дурное. Есть ли какие-нибудь возражения против обыска?

– Да.

Он кивнул и, собравшись с духом, достал из кармана оружие. И снова ему на помощь пришло киноискусство.

– Поднимите руки, – сказал он.

– Чепуха! – воскликнула Эвелин.

– Поднимите руки, – сказал он, и это тоже было сказано искренне.

В глубине души он, вероятно, наслаждался властью, несмотря на свое волнение. Вполне возможно, он мог бы сделать один-два безобидных выстрела, чтобы показать, что владеет ситуацией, но, к несчастью, в результате безобидных выстрелов кто-нибудь всегда оказывается простреленным насквозь. Мы подняли руки – странное положение для спокойного номера в английском отеле с картиной на стене «Олень на водопое при лунном свете».

Затем он обратился к ночному портье:

– Обыщите их.

Портье, который не был любителем кино, с тревогой посмотрел на Эвелин и запротестовал. Служащий был смущен.

– Ладно, тогда обыщите его. К делу.

Портье, который, я мог бы поклясться, бормотал извинения себе под нос, начал робко засовывать руки в мои карманы и доставать оттуда предметы, которые я весь вечер перекладывал из одного костюма в другой. Первое, что он нашел, был конверт с красной печатью. Второе, что он нашел, была банкнота в сто фунтов стерлингов.

– Господи боже мой! – сказал портье, вытаскивая ее.

– Дай мне это, – приказал наш похититель.

Я вряд ли забуду, как он перебирал пальцами банкноту, быстро переводя взгляд то вверх, то вниз, чтобы не терять нас из виду. Дуло его револьвера было покрыто пылью, и я думаю, что внутри ствола была паутина, но это не тот предмет, с которым можно шутить. Затем он снова поднял глаза, сияя торжеством.

– Это все подтверждает. Банкнота поддельная. Да к тому же не очень качественная. Должно быть, рука Уиллоби дрогнула. Мой друг, мы поймали подельников Уиллоби.

Я оглянулся на Эвелин. Итак, банкнота из газеты, найденной, по словам миссис Антрим, в подсобном помещении дома Хогенауэра, тоже была поддельной. И похоже, сам Хогенауэр каким-то образом был втянут в бизнес с фальшивыми деньгами. Это было уже слишком для моего расстроенного ума, а служащий ухмылялся, как Чеширский кот.

– Идите к телефону, – велел он портье, – и разбудите мистера Коллинза. Также позвоните в полицейский участок и скажите им, что мы поймали двоих из банды Уиллоби. За них назначена награда в тысячу фунтов. «Кенвуд Блейк». «Эвелин Чейн». Интересно, какие у вас настоящие имена? Не двигайтесь – или я вас продырявлю!

– О, ради бога! – сказал я с отвращением. – Прекратите подобные разговоры и прислушайтесь к голосу разума. Есть ли у нас шанс все объяснить? Это серьезнее, чем вы думаете.

– Это не может быть серьезнее, чем я думаю, – сообщил он мне. – Я рискнул, и это сработало. Вы все объясните в полицейском участке.

Он задумался. Без сомнения, против нас было достаточно улик, которых хватило бы и на то, чтобы отправить в тюрьму архангела Гавриила; он был уверен, что прав, и уже видел себя героем.

– Эта история, – глубокомысленно добавил служащий, – наверняка заинтересует мир. Просто чтобы выполнить свой долг, следует позвонить в пресс-службу. Это… эта история заинтересует также и каждую лондонскую газету. Не думаю, что уже слишком поздно, в любом случае в «Стоп-пресс» есть место…

Полагаю, эта история также очень заинтересует генерал-майора сэра Эдварда Кента-Фортескью Чейна; представляю его лицо, когда он раскроет газету за завтраком.

– Это было бы прекрасной рекламой для отеля, не так ли? – сказал я. – Да, так и есть. Сомневаюсь, что после этого у вас будет работа. Вы позволите нам рассказать вам, кто мы такие? И еще – если вы не возражаете – я опущу руки.

Он задумался.

– Верно. Но засуньте руки в карманы и держите их там.

Затем портье вручил ему длинный конверт с красной печатью – блуждающий огонек, за которым мы гонялись все это время и который теперь ускользал из наших рук.

– Что в нем? – спросил я.

– Просто какие-то бумаги. Вероятно, еще какие-нибудь фальшивые деньги.

– Тогда почему бы вам не раскрыть письмо и не посмотреть? – сказал я.

Меня распирало дикое любопытство, в тот момент я бы не возражал, если бы он прочитал письмо, не важно, о чем оно.

– Ну так что там?

– Какая-то ловушка, да? – Он задумался и стал рассматривать конверт. – В любом случае посмотрим позже. Держите, Фрэнк. Отнесите этот конверт вниз и заприте его в сейфе.

До свидания. Прощай навсегда. И с этим абсолютно ничего нельзя было поделать. Протягивая письмо портье, служащий вдруг остановился и пристально в него вгляделся.

– Оно все испачкано, – пробормотал он. – Грязное. Точно так же, как… Что это за вещество? Черное, как сажа, клянусь святым Георгием!

Портье – наш друг Фрэнк с бородавкой на щеке, который все время извинялся, – широко распахнул глаза и неожиданно заговорил.

– Это… – произнес он. – Черная краска! Черт возьми, Чарли, вчера вечером я купил черную краску для мистера Кеппеля. Он послал меня за ней. Девять пенсов стоит. Ах!..

– Я начинаю понимать, – заметил Чарли, и глаза его заблестели. – Кеппель! Вы спросили о нем, когда вошли, и убедились, что его нет дома. Вы не договаривались ни о какой встрече, иначе он был бы у себя. Вы выбрались из окна. Прошли по карнизу. Проникли в его комнату… Фрэнк! У вас есть мастер-ключ от йельского замка на двери доктора Кеппеля?

– А… – сказал Фрэнк.

– Сейчас мы сходим туда и посмотрим. Вы двое, идите передо мной и не пытайтесь выкидывать фокусы… Подождите! Кто-то поднимается по лестнице…

Он кинул взгляд в сторону двери. Это был подходящий момент, чтобы выбить оружие у него из рук. Но я не стал этого делать, потому что после объяснения Фрэнка наша последняя надежда растаяла как дым вместе с планами нашей свадьбы.

Фрэнк сказал, что это инспектор Мерчисон из Брайдуэлла, которого я принял за инспектора полицейского управления. Чарли издал радостный возглас, в то время как Эвелин закрыла глаза. В комнату вошел тот самый крепкий мужчина в шляпе-котелке, которого мы видели на вокзале. Он окинул нас насмешливым взглядом. Но на этом не закончилось. Из-за его плеча показался энергичный и румяный мистер Джонсон Стоун.

Стоун указал на меня.

– Это тот самый человек, – произнес он.

Повисла пауза.

– О-о-о, иуда! – выдохнула наконец Эвелина. – Значит, это все-таки была игра! В конце концов, то, что вы нам рассказывали, эти истории о привидениях… Л. не умер. Держу пари, вы и есть Л. Что ж, я надеюсь, вы удовлетворены.

Стоун поднял глаза и порозовел еще больше.

– Итак, – сказал он, – теперь я еще и иуда, не так ли? Это прекрасно. Это просто превосходно. Настоящим я приношу торжественную клятву: никогда больше, никогда, если доживу до миллиарда лет, я никому не протяну руку помощи. Я… послушайте, болваны, почему вы не подождали и не дали мне все объяснить? – Он протянул руку и схватил инспектора за плечо, как бы для того, чтобы не упасть. – Вы скудоумные, болтающие глупости, сумасбродные… Слушайте. Этот парень на вокзале не собирался вас арестовывать. Он никогда в жизни о вас не слышал. Он шел в наше купе не для того, чтобы схватить вас. Он пришел к поезду, чтобы встретить меня. Это мой зять, вы, рога от пегой коровы, зять, о котором я говорил весь вечер и который, как я сказал, вероятно, мог бы вам помочь! Но стали вы слушать? Нет. Теперь, насколько я понимаю, вы можете забрать свои конверты, Кеппелей и Хогенауэров, и на этом – все. А потом вы будете долго вспоминать эту сцену в прозаическом гостиничном номере с картиной на стене «Олень на водопое при лунном свете».

Ну вот, похоже, и пришел конец нашей карьере беглецов от правосудия. В моей жизни мне редко доводилось испытывать такое чувство облегчения.

Эвелин тихо произнесла:

– Значит ли это, что… э-э…

– И в какую передрягу вы сейчас попали? – проворчал Стоун.

Мерчисон взглянул на служащего и загремел монетами в кармане.

– Что-нибудь не так? – небрежно спросил он.

Зять Стоуна был своего рода версией самого Стоуна, переделанной на английский лад. Кроме того, в нем было что-то, напомнившее мне нашего друга Хамфри Мастерса. Ему было около тридцати пяти, он был плотного телосложения, с квадратной челюстью и светло-голубыми глазами под тяжелыми веками, что придавало ему более пожилой вид. Когда он снял шляпу-котелок (способ полицейских указать на передышку в работе), стали видны его жесткие каштановые волосы, похожие на щетку. У него были две морщинки по краям рта и неторопливая, непринужденная манера говорить, что опять-таки напоминало Мастерса. Он стоял, постукивая пальцами по шляпе, почти рассеянно глядя на служащего, и я решил, что Стоун рассказал ему всю нашу историю.

– Что-нибудь не так, – повторил он, – мистер…

– Робинсон, – сказал служащий. Он казался ошеломленным и остро ощущал револьвер у себя на поясе. – Думаю, – медленно продолжил он, – что здесь произошло что-то очень… неправильное. Я поймал двух членов банды Уиллоби.

– Чепуха, – произнес Мерчисон и снисходительно улыбнулся.

Служащий обвел нас взглядом.

– Кажется, я каким-то образом ошибся, – сказал он. – Вы все смотрите на меня так, будто я что-то натворил… Этот человек дал мне четыре поддельных банкноты по десять шиллингов, и у него в кармане фальшивая банкнота в сто фунтов стерлингов.

Мерчисон, казалось, был слегка удивлен, тем не менее он лишь похлопал собеседника по плечу, как бы давая понять, что тому пора уже идти отсюда восвояси.

– Ну-ну, успокойтесь, – уговаривал он. – Я все об этом знаю. И могу поручиться за леди и джентльмена. С ними все в порядке.

Служащий втянул шею в плечи.

– Тогда я в дерьме, – откровенно признался он. – Здесь происходит что-то очень странное, и я имею право знать, что именно. Думаю, мне надо разбудить мистера Коллинза – менеджера – и попросить его выяснить, в чем дело… Черт возьми, приятель, посмотрите на них! Они проникли в номер доктора Кеппеля. Взгляните на этот конверт. Вы сами знаете доктора Кеппеля… Вы были здесь, встречались с ним. Что ж, я говорю вам, этот человек, вероятно…

Мне показалось, что Мерчисон, несмотря на свой довольно сонный вид, очень обеспокоен. Он прочистил горло и повел тяжелыми плечами.

– Вы видели, как он входил в комнату доктора Кеппеля? – быстро спросил он.

– Нет, но если вы только туда заглянете…

– Где доктор Кеппель? – спросил я.

– Он еще не приходил.

– А теперь давайте договоримся, – произнес Мерчисон с видом человека, делавшего честное деловое предложение, – что вы предоставите это мне, а? Вы можете поверить мне на слово: эти люди не преступники. Но я хочу поговорить с ними. Предположим, вы спуститесь вниз и подождете, пока я вас не позову. Просто предоставьте это мне, и вам не о чем будет беспокоиться. Да, да, да, я знаю, что вы «всего лишь выполняли свой долг». Нет, никаких проблем не будет.

– Хотите сигарету? – любезно предложил Стоун.

Изумленного служащего с сигаретой в одной руке и затянутым паутиной револьвером в другой вывели из комнаты. Когда дверь закрылась, двое мужчин повернулись к нам. От добродушия Мерчисона, которое выражалось в сонной улыбке, не осталось и следа. Он вертел в руках запечатанный красной печатью конверт, который ловко выхватил из рук Робинсона, затем постучал им по своей шляпе. Стоун тоже был встревожен: он говорил едва ли не заговорщицким тоном, оглядываясь через плечо, чтобы убедиться в том, что дверь закрыта.

– Послушайте, – хрипло сказал Стоун. – Я не рассказывал ему. То есть я не затрагивал эту тему до тех пор, пока он мне кое о чем не поведал. Тогда мне пришлось сказать ему, и мы приехали сюда так быстро, как только смогли. Билл здесь…

– Подожди немного, отец, – невежливо перебил его Мерчисон. Последовала пауза, и затем инспектор тихо произнес: – Он мертв, не так ли?

Ветерок все еще колыхал занавески на окне. Эвелин тихонько подошла и опустилась в мягкое кресло.

– Мертв? Кто?

– Вы знаете, кого я имею в виду. Доктор Кеппель.

Я глубоко вздохнул:

– Да, он мертв. Он сидит в своей комнате в такой же позе, как… Кстати: вы знаете о Хогенауэре?

– Да. – Он едко улыбнулся. – Давайте проясним ситуацию. Значит, Кеппель мертв. Отравление стрихнином, полагаю?

– Вот именно, и в минеральной воде той же марки, что и в случае с Хогенауэром. Оба сидят за столом в одинаковой позе, и на Кеппеле такая же шапочка, что и на Хогенауэре. Но как вы об этом догадались?

– Я знал, что Кеппель собирался выпить это пойло, – с горечью ответил Мерчисон. – Нет-нет, я не о том, что он собирался выпить стрихнин, и вы можете быть уверены, что он этого не делал. Что касается этого конверта… На самом деле я сам положил его в ящик письменного стола. Видите ли, я был здесь сегодня днем. Все это часть одной и той же… – ну, насколько я могу судить или насколько я вовлечен в это дело – одной и той же мистификации.

– Мы ужасно благодарны вам, – с какой-то будничной интонацией произнесла Эвелин, – за то, что вы вытащили нас из этой передряги. Но если вы знаете объяснение всему случившемуся, тогда, прежде чем я окончательно сойду с ума, не могли бы вы рассказать нам, что все это значит?

Мерчисон покачал головой:

– Я не знаю. Мне известно только то, что произошло сегодня днем. И что, скорее всего, у меня самого, черт возьми, большие неприятности.

Он подошел к кровати и положил на нее свою шляпу. Затем скрестил руки на груди и уставился в пол, повторяя: «Хорошая передряга! Хорошенькая передряга!» – как будто подзывал собаку для показа фокусов.

– И вот еще. Доктор Кеппель позвонил мне сегодня днем и спросил, могу ли я приехать сюда. Я немного его знаю. Я также встречался с его другом, мистером Хогенауэром. Видите ли, они оба очень хотели оставаться в рамках закона. Ну, не столько Кеппель, сколько Хогенауэр. Я так понимаю, Хогенауэр попал в скандальную историю в Германии и боялся, что мы можем его депортировать.

– Эй, там! Много разговоров, – вмешался Стоун, с любопытством подмигивая мне, – о парне по имени Л. и международных заговорах… и, возможно…

– Международные заговоры, скажете тоже! – взорвался Мерчисон и окинул нас тяжелым взглядом. – Извините меня, мистер Блейк. Имейте в виду, я не хочу противоречить сильным мира сего или совать нос не в свое дело. Но я говорю вам совершенно откровенно: это чушь собачья. Эти двое? Кеппель и Хогенауэр? Готов поспорить, что если бы Хогенауэр увидел собаку без лицензии, он и то пошел бы и сообщил об этом в полицейский участок Мортон-Эббота.

– Вот как, – сказал я, – возможно. А знаете ли вы, что у Кеппеля там, на окне, установлено что-то вроде миниатюрной гильотины?

Мерчисон вскинул голову.

– Миниатюрной гильотины? Что вы имеете в виду?

– Это может подождать минутку. Продолжайте.

– Ну… не так уж много осталось. – Он задумчиво потер челюсть, и в этот момент показалось, что он старше Стоуна. – Иногда я захаживал к Кеппелю по его приглашению. Он не был затворником, как тот, другой. Мне нравилось слушать, как он рассказывает… Маленький такой человечек, стоит всегда очень прямо, глаза полузакрыты, два пальца сведены вместе в воздухе, будто он ухватил идею за хвост. Суетливый, нервный тип. Но он мне нравился. Я мало понимал из того, о чем он рассказывал, но это было дьявольски интересно. Понимаете? О, ну что ж…

Сегодня днем он позвонил мне и спросил, могу ли я приехать сюда. Это было около четырех часов. Когда я пришел, он сказал, что ему нужна «консультация специалиста». Я спросил, какого рода консультация? Затем он показал конверт. Клапан был заклеен, но на нем не было красной печати. «Я хочу положить этот конверт таким образом, чтобы никто, если он войдет сюда тайно, не смог бы добраться до содержания письма», – объяснил он.

– И что было дальше? – быстро спросил я, когда он замолчал.

– Естественно, я удивился: «Почему бы вам не запереть его в сейфе отеля? Вы боитесь грабителей?» Он ответил, что я не понял, и добавил, что это своего рода ловушка. Мол, он хочет убедиться, что никто не сможет прочитать это письмо, прикоснуться к нему. Он сказал, что у него есть немного краски, которую нужно нанести на поверхность ящика таким образом, что, если письмо передвинуть, остались бы следы. Я показал ему еще один трюк. Видите?

Он протянул конверт и указал на печать. Мы все столпились вокруг него. Эвелин, которая ушла в свою комнату, чтобы обуться и привести себя в порядок, тоже тут же появилась, как кукушка из часов.

– Что это такое? – подозрительно спросил Стоун. – Я ничего не вижу. По-моему, это похоже на каплю обычного воска. Ого! Это отпечаток пальца.

– Это отпечаток пальца Кеппеля, – с довольным видом произнес Мерчисон. – Есть способы подделать печати, но нельзя проделать трюк с хлебными крошками, который имитировал бы ее. Это слишком хрупкая вещь. Что ж, я положил конверт в ящик письменного стола должным образом. Потом спросил, в чем суть игры. Он сказал, что, если я приду на следующее утро, он мне все расскажет. Вот и все.

– Но как же стрихнин?

Мерчисон выругался себе под нос.

– Вот это и есть самое худшее. Я спросил: «Вы собираетесь подождать, чтобы поймать кого-нибудь с этим конвертом?» Он ответил, что, вероятно, будет спать. Я переспросил: «Спать?» Затем он достал желтоватый конверт с дозой белого порошка внутри и показал его мне. Я точно помню его слова, потому что он очень тщательно их подбирал: «Мой друг мистер Хогенауэр дал мне это и заверил, что это обычный бромид. Я ему не верю. Думаю, это снотворное. Он настаивал, чтобы я его принял. Я попробовал порошок, и он горький. Значит, это веронал»[14].

Я присвистнул.

– Веронал! Так вот почему он принял его послушно, как овечка!

Стоун недовольно хмыкнул.

– А почему бы тебе, черт возьми, не вскрыть наконец этот конверт?

Мерчисон кивнул:

– Да. Он сказал мне прийти сюда завтра утром и вскрыть конверт, чтобы «увидеть честную игру». Вот это меня и беспокоит…

Быстрым движением он разорвал конверт.

Глава тринадцатая

Возвращение Л

В конверте было несколько сложенных плотных листов бумаги, исписанных крупным и корявым, но очень четким почерком. Мерчисон взглянул на первые несколько строк, и выражение его лица изменилось.

– Что это? – спросил Стоун. – Прочти!

– Это объяснение, – сказал Мерчисон, не поднимая глаз. – Оно датировано пятнадцатым июня, три часа дня, и адресовано мне. Вам всем лучше подойти сюда.

Он разложил листы бумаги на столе посреди комнаты.

Этот отчет [написано неразборчиво] послужит как объяснением для Вас, так и тестом, который на самом деле касается моего друга Хогенауэра. Вы – единственный свидетель провала или успеха этого эксперимента, который я предпринял исключительно для того, чтобы убедить моего друга в его глупости. Я никому не говорил об этом деле; как вы можете понять, мне не хотелось бы, чтобы стало известно, что дельный человек связывает себя с каким-то «одилическим» шарлатанством.

Было замечено, что когда человек с научным складом ума стареет и ему угрожает атеросклероз, который может закончиться апоплексическим ударом, он часто обращается к исследованиям, которые противоречат научным изысканиям. Помимо прочего, атеросклероз приводит к затвердению артерий головного мозга; это факт, который нам нет необходимости обсуждать. Вы встречались с мистером Хогенауэром и видели, насколько он болен. В течение некоторого времени за ним наблюдали врачи; он придерживался определенных правил, пил только минеральную воду (а раньше увлекался стимуляторами) и бросил курить, хотя хранил при себе коллекцию трубок, от которых раньше получал столько удовольствия, – и при этом оставался умственно активным. Короче говоря, бывший ученый теперь одержим идеей доказать истинность ясновидения.

Было замечено, что поэты не сходят с ума, в отличие от математиков. Поэт хочет возвыситься до небес. А ученый хочет вместить небеса в свою голову, и его голова раскалывается. Но давайте будем справедливы к Хогенауэру. Его вера в ясновидение (я толкую этот термин вольно) не имеет никакой связи со спиритизмом или чем-либо подобным. Это разновидность так называемого животного магнетизма, о котором в свое время спорили многие – от Месмера до Гейденгайна. Суть этого явления состоит в том, что некоторые чувствительные субъекты, находясь в гипнотическом трансе, могут точно описать предметы в комнате, удаленной от них на некоторое расстояние, – причем даже в такой комнате, о которой в своем бодрствующем сознании они ничего не знают.

Есть яркие примеры такого феномена. Я не отрицаю. Но в отличие от Хогенауэра, я склонен объяснить это различием между чувственным восприятием и памятью. Память зависит от направленности внимания на ощущения. Если внимание сконцентрировано, воспоминание будет ярким; верно и обратное. Чувственное впечатление подобно теням от облаков на холме, без какой-либо попытки зафиксировать его оно исчезает, не оставляя воспоминаний…

Хогенауэр много раз навещал меня в этом отеле и не заглядывал ни в какую комнату, кроме моей собственной. Однако, если следовать теории животного магнетизма, полуоткрытая дверь, когда он проходил по коридору, вероятно, оставила сенсорную запись, которая находится вне сферы сознания до тех пор, пока мозговая деятельность не будет изменена состоянием гипноза. По убеждению Хогенауэра, ему не нужен оператор, который вводил бы его в гипнотическое состояние или направлял бы его. Я, конечно, не стал бы с этим спорить.

Метод моего друга заключался в следующем. Все приспособления для самогипноза основаны на том, что луч света попадает на ломаную отполированную поверхность, предпочтительно движущуюся, на которую устремлены глаза субъекта. Эта ломаная поверхность должна располагаться на высоте от фута до восемнадцати дюймов над уровнем глаз. В затемненной комнате моего друга тонкий луч света падал на шнур от лампы, подвешенной над столом. На конце шнура, там, где обычно висит лампочка, была связка маленьких ярких предметов – серебро является лучшим материалом, – которые представляют собой ломаную поверхность. Веревочка с яркими предметами была сделана из шпагата, который можно скрутить таким образом (такой же принцип в детских игрушках), что он будет медленно вращаться, а свет будет отражаться от ярких движущихся поверхностей, и именно на этом фиксирует взгляд субъект, сидящий в кресле. Некоторые технические детали я опускаю. Недавно Хогенауэр сказал мне, что только в одном отношении этот метод дает сбой. Луч света, выходя за пределы вращающихся поверхностей, падает на книжную полку, на которой стоит несколько томов с позолоченными переплетами. Свет отражается от них, и это дополнительное свечение отвлекает взгляд. Хогенауэр сообщил мне, что по случаю «эксперимента» он уберет книги в позолоченных переплетах…

– О боже мой, – выдохнула Эвелин. – Господи! Кен, это правда? Там все было именно так?

Я вспоминал первое любопытное свидетельство, полученное мной по этому делу, отчет, который сержант Дэвис, прокравшийся однажды ночью, чтобы заглянуть сквозь щели в ставнях гостиной Хогенауэра, передал Чартерсу: «…Вот что он говорит: в комнате было темно, но, казалось, она полна маленьких лучиков света, которые с мерцанием кружились вокруг предмета, похожего на перевернутый вверх дном цветочный горшок». Так вот, значит, как, по мнению Хогенауэра, он мог перемещаться по воздуху, оставаясь невидимым, подобно Альбертусу Магнусу.

– Да, так была обставлена комната, – произнес я.

– Подвиньтесь, – сказал Стоун. – Я не вижу нижней части страницы. Теперь переверните, следующая страница! Да, но что там насчет переставленной мебели? Что…

Нетрудно понять, что для человека, страдающего идиопатией, такие эксперименты могут быть опасны. Мой друг уверен не только в собственной способности «программировать» свой разум, но и стремится убедить меня, что я могу сделать то же самое. Это правда, что как ментально, так и физически у нас много общего, мы двоюродные братья, и, как и Хогенауэр, я хорошо поддаюсь гипнотическому воздействию. Он утверждает, что если бы мы погрузились в гипнотическое состояние в один и тот же час – он в своем собственном доме, я в своем – и если бы физические условия были одинаковыми для нас обоих, то я смог бы «нанести визит» к нему одновременно с его «визитом» ко мне.

Я не стал с ним спорить и ответил, что не сомневаюсь в своей способности путем концентрации достичь состояния самогипноза, чтобы «посетить» его кабинет в Мортон-Эбботе. Поскольку я бывал там много раз, у меня должны были остаться яркие воспоминания об этом. Он сказал мне – сегодня утром, – что изменит расстановку мебели в своем кабинете. И если проснувшись, я смогу вспомнить ее новое местоположение, это станет неопровержимым доказательством того, что моя «галлюцинация» не была простой проекцией памяти…

– Вы дошли до конца страницы? – спросила Эвелин. – Если так, давайте сделаем перерыв. В безумии старика, несомненно, было рациональное зерно. Кроме того, шутливые объяснения уважаемого мистера Хогенауэра, которые он дал своему слуге, как там его зовут…

– Бауэрс?

– Да, мистер Бауэрс. Так вот, объяснения насчет того, чтобы нанести визит Кеппелю сегодня вечером, говорят об отличном чувстве юмора. Мол, он собирается в Бристоль. «Мне собрать сумку?» – спросил его Бауэрс. «Нет, сумка мне не понадобится». Ха-ха-ха! «Да, я буду у доктора Кеппеля, но я не думаю, что доктор Кеппель там будет; на самом деле я очень надеюсь, что его не будет». И его последнее замечание: «Да, Гарри, я думаю, что сегодня вечером у тебя может быть посетитель, но я сомневаюсь, что ты его увидишь». Итак, – заключила Эвелин, постукивая пальцами по бумагам, – сегодня утром Кеппель отправился в дом Хогенауэра, чтобы согласовать детали…

…уточнить детали. И вот мы подходим к сути. Сегодня утром Хогенауэр показал мне пузырек, в котором, по его словам, содержался порошок бромида. Сказал, что, поскольку перед началом эксперимента мы оба будем находиться в состоянии некоторого психического возбуждения и, возможно, испытаем трудности с концентрацией, достаточной для быстрого погружения в состояние гипноза, за пятнадцать минут до начала эксперимента нам обоим следует принять дозу нервнопаралитического средства. Он насыпал дозу, примерно драхму, или, грубо говоря, чайную ложку, в конверт и отдал его мне. Нам обоим следовало проглотить успокоительное средство с минеральной водой, чтобы условия были одинаковыми.

Я надеюсь, Вы не станете смеяться над двумя пожилыми джентльменами, играющими в бессмысленные игры. Я иду на это, потому что хочу спасти психическое здоровье Пола Хогенауэра. Мне приходилось совершать и более безрассудные поступки, чтобы убедить людей в гораздо менее важных истинах. Тем не менее я должен сообщить, что у меня возникли подозрения. И вот что я сделал. Я сказал, что положу лист бумаги в конверт, запечатаю его и опущу в верхний левый ящик моего письменного стола. Если он сможет прочитать то, что написано внутри, это станет для меня решающим аргументом и заставит доверять его постулатам.

И все же (спросите Вы, будучи практичным человеком) почему он предлагает мне выпить бромид? Я тоже практичный человек. Мой друг честный человек, но даже честные люди прибегают к шарлатанству – в пику скептикам – для того, чтобы доказать то, что они считают истиной. Предположим, он дал мне вместо бромида снотворное. Чтобы обосновать верность своей теории, решил усыпить меня на несколько часов. Пока я буду спать, он явится сюда и узнает содержание этого конверта.

Да, я не могу быть полностью в этом уверен, но у меня есть косвенное доказательство. Я попробовал белый порошок на вкус, и он оказался горьким – в отличие от бромида. Могу предположить, что это такое. Скорее всего, это веронал, сильное снотворное.

Я намерен участвовать в этом эксперименте и принять дозу. Но я также принял определенные меры предосторожности. Когда Вы прочтете это письмо, Вы уже поможете мне. В дополнение к тому, чтобы сделать невозможным какой-либо обман, я проинструктировал администрацию отеля, чтобы никого не впускали в мой номер до тех пор, пока я «не вернусь». Сегодня вечером, без пятнадцати девять, я приму дозу. Для самогипноза я выбрал выпуклое стекло, фактически линзу волшебного фонаря. Окна моего кабинета, как Вы, возможно, заметили, выходят на запад. Я рассчитал угол наклона солнца. Солнечный свет в это время будет проникать в комнату через дальнее окно, поэтому я оставлю его открытым. Видит Бог, я даю его эксперименту честный шанс!

Мошенничество это или нет – что вполне возможно, – в любом случае Хогенауэра необходимо вывести из этих экспериментов. Я не хотел бы, чтобы он получил сертификат. Даже если бы он не афишировал свои занятия и работал тайно, это все равно было бы плохо. Он любит писать письма. Просто обожает. В этом нет ничего хорошего, когда речь идет о письмах частным лицам. Но когда он пишет таким людям, как председатель Британской медицинской ассоциации или министр внутренних дел, тут уж совсем все плохо… Должен отметить, что министр внутренних дел, вероятно, подозревает о существовании какого-то зловещего политического заговора, и я не удивлюсь, если окажется, что за нами обоими следят. Это просто смешно. Поэтому я настоятельно просил моего друга написать письмо властям и объясниться. Полагаю, что он наконец сделал это сегодня утром. По крайней мере, они будут знать, что он честный человек, даже если заподозрят его в безумии. Но я также знаю, что он убежден в своей правоте.

Хогенауэр показал мне копию письма, и вот на что я обратил внимание. Он пишет: «Я всегда отрицал, что душа, или дух, или жизненная сила, или как бы вы это ни называли, ограничены жесткими рамками. Сегодня вечером я проведу эксперимент. Уверяю Ваше Превосходительство: у меня есть все основания надеяться на успех. Конверт находится в верхнем левом ящике письменного стола Кеппеля в отеле «Кэбот», Бристоль. Возможно, было бы разумнее, учитывая сомнения Кеппеля, иметь еще двух надежных людей – в качестве свидетелей, без сомнения. Но в любом случае письмо будет получено завтра и развеет все возможные подозрения. Дурачество!.. По крайней мере, это послание отправлено человеку, который досконально во всем разберется: Его Превосходительству начальнику Департамента военной разведки сэру Генри Мерривейлу.

Там было еще несколько фраз, но мы не обратили на них внимания. Стоун медленно опустил руку на стол и заговорил.

– О боже, о боже, о боже, о боже! – произнес он с таким юношеским воодушевлением, что мы повернулись и посмотрели на него. – Сюда, леди и джентльмены. Подойдите поближе. Сюда. Всего десять центов, одна монетка, десятая часть доллара, чтобы увидеть, как Чеширский кот гоняется за своим хвостом. Смотрите, как он гоняется за своим хвостом! А вот и Великий Морж, Единственный и Неповторимый Дурак. С двумя сыщиками он участвует в грандиозной гонке за письмом, которое доставит ему почтальон завтра утром.

Эвелин, пылая, повернулась к нему.

– Замолчите! – гневно сказала она. – Откуда ему было это знать? Разве вы не поступили бы точно так же, как он? Это письмо…

Инспектор Мерчисон пожал плечами:

– Это письмо… Что ж, оно кое-что объясняет, мисс.

– Это объясняет всю эту чертову кутерьму, – объявил Стоун. – И где же ваши таинственные шпионские заговоры? Кеппель прав: два пожилых джентльмена, которые играют в бессмысленную игру – вот что это такое. А, Блейк?

– Думаю, все не так просто, как кажется.

– Что вы имеете в виду?

– Да, мы теперь можем объяснить некоторые противоречия в вещественных доказательствах, какие-то странности типа связки запонок. Все эти несуразности стали понятными. Мы знаем, почему с полки пропали некоторые книги, почему в комнате поменяли мебель, почему вокруг перевернутого цветочного горшка мерцал свет. И что? Куда это нас в конце концов заведет? И кто-то отравил Хогенауэра? Почему? Никакого Л., никакого шпионского заговора. Но почему Хогенауэр упомянул Л. и почему он хотел получить две тысячи фунтов за информацию о нем? Какая ему польза от двух тысяч фунтов, если он собирался проводить подобный эксперимент? Также остается вопрос о фальшивых деньгах.

– Каких деньгах?

Я вкратце объяснил.

– …Серпос украл деньги и сбежал в тот же вечер, когда Хогенауэр был отравлен. А в газете, которая лежала в подсобке дома Хогенауэра, обнаружилась поддельная банкнота в сто фунтов стерлингов. Был ли Хогенауэр каким-то образом связан с бандой? Можно сколько угодно ругаться на Г. М., но я готов поспорить: его игра намного более серьезна, чем кто-либо из нас может предположить.

Мерчисон глубоко вздохнул и расправил плечи.

– Ну, это не имеет значения. Моя работа прямо сейчас… – Он, нахмурившись, посмотрел в сторону двери. – Бардак! Дьявольский бардак, – вот что это такое! И я… ну, я, так сказать, помогал… Есть только одно утешение: разбираться с этим надо не здесь, а в Торки. Кто-то дал Хогенауэру яд, и Хогенауэр передал его доктору Кеппелю. Все, что от нас требуется, это зафиксировать все детали… Итак, мистер Блейк, что вы намерены предпринять?

– Позвонить Г. М. в Торки и сообщить о случившемся. На этом наша часть дела закончена. Потом…

– Да?

Я усмехнулся.

– Это полностью зависит от вас. Сегодня вечером в двух местах я был первым, кто обнаружил тело. Удивительное стечение обстоятельств… Г. М. обещал мне защиту. Если вы разговаривали со Стоуном, то должны также знать, что нам следует быть в Лондоне на нашей свадьбе завтра в половине двенадцатого утра.

Мерчисон сонно улыбнулся.

– Если то, что говорит о вас шеф, правда, – заметил он, отказавшись от официального тона и кивнув в сторону Стоуна, – то с тех пор, как вы покинули Торки, вам ни капельки не везло. И официально вы пока еще не обнаружили это тело. – Он мотнул головой. – Но я хочу, чтобы вы поняли мою позицию. Я не начальник полиции. И даже не заместитель. Я обычный инспектор с не очень впечатляющим послужным списком. Я не могу официально отпустить вас и позволить вам вернуться в Лондон, даже если бы вы знали, как это сделать в такое раннее время. Совершенно очевидно, что вы не можете оставаться в Бристоле, потому что скоро тут поднимется большой шум… Но есть одна вещь, которая мне по силам: я могу посадить вас в полицейскую машину и отправить обратно в Торки. Тогда это будет уже их дело. Вас разыскивает местный начальник полиции в качестве свидетелей, и это все, что я знаю об этом. Итак?..

Повисла пауза.

– Кен, это единственное, что может нас спасти, и мы еще успеем на нашу свадьбу! – сказала Эвелин – Инспектор, огромное вам спасибо.

– Поблагодарите его, мисс Чейн, – проворчал Мерчисон и кивнул в сторону Стоуна. – Кажется, вы ему понравились. А сейчас мне предстоит обнаружить тело. Вам троим лучше оставаться здесь и держаться на заднем плане, насколько это возможно. Нет, подождите, вам лучше пойти со мной, мистер Блейк. Вам нужно будет связаться с Торки до того, как соберется толпа, а в комнатах доктора Кеппеля есть телефон.

Мы вышли в полутемный коридор, закрыв за собой дверь. Внизу, на лестнице, возле хрустального светильника, мы заметили странную фигуру, которая при нашем появлении метнулась прочь. Мерчисон присвистнул, а потом побежал следом. Это был ночной портье. Получив от него пароль от замка, Мерчисон открыл дверь гостиной Кеппеля.

Слева от двери на стене обнаружился выключатель. Как только в этой большой комнате с белыми обоями и гравюрами на стенах зажглась люстра, она утратила большую часть своей таинственной мрачности. Все было по-прежнему. Труп в кресле производил гнетущее впечатление. Но теперь мы узнали объяснение, и вместо страха в моей душе колыхнулось сочувствие. Мерчисон закрыл дверь и прислонился к ней спиной.

– Хм… – произнес он и после паузы добавил: – Бедняга.

– Да. Это лишнее. Бессмысленное убийство.

Мерчисон кивнул в сторону двери с левой стороны, рядом с каминной полкой из белого мрамора.

– Эта дверь ведет в спальню, – сказал он. – Телефон там. Но насчет «бессмысленности» я не уверен. Кое-что никак не укладывается у меня в голове. Многие из нас слышали о сэре Генри Мерривейле, в том числе и я. И я никак не могу отделаться от ощущения, что он знает об этом деле намного больше, чем, по-видимому, думает шеф. – Мерчисон рассеянно кивнул в сторону, где предположительно находился Стоун. – Вы сами сказали: у нас есть теперь объяснение многим странным деталям – запонки, пропавшие книги, передвинутая мебель… Тут все просто. Труднее всего понять поведение Хогенауэра. Если он – безобидный старый хрыч, который лишь любовался мерцающими огоньками, зачем кому-то понадобилось его убивать?

– Убийства в стиле Панча и Джуди, – сказал я. – Оказывается, все перипетии шпионской деятельности не более реальны, чем детское кукольное представление «Панч и Джуди». Нет Л. Нет…

Тишину комнаты нарушил резкий звук телефона.

Стакан и бутылка на маленьком круглом столике откликнулись на звонок едва различимым дребезжанием. Мерчисон резко развернулся и откинул портьеру на двери в спальню. Он даже не потрудился включить свет. Телефон стоял внутри на небольшой подставке, слева от двери.

– Да, – сказал он.

Было слышно, как в трубке приглушенно бормотал чей-то голос, хотя я не мог разобрать слов. Мерчисон стоял ссутулившись, его большое, немного бычье лицо было обращено к гостиной, а глаза ничего не выражали.

Затем он произнес:

– Кто говорит?.. Да, он мертв. Да, он был отравлен… Кто говорит? – И тем же бесцветным голосом, прикрыв ладонью трубку, он тихо обратился ко мне: – Свяжитесь с этим портье. Скажите ему, чтобы он со всех ног бежал вниз и через коммутатор выяснил, откуда звонок. Я постараюсь задержать его…

Ночной портье был рядом с дверью и чуть не свалился, когда я открыл ее. К счастью, он не успел разглядеть фигуру в кресле. Долго ему не пришлось ничего объяснять. Он бросился к лифту, и я, возвращаясь в номер Кеппеля, услышал, как портье что-то быстро говорит уже внизу. Мерчисон все еще тихо разговаривал по телефону. У него был вид человека, который осторожно – руки в перчатках – пытается вытащить осиное гнездо.

– Если это шутка, то не очень смешная, у меня больше нет времени с тобой разговаривать… Кто ты? Ну?..

В результате каких-то сильных помех на линии в трубке раздался мощный хлопок, от которого, кажется, могла лопнуть барабанная перепонка. Мерчисон отодвинул трубку от уха. Я стоял рядом с ним и отчетливо слышал тихий голос, доносившийся из трубки:

– Говорит Л. Вы хотели узнать правду о деньгах?

Из трубки послышался тихий, скрипучий и очень неприятный смех.

Затем связь оборвалась.

Пару секунд Мерчисон машинально стучал по рычагу. Затем он связался с коммутатором внизу.

– Я по поводу этого звонка… Верно. Выясните все. Выясните, или я спущу с вас шкуру. Позвоните мне как можно скорее. Да. – Он медленно положил трубку и поднял глаза. – Конечно, голос был искажен. Мистер Блейк, у меня такое ощущение, что я разговаривал с убийцей.

Он медленно проковылял в комнату, засунув руки в карманы.

– Л., – произнес он.

Я не знал, что сказать. Дело снова переворачивалось с ног на голову.

– Вы еще, – продолжил Мерчисон тем же неспешным голосом, – рассказывали мне что-то об окне, устроенном наподобие миниатюрной гильотины?

Телефон снова зазвонил, и Мерчисон направился к нему. Затем он обернулся с видом, в котором одновременно читалось удовлетворение и сомнение.

– С этим никаких сложностей нет, – сообщил он мне. – Это междугородний звонок, и его легко отследить. Номер 0066, Торки. Похоже, это дом доктора Лоуренса Антрима.

Глава четырнадцатая

Шоу «Панч и Джуди»

Луна висела низко над скалами, и, хотя небо еще было темным, через час или чуть позже наступит рассвет. В этой тишине полицейская машина свернула в знакомый переулок. По обе стороны тянулись высокие живые изгороди, за которыми смутно белели цветущие яблони; к аромату яблонь примешивался влажный запах росы и моря, земля Девона спала. Дорога шла в гору, мы возвращались на мыс, где стояли вилла Чартерса и дом Антрима. Где-то вдалеке церковные часы чуть слышно пробили без четверти четыре.

В полицейской машине сидели полицейский, который был за рулем, Эвелин, я и мистер Джонсон Стоун. Стоун настоял на том, чтобы вернуться с нами. Он сказал, что вложил в голову Мерчисона мысль отправить нас обратно потому, что хотел вернуться и увидеть лицо старого чудака, когда тот узнает правду. Я позвонил Г. М., кратко изложив факты. Он никак на них не отреагировал.

Эта поездка, думается, ни для кого из нас не была утомительной. Стоун сидел впереди с полицейским, а мы с Эвелин – сзади. Мы были встревожены, но усталости не чувствовали. Возможно, чтобы отвлечься, возможно, потому что это было естественно, мы занялись тем, чем обычно занимаются люди на ночных прогулках: мы пели. Оказалось, что Стоун – страстный поклонник пения, который отдавал предпочтение сентиментальным шотландским песням. То, что он вытворял с «Анни Лори»[15], поднимая лицо и обнажая едва ли не все зубы на верхних нотах, мало кого оставило бы равнодушным. Полицейский тоже оказался музыкальным человеком. Он не отрывал глаз от дороги, будто опасаясь, что его обвинят в нарушении служебных обязанностей, но при этом невозмутимо присоединялся к Стоуну всякий раз, когда тот начинал новую песню.

Мы замолчали, когда добрались до конца переулка. Вилла Чартерса была освещена. На некотором расстоянии слева виднелся дом Антрима. Когда мы свернули к вилле, на подъездной дорожке показалась какая-то фигура и жестом сделала нам знак остановиться. Это был Чартерс. Выглядел он раздраженным, озабоченным и усталым, всем видом показывая, что он хочет покончить со всей этой ерундой и лечь спать. Он положил руку на дверцу машины.

– Рад, что вы вернулись, – резко сказал он. – А теперь поезжайте к Антриму. Они все там.

– Все?

– Все, – сказал Чартерс. – Доктор и миссис Антрим. Даже Бауэрс. Серпоса, чертова молокососа, тоже доставили из Мортон-Эббота. Там проводится расследование, точнее – его проводит Мерривейл. Он хозяйничает в кабинете Антрима.

– Как давно они там? – быстро спросил я.

Телефонный звонок от Л., как мы выяснили, поступил в час тридцать.

– Как долго? А что? Во всяком случае, некоторое время, примерно с полуночи, когда миссис Антрим вернулась из Мортон-Эббота. Она довольно решительная девушка, но довольно истеричная. – Чартерс сделал паузу. Вглядываясь в темноту, он заметил Стоуна и мгновенно принял чопорный вид. – Стоун? Я едва ли предполагал увидеть вас.

– Тем не менее, полковник, – сказал Стоун, не растерявшись, – я думаю, мое присутствие вас порадует.

– Похоже, – небрежно бросил Чартерс, – сегодня вечером мы допустили ряд ошибок. Надеюсь, в скором времени они будут исправлены.

Пока мы ехали к дому Антрима, он стоял на подножке машины. Этот дом представлял собой аккуратное небольшое строение. Холл был выложен красной плиткой, там невозмутимо стоял один из вездесущих полицейских (сержант, которого Чартерс называл Дэвисом). Больше никого не было видно, хотя в доме чувствовалось движение. Стоун хотел, чтобы его немедленно проводили к Г. М., но, предвидя взрывоопасные последствия этого шага, я шепнул Чартерсу, что не стоит этого делать. Стоуна заперли (он при этом громко выражал неудовольствие) в гостиной, где, когда дверь открылась, я увидел испуганного Бауэрса. Затем Чартерс повел нас в заднюю часть холла.

Кабинет Антрима был маленьким, опрятным, светлым, в углу стоял книжный шкаф, а на стене висела пара дипломов в рамках. В задней части комнаты, с видом на море, – два французских окна; их, будто экраном, затеняли росшие перед домом лавровые деревья. За письменным столом под лампой с зеленым абажуром сидел Г. М., развалившись в довольно большом кресле. На голове у него по-прежнему была панама с загнутыми вниз полями, которую он упрямо не хотел снимать. Ноги Г. М. лежали на столе, на них – неизменные белые носки, рядом – телефон; казалось, будто он вернулся в свое логово в Уайтхолле. Очки на его широком носу сползли вниз, и он с кислым видом рассматривал череп – очевидно, медицинский экспонат, – который вертел в пальцах.

– Миссис Чартерс принесет вам чего-нибудь перекусить, – сообщил он. – Я полагаю, вам это нужно. Гори все огнем, но я не понимаю, зачем тебе понадобилось повсюду разбрасывать свои вещи. Можно было бы просто идти сзади и подбирать их, как в игре «собаки и зайцы»[16]. Сначала ты оставил машину, пальто и набор для взлома. Затем полный мешок денег и книгу проповедей. Потом…

– Это все, что ты можешь нам сказать? – холодно отозвался я. – Кое-что хотелось бы прояснить прямо сейчас. Когда ты отправлял меня вечером в эту безумную погоню за дикими гусями, сначала к Хогенауэру, а потом к Кеппелю, ты хоть представлял, чтó я, скорее всего, найду? Это все было для отвода глаз? И если да, то зачем?

– Ну… теперь, – сказал Г. М. и положил череп себе на колени. Затем растопырил свои короткие пальцы и печально их осмотрел. – Я должен попросить тебя… Доверься старику, вот и все. Пока ничего другого я предложить тебе не могу. Но если это хоть немного облегчит твою душу… Ты должен знать, что, отправляя тебя на роль Батлера-взломщика, я прекрасно осознавал, что делаю. О да, более осознанно в своей жизни я еще не действовал.

– Тогда… – вмешалась Эвелин.

– Сейчас, сейчас. Я хочу услышать всю историю целиком, со всеми подробностями и нюансами, – без обиняков заявил Г. М. – Телефоны никуда не годятся. Итак, говорите.

Устроившись на стульях, мы с Эвелин рассказали всю историю от начала до конца. Комментариев не последовало. Лицо Г. М. оставалось таким же бесстрастным, как и череп, который он вертел в руках. Он уже знал суть произошедшего из разговора по телефону из Бристоля, но некоторые детали были новыми, и Чартерс несколько раз пытался меня прервать, однако Г. М. продолжал молча меня разглядывать. Только при упоминании о телефонном звонке от Л. он проявил кое-какие признаки оживления.

– Угу, – тихо буркнул Г. М. – А вот это уже интересно. Это очень интересно. Тем более что… – Он вытянул одну ногу и ткнул в телефон на столе Антрима. – Послушай, Чартерс: если этот парень звонил, то откуда он звонил? Мы с тобой просидели здесь всю ночь, и никто не пользовался этим телефоном. В доме есть еще аппараты?

Чартерс махнул рукой, словно этот вопрос ничего не значил.

– Да. Их два, я думаю. Один в холле, под лестницей. И полагаю, что в спальне Антрима есть еще один телефон, на случай если кто-нибудь позвонит ему ночью…

– Я знаю. Он местный семейный врач?

– Меня вот что волнует, – продолжил Чартерс. – Насколько надежен этот человек, Стоун? Кто он? Верительные грамоты – от них толку немного. По словам Блейка, у нашего юного друга Серпоса тоже были рекомендации, и, черт возьми, хорошие… Стоун раскручивает историю о смерти Л.

Казалось, что Г. М. беспокоила невидимая муха.

– Историю… – повторил он. – Что ж, будет достаточно просто связаться с Питсбургом и выяснить это. Если он не связан с управлением полиции и если Л. не умер, тогда Стоун ужасно рисковал, придумывая свою легенду. Но я спрашиваю, сынок: почему ты не веришь рассказу Стоуна?

– Я не знаю, – медленно произнес Чартерс. – Но… Черт побери! Разве ты сам не видишь? Все это звучит недостоверно.

– Ага. Тебе так кажется, потому что ты романтик, Чартерс.

– Боже мой… – сказал Чартерс.

– И все же это так. – Г. М. достал свою черную трубку. – А теперь предположим, что мы услышали бы другую историю. Предположим, Л. умирал бы на чердаке в Вене, с открытыми окнами, за которыми виден закат солнца и герб Габсбургов на крыше собора – будь я проклят! И тогда ты бы поверил в этот рассказ, хотя, скорей всего, он оказался бы полной чушью. Л. был предприимчивым, деловым человеком. И он умирал в приятном солидном городе, похожем на Питсбург, Манчестер или Бирмингем (если это хоть немного приблизит тебя к истине); он задохнулся в хорошем комфортабельном гостиничном номере оттого, что ходил без галош в весеннюю погоду, а не от чахотки или удара ножом из-за занавеса; не было ни вальсов Штрауса, ни предсмертного бреда. И поэтому все это кажется тебе очень подозрительным. О, я признаю, что это разочаровывает. Я разочарован. И Стоун был разочарован. Но это не причина, по которой мы должны думать, что все это сплошная выдумка.

Чартерс равнодушно посмотрел на него:

– Ладно. Я приведу тебе веские аргументы. Во-первых, если Л. не существует, предложение Хогенауэра передать информацию о нем превращается в полную бессмыслицу.

– Так, – сказал Г. М.

– Далее, – резко бросил Чартерс после паузы, пока Г. М. шумно затягивался пустой трубкой, – не забывай о таинственной дочери, дочери Л., о которой говорил Стоун. Потерянная дочь, которую Л. хотел найти и которую Стоун опознал в жене Ларри Антрима. Бетти Антрим – дочь Л.! Чушь собачья! Ты говорил о романтическом складе моего ума. А как насчет твоего? Если выбирать между «моими вальсами Штрауса» и твоими потерянными дочерями, я бы поддержал хорошую мелодию в любой день недели… Кто может знать, что она дочь Л.?

– Ну, во-первых, она сама, – предположил Г. М. и попыхтел своей трубкой. – Ну-ну, сынок, не кипятись. Я признаю, что в этом вопросе мы проиграли. Но если она его дочь, то прямо под этой крышей у нас есть ценный свидетель, который может подтвердить рассказ Стоуна.

Эвелин глубокомысленно произнесла:

– Что, кстати, вы думаете о версии Стоуна об убийстве?

Г. М. уставился на нее:

– Версия Стоуна об убийстве, а? Хо-хо-хо! Значит, у него тоже есть версия? Ты не рассказывал о ней, Кен. И какова она?

– Стоун не думает, что пузырьки со стрихнином и бромидом были подменены и что на каждый из них была наклеена поддельная этикетка, а также что миссис Антрим по ошибке дала Хогенауэру дозу стрихнина и впоследствии настоящий убийца поставил бутылочки на место. Он считает, что убийца хотел, чтобы вы поверили, будто преступником был кто-то из дома Антрима, тот, у кого был доступ к полкам. Аргумент Стоуна заключается в том, что убийца не мог заранее знать, что пропишет Антрим…

– Довольно убедительно, – сказал Г. М. – И?..

– Стоун утверждает, что миссис Антрим дала Хогенауэру приличную дозу обычного бромида. Убийца, узнав об этом, проник в дом. Он наполнил большую емкость с бромидом настоящим бромидом, купленным в аптеке, а затем взял большую дозу стрихнина из пузырька с ядом. Потом намазал этикетки каким-то клейким веществом и немного отодвинул бутылочку со стрихнином в сторону. Это было сделано ради того, чтобы мы решили (как и миссис Антрим), будто кто-то поменял и переставил бутылочки, кто-то, у кого был свободный доступ к полкам. На самом деле Хогенауэр, как считает Стоун, взял домой безобидный флакон с бромидом. Замена произошла на следующий день, когда убийца позвонил в дом Хогенауэра… Версия Стоуна основана на том, что убийство совершил Кеппель. Но мы-то знаем: это мог быть кто угодно, только не Кеппель.

Обескураженный взгляд Г. М. оставался неподвижным.

– Я понимаю, – тихо прорычал он.

– Вы понимаете что? Вы думали об этом?

– О да. Да, – повторил он, – я думал об этом; это первое, что пришло мне в голову. Ага. Это… В любом случае вам, возможно, будет интересно узнать, что этому есть подтверждение.

– Подтверждение?

– Да. Давайте сведем концы с концами, – буркнул Г. М., соединяя пальцы вместе. – Знаете, здесь есть две стороны. Мы тоже не бездействовали, собирая доказательства. Пока вы двое развлекались и на редкость хорошо проводили время, я проделал большую работу дома, допрашивая свидетелей. Как вам известно, у нас здесь уже несколько часов находится вся команда свидетелей. Доктор и миссис Антрим. Также Бауэрс. И Серпос.

– Кстати, что ты думаешь о Серпосе?

– Хо-хо-хо! – После этого внезапного взрыва веселья Г. М. сердито уставился на меня. – Мы дойдем до Серпоса. В свое время. Перестань перебивать меня, будь ты проклят! Я хочу рассказать вам, что произошло тут прошлой ночью… Я имею в виду ту ночь, когда Хогенауэр пришел за своим бромидом… по свидетельству доктора и миссис Антрим.

Так вот… И это подтверждает горничная, девица по имени Дженни Доусон, местная девчонка, и, насколько я могу судить, она вполне заслуживает доверия. Хогенауэр прибыл сюда около половины десятого вечера, его привез Бауэрс на взятой напрокат машине. Горничная его впустила. Часы приема Антрима – с семи до девяти. Тем не менее Хогенауэр решил, что доктор его примет. И доктор его принял. Антрим выглянул из кабинета и велел Хогенауэру войти.

Далее у нас есть показания Антрима, – продолжал Г. М., шумно втягивая носом воздух. – По словам Антрима, Хогенауэр хотел убедиться, что он в состоянии выдержать достаточно серьезное умственное или физическое напряжение – очевидно, в рамках подготовки к небольшому эксперименту с ясновидением, который должен был состояться следующим вечером. Гори все огнем, мы должны были сразу понять, что этот Хогенауэр скрупулезен даже в своих безумствах! Антрим также сообщил, что он понятия не имел, какого рода «физическое или умственное напряжение» имел в виду Хогенауэр. Он был физически здоров, но нервы у него были на пределе. Антрим подумал, что Хогенауэру лучше принять легкое успокоительное; на самом деле, как он сообщил, сам Хогенауэр попросил дать ему бромид. Конечно, Хогенауэр мог бы приобрести его в любой аптеке, не обращаясь к врачу, но это оказалось удобным.

Во время их разговора миссис Антрим открыла дверь комнаты. Естественно, она не стала бы туда заходить, но было уже очень поздно, и она думала, что там никого нет, кроме ее мужа. И Антрим сказал ей: «Солнышко, – (или что-то в этом роде), – не могла бы ты приготовить четверть унции бромида натрия». Примерная доза бромида составляет от пяти до тридцати крупинок. В драхме шестьдесят крупинок, а драхма – это одна восьмая часть унции. В чайной ложке, грубо говоря, содержится меньше, чем драхма. Таким образом, приготовив четверть унции бромида натрия с инструкцией принимать по пол чайной ложки, Антрим дал Хогенауэру четыре фиксированные дозы бромида.

Слова Антрима подтвердила миссис Антрим и горничная, которая случайно проходила по коридору, в то время как дверь была открыта.

– Случайно проходила мимо, – сказал я, – то есть к счастью.

Г. М. посмотрел на меня поверх очков.

– Сынок, ты слишком подозрительный, – раздраженно сказал он. – Уверен, что она была в коридоре. Но похоже, наш друг Бауэрс, которому разрешили подождать в холле, пытался заигрывать с горничной. И ей это не слишком понравилось. Поэтому она околачивалась возле этой двери, чтобы можно было войти внутрь в случае внезапной атаки противника с фланга. Эй?

В общем, миссис Антрим получает задание и идет в аптеку. – Г. М. указал на полуоткрытую дверь в другом конце комнаты. – Там она берет большой контейнер с бромидом или то, что она считает контейнером с бромидом, мы пока не будем по этому поводу спорить. Она насыпает четверть унции бромистого натрия в бутылочку емкостью в пол-унции. Берет ее и отдает Хогенауэру, а тот кладет пузырек себе в карман. Затем миссис Антрим выходит из комнаты. Ее показания завершены. Еще около пятнадцати минут Хогенауэр и Антрим сидят и разговаривают – свидетельство Антрима. Затем Хогенауэр прощается, выходит за дверь в сопровождении доктора, садится в свою машину и уезжает. Антрим идет на прогулку по мысу, чтобы посмотреть на море, он отсутствует в течение десяти – пятнадцати минут, а затем возвращается домой. Время – десять тридцать.

Повисла пауза. Г. М. с трудом поднялся и неуклюже подошел к полуоткрытой двери аптеки. Мы последовали за ним. Внутренняя комната была длинной, но очень узкой, что-то вроде каморки. В конце находилось французское окно, выходившее на лужайку позади дома. В правой стене было обычное створчатое окно. На двух других стенах – полки, уставленные бутылочками, в основном емкостью в десять унций, под полками – деревянные шкафчики. Еще одна лампа с зеленым абажуром висела над стендом с краном и раковиной, парой весов и аккуратным рядом стеклянных воронок.

Г. М. протянул руку и снял с полки закупоренную бутылочку; на простой белой этикетке чернилами было написано: «БРОМ. НАТР. Доза 5–30 кр.».

– Как правило, такой путаницы не бывает, – продолжал он. – Посмотрите на другие бутылочки. Большинство из них поступает из обычных складов, где хранятся химикаты. Этикетки наклеены прямо на стекло, так что ошибки быть не может, и у них есть стеклянные пробки. А теперь взгляните на это.

С дальнего конца полки он снял еще одну бутылочку, такого же размера и тоже закупоренную. На ней была красная этикетка, на которой было напечатано: «ФОРМИАТ СТРИХНИНА. ЯД. C21 H22 02 N2 HCOOH. Доза 1/4 кр.». За исключением этикеток, эти две бутылочки выглядели совершенно одинаково. Бутылочка с бромидом была наполовину полна, бутылочка со стрихнином – почти пуста. На свету их содержимое сияло, как снег.

– Безупречная белизна, – сказал Г. М. – Посмотрите, посмотрите на них. Ну-ну… Знаете, а ведь это было довольно просто. – Он махнул рукой в сторону французского окна. – Я уполномочен заявить, что это окно никогда не запирается, по крайней мере до тех пор, пока Антрим не ляжет спать. И после того как Хогенауэр ушел… Да ведь нет ничего проще, чем прокрасться внутрь и поменять бутылочки местами. В течение десяти или пятнадцати минут Антрим прогуливался вдоль мыса. Заведение было открыто.

А теперь рассмотрим другой вариант. Кто-то забрался сюда посреди ночи, когда все были в кроватях. Миссис Антрим, кристально честная, видит Бог, дала Хогенауэру настоящий бромид, потом убийца пришел сюда и все переставил. Взгляните на это.

Г. М. по-совиному кивнул в сторону створчатого окна в правой стене. Я был ближе всех к нему, и мне не нужна была лупа, чтобы все как следует рассмотреть. Задвижка на окне была сломана, очевидно, длинным ножом, вставленным снаружи. На подоконнике было несколько длинных странных царапин.

Эвелин с растерянным видом откинула волосы назад и уставилась на Г. М.

– Что это значит? – спросила она. – Это кажется довольно простым. В конце концов, Стоун был прав. Убийца забрался сюда после того, как они легли спать…

– И все же, – сказал Г. М., – я склонен сомневаться в том, что этот замок был взломан снаружи.

Он вразвалочку вернулся в комнату, водя очками вверх-вниз по носу. В этот раз Г. М. все-таки снял панаму, что вернуло ему прежний облик. Усевшись в кресло, он посмотрел на череп, лежавший перед ним на столе; Г. М. был почти такой же лысый, как и череп; они представляли собой странную пару, смотревшую друг на друга в стерильном врачебном кабинете, освещенном неприятным светом.

– В чем я абсолютно уверен, – решительно добавил он, – так это в том, что убийца прямо сейчас находится под крышей этого дома.

Знаете, мои тугодумы, каждый раз, когда я играю в эту игру «погоня за убийцей», то обнаруживаю, что осваиваю один или два новых пути. Я кое-чему учусь. Вы назвали эту историю чем-то вроде кукольного спектакля. Как ни странно, вы правы во многих смыслах. Это действительно похоже на спектакль «Панч и Джуди» в том смысле, что все происходит наоборот. При расследовании обычного убийства мы прежде всего натыкаемся на труп на полу, а вокруг него что-то бормочут шестеро подозреваемых. Затем мы выстраиваем подозреваемых в ряд и тщательно их допрашиваем. Если бы ты, Кен, вел запись этого дела, ты бы посвятил первые шесть глав всестороннему допросу, в котором приводились бы интимные подробности о подозреваемых лицах, фиксировались бы их многозначительные улыбки и их ответы на вопрос о том, где они были ночью пятнадцатого июня. А потом ты мог бы спокойно развлекаться: отправиться домой, затеять скандал в кабинете дантиста, броситься спасать девушку (если таковая найдется) и забыть про все эти показания до тех пор, пока в конце не придется их вытащить из шляпы.

Это нормально. Но, чтоб мне сгореть, в этом деле у нас все перевернуто с ног на голову. Сначала было развлечение, арлекинада в пригороде. Ты разыграл свою веселую пантомиму еще до того, как кто-либо (включая меня) понял, что происходит. И когда мы все-таки узнали, что происходит, в этом убийстве все еще не было никакого смысла. Ну и в конце концов мы начинаем допрашивать подозреваемых.

Допросить их раньше мы не могли, потому что у нас не было необходимых улик. Было бы бесполезно спрашивать у них: «Где вы были в промежутке между такими-то часами?», потому что мы до сих пор точно не знаем, когда и как яд был передан Хогенауэру. Все сводится к этому единственному вопросу. И мы должны атаковать их новыми свидетельствами, которые были обнаружены. Эти новые свидетельства включают в себя два совершенно не связанных между собой вопроса: 1) Жив Л. или нет? 2) Как наличие или отсутствие Л. связано с фальшивыми деньгами? Ага. На первый взгляд это похоже на попытку найти связь между кактусом и ведром селедки, но когда мы сопоставим эти два факта, то получим истину. Итак, людей будут приводить сюда, одного за другим, и мы должны выяснить правду до рассвета.

– И я полагаю, у тебя есть какое-то представление о том, какова правда? – раздраженно спросил Чартерс.

– У меня? Конечно есть, сынок.

– Чепуха. Эта мистификация.

– Хочешь поспорить, да? – сказал Г. М., ухмыляясь. – Дэвис!

Этот окрик убедил сержанта Дэвиса в том, что назревают неприятности.

– Подозреваемые будут входить сюда один за другим, – продолжал Г. М. довольно вяло, – и… да, я думаю, мы начнем с миссис Антрим. Идите и приведите ее, сержант. Делайте свои ставки, леди и джентльмены. Кто виноват? Говорю вам, мои тугодумы, в ближайшие полчаса кому-то придется проявить немыслимые актерские способности.

Глава пятнадцатая

Три телефона

Г. М. был прав. Мы будто увидели всех этих людей в новом свете. Мы знали их, но в то же время не были знакомы с ними, и теперь нам предстояло узнать, какими они были на самом деле. Мне пришло в голову, что я встречался с каждым из них, когда был в каком-то маскарадном костюме и надевал на себя соответствующую маску. Было любопытно понаблюдать за реакцией миссис Антрим, когда она обнаружила Настоящего Полицейского, сидевшего за столом в обычной одежде. Г. М., очевидно, тоже так подумал.

Миссис Антрим вошла уверенным шагом. Первым человеком, на которого она посмотрела, была Эвелин, и они обменялись оценивающими взглядами. Миссис Антрим выглядела более ухоженной и опрятной, чем казалась в «Лиственницах». Ее соломенного цвета волосы были разделены пробором и гладко зачесаны за уши. Веки казались немного припухшими, но лицо казалось бесстрастным. Теперь на ней поверх белой шелковой блузки было коричневое пальто. Чартерс выдвинул для нее стул, и она поблагодарила его едва ли не игриво. Когда она увидела меня, то вообще никак не показала, что мы знакомы. Просто ее глаза стали чуть более напряженными.

– Садитесь, мэм, – прогремел Г. М. – Ну-ну, устраивайтесь поудобнее… Такая красивая и привлекательная девушка! Я говорю, нам жаль, что мы потревожили вас, ворвавшись сюда, и…

Казалось, она недоумевает, оглядываясь по сторонам.

– Ах, это? Все в порядке. Я не возражаю. Я все равно не смогла бы уснуть. Но почему вы снова позвали меня сюда? Что еще я могу сказать? Я рассказала вам все о яде. Я рассказала все, что случилось со мной сегодня вечером – прошлой ночью в Мортон-Эбботе. – Ее взгляд скользнул мимо меня. – Я также рассказала это тамошнему полицейскому, который оказался фиктивным полицейским. Я полагаю, он был одним из ваших людей. Как вы думаете, это справедливо?

– Справедливо, мэм? Что справедливо?

Она открыла было рот, но ничего не ответила.

– О чем вы хотели меня спросить?

– Сейчас, сейчас. Не об этом речь, мэм. С тех пор всплыли новые улики. Это может звучать нелепо, и вы, вероятно, не понимаете, к чему я клоню. Просто отвечайте на вопросы, как послушная девочка…

Это был лучший способ воздействовать на нее, ибо она встряхнулась.

– Вам незачем обращаться со мной как с ребенком, – холодно сказала миссис Антрим. – Я вполне способна понять, что самые глупые вопросы могут быть важными. Или могут вам казаться такими.

– А-а-а! Так-то лучше. Какая ваша девичья фамилия, мэм?

Она продолжала пристально смотреть на него.

– Итак, – произнесла она ровным тоном, – значит, вы знаете.

– Ваше имя и девичья фамилия?

– Элизабет Энн Лорд.

– И, если вопрос не покажется вам оскорбительным, как звали вашего отца?

Она кивнула и быстро произнесла:

– Вы говорите «звали». И вы совершенно правы. Моего отца звали Джон Стюарт Лорд. Он мертв.

– Тот самый Л.? – небрежно бросил Г. М.

– Так мне сказали. Я никогда его толком не знала. И я… я не видела его с тех пор, как была ребенком.

– Когда вы узнали, что он мертв?

– Всего три дня назад. Поступило уведомление из полиции Питсбурга, штат Пенсильвания. Также длинное письмо из адвокатской фирмы. – Ее дыхание участилось, а щеки порозовели. – Минуту назад я сказала вам о справедливости. Я буду честна, если хотите. Это как-то связано с моим отцом? Почему вы шпионили за нами?

– Шпионили?

Она сделала жест, который выдавал ее беспокойство и беспомощность.

– Вы так ничего не добьетесь, вы даже не можете обвинить меня в чем-либо, пока не скажете, в чем меня подозревают. Да, шпионили. Этот человек, – она быстро кивнула в мою сторону, – шпионил за мной сегодня вечером. И задолго до этого. Когда я увидела его в роли полицейского, мне показалось, что он мне знаком… Теперь, когда вы вместе, я вспомнила, где видела его раньше. Он подъехал вместе с вами к дому полковника Чартерса вчера вечером. Это был тот самый человек, которого встретил Ларри, мой муж. Ларри узнал, что он был под вымышленным именем, и… что ж, мы не глухие, не немые и не слепые, сэр Генри Мерривейл. Мы знаем, кто вы.

Редко в своей жизни я чувствовал себя таким ничтожеством, как под взглядом этой бойкой маленькой леди. По лицу Г. М. пробежало что-то вроде тени, и в его выражении что-то поменялось; я не мог бы сказать, было ли это любопытство, облегчение или радость.

– Хо-хо-хо. И поэтому вы подумали, что гончие старика напали на ваш след, да? Так вот почему вы нервничали?

Она внимательно посмотрела на него.

– Я не думаю, что это смешно, – серьезно заметила миссис Антрим. – Позвольте мне рассказать вам кое-что о себе. Это чуть проще, чем я ожидала. Я родилась в Германии и жила там до тех пор, пока мне не исполнилось десять лет, когда умерла моя мать; это случилось как раз в конце войны. Я не знала, чем занимался мой отец. Но однажды я увидела, как он убил человека. Это было ужасно, потому что мой отец был очень высоким, красивым и приятным человеком. Дело было в нашей квартире в Берлине. Это было ужасно, он просто достал пистолет и застрелил этого мужчину, а потом пришли какие-то люди и забрали тело. Мой отец купил мне игрушку, потому что я была напугана. Несколько человек часто его навещали.

Я снова различил в ее голосе ту странную интонацию, которую слышал на вилле в Мортон-Эбботе. Она сменила тон и махнула рукой:

– Конечно, я знала, что происходит. Дети знают. Но, честно говоря, меня это не волновало. Когда война закончилась и моя мать умерла, я приехала к ее двоюродной сестре сюда, в Англию. Мой отец исчез. С тех пор я его не видела, за исключением одного раза, около десяти лет назад, когда он неожиданно пришел в дом моей тети и сказал, что должен залечь на дно на день или два, потому что… – Она замолчала. – Это не имеет значения. Я несколько раз бывала в Германии. Именно там я встретила Ларри. Думаю, он сказал вам, что учился там? Кроме того, полагаю, именно там он познакомился с мистером Хогенауэром.

Но я никогда не видела мистера Хогенауэра, пока он не появился в этом районе некоторое время назад. То есть я так думала. Тем не менее мне казалось, что где-то я встречала его раньше, – и я не могла вспомнить, где именно. Я все ломала над этим голову. Только три дня назад, когда я получила письмо из Америки, я поняла. Осознание пришло ко мне внезапно, когда я читала письмо о своем отце. Мистер Хогенауэр был одним из тех мужчин, которые приходили в нашу квартиру в Берлине, когда мне было десять лет.

Она наклонилась вперед, медленно постукивая ладонью по подлокотнику кресла.

– И в течение многих месяцев он околачивался возле нас. Зачем? Он был ужасно скрытным во всем, что касалось его самого. Я думала, это какая-то игра, но не знала, какая именно. И до сих пор не знаю. Потом я услышала от полковника, что вы – да, я много слышала о вас и кое-что о вашем отделе – приезжаете сюда. Также я слышала что-то непонятное о Л. В ту ночь, когда вы появились, я случайно дала мистеру Хогенауэру соль стрихнина. Вдобавок ко всему я прочитала на промокашке, лежавшей на письменном столе в кабинете Хогенауэра, несколько слов из письма, которое он написал… там что-то произошло, что-то чудовищное, и… – Она снова замолчала. – Зачем вы шпионите за нами? Мы ничего не сделали. Вы знаете, что малейший скандал разрушит карьеру Ларри. Зачем? Зачем?

Она замолчала, и воцарилась напряженная тишина.

– Я понимаю, – наконец произнес Г. М. и пригладил остатки волос на голове.

Краем глаза я заметил, что Эвелин старательно рассматривает свою сигарету.

– Мэм, – сказал Г. М., прочищая горло, – дьявольская предопределенность событий запутала все как для вас, так и для нас. Но вы напрасно беспокоитесь о себе. Мы не шпионили за вами.

– Я вам не верю, – резко сказала она.

– Хорошо. Вы и не должны мне верить. Тем не менее это правда. Вот, послушайте. Давайте вернемся к важным вещам. Ваш муж довольно хорошо знал Хогенауэра, не так ли? Подождите! Я вижу, как вы вспыхиваете при упоминании об этом. Не надо нервничать. Я лишь хочу сказать, что это было не просто шапочное знакомство. Угу. Оставим все как есть. Вы тоже достаточно хорошо знали Хогенауэра?

– Я бы так не сказала. Не лучше, чем любого другого пациента Ларри. На самом деле он мне даже нравился по какой-то причине, – может быть, это было далекое воспоминание, не смейтесь! Я немного побаивалась его, сама не знаю почему.

– Да. Теперь… – Г. М. повернулся ко мне и беззвучно произнес: «Бумажку», что привело меня в ступор, пока я не понял, о чем речь. Я достал из кармана все ту же банкноту в сто фунтов стерлингов и передал ее Г. М. Он потряс банкнотой перед носом миссис Антрим. – Вы когда-нибудь видели это раньше, мэм?

Она была явно озадачена и искала ловушку.

– Их немного, – сказала она. – Это стофунтовая банкнота, не так ли?

– Она поддельная.

– Вот как? Я не знала.

– Тем не менее, находясь по соседству, – напирал Г. М., – вы наверняка слышали о поимке Уиллоби, фальшивомонетчика, и его предприятии, а?

Совершенно неожиданно Элизабет Антрим начала смеяться. Это был искренний смех, и на ее щеках появился румянец.

– Мне жаль. Мне очень жаль, – поспешно сказала она, ее голубые глаза сияли. – Но… вы хотите привлечь меня к ответственности по тому или иному обвинению, не так ли? Но я не фальшивомонетчица. Сожалею, но это так. Спросите полковника или миссис Чартерс.

После этого, конечно, надо было спросить о газете, которую, по словам миссис Антрим, она нашла в кладовой Хогенауэра и в которую была завернута банкнота. Я думаю, мы все были немало удивлены, когда Г.М. ничего не сказал по этому поводу. Он просто сложил банкноту и сунул ее в карман жилета, похлопав по ней, как по носовому платку. Эвелин быстро оторвала взгляд от сигареты.

– Кстати, вы знали, – произнес Г. М., ничуть не меняя тона, – что вчера вечером здесь произошла кража со взломом?

Несколько секунд женщина молчала; казалось, она не верит собственным ушам. Затем она облизнула розовые губы.

– Кража со взломом… – повторила она. – Но это невозможно! Честно говоря, ничего не было украдено. Когда вы говорите «вчера вечером», вы имеете в виду…

– Я имею в виду тот вечер, когда наш покойный друг Хогенауэр приезжал сюда и попросил бромид, – нетерпеливо ответил Г. М. – Для ясности давайте назовем это «вчера вечером».

– Но это невозможно, чтобы…

Г. М. встал. Чартерс и я последовали за ним, в то время как миссис Антрим едва ли не побежала в кабинет врача. Эвелин осталась там, где была; устремив глаза к потолку и скрестив ноги, она откинулась на спинку стула и завела руку за стул, во рту у нее все еще была сигарета. Я стоял в дверях кабинета, откуда мог видеть и Эвелин, и миссис Антрим. Последняя быстро подошла к окну. Затем она обернулась с выражением детской беспомощности на лице, которая не соответствовало ее решительному шагу.

– Ну что же, – сказал Г. М. едва ли не сонным голосом. – Вы заметили это сегодня утром, когда пришли и обнаружили, что бутылочки стоят не на своем месте?

– Нет. Я была слишком занята другими вещами. Но я все еще думаю, что это невозможно!

– Вот как! – сказал Г. М. – Невозможно. Разве?

Она указала на комнату.

– Понимаете, мы с Ларри спим в комнате как раз над этой. Я очень чутко сплю. Задвижка на этом окне сломана, посмотрите. Тут должен был стоять грохот, как в Судный день. Я уверена, что услышала бы…

– А вы ничего не слышали? Может, какой-нибудь шум оттого, что кто-то ходит по дому?

– Нет. Кроме того…

Склонившись над царапинами на подоконнике, она увлеченно стала их изучать. Теперь я мог понять ход мыслей женщины, которая, оказавшись наедине с трупом в маленькой гостиной виллы Хогенауэра, все же заметила две пропавшие книги на полке, куда падал луч света.

Затем она сказала:

– Думаю, у Ларри в столе есть увеличительное стекло, – и быстро вышла.

Эвелин, как я заметил, выглядела немного огорченной. Когда Элизабет Антрим склонилась над ящиками стола, она стояла к нам спиной. Но на другой стороне комнаты оказался книжный шкаф, его дверцы были из стекла, и я поймал в них отражение ее лица. Она бросила на Эвелин враждебный взгляд – безусловно, враждебный взгляд. Это была странная картина: череп на столе разделял их. Затем Элизабет Антрим вернулась с маленькой лупой.

– Предположительно, – сказала она, поднося лупу к царапинам, – это следы от ботинок с гвоздями на подошве. Но взгляните на них. Глубокие края царапин, отпечаток, который становится тоньше, идет отсюда к окну. Если бы кто-нибудь пролез внутрь снаружи, все было бы как раз наоборот. Не так ли? Я имею в виду, эти царапины оставлены изнутри.

Она сделала паузу.

– Вы настоящий Шерлок Холмс, – спокойно заметил Чартерс. – Ну что, дурачина (прошу меня извинить), ты доказал, что…

– Видите ли, – перебил его Г. М., – была выдвинута еще одна версия. Версия, что вы на самом деле могли дать Хогенауэру бромид, а кто-то позже ограбил заведение, разыграв небольшой спектакль. – Он изложил эту версию в общих чертах, с какой-то тихой грустью. – Угу. Но теперь вы доказали, что этого не могло произойти, и снова вернули всех вас в круг подозреваемых. Кто-то, вероятно, сделал это изнутри дома.

Очень медленно она выпрямилась, поворачиваясь к нему. Цвет ее лица почти не изменился. Я думал тогда и думаю до сих пор, что она – замечательная женщина.

– Мне жаль, – сказала она после паузы. – Я солгала бы вам без промедления и ничуть не возражала бы против того, что это было сделано извне, если бы у меня хватило ума вовремя подумать об этом.

– А также предоставили бы достаточно веские доказательства вашей собственной невиновности, – довольно туманно выразился Г. М.

Казалось, его беспокоила невидимая муха. Он неуклюже, с блуждающим взглядом вошел в кабинет, будто не зная точно, куда идет. Мы последовали за ним. Элизабет Антрим развела руками.

– Есть еще кое-что, мэм, – продолжил Г. М., удобно устроившись в кресле. – Сколько у вас в доме телефонных аппаратов?

– Телефонных аппаратов? – Она остановилась. – Я не…

– Я знаю, знаю. Просто скажите мне: сколько здесь телефонов?

– Три. Тот, что на столе рядом с вами, еще один в коридоре, и еще один наверху, в нашей спальне.

– Итак, мэм, – продолжал Г. М., рассматривая свои пальцы, – в данном случае мы не очень многого добились от этого «где-вы-были-в-такое-то-время», потому что мы знаем недостаточно. Тем не менее я задам вам подобный вопрос. Где вы были около трех часов назад? Если быть точным, где вы были в час тридцать?

Ее голубые глаза расширились.

– Боже мой, больше не было?..

– Больше никаких убийств, нет. Так-так, успокойтесь и подумайте. Где вы были в половине второго?

– Ну… я думаю, в нашей спальне. Вы помните, меня привезли из Мортон-Эббота около полуночи. Здесь полно людей, так что мне некуда было пойти, кроме как в свою спальню. С тех пор я все время находилась там, за исключением тех моментов, когда была здесь, внизу, где меня допрашивали. Час тридцать… Подождите немного. Да, я помню, потому что посмотрела на часы и подумала о том, какая долгая ночь, а я не могу уснуть.

– И вы никому не звонили?

– Нет. «Звонила»!.. Зачем мне кому-то звонить?

– Был ли кто-нибудь с вами в комнате, мэм?

– Ну, Ларри, конечно. Он постоянно входил в комнату и выходил из нее. Ему было не усидеть на месте, как вы понимаете. Но что все это значит? Почему вы спрашиваете об этом?

Г. М. махнул рукой.

– Спасибо, мэм, – сонным голосом сказал он. – Это все. Послушайте, сержант, будьте добры, проводите миссис Антрим.

– И проследите, чтобы я ни с кем не совещалась и не общалась, – добавила женщина, сверкнув улыбкой через плечо. – Я понимаю. Вам не нужно беспокоиться. Мы с Ларри не будем ничего выдумывать.

– …И спросите доктора Антрима, не согласится ли он спуститься к нам, – заключил Г. М. без всякого выражения.

Женщина вежливо кивнула нам, затем ее заслонила широкая спина сержанта Дэвиса. Г. М. некоторое время продолжал вертеть большими пальцами, после чего хмыкнул и загадочно произнес:

– Знаете, у этой женщины есть перспективы.

– Я согласна, – сказала Эвелин.

– У вас вспыльчивый характер, детка, да… – произнес Г. М., пристально глядя на нее. – Я предупреждал Кена, что ему следует быть осторожным. Кстати, а что вас так задело в этой девчонке? Она показалась мне милой, обходительной и привлекательной. Нет, не отвечайте. Итак, она первая из всех марионеток сыграла свою роль. Время для голосования жюри. Каков вердикт для Элизабет Антрим? Виновна или не виновна?

– Не виновна, – сказал Чартерс.

– Не виновна, – сказал я.

– Что касается меня, – глубокомысленно заметила Эвелин, – то я оставляю при себе свое мнение. Тем не менее по крайней мере один вывод из этого следует. Миссис Антрим подтвердила историю Стоуна, то есть его рассказ достаточно правдив. Мне будет интересно послушать, что скажет ее муж. И кстати, почему вы не расспросили ее подробнее об этой фальшивой банкноте?

Г. М. с раздражением пожал плечами:

– Потому что мы сами должны это выяснить, вот почему. Пока что нам известны только две вещи: мы знаем, что это подделка, и мы знаем, что она была в газете в доме Хогенауэра. Хм… Первое, что нам нужно понять, является ли она частью фальшивок Уиллоби… Послушай, Чартерс, есть ли какой-нибудь способ выяснить наверняка, откуда взялась эта банкнота? Ты ведь составлял список того, что было изъято у Уиллоби, не так ли?

– Конечно, – сказал Чартерс с такой интонацией, будто его это несколько задело, и с любопытством посмотрел на дверь. – Я взял из пачки поддельных банкноту номер семь. Черт возьми, приятель, все это было в моем сейфе, не должно было произойти никакой путаницы. Иными словами, начальнику полиции округа не пристало выдавать кому-то фальшивую банкноту из собственного кармана. Я могу легко опознать ее. Мне взять список?

– Потом, потом, – ворчливо сказал Г. М. Он выглядел задумчивым. – Но черт возьми, не окажемся ли мы в затруднительном положении, если выяснится, что эта банкнота в сто фунтов была не из вещей Уиллоби?

Это наводило на размышления.

– Дело и так запутано, – сказал я, – а вы пытаетесь запутать его еще больше. Эта банкнота Уиллоби! Если бы это было не так… Послушайте, вы же не думаете, что в радиусе дюжины миль орудуют две банды фальшивомонетчиков, не так ли?

– О нет. Я просто сидел и думал, вы понимаете. Мы не добьемся многого, пока не перейдем к Серпосу и Бауэрсу. Мне пришла в голову мысль, что Серпос – это одновременно и ключ, и дверь в этом деле и что его двойная роль… да, это будет для нас еще та головная боль. Но Бауэрс… Я возлагал на Бауэрса большие надежды.

– Почему? – с любопытством спросила Эвелин.

– Однажды я уже встречался с Бауэрсом, и он показался мне дьявольски умным парнем. Чтоб мне сгореть, посмотрите, как он себя вел там, на вилле в Мортон-Эбботе! Когда он увидел, что на двери гостиной Хогенауэра не хватает шпинделя и ручки, то сразу же сообразил, что произошло, нагнулся к полу и нашел ручку, в то время как тугодум Кен и глазом еще моргнуть не успел! Знаете, это было не так уж плохо. Что ж, вы задавали себе много вопросов по поводу этой банкноты в сто фунтов, но пропустили самое важное. В обязанности Бауэрса входила уборка мусора, в том числе прочитанных газет. В сфере его деятельности также были кухня и подсобное помещение. Если кто-то и мог наблюдать, как крупная банкнота таинственным образом попала в «Дейли телеграф», то только Бауэрс. Неужели он никогда не читал газет после того, как их просматривал Хогенауэр? Большинство слуг читает. И, повторяю, он наблюдательный парень. Наконец, есть один момент, на который я хочу обратить ваше внимание. Кен, ты помнишь, как сегодня вечером я перечислял тебе заслуги Хогенауэра? Ты помнишь, что именно я назвал его величайшим достижением?

– Ты сказал, – ответил я, – что нет ничего такого, чего бы он не знал о гравюрах, чернилах или красителях.

– Хорошо, – сказал Г. М., и в этот момент раздался стук в дверь.

– Доктор Антрим, сэр, – доложил сержант Дэвис.

Глава шестнадцатая

Невероятный взломщик

Первое, что следует сказать про доктора Лоуренса Антрима, – это, как ни странно, то, что он уже не казался таким нервным или встревоженным, как накануне вечером. Но он все еще был взволнован – за свои тридцать лет Антрим так и не научился контролировать эмоции. Это могло бы стать для него серьезным профессиональным недостатком, если бы не самоуверенность, которая была ему присуща. Его появление внесло оживление в комнату, где даже кипучая энергия Г. М., казалось, пошла на убыль в этот ранний предрассветный час. И я понял, каким сонным был я сам.

Антрим едва ли выглядел добродушным, его глаза ввалились, а волосы цвета красного дерева были растрепаны. В руке у него была сигарета, которую он держал криво, направив зажженный конец к себе, будто защищая его. Окинув нас оценивающим взглядом, он плюхнулся в кресло, скрестил свои длинные худые ноги и сказал:

– Собираетесь повторить все это еще раз? Вы правы. Я не возражаю, спасибо. Вот! – Он посмотрел на меня. – Я должен извиниться перед вами. Когда я увидел, как вы уезжаете на той машине вчера вечером, я подумал, что это машина Чартерса, и решил, что вы мошенник…

– Это не единственная ошибка, которая была допущена вчера вечером, сынок, – сказал Г. М. – Вы с женой совершили еще более серьезную ошибку.

– Возможно, – спокойно ответил Антрим. – Мы все совершаем ошибки время от времени. Верно?

– Вздор! – сказал Г. М., открывая глаза. – Сынок, ты, кажется, подражаешь ей в своих манерах. Нет-нет. Честно говоря, тебе это не идет, да в этом и нет необходимости. Мы не в суде. Я хочу донести до тебя: мы знаем все о твоих страшных подозрениях по поводу того, что тебя преследуют люди из секретной службы с накладными бакенбардами. Это чушь. Мы не преследуем тебя. И никогда не преследовали. Так что выброси эти мысли из головы и забудь обо всех подозрениях, пока отвечаешь на мои вопросы.

Антрим слегка покраснел и его веснушки стали заметнее.

– Проклятье! – сказал он громко и замолчал, затем поерзал на стуле. – Вот! У вас неприятная привычка сбивать собеседника неожиданными вопросами.

– Ты сказал нам, что Пол Хогенауэр со своей бутылочкой стрихнина или бромида ушел от тебя около четверти одиннадцатого. Ты прогулялся и вернулся в дом около половины одиннадцатого. В это время дом был открыт и не охранялся. Где тогда была твоя жена? Быстро!

– Наверху, в нашей спальне, – ответил Антрим и поджал губы. – Вот! Подождите немного! Какое это имеет отношение к делу? – Он задумался, а затем его лицо просветлело. – Понимаю. Вы имеете в виду, что она могла услышать, как кто-то прокрался внутрь, чтобы поменять бутылочки? Но она ничего не слышала, иначе сказала бы мне.

– Сынок, откуда ты знаешь, что она была наверху, в спальне?

– Когда я вернулся, то слышал, как она говорила. Спальня находится как раз над этим кабинетом с аптекой. В кабинете есть аптека. Я мог слышать ее.

– Угу. Что ты делал после того, как вернулся?

– Я запер дом. Я вам об этом рассказывал.

– А когда ты закрылся в кабинете, – спросил Г. М., энергично кивая в сторону полуоткрытой двери, – ты запер створчатое окно так же, как и французское?

– Это что-то новенькое, – сказал Антрим. – Вы не спрашивали меня… Обычное окно? Нет. Я его не трогал. В любом случае я всегда держу его запертым, поэтому не было необходимости смотреть. Мы никогда его не открываем. Слишком неудобно его открывать, оно дьявольски плохо открывается.

– Вот как? Но знаешь ли ты, что кто-то взломал его в ту же ночь и проник в дом?

– О боже… – тихо сказал Антрим.

Его рыжеватые ресницы слегка дрогнули, но он не сводил глаз с Г. М., с удивлением разглядывая его. Он сидел неподвижно и прямо, сложив большие руки на колени, его сигарета почти полностью догорела. Взяв сигарету в левую руку, Антрим медленно поднял правую, опустил ее и щелкнул пальцами, как будто совершал какой-то ритуал.

– Боже, я так и знал! Я так и думал. И я готов поспорить, что видел того, кто это сделал.

– Видел, да? – небрежно спросил Г. М. – Но разве тебе совсем не было любопытно? Тебе часто приходится видеть, как люди проникают в ваш дом без каких-либо объяснений? Как получилось, что мы не слышали об этом раньше?

Антрим отмахнулся:

– Не надо меня доставать! Ясно? Ничего подобного не было. Ничего – серьезно. Я не был уверен… Дело было так. После того как запер дом, я поднялся в спальню – примерно без четверти одиннадцать. Но не мог заснуть…

Странным казалось то, что, несмотря на сбивчивость его речи (даже простая фраза «не мог заснуть» звучала так, словно плохой актер произносил реплики из плохого спектакля), в этом человеке чувствовалась определенная убежденность. Меня одолевали сомнения, я не знал, что и думать.

– Почему тебе не спалось? – спросил Г. М.

– Это вы меня об этом спрашиваете? – с горечью парировал Антрим. – Ха! Послушайте! Хорошо… Вы говорите, что вам известно, из-за чего мы с Бетти нервничали, а потом спрашиваете, почему я не мог уснуть! Потому что мы не понимали, что, черт возьми, происходит, – вот почему. Потому что это дьявольское письмо об ее отце пришло всего за день до этого…

– А раньше она не рассказывала тебе, – перебил Г. М., – кем был ее отец и чем он занимался? Нет? А кто такой Хогенауэр? О нем она тоже ничего не рассказывала?

– Я не имею к этому никакого отношения, – запальчиво бросил Антрим. – Думаете, меня это волновало? Вздор! Дело не в этом. Просто было интересно, что это за игра, вот и все. Только нервы. Думаете, я мог бы спокойно поговорить тогда с Хогенауэром? Я вас спрашиваю! – Речь его становилась все более невразумительной, он яростно размахивал узловатыми руками, что явно отражало его душевное смятение. – Вот еще забавная вещь. Я буду с вами откровенен. Помню, когда я сидел здесь и разговаривал с бедолагой Хогенауэром, я подумал: «Что, если мне подсыпать немного яда в твой бромид, а ты его запьешь минеральной водой?» Вы можете мне не верить, но именно об этом я и подумал…

Повисло молчание.

– Вот так! – добавил доктор Антрим после паузы. – Вы спрашиваете меня, чего я опасался, – продолжал он. – Я не знаю. То есть почему вообще боишься. Как я уже сказал, я не мог уснуть. Около половины первого я решил, что мне лучше встать. Я не хотел будить Бетти, она крепко спала. Я встал, прошел в соседнюю комнату, включил свет и попытался почитать. Не помогло. Поэтому я выключил свет, сел у окна (оно было открыто) и закурил сигарету.

Вспомнив, что у него в руке недокуренная сигарета, он сделал быстрое движение, словно собирался швырнуть ее в камин, но потом, будто внезапно опомнившись, с достоинством встал и затушил ее в пепельнице на письменном столе.

– Взошла луна. Думаю, я, скорей всего, немного задремал. Не уверен. Но затем мне показалось, что я услышал что-то вроде… как это сказать? – Он щелкнул пальцами. – Что-то вроде треска.

– Что ж… – задумчиво произнес Г. М. – Так с какой стороны послышался звук, сынок?

– Я не знаю. Он был не очень громкий. Я подумал, что мне показалось. Потом я подумал о разных играх… О Хогенауэре. И об отце Бетти. И обо всем остальном. Проклятье! В общем, я взял свой пистолет и начал спускаться вниз…

– Ты вернулся в спальню?

– Нет. Я храню пистолет в ящике стола в комнате, где я тогда сидел, там у меня что-то вроде берлоги. И я спустился вниз. Когда я добрался до лестничной площадки и выглянул из окна, которое выходило на лужайку за домом, мне показалось: что-то похожее на тень скользнуло и пропало из виду…

– Подожди, сынок, – прервал его Г. М. странным голосом. – Эта тень, с какой стороны она мелькнула?

– Ну, я не знаю. Я даже не уверен, что это был человек. Потом я подумал, что это, наверное, кошка; по соседству живут десятки кошек, и им нравится это место, потому что рядом с миссис Чартерс живет женщина свободных нравов… Понимаете, я спустился вниз, включил свет и осмотрел весь дом. Но, как мне показалось, все было на месте и ничего не пропало. Поэтому я не стал рассказывать об этом Бетти; подумал, что это все чушь, понимаете? Зачем ее пугать, черт возьми!

– Когда ты спустился, ты обратил внимание на створчатое окно? – Г. М. снова кивнул в сторону аптеки.

Что-то очень беспокоило Антрима. Он покусывал нижнюю губу, оттягивая ее таким образом, что открывалась десна, и, казалось, напряженно размышлял. Затем он произнес:

– А? Нет. То есть я никогда об этом не думал, потому что здесь есть что-то, черт возьми, забавное! Я имею в виду…

– Ага. А теперь загляни туда на секунду. И потом скажи мне, может ли ущерб, нанесенный этому окну, объяснить треск, который ты слышал.

Никто из нас не пошевелился. Антрим выпрямился во весь рост и, широко шагая, направился в аптеку, потом вернулся.

– Вот и все, – отрывисто сказал он. – Треск мог быть именно из-за этого. Должно быть, мне показалось, что он был громче, чем на самом деле… Но все так. Да. Послушайте, мне только что пришло в голову. Я думаю, что эта дурацкая история с бутылочками, возможно, произошла…

У него была привычка обрывать предложения на полуслове.

Г. М. хмыкнул:

– Понимаю. Да, мы думали об этом. Значит, ты совершенно уверен, что кто-то проник сюда той ночью?

– Да. Но…

– Что-то не так? А?.. Быстро, что?

– Ну, это, черт возьми, был глупый грабитель, – сказал Антрим. – Почему он залез через это окно? В кабинете есть французское окно с хлипкой задвижкой, которая не выдержала бы и малейшего нажима. Это было бы просто – войти прямо в дом, как в дверь. Вместо этого парень выбирает створчатое окно, которое довольно высоко от земли, заедает и вообще через него неудобно пролезать. Французское окно, похоже, никто не трогал. Почему?

И снова мы все ожидали, что Г. М. в пух и прах тут же разнесет версию Антрима о «лунном взломщике». И снова, как и в случае с миссис Антрим, он не сделал того, что казалось нам очевидным. Я посмотрел на Чартерса, а затем на Эвелин; никто из нас не мог понять, в какую игру играет Г. М. Прошло совсем немного времени, прежде чем нам стала понятна ее цель. Позднее я услышал, как комиссар столичной полиции (высокопоставленный чиновник, которого Г. М. называл Боко) сказал, что истина в этом деле была так тонко скрыта под очевидным, как ни в каком другом случае. Началось оно как захватывающее приключение, а закончилось как психологическая головоломка на рассвете.

Ну а пока Г. М. сидел в кресле и рассеянно тыкал в глаза черепа черенком своей трубки.

– Все ясно. Садись, сынок, – сказал он Антриму. – Я говорил, что хочу освободить тебя от ответственности. Но тут важно кое-что прояснить. Во-первых, мне сказали, что ты довольно хорошо знал Пола Хогенауэра. Бывал ли ты когда-нибудь в его доме в Мортон-Эбботе?

– Да, бывал, раз или два.

– Где он тебя принимал? В какой комнате?

– Гостиная в задней части дома. Кабинет. Я знаю, – быстро отчеканил Антрим, – вы собираетесь спросить меня о его «исследованиях». Я об этом не знал. И до сих пор ничего не понимаю! Вот что еще меня беспокоит. Он отпускал всевозможные туманные намеки. «Ходить невидимым…» Чушь. – С неуклюжей искренностью Антрим усмехнулся. – Если вы так много знаете об этом, я бы хотел, чтобы вы мне рассказали…

– Спокойно, сынок. Я не собирался спрашивать тебя об этом. Но ты знал, что он всегда держал ставни в той комнате закрытыми?

Антрим кивнул.

– О да. У него было хорошее объяснение на этот счет. Он говорил, что иногда проводил там эксперименты и поэтому приходилось закрывать ставни. Он не хотел, чтобы соседи проявляли любопытство. А если все время держать ставни закрытыми, то соседи к этому привыкнут и ничего не подумают… Хогенауэр был человеком светским и респектабельным. Стремился оставаться в хороших отношениях со всеми: с соседями, полицией – со всеми подряд. Или мне так казалось.

– Ага. Теперь давайте на секунду отвлечемся. Дэвис, – резко бросил Г. М. сержанту. Казалось, что сержант, который до этого подкручивал усы, как злодей в романе, и мрачно смотрел на Антрима, слегка вздрогнул, но сразу взял себя в руки. – Ведь это ты однажды вечером прокрался в сад Хогенауэра и заглянул в дом сквозь щели в ставнях? И увидел там маленькие огоньки, которые кружились вокруг предмета, похожего на перевернутый цветочный горшок. А?

– Да, сэр.

– Как я понял, в той комнате два окна. Хогенауэр обычно сидел у левого окна, если смотреть снаружи. Но для этого маленького эксперимента он переставил мебель и сел у правого окна. Он сидел у левого окна, когда ты заглянул внутрь?

– Да, у левого окна, сэр.

Сонный взгляд Г. М. остекленел.

– Ты разглядел что-нибудь, кроме огоньков и этого цветочного горшка? Ради бога, сосредоточься, сынок. Подумай.

Дэвис подумал.

– Нет, сэр. Больше ничего не видел. Разве что спинку стула…

– Ты в другое окно тоже смотрел?

– Да, сэр. С тем же результатом. Размер щелей в ставнях не сильно отличался.

Г. М. повернулся к Антриму, который, казалось, был сильно озадачен.

– Теперь, – продолжил он едва ли не радостно, – вернемся к нашим баранам. Есть небольшой вопрос о любимой марке минеральной воды Хогенауэра. Ты знал, что он пил только ее?

– Да.

– Кто-нибудь еще знал об этом?

– Ну да, конечно, я думаю. Он всегда проклинал эту дрянь. Но он должен был ее пить… или думал, что должен.

– У него дома бывали другие посетители, кроме тебя?

– Только доктор Кеппель. Я рассказывал вам о нем.

– Ты сам когда-нибудь встречался с Кеппелем?

– Однажды. – Антрим оживился. – Я случайно оказался в Бристоле и столкнулся там с Хогенауэром, и тот отвез меня в отель Кеппеля. Необычный человек. Хороший собеседник. Очень любит разные приспособления с наворотами (понимаете?), как и большинство ученых. Хогенауэр тоже любил. Интересно почему? Так вот, там было одно устройство, которое могло бы вас заинтересовать. Ловушка для взломщиков восемнадцатого века. Похоже, изначально отель был городским домом какого-то шишки, которому нравились подобные вещи. Это устройство было в окне. Окно поднято, вы кладете руку на подоконник прямо под тем местом, где оно опускается, окно идет вниз, как гильотина… там был нож. Дьявольское устройство. Конечно, нож был извлечен сто лет назад. Но Кеппель нашел схему устройства и реконструировал его. Просто чтобы позабавить гостей. Естественно, в отеле об этом не знали, иначе все вылезло бы наружу довольно быстро. Опасно. Кеппель был осторожен и не рассказывал об устройстве своему другу – полицейскому. Кроме того, он держал окно запертым и предупредил служанок, чтобы они к нему не прикасались, иначе их схватит привидение… Странный был парень, этот Кеппель.

– Значит, окно-гильотина, – пробормотал Г. М., – не имеет никакого зловещего смысла, да? Скажи мне, сынок: почему ты говоришь о Кеппеле в прошедшем времени?

Антрим моргнул.

– Неужели? Случайно. Извините.

– Не извиняйся. Ты прав. Кеппель был убит сегодня ночью, сынок.

Легкий ветерок колыхал лавровые деревья за французскими окнами, и несколько капель дождя ударили по стеклу. Антрим откинулся на спинку стула, как человек, у которого в животе спазм и который хочет снять напряжение, но его глаза по-прежнему были прикованы к Г. М.

– Он был отравлен тем же веществом, которое убило Хогенауэра, – добавил Г. М.

– О боже! – тихо произнес Антрим. – Бетти знает? – спросил он после паузы.

– Нет. Я решил, не надо ее тревожить, понимаешь? – Снова Г. М. ткнул в глаза черепа черенком своей трубки. – Эй, не дергайся так! Сиди спокойно. Я не хочу, чтобы ты поднимал тут шум. Строго говоря, я не думаю, что это было убийство. Это была небрежность со стороны Хогенауэра. Я говорю это потому, что у каждого есть алиби на время его смерти. Но, гори все огнем, есть один вопрос, на который ты должен ответить, если хочешь избежать неприятностей, и ответить честно. Ты был в этом доме весь вечер. Ты бродил из комнаты в комнату. Кто пользовался телефоном, одним из телефонов, сегодня в половине второго ночи?

Антрим медленно постучал себя кулаком по лбу.

– В час тридцать, – повторил он. – Телефон. Да. Конечно. Я помню. Я могу сказать. Это был Серпос – свинья Джозеф Серпос. Что он в этот раз натворил?

Глава семнадцатая

Голос в гостиной

Тихо, почти бесшумно, пошел дождь. Легкий дождь, без сильного ветра, начался перед самым рассветом и наполнил мир сонным шелестом. Потом шум дождя усилился, капли застучали по крыше и листьям лавровых деревьев.

– Похоже, этот звонок имеет отношение к делу, – сказал Г. М. и что-то негромко буркнул себе под нос. Я вдруг сообразил, что давно не слышал его обычного ворчания: он был слишком занят. – Расскажи-ка об этом.

Антрим казался встревоженным.

– Рассказывать особо нечего. – Он пожал плечами. – Это было как раз в половине второго. Не спрашивайте меня, почему я это запомнил, но у меня в голове засело, что это было именно тогда. Я вышел из ванной и направлялся в свою берлогу. Это было наверху. Я шел по коридору и зачем-то посмотрел вниз, перегнувшись через перила, – там есть телефон, под лестницей. Так вот, я посмотрел вниз и увидел Серпоса, он стоял с телефонной трубкой в руке. Он вроде как прислонился к лестнице и отдыхал (понимаете?), и казалось, что он разговаривает по телефону вполголоса, поднеся трубку вплотную к лицу. Я не расслышал, что он говорил. Но мне показалось, что он тихо посмеивался. Я подумал, что это, черт возьми, нахальство с его стороны. Я имею в виду то, что он воспользовался моим телефоном. А в столовой, куда его поместили, он пил мой виски. Но я ничего не сказал.

– В холле был кто-нибудь еще?

– Я никого не заметил. Но я не мог видеть весь холл на первом этаже.

– Хм, – проворчал Г. М., – послушай, сержант, а где ты был в половине второго? Ты ведь должен был находиться в холле? Где ты был?

Дэвис встревожился:

– Я не помню, сэр. Я не очень следил за временем. Я заходил и выходил, выполнял какие-то поручения. Но тогда меня не было в холле… Если Серпос – это тот высокомерный молодой джентльмен, который выглядит таким неотесанным в костюме священника, то я ни разу не видел, чтобы он воспользовался телефоном. В основном он сидел в столовой и потягивал виски.

Г. М. махнул рукой в сторону Антрима:

– Ладно, сынок. Вот и все. Иди.

– Но…

– Иди-иди. Не спорь. Вам с женой надо многое обсудить. Тебе лучше подняться и повидаться с ней прямо сейчас.

Когда Антрима в конце концов удалось выдворить из комнаты, Эвелин в волнении повернулась к Г. М.

– Почему бы вам не позвать Серпоса? – воскликнула она. – Почему бы вам, черт возьми, не задержать его и не разобраться с ним, наконец! Он самая важная фигура в этом деле. Старый пройдоха, ведь у вас что-то наверняка припрятано за пазухой! Я знаю, точно припрятано. И это сводит меня с ума. – Она замолчала, погрузившись в раздумье. – Кроме того, есть еще кое-что. Значит, вы не хотели тревожить бедную миссис Антрим известием об ужасном убийстве, не так ли? Что ж, меня вы, черт возьми, не постеснялись потревожить своими трупами! Бедная миссис Антрим…

– Ну-ну, – успокаивающе сказал Г. М., – все в порядке. Вы справляетесь. А вот миссис Антрим нет. Суть вот в чем: вы только что видели допрос второго участника представления и слышали его историю. Вы слышали рассказ Антрима о призрачном грабителе. Вы все слышали, и теперь пришло время вынести свой вердикт. Виновен или не виновен?

Секунду мы стояли, прислушиваясь к шуму дождя, и каждый из нас задавался вопросом, что скажут другие. И наконец Чартерс раздраженно бросил:

– Не виновен.

– Не виновен, – произнесла Эвелин.

– Не виновен, – сказал я.

– Ну что ж, – выдохнул Г. М., вытягивая шею и глядя на нас. Его брови поползли вверх, соединяясь с морщинками на лбу. – Гори все огнем, но я вас не понимаю. Послушайте. Сначала появляется эта девушка, которая рассказывает нам очевидно правдивую историю, а также ведет себя таким образом, что довольно убедительно свидетельствует о ее невиновности, не говоря уже о том, что она сама сообщает нам о том, что взломанное окно – это всего лишь мистификация. Но Кен сомневается, хотя и голосует за ее невиновность, а милая Эвелин оставляет за собой право воздержаться от голосования. Затем появляется человек, который рассказывает нам примерно такую историю. Грабитель снаружи сломал задвижку на окне изнутри, поднял окно, которое обычно заедает так сильно, что они сами его с трудом поднимают, сделал все это без какого-либо шума, за исключением очень слабого треска, и в довершение начал грабить дом почти сразу же, как только Антрим выключил свет наверху. О мой бог! И после этого вы все торжественно поете: «Не виновен». Ну а ты, Чартерс? Наверняка собираешься сослаться на мужскую интуицию…

– Должна же существовать мужская интуиция, – пожал плечами Чартерс, – иначе никто не преуспел бы ни в каком деле. Только об этом не принято говорить. Это считается само собой разумеющимся. Конечно, вид этого молодого человека…

– Вот! Ты же не станешь настаивать на том, что убийца всегда выглядит как убийца?

– Я считаю, – сказал Чартерс, – что, по крайней мере, этот постулат внушает больше доверия, чем тот, что убийца никогда не выглядит как убийца. И об этом не стоит забывать. Да, я понимаю: идеи Ломброзо[17] – это чепуха, и нет такого понятия, как преступный типаж. Вы, или я, или Блейк, или кто угодно может оказаться вором и убийцей. Возможно, нам даже удастся одурачить полицию… Но не стоит разговаривать с полицией так, как Ларри Антрим говорил с нами сегодня.

– Вам всем нравится загонять старика в угол, верно? – ворчливо произнес Г. М. – Ничто так не радует ваши души, как видеть, что я снова повержен. Что ж, тогда помогите отгадать загадку. Доктор Антрим говорит: это взломщик. Миссис Антрим говорит, что это не взломщик. Кто из них солгал?

– Тебе не приходило в голову, – произнес Чартерс, – что ни один из них не солгал? Предположим, грабитель на самом деле проник в дом – через какое-нибудь другое окно, или дверь, или что-то в этом роде – и оставил эти весьма очевидные следы на окне, чтобы бросить подозрение на чету Антрим и заставить нас думать, что они сами оставили эти следы?

Г. М. посмотрел на него с угрюмым удивлением:

– Но ни на одной другой двери или окне в этом доме нет никаких следов взлома. Кстати, есть еще одно объяснение… – Он задумался. – Бауэрс – это тот парень, который нам нужен! Гори все огнем, зачем вы заставляете меня ждать? Приведите Бауэрса, кто-нибудь!

Не было необходимости звать Бауэрса, поскольку в этот момент дверь распахнулась и на пороге появилась коренастая фигура Джонсона Стоуна, а за ним шел Генри Бауэрс с сигарой во рту. Я так и не узнал, где Стоун хранил их в таком количестве, но полагаю, оба кармана его жилета были набиты хорошими гаванскими сигарами. Лицо Бауэрса имело весьма высокомерное выражение; казалось, своим видом он говорил: «Как один светский человек другому, скажите, что вы думаете о вкусе этого табака?»

– После того что я сделал сегодня вечером для двух этих молодых неблагодарных созданий, – с большим достоинством начал Стоун, глубоко вздохнув, – после того как меня продержали ровно полчаса в этой гостиной, я хочу сказать вот что. Я хочу сказать, что из всех грязных, мелких, низменных трюков, которые когда-либо со мной проделывали…

– Входите, мистер Стоун, – произнес Г. М., – ну же, входите. Знаете, я должен перед вами извиниться.

Я просто не мог поверить своим ушам. Г. М. говорил грубовато, но почти добродушно, и это был один из немногих случаев в моей жизни, когда я слышал, как он обращался к кому-либо «мистер». Взрыва не было. Бунта не было. Больше всего удивился сам Стоун, который стоял, переводя дыхание, в то время как его лицо слегка менялось в цвете. Затем его врожденное чувство прекрасного пришло ему на помощь. Он выпрямился. Прочистил горло. И направился к столу решительной походкой.

– Позвольте мне, сэр, – сказал он, – предложить вам сигару.

– Мм, – сказал Г. М., вдыхая аромат гаванского табака. – Хорошо. Садитесь сюда. А ты… – Г. М. бросил недобрый взгляд на Бауэрса. – Я как раз собирался послать за тобой. Ты сядешь вот здесь, передо мной. Я собираюсь задать тебе несколько вопросов; и если ты соврешь, я сверну тебе чертову шею. Понятно?

Бауэрс оценил его властный голос и слегка съежился. Он посмотрел на свою сигару с таким видом, словно раздумывал, как бы ему от нее избавиться. Потом его взгляд упал на меня. В этом взгляде, возможно, было осуждение, но только не удивление.

– Вы правы, сэр, – произнес Бауэрс и уставился на череп, который лежал на столе. – Начинайте.

Он робко сел и придал своему лицу выражение достоинства.

– За то время, что ты работал на Хогенауэра, он ежедневно читал газету?

– Газету? Да, сэр.

– Ага. Значит, читал ее каждый день, верно?

– Да. То есть обычно он читал газету за завтраком. Но иногда забывал, и тогда в течение пары дней они накапливались. Потом он относил их в кабинет и читал все вместе.

– А что происходило с газетами после того, как он заканчивал их читать?

– Происходило? Хм. Извините, сэр. Ну, я собирал их и относил в подсобку, вот и все.

– Вот как. А ты сам когда-нибудь читал газеты?

– Нет, начальник, я этого не делал.

– Ты этого не делал? Почему же?

– Потому что это слишком «заумно» для меня, – просто ответил Бауэрс. – Истинный крест, начальник, я говорю правду. Это была «Дейли телеграф», вот и все. А мне нравится что-нибудь попроще, с пикантными подробностями. Ну, про актрис и их романы, в таком роде. Понимаете, о чем я толкую? Знаете, я просматривал хозяйские газеты, но это не то же самое, что читать их, верно?

Судя по всему, его дерзкая способность изъясняться, как ни странно, произвела на Г. М. успокаивающее воздействие. И он снова погрузился в дремоту.

– Насчет Хогенауэра, сынок. Он ни в чем не нуждался, не так ли?

– Так, – согласился Бауэрс, доверительно понизив голос. – Не то чтобы он этим пренебрегал… Он никогда не предавался разгулу или чему-то в этом роде. Я часто думал про себя: «Господи, предположим, однажды вечером я приду домой и обнаружу, что старый шеф сидит за своим столом с бутылкой шипучки, а маленькая крошка у него на коленях!» – Бауэрс остановился, а затем добавил: – Но такого ни разу не случилось.

– Кстати, откуда ты знаешь, что он ни в чем не нуждался?

– Потому что я видел его банковскую книжку, – благодушно ответил тот. – И знаете, сэр, нет необходимости читать мне нотации!

Г. М., опустив уголки рта, вытащил из кармана банкноту в сто фунтов стерлингов, расправил ее и поднял вверх.

– Я не собирался читать тебе нотации, сынок. Я собирался спросить: ты когда-нибудь видел это раньше?

Бауэрс присвистнул.

– Нет, сэр. Нет. Иначе я бы запомнил.

– Странно. Знаешь, ее выбросили, – заметил Г. М., подозрительно глядя на него. – А тебе известно, где она была найдена, мой мальчик? Ее засунули в одну из тех старых газет, которые лежали в подсобке.

– Продолжайте! – сказал Бауэрс, скептически сощурившись.

– Да, именно так. Хогенауэр, должно быть, положил ее туда. Но это не самое интересное, мой мальчик. Эта банкнота может кого угодно ввести в заблуждение. Это подделка.

Некоторое время Бауэрс молчал, а потом с нарастающей громкостью начал сыпать проклятиями. Это продолжалось в течение двух или трех секунд, прежде чем я подошел к нему и хорошенько его встряхнул, что мгновенно привело его в чувство.

– Вы… – сказал он Г. М. из-за моего плеча. – Какое право вы имеете так поступать с парнем, когда… И ты, – он повернул ко мне хитрое и озлобленное лицо, – разгуливаешь как полицейский, пугаешь людей маньяками…

– Что-нибудь не так? – спросил Г. М. невозмутимым тоном. – Ты, кажется, немного расстроен. В чем дело, наглая твоя рожа?

Бауэрс взял себя в руки.

– Потому что меня надули, вот почему, – сказал он негромко. – Потому что меня надули, и кто-нибудь заплатит, это надо вычесть из его завещания… Я работал на него как раб, зарабатывал свое жалованье и думал, что у меня есть кругленькая сумма, а теперь оказывается, что мне заплатили деньгами, которые не стоят…

– Но он ведь платил тебе не этими деньгами, верно?

– Нет. Я же говорил…

– Ну тогда тебе не о чем беспокоиться, – произнес Г. М., – однако есть одна вещь, о которой я хочу тебя спросить, и ты скажешь мне правду, да поможет тебе Бог. – Г. М. перегнулся через стол и ткнул пальцем. – Кен сказал мне, что эта газета увидела свет четыре дня назад – в пятницу, двенадцатого июня. В тот день, вероятно вечером, кто-то посетил Хогенауэра, и это был не Кеппель. Кто это был?

– Я не знаю.

– Но там кто-то был, не так ли?

– Да. Нет. Я не знаю! Эй! Вы не имеете права.

– Это был мужчина или женщина?

– Я не знаю.

– А теперь я расскажу тебе, почему ты не упомянул об этом, – произнес Г. М., поднимаясь и нависая над Бауэрсом. – Нет, не отворачивайся. Посмотри на меня. Слышишь? Кто-то пришел к Хогенауэру в тот вечер и разговаривал с твоим боссом. Позже, вероятно на следующее утро, ты заметил новенькую банкноту Английского банка – или то, что тебе показалось таковой, – небрежно лежавшую там, где ее оставил твой шеф или кто-то еще. Ты подумал, что это ужасно неосторожно. А твой шеф всегда был неосторожен. Это была банкнота в пять или десять фунтов. На большее ты бы не отважился. Итак, ты воспользовался случаем и сунул банкноту себе в карман. Мне наплевать, черт возьми, стащил ты эти деньги или нет. Я хочу знать другое: кто был с Хогенауэром в тот вечер?

Бауэрс, как мне уже приходилось наблюдать это ранее, замечательно изобразил хладнокровие. Помолчав, он пригладил свои аккуратно постриженные волосы и кивнул.

– Имейте в виду, – без намека на волнение произнес он, – это не является признанием в воровстве. Есть закон, и я не обязан оговаривать себя. Но я понимаю, что мой долг сообщить, кто там был. Безусловно. Это был доктор Антрим.

Глава восемнадцатая

Пять ответов

Дождь все еще шел. Г. М. с усилием откинулся на спинку стула. Что бы он ни думал и ни чувствовал, на его угрюмом невыразительном лице ничего не отразилось.

– Так это был доктор Антрим? Откуда ты знаешь, сынок? Ты его видел?

Теперь, когда страх покинул его, Бауэрс перестал сдерживать себя.

– Нет, но у меня есть уши, верно? – произнес он. – Они были в гостиной в задней части дома за закрытой дверью. Я слышал, как они разговаривали. По крайней мере, я слышал шефа. У него такой голос, который невозможно перепутать ни с каким другим. И он пару раз назвал своего гостя Антримом.

– Вот и все… – проворчал Г. М. – Проводи его, – бросил он сержанту Дэвису. – И потом свяжись, наконец, с мистером Джозефом Серпосом. Подожди минут пять и приведи его сюда.

Стоун на протяжении этого разговора сидел, откинувшись на спинку стула со скептическим, но добродушным видом. Его лицо слегка раскраснелось, а пенсне поблескивало.

– Позвольте, сэр, – наконец обратился он к Г. М., изящным жестом протягивая ему зажженную зажигалку. – Мне выпала честь, – продолжил он как оратор на праздничном приеме, – стать свидетелем работы британской полиции; я знаю, это будет весьма интересно моим коллегам на родине. Я собираюсь выступить с речью на эту тему. Но есть один вопрос, всего один, который я хотел бы задать вам. Во имя Иисуса, кто виновен?

Когда Г. М. откинулся на спинку стула, его круглое лицо излучало веселье и радость. Он выглядел как человек, который знает ответ в игре «угадайка», и это сводит с ума остальных игроков. На нас это произвело именно такой эффект.

– Ну да, ну да, – произнес Чартерс и принялся расхаживать по комнате; его плечи отяжелели, глаза слипались; казалось, будто в него проник рассвет и лишил его рассудка.

– Этого не может быть, – наконец сказал он, – говорю тебе, этого не может быть! Раньше я думал, что я умный человек. Я больше так не думаю. Послушай, Мерривейл: теперь, после беседы с Бауэрсом, будем ли мы играть в нашу привычную игру «виновен или не виновен»? Если так…

– Мы сделаем нечто лучшее, – решительно сказал Г. М. – Вот!

Он протянул руку и взял со стола блокнот с бланками рецептов, который он развернул передо мной.

– Хм. Прошу прощения, но нам придется воспользоваться бланками для рецептов Антрима, это проще всего. Оторвите несколько штук и раздайте по кругу. У всех есть карандаши? Я хочу, чтобы каждый из вас записал имя человека, которого вы считаете виновным.

– Прежде чем мы увидим Серпоса? – быстро спросила Эвелин.

– Конечно. Прежде чем вы увидите Серпоса. Старый добрый Серпос весьма загадочная фигура в этом деле… Имейте в виду: когда вы будете писать, я не хочу, чтобы вы гадали. Не делайте поспешных выводов только потому, что вам кажется это неправдоподобным. Если у вас нет каких-либо стоящих доказательств, вообще ничего не пишите. Я хочу, чтобы вы приложили все возможные усилия и увидели то, что находится прямо у вас под носом. Запишите имя и мотив – именно здесь большинство из вас «споткнется», – а также улики, которые это подтверждают. – Он моргнул, глядя на Стоуна. – Хочешь участвовать?

– Скорее да… Я не против, – согласился Стоун и наморщил лоб. – И все же, похоже, сегодня вечером я ошибся. Я думал, что за этим стоит Кеппель. Но теперь мы знаем, что он не мог этого сделать…

– Да, – сказал Г. М., – мы знаем, что он не мог этого сделать.

Я обошел участников, раздавая листки, а Стоун принес для всех карандаши. Проходя мимо Г. М., я нерешительно остановился; с издевательской усмешкой на лице он раскрыл и закрыл ладонь, и я отдал ему один из листков. Затем, прежде чем снова сесть, я открыл французское окно. Снаружи доносился глухой шум дождя, и чистый влажный воздух ворвался в комнату.

Все сосредоточились, будто это была какая-то головоломная игра. Думаю, никто из нас не забудет, как мы сидели за столом вокруг черепа в кабинете врача. Почти на цыпочках я вернулся к своему стулу, словно опасаясь спугнуть мысль, которая неожиданно пришла мне в голову. Положив листок на подлокотник кресла, я стал быстро писать, но продолжал поглядывать на Г. М. Тот взял с подноса на столе ярко-синий карандаш и тоже начал писать, пуская клубы дыма и прикрыв один глаз; его размашистый почерк был весьма корявым. Если не считать дождя, в комнате было очень тихо…

– Ну вот! – сказал Стоун и с глухим шлепком опустил ладонь на стол.

Это означало, что он справился с заданием.

– Не так громко, черт возьми, – прорычал Г. М. Стоуну. – Ну ладно. Если у вас все готово, сложите листки и передайте старику. Так-то. И без литературных изысков, пожалуйста. Чего мы хотим, так это сути.

Он получил четыре листка и принялся их тасовать. Затем с бесстрастным видом по очереди стал открывать каждую записку, читать и спокойно класть обратно.

– Хм… – сказал Г. М.

– Итак… – добавил он.

– Уф!

– О господи!

– Знаете, вы совсем немногословны, – сдержанно произнесла Эвелин. – Любезный друг, если вы не зачитаете это вслух и не объясните нам, что к чему, то подвергнетесь нападению. Я больше не могу этого выносить.

– Ну… в общем… – Г. М. посмотрел на Эвелин с какой-то сдержанной радостью. – Я просто подумал, что за дьявольски подозрительный ум у людей. После того как мы закончим с этими бумагами, их лучше порвать на мелкие кусочки. Тут столько клеветнических измышлений. Гори все огнем, я никогда не видел так много… Вас четверо, и все написали разное имя.

Стоун разозлился.

– Ну а что на вашем листке? Покажите! – потребовал он.

– Минутку, минутку. Сначала официальная полиция. Вот, Чартерс, держи.

Чартерс прочитал первые четыре записки без комментариев, но когда он дошел до нацарапанного Г. М. листка, то уставился на него с какой-то серой пустотой в глазах.

– Невозможно! – сказал он. – Я говорю тебе, Мерривейл, это совершенно…

– О нет, нет… Подумай над этим.

– Но у этого человека нет никаких…

Тут Эвелин довольно неуклюже поднялась со стула. Она сделала несколько быстрых шагов взад и вперед по комнате, ее лицо порозовело. Затем, ничего не сказав, она бросилась к Чартерсу, чтобы вырвать записки из его рук. Чартерс со спокойным и серьезным видом спрятал бумаги за спину.

– Вам должно быть стыдно за себя, – сурово произнес Г. М. и повернулся к нам. – Значит, никакого мотива? О да, ясно как божий день. Я же говорил вам, что это станет камнем преткновения в этом деле. Суть в том, что… Кстати, Кен, где эта банкнота в сто фунтов? Нет, подожди, я сам ее достану. Суть в том, что, прежде всего, мы должны сверить ее со списком номеров из фальшивок Уиллоби. Чартерс, сходи-ка за своим списком, пока мы занимаем друга Серпоса легкой беседой. И не совершай ошибки.

Выходя, Чартерс выглядел непривычно обеспокоенным: намного более обеспокоенным, чем Серпос, которого в этот момент привел сержант Дэвис. Раньше я видел Серпоса только в полутьме на вокзале, но сразу же узнал его. Единственным изменением в его внешности было то, что он снял воротничок священника, который смотрелся на нем довольно комично. Надеть его сейчас было бы совсем неуместно; возможно, он чувствовал это, а возможно, и нет, но в любом случае его тощая голая шея высовывалась из черного костюма и никакого воротничка не было. Он прихрамывал, нескладный, с легкой щетиной на подбородке. Хотя его проницательные глаза за стеклами очков слегка покраснели от выпитого, он был совершенно трезв в том смысле, что полностью собой владел – возможно, даже слишком. Он посмотрел на нас с каким-то стеклянным равнодушием и улыбнулся. Короткие прямые черные волосы прилипли ко лбу, будто он обливал голову водой.

Потом он заметил меня, и, я думаю, это его немного встряхнуло. Насколько я мог судить, он меня не узнал, но, скорее всего, вспомнил, что где-то уже видел. Я не подал виду, что понимаю, кто он и при каких обстоятельствах мы познакомились. Подумал, лучше подождать несколько минут. И все же у этого парня были крепкие нервы.

– Садись, – сказал Г. М. без предисловий. – Ты хороший парень, верно?

Серпос едва не рассмеялся. В его глазах снова появился подозрительный, хитрый блеск, он был спокоен и едва ли не высокомерен.

– В самом деле, старина, – сказал он, – неужели вы думаете, что сможете вывести меня из себя подобной ерундой? Все это по-детски. Я ожидал от вас большего.

Г. М. посмотрел на него свысока.

– Сынок, ты читал слишком много книг… – невнятно произнес он и нахмурился. – Ты и дальше собираешься так себя вести? Не боишься ареста?

– Нет.

– Тогда, скорее всего, ты единственный человек в мире, который не боится ареста. Почему?

– Давайте проясним ситуацию, – сказал Серпос со спокойной прямотой. – Потому что так не пойдет, вот почему. Это вообще никуда не годится. Я – наследник старого друга Чартерса, сын его старого друга, у меня слабое здоровье, я – приятный молодой человек, это мой первый неверный шаг. И я взял фальшивые деньги. О нет, меня не арестуют. Меня, конечно, уволят. Но тогда я пойду дальше и добьюсь для себя большего, потому что я умею заискивать. Понимаете? Полагаю, я должен выслушать ваши вопросы, потому что у меня нет выбора. Но я не собираюсь идти у вас на поводу, когда вы прибегаете к таким детским уловкам, как угроза ареста.

Именно такие разговоры вызывают желание ударить человека. И самое опасное – играть в эту игру с Г. М. Но он оставался невозмутимым.

– Ну, видишь ли, та часть, которая касается ареста, скорее выходит за рамки моей юрисдикции. Но что бы ни случилось, ты будешь выглядеть полным идиотом, сынок.

– Ерунда!..

– Я знаю, знаю, но это не угроза. Это всего лишь реконструкция того, что произошло. Послушай, если бы ты набрал полный мешок настоящих денег, это было бы тяжким преступлением, а в нынешнем виде это всего лишь комикс. Но это еще не все. Ты сломался, когда фальшивый полицейский лишь дотронулся до твоего плеча, и в первые два часа твоей криминальной карьеры тебя заперли в туалете, в то время как инспектор ушел с твоей сумкой и рубашкой. Дурацкая ситуация, согласись. Твое безупречное прошлое позволит людям простить тебя за воровство. Но есть одна вещь, которая останется с тобой. Лично я ничего не имею против мошенников. У меня их несколько человек на службе. И мне все равно, хорошие ли они христиане. Но мне не все равно, хорошие ли они мошенники.

Серпос пожал плечами.

– Потому что, – предположил он, – это избавляет вас от необходимости быть хорошим детективом? Конечно, я вполне понимаю, в чем дело. И я мог бы также спросить, узнав большую часть истории, что произошло сегодня вечером: есть ли большая разница между вами и мной в плане глупого поведения? – Он улыбнулся с несказанным спокойствием. – О нет, мой друг. Ваша позиция очень остроумна и занятна, но вы должны понимать, что я на нее не купился. Ни на минуту.

Серпос снова задумался.

– Следует признать, что я совершил ошибку. Я не обязан ничего объяснять, но я утверждаю, что это было допустимое недоразумение.

– Ну, не знаю, – проворчал Г. М., разглядывая свои пальцы; он был очень деликатен. – Это та часть, которую всем будет трудно переварить, – почему ты вообще решил, что эти фантики – настоящие деньги? Да, ты был в отъезде, когда Уиллоби задержали, но все равно, вероятно, что-то слышал об этом деле. Ты точно был здесь. Ты ведь не думал, что эти деньги принадлежат Чартерсу и что он случайно принес их домой и сунул в сейф? Ты вообще не задавал никаких вопросов? Любой местный полицейский мог бы рассказать тебе, что тут произошло. Почему же ты так сплоховал?

Серпос задумался.

– Да, мне следует вам это сказать, – произнес он. – Дело не в том, что я слишком мало знал об этом деле. Ошибка была допущена потому, что я знал или думал, что знаю, слишком много. Вы позволите мне задать сержанту Дэвису несколько вопросов?

– Да. Конечно.

Дэвис нахмурился, посмотрел на Серпоса сверху вниз и расправил плечи.

– Сержант, – сказал Серпос, бросив на него проницательный и настороженный взгляд, – вы присутствовали при поимке Уиллоби, не так ли? Он был убит, оказав сопротивление при задержании?

– Да, – неохотно буркнул сержант.

– А, хорошо. Был ли захвачен кто-нибудь еще, кроме Уиллоби?

– Нет.

– Но ведь было известно или, по крайней мере, многие так считали, – продолжал Серпос с присущей ему театральностью, – что существует банда Уиллоби?

– Один человек, – произнес сержант, – не может сам и рисовать, и печатать… Ему должны помогать другие. Это все, что мне известно. Как и любому из нас.

Кадык задвигался вверх-вниз на тощей шее Серпоса, когда он сглотнул и деликатно откашлялся.

– Легкое изучение криминологии, сержант, – заметил он, – нисколько не повредило бы вашей работе. Вы знали, что Уиллоби был американцем, не так ли?

– Да.

– Известно ли вам его тамошнее прозвище?

В этот момент Джонсон Стоун подался вперед в своем кресле, поднимая кулак в воздухе, будто его посетило озарение.

– Простите, что прерываю вас, – нетерпеливо сказал он, – но я кое о чем подумал. Да, правда, – обратился он к Г. М. – Вы не возражаете, если я на минутку заберу свою записку, чтобы кое-что в ней изменить?

Не говоря ни слова, Г. М. взял один из бланков для рецепта и передал его Стоуну, не сводя глаз с Серпоса.

Серпос, сидевший рядом со Стоуном, бросил на него остекленевший взгляд, а затем уставился на движущийся карандаш Стоуна. Мне показалось, что Серпос боролся с каким-то внутренним страхом, который, если бы не виски, придавший ему уверенности, мог бы быть гораздо заметнее.

– Уиллоби называли Наличкой, – продолжил Серпос, – и он оставался Наличкой до тех пор, пока не стал Безналом. Ему нравились наличные деньги. Он держал наличку при себе. Похоже, он не любил банков и всегда боялся своих коллег – кем бы они ни были. Предполагалось, что у него под рукой должна быть очень крупная сумма. Ну что ж! – Лицо Серпоса потемнело. – Я слышал, что они поймали Уиллоби. Понятно, что при этом была изъята крупная сумма денег и переписаны все номера банкнот. По правде говоря, я не являюсь секретарем полиции, я работаю на частное лицо и не допущен к элевсинским тайнам полицейского искусства. Я предположил, и это вполне естественно, что они нашли настоящие деньги Уиллоби. Я ни о чем не спрашивал, так как не хотел вызывать подозрений, а то, что я знал (как мне казалось), мне вообще не полагалось знать. Это была ошибка, но, повторяю, естественная ошибка. И это, друзья мои, все, что, думается, мне нужно вам сообщить.

– Приятно скинуть груз с души, верно? – произнес Г. М. и наморщил лоб. – Дай-ка я посмотрю, все ли с этим согласуется. Прошлой ночью ты был задержан на железнодорожном вокзале Мортон-Эббота человеком, которого ты принял за полицейского. И ты сломался. Затем ты сообразил, что это был ненастоящий полицейский. После чего, сынок, ты стал вести себя отвратительно. Если я правильно понял, ты сказал что-то вроде: «Ты не из полиции. Тебя не посылал с заданием ни Чартерс, ни Мерривейл. Я знаю, откуда ты». Верно? Ага. Ты подумал, что это член банды Уиллоби подставил тебя, чтобы забрать деньги. Так?

Серпос плавным движением пожал плечами:

– Это многое объясняет, не так ли?

– О нет. В том-то и дело. Это создает противоречие, – возразил Г. М., рассматривая свои пальцы. – Например, почему за мгновение до этого ты хотел вернуться и понести наказание… Но давай оставим это в стороне. Похоже, ты так много знаешь обо всем этом деле, мой мальчик, что я не понимаю… Если только…

– Если только, – подхватил Серпос с бледной улыбкой, – это не тот самый старый блеф? Вы же знаете, он не сработает.

– Я имею в виду, что всего минуту назад ты осыпал меня всевозможными любезностями за то, что я плохо справился со своей частью работы прошлым вечером.

– Вы имеете в виду, – насмешливо сказал Серпос, – отправку агента секретной службы к Хогенауэру в Мортон-Эббот и все прочее?.. Мой дорогой друг, я слышал весь разговор. Знаете, я был у Чартерса. Вы не могли видеть меня, а я не мог видеть вас, но я слышал, как вы давали указания человеку по имени Блейк…

– Конечно, конечно. Я понимаю. Но как ты узнал, что здесь не затевается какая-то политическая заварушка, в которой замешан Хогенауэр?

Серпос иронически скривился:

– По-моему, вы меня недооцениваете. Я давным-давно догадался, что Хогенауэр, бедный Хогенауэр, со всеми его разговорами о «полетах по воздуху», занимался экспериментами, связанными с гипнозом. Когда я услышал о его убийстве сегодня вечером от чересчур разговорчивого полицейского, который привез меня из Мортон-Эббота… – Глаза Серпоса лихорадочно блестели, хотя, как я полагаю, виски уже выветрился. – Свет. Запонки. Визит доктора Кеппеля…

– Это все, что я хотел знать, – сказал Г. М.

В его голосе звучала тяжелая, тоскливая, горькая нотка, и, казалось, атмосфера в комнате изменилась. Словно захлопнулась невидимая дверь.

– Все пропало, – объяснил Г. М., обхватив голову руками.

– Это очень находчиво с вашей стороны, – сказал Серпос с легким сарказмом, – но вы же не верите, что сможете втянуть меня в это убийство, не так ли?

– Ну… хорошо. Ты же не будешь отрицать, что знаешь Хогенауэра?

– Я встречался с ним в этом доме, очень коротко. Я не знал…

Г. М. поднял глаза:

– Ты когда-нибудь бывал у него дома, сынок?

– Никогда.

– Итак, – продолжал Г. М., – после того как ты украл деньги, тебе пришлось потратить пару часов на то, чтобы где-нибудь переодеться и угнать машину, прежде чем сесть на поезд в Мортон-Эбботе, верно?

– Да.

– Но перед тем как украсть деньги из сейфа Чартерса, разве ты не проверил их, вдруг они поддельные? Тебе это не приходило в голову?

Серпос пожал плечами.

– Да, я смотрел их, – признался он. – И решил, что они настоящие. Я ничего не знаю о таких вещах.

– Значит, – продолжал Г. М., мягко постукивая карандашом по черепу, – ловкому мошеннику удалось бы тебя обмануть, да?

– Очевидно.

– И в действительности ты, конечно, во всех этих махинациях с фальшивыми деньгами и уловках фальшивомонетчиков ничего не понимаешь?

– Совершенно верно.

Г. М. снова постучал карандашом по черепу, а затем отложил карандаш в сторону.

– Ты чертов лжец, сынок! – резко сказал он. – Первое, что мы узнали о тебе, это то, что раньше ты работал в банке.

Глава девятнадцатая

Убийца

– Вы хотели знать, кто на самом деле убийца? – спросил Г. М., оглядывая нашу компанию с холодной яростью.

Ветер раздувал занавески на французском окне, и капли дождя падали в комнату, но никто из нас этого не замечал. Независимо от того, был ли он виновен, следует признать, что Серпос не потерял самообладания. Его узкое лицо было обращено к окну, а голос был спокойным и ровным.

– Итак, я работал в банке, – сказал он. – И это доказывает, что я могу отличить настоящие деньги от фальшивых. Это доказывает, что я неизбежно определю их по запаху или шестым чувством, даже если фальшивомонетчик такой опытный, как Уиллоби. Я умею водить машину. Но я не могу разобрать ее на части и снова собрать. Вы, мой друг, возглавляете службу разведки. Но это само по себе еще не говорит о том, что у вас есть мозги, что и было продемонстрировано. Кстати, это обвинение?

Г. М. ткнул в него карандашом:

– О, это зависит от обстоятельств. Вы говорите, что никогда не бывали в доме Хогенауэра. Тогда как же случилось, что поддельная банкнота в сто фунтов стерлингов была найдена в доме Хогенауэра сегодня вечером?

Что-то похожее на тень беспокойства мелькнуло в лице Серпоса.

– Я впервые слышу об этом, – ответил он. – То есть… если это правда… в чем я сомневаюсь.

– Вы когда-нибудь встречались с доктором Альбертом Кеппелем?

– Никогда. Я слышал о нем. Но никогда с ним не встречался.

– Тогда как случилось, что вы позвонили в его отель в половине второго ночи, представились Л. и спросили, не хочет ли сторона на другом конце провода – полицейский инспектор – узнать правду о деньгах?

Очень медленно Серпос оглядел нас всех. Его худая грудь тяжело вздымалась. Никто из нас не пошевелился. Стоун в своем белом костюме наклонился вперед, держась за край стола, глаза Эвелин были полузакрыты, а Г. М. оставался невозмутимым, как всегда.

– Это невозможно, – резко бросил Серпос; казалось, ему больно дышать. – Я не понимаю, что происходит. Вы заставляете меня отвечать на ваши вопросы, нравится мне это или нет. Это абсурд. Я не звонил по телефону. Кто сказал, что я звонил?

– Доктор Антрим говорит, что вы звонили.

– В таком случае я отрицаю это.

– Что ж, давайте просто кое-что проверим. – Г. М. протянул руку через стол и взял трубку телефона. – Я попытаюсь позвонить. Не имеет большого значения, кому я позвоню, но для пущей убедительности давайте попробуем набрать номер отеля «Кэбот» в Бристоле. Кто-нибудь знает номер? Не важно. Узнаю через коммутатор. Хм… Коммутатор! – Дернув за рычаг, он проревел это в трубку в своей обычной манере.

Тишина.

– Коммутатор! – снова взвыл Г. М.

Ему ответил только дождь. Он откинулся на спинку стула с выражением, которое могло бы означать удовлетворение.

– Угу, – сказал он бесцветным голосом. – Попробуйте, если хотите. Но я думаю, что провода перерезаны. Очень аккуратно. Сержант, вы не могли бы выскочить наружу и посмотреть.

На лице Эвелин появилось выражение несказанного удивления.

– Получается, – произнесла она, – Антрим не мог слышать, как он звонил?..

– Вам всем было очень любопытно узнать, что написано в этих записках, – сказал Г. М., беря со стола бланки рецептов. – Наконец пришло время выяснить, что вы все думаете о том, кто виновен. Верно. Вот! – Он повернулся к Стоуну. – У тебя способности оратора. Зачитай их по очереди. Мою записку – последней, из уважения к старику, а свою – предпоследней. Я думаю, мистеру Серпосу это покажется очень интересным.

Сержант Дэвис, выходя, оставил дверь приоткрытой, и от сквозняка легкие листочки в руках Стоуна зашелестели. Стоун поправил пенсне.

– На первом бланке, – произнес он, – инициалы К. Б., так что я полагаю… ну, это ваше, – добавил Стоун без излишнего драматизма и посмотрел на меня. Сделав выразительную паузу, он снова обратился к листку. – Написано… черт возьми!

– Продолжай, сынок, – призвал Г. М. с недоброй веселостью.

– Написано: «Убийца: Генри Бауэрс. Мотив: деньги.

Мы должны признать, что Пол Хогенауэр, с его непревзойденными знаниями в области гравировки, полиграфии и чернил, был членом банды Уиллоби. Вот почему (с чем все согласны) он так боялся полиции. Когда полиция приблизилась к Уиллоби, Хогенауэр понял, что должен бежать из страны. Вот почему ему нужны были две тысячи фунтов, и он решил продать информацию о Л. Ошибочно полагать, что все деньги Уиллоби были найдены непосредственно у Уиллоби. Большая часть их, вероятно, хранилась на вилле Хогенауэра».

Стоун сделал паузу и перевернул лист. Затем откашлялся и бросил взгляд на Г. М., прежде чем продолжить:

– «Однако Бауэрс не знал, чем занимался Хогенауэр. Он считал Хогенауэра полусумасшедшим. А также полагал, что несколько купюр, которые он нашел в доме, были настоящими деньгами. Затем Бауэрс наткнулся на пачку банкнот по сто фунтов стерлингов, одна из них впоследствии была найдена в газете. Сумма составляла тысячу фунтов или даже больше, этого было достаточно, чтобы соблазнить и более крепкого человека. Бауэрс убил Хогенауэра, чтобы получить эти деньги. И это подтверждается тем фактом, что здесь – перед нами – Бауэрс устроил истерику, когда ему сказали, что банкнота в сто фунтов была поддельной. Именно для прикрытия он солгал о крупном банковском счете Хогенауэра и о том, что слышал голос Антрима в доме».

Это все, – произнес Стоун, помахав листком. – Здесь начинается новое предложение, но оно обрывается.

– У меня не было времени закончить, – сказал я, обращаясь к Г. М. – Я могу добавить, что Бауэрс был здесь, в холле этого дома, и слышал, как Антрим прописывал Хогенауэру бромид. Он мог ночью вернуться сюда на взятой напрокат машине и проникнуть в дом.

– Ого! – сказал Г. М. – Спокойно. Мы не можем выходить за рамки того, что написано на этих листках. Следующую записку.

У Стоуна был вид человека, открывшего посылку с выигрышем. Он взял второй бланк и показал его всем.

– Этот листок, – объявил он, – написан женским почерком, поэтому я полагаю, что автор записки – мисс Чейн. Вверху, жирным шрифтом, написано имя: Элизабет Антрим.

«Это дело не имеет никакого отношения к фальшивым деньгам. Убила она. Эта женщина жила скучной жизнью со скучным провинциальным врачом в скучном месте, и она не из тех, кто станет терпеть скуку. Она дочь своего отца. На прошлой неделе она узнала, что ее отец умер и она стала наследницей значительного состояния.

Теперь она жаждала свободы. Она совершила убийство, чтобы избавиться от своего мужа. Она дала Хогенауэру стрихнин, а затем одурачила всех с этими бутылочками. И потом она сама сделала эти метки на внутренней стороне окна, просто чтобы доктор Антрим попался в ловушку, а она смогла бы доказать, что отметины, вероятно, были сделаны изнутри. И это сработало: кроме того, ее визит к Хогенауэру, чтобы помешать ему выпить яд, был еще одним аккуратным маленьким алиби. Она такая. Я знаю, что это правда».

Стоун снисходительно отложил газету, но цокнул языком.

– Я знаю, что это так, я точно знаю, – яростно заявила Эвелин. – И правда заключается в том, что не было ни подмены бутылочек, ни взломщика!

– И все же… – пробормотал Г. М., с беспокойством оглядевшись. – Конечно, это самое простое решение. Но в таком случае как относиться к истории Бауэрса о том, что кто-то посетил Хогенауэра, что они разговаривали за запертой дверью и что Хогенауэр называл этого человека Антримом? Считаете ли вы, что на самом деле это была миссис Антрим и бедняга Хогенауэр играл в этом деле какую-то особую роль? Или миссис Антрим подкупила Бауэрса, попросив его подтвердить, что ее муж там был?

– Хм… – с глубокомысленным видом пробормотала Эвелин.

Г. М. покачал головой:

– Я же предупреждал вас: с какой стороны ни посмотри, мотивация будет слабой. Согласно этой версии, миссис Антрим наскучил ее муж. Поэтому она убивает кого-то, надеясь, что мужа повесят. Она совершает двойное убийство, единственной верной жертвой которого является тот, кто не имеет к ней никакого отношения. Нет-нет, девочка, это слишком затейливый путь. Я не отрицаю, что мужья и жены убивают друг друга. Но если они дошли до такого состояния супружеской асфиксии, то, как правило, они сгорают от нетерпения исполнить задуманное, поэтому идут не окольным путем, а самым что ни на есть прямым. Если вы не можете привести причину, по которой Хогенауэр вообще был втянут в это дело, то версия не сработает… У нас есть два противоположных мнения. Ваше решение разумно с точки зрения механизма осуществления, но слабо с точки зрения мотива. Решение Кена разумно с точки зрения мотива, но слабо с точки зрения механизма осуществления. Или нет? Каким образом он это сделал?

Я задумался.

– В качестве предположения. Бауэрс знал, что Хогенауэру дали маленький пузырек с бромидом. Он вернулся сюда на взятой напрокат машине, после того как отвез Хогенауэра домой, чтобы взять немного яда – любого яда – для фальсификации бромида. Он влез через окно.

Г. М. широко открыл глаза:

– Через окно аптеки? Значит, по-твоему, оно на самом деле было взломано снаружи? Но послушай! Как отметил сам Антрим, почему посторонний человек выбирает это створчатое окно, когда было бы намного проще войти через французское?

Я сказал:

– Потому что он был посторонним. Потому что он ничего не знал о доме. Откуда ему было что-то знать о доме или о том, какие окна могут тут застопориться? Он обошел дом, увидел окно. Он открыл задвижку снаружи ножом и сломал ее. Что касается царапин на подоконнике, которые все считают сделанными изнутри… А собственно говоря, что это меняет? Ведь они могли быть сделаны изнутри, когда грабитель вылезал наружу, верно?

– Тогда ты прав. Он забирается внутрь. Он ищет яд, любой яд. Он находит стрихнин с аккуратной этикеткой. Я не думаю, что Бауэрс фармацевт, но любой знает, что такое стрихнин. Он замечает, что это такой же белый порошок, что и бромид. Поэтому ему приходит в голову идея заменить им порошок, который принес Хогенауэр. На полке перед Бауэрсом стоит контейнер с бромидом Антрима, в нем не хватает четверти унции. Значит, он наполняет его… чем?

– А-а-а! Чем? Если он пришел не подготовленным, то чем?

– А как насчет бромистого аммония? Те же кристаллы, и здесь наверняка должна быть бутылочка с ним. А как насчет обычной поваренной соли? У меня есть идея, – произнес Г. М., – анализ этого контейнера дал бы интересные результаты.

– Чушь собачья! – сказала Эвелин.

Тем не менее речь Г. М. произвела на нее впечатление. Мерривейл продолжал равномерно постукивать карандашом по черепу, и этот стук начинал действовать мне на нервы. Я знаю, что это наверняка действовало на нервы и Серпосу. С тех пор как Стоун начал читать эти записки, Серпос не произнес ни слова. Действие виски закончилось, его нервы были обнажены, длинная шея без воротничка придавала ему вид клерикального динозавра, а глаза начали слезиться. С той секунды, как я заговорил, было понятно, что он узнал меня и наблюдает за мной.

Тук, тук, тук – сонно постукивал карандаш Г. М., – тук, тук, тук.

Дождь ослабевал, но его шум был по-прежнему отчетливо слышен.

– Следующая записка, – сказал Г. М.

– Я отказываюсь это читать, – отрезал Стоун.

– Отказываетесь читать? Вот еще! Почему?

– Потому что это возмутительно! – Стоун встал на свои короткие ноги, держа газету за спиной и согнув руку, от недосыпания и напряжения он выглядел бледным. – Потому что это возмутительно, вот почему. Меня обвиняют…

– В убийстве, сынок?

– А? О, черт возьми, нет! Вы же не думали?.. – Стоун остановился. – Нет. Но из этого следует, что моя история о смерти Л. – ложь, что Л. не мертв, что Л. и совершил эти убийства…

– А что вы сами думаете? – мягко спросил Г. М.

Тук, тук, тук – по полированному черепу, – тук, тук, тук.

Когда Стоун снял пенсне, на переносице стала видна красная отметина. Он потер глаза, затем вернул пенсне на место. После этого он обошел стол за спиной Г. М. и остановился перед креслом Серпоса. Его помятый белый костюм выглядел таким же тусклым, как и рассвет, проникавший в окна. Он стоял перед креслом Серпоса, и они смотрели друг на друга.

– Я думаю, это ваш человек, – сказал Стоун.

– Разве? – спросил Серпос, изучая его.

– Я записал это некоторое время назад, – продолжал Стоун, – и, когда этот молодой человек кое-что сказал, у меня появилось предчувствие, которое, как я знал, меня не обманет. Вот почему я спросил вас, могу ли я добавить кое-что к своему объяснению, понимаете меня? Я не буду вам этого читать. Я расскажу.

Я из Штатов. Уиллоби – это по моей части. Я слышал о Наличке Уиллоби. Но никогда с ним не сталкивался. И когда этот молодой человек стал говорить о своих привычках обращаться с деньгами, я вспомнил кое-что еще. Я вспомнил фальшивомонетчика по имени Шелл Филдс, который работал на Ближнем Востоке около шестидесяти лет тому назад. Он управлял фабрикой по производству фальшивых денег. У него была банда, которая помогала ему распространять подделки. Он никому не доверял. Ему нравилось держать деньги под рукой. И поэтому он придумал схему, как сделать так, чтобы никто из его собственной банды никогда не узнал, где он хранит свои деньги, и чтобы полиция никогда этого не узнала, если они его схватят. Он спрятал свои деньги в таком месте, где никто на этом свете не стал бы их искать,

Он спрятал их на своей собственной фабрике по производству фальшивок.

Понимаете? Как в старом рассказе По, как-он-там-называется? Самое очевидное место. Деньги, сложенные стопкой у стены и выставленные на всеобщее обозрение прямо в берлоге фальшивомонетчика…

Он брал, например, пачку двадцатидолларовых купюр. Или пятидесятидолларовых купюр. По двадцать в пачке, перевязанных лентой. Первые три – фальшивки, с каждой стороны пачки, как бутерброд. Никто не стал бы искать дальше, увидев, что это подделки. А внутри сэндвича – четырнадцать настоящих купюр. Это то, что делал Уиллоби прямо здесь, в Англии. Вы были единственным, кто раскусил его.

Впервые выражение лица Серпоса стало меняться. Возможно, тусклый рассвет оставил на нем свой отпечаток, но я не думаю, что дело было только в этом. Стоун говорил с прежней напряженной отчетливостью, но теперь уже быстро и нетерпеливо. Когда Стоун повернулся к Г. М., то показалось, что свет от лампы над письменным столом, падая на его лицо, на все наши лица, был неестественно ярким.

– Нет, это неправда, – сказал Стоун. – Вы тоже его раскусили. Вот почему вы спросили Серпоса, знал ли он, что деньги фальшивые. Он бы не украл их, если бы они не были настоящими. Он думал, что они настоящие. Но ему надо было в этом убедиться. Итак, Серпос ищет подтверждения. Господи, неисповедимы пути твои! Он берет образцы банкнот, тайком достает их из сейфа и относит отличному специалисту в этой области – Хогенауэру. Хогенауэр говорит ему, что деньги подлинные. Но Хогенауэр слишком честен. Он мечется, как кот на крыше при пожаре, из страха, что полиция вышвырнет его из страны. И в конце концов Хогенауэр собирается снискать расположение полиции, рассказав правду об этих деньгах, подлинных и фальшивых. – Стоун остановился и пожал плечами. – Вот почему, – добавил он, – наш друг Серпос должен был убить его.

Сквозь шум затихающего дождя мы уловили новый звук: это была тишина. Даже Г. М. перестал стучать карандашом по черепу. Стоун повернулся к нему.

– Вы согласны со мной, – сказал Стоун, – не так ли?

– Я? – переспросил Г. М. и нахмурился; казалось, он очнулся от дремоты. – О да. Более или менее. Я имею в виду, я согласен со всеми вами, за исключением одного пункта.

Тут Серпос, словно на пружине, поднялся со стула. Он вытянул руки перед собой, и явное изнеможение отпечаталось на его лице.

– Вы никогда не сможете доказать, что я это сделал, – произнес он. – Никто не сможет этого доказать. Это неправда. Вы недоумки, чудовищные недоумки, неужели вы не понимаете, кто на самом деле это сделал? Я расскажу вам об этом. Мне все равно. Я…

Где-то в доме послышались тяжелые шаги. Дверь отворилась, и вошел сержант Дэвис.

– Сэр, – сказал он и запнулся. – Сэр, что-то не так… Там…

– Правда, сынок? – тихо произнес Г. М. – Не волнуйся, ну же!

– Полковник Чартерс, сэр. Горничная… я не знаю… горничная сказала мне, что он сел в машину – и уехал непонятно куда более получаса назад с миссис Чартерс, взяв какие-то вещи.

Эвелин бросилась к столу и подняла листок, исписанный синим карандашом рукой Г. М. Мне кажется, хотя я не уверен в этом, что она стала читать вслух, но слова всплывают у меня перед глазами, будто я прочитал их сам.

Ты убийца, Чартерс. Ты должен это услышать, потому что ты не понимаешь намеков и потому что я хочу, чтобы ты убрался отсюда восвояси. Говорят, отравление – самое подлое и низкое преступление с точки зрения закона, но, прости меня Бог, Чартерс, я не могу так поступить со старым другом. Разве ты не понимаешь, что они выйдут на тебя завтра утром, как только у них будет возможность взглянуть на эти «фальшивые» деньги, которыми до сих пор распоряжался только ты сам? Я не могу их остановить. Но я могу дать тебе час на то, чтобы смотаться отсюда подальше. У тебя будет час, но, если ты перережешь телефонные провода и выведешь из строя машины, у тебя будет больше времени. Кроме того, ты не такой уж негодяй, Чартерс. Ты не стал вешать преступление на живых людей, которые могли бы пострадать, хотя это было легко… Что ж, бывали истории и похуже… И кто знает, что ждет нас в будущем.

Г. М.

Дождь прекратился. В причудливом и переменчивом свете утра слабый отблеск солнечного света появился над морем и скользнул по комнате. И можно было расслышать гул прибоя. Г. М. сидел, прикрыв глаза рукой, и, когда мы заговорили с ним, он не убрал ее.

– Он умный человек, – сказал Г. М. – Надеюсь, мы его больше не увидим.

Глава двадцатая

«И Йорис сказал…»

Дорога все время петляла по зеленой холмистой шахматной доске полей. Дождь кончился, но воздух все еще был насыщен влагой, и солнечный свет играл в мокрой листве. «Ланчестер» Г. М. с ревом мчался вперед. Мы вынырнули из тумана в половине седьмого: Эксетер, Хонитон, Чард, Йовил, Шерборн…

Колокольная в Мехельне грянула медь,

И Йорис сказал: «Еще можно успеть!»[18]

Был огромный риск, что мы опоздаем. Я размышлял, сидя за рулем «ланчестера». Это было не просто расстояние от Торки до Лондона. Несмотря на узкие дороги и крутые повороты, стрелка спидометра постоянно колебалась между пятьюдесятью и шестьюдесятью милями. Такая скорость позволит нам пробиться сквозь пробки в Лондоне, решил я, добраться до наших домов, переодеться и к половине двенадцатого быть в Вестминстере.

«И Йорис сказал…» Собственно говоря, Йорис ничего не сказал. Он спал. То есть спал Г. М., широко раскинувшись на сиденье. Его шляпа была надвинута на лицо, и, хотя машина то и дело подпрыгивала на ухабах, Г. М. оставался недвижим. Время от времени из-под шляпы доносился раскатистый храп.

– Неужели его невозможно разбудить? – задумчиво произнесла Эвелин. – Я перепробовала все. Я предлагала ему выпить виски, я пыталась сказать, что министр внутренних дел назвал его тупым болваном, я пыталась…

Я оглянулся через плечо, когда мы проезжали поворот на Солсбери. Эвелин сидела на заднем сиденье, нерешительно пихая Г. М. в плечо, словно в клавиши кассового аппарата. Она вся лучилась в утреннем свете, ее темные волосы развевались на ветру, глаза сияли, как и ее смугло-золотистая кожа; и когда я обернулся, она сделала что-то вроде ликующего жеста.

– Кен, – сказала она, – нужно что-то сделать! Он не проснется, он просто не проснется. И я должна услышать историю о том, что же произошло, иначе я не смогу спокойно выйти замуж. Он…

На переднем сиденье рядом со мной сидел Стоун. Эвелин поклялась, что он будет присутствовать на нашей свадьбе, что бы ни случилось, и его, несмотря на протесты, усадили в машину. Что думала об этом его дочь в Бристоле, я не знаю и надеюсь, что у меня не скоро будет возможность услышать ее мнение. На протяжении всего путешествия, пока мы мчались вперед, он сидел, крепко ухватившись рукой за дверь, и изливал поток монотонных едких комментариев:

– Ты пропустил ту корову. Очень жаль, как же так? Еще бы два дюйма вправо – и все, корове крышка! Если бы ты смотрел на дорогу, я уверен, ты не промахнулся бы. Какой смысл подниматься по склону? Почему бы тебе не срезать путь через поле? Ха! Не уверен, что ты проходишь повороты достаточно быстро… Кстати, что случилось с этим старым чудаком на заднем сиденье? Может, он йог? Воткни в него булавку и узнаешь.

– Дело не в этом, – ответил я. – На самом деле он не спит. Просто он не хочет рассказывать нам об этом деле, потому что не может. Вот почему! Он наткнулся на решение по счастливой случайности. И теперь притворяется спящим, а что еще ему остается?..

– Тебе должно быть стыдно за себя! – послышался сзади знакомый голос.

Шляпа свалилась на сиденье, а Г. М. наконец открыл глаза. Было приятно услышать его привычное ворчание. Тем не менее мы доехали до Бейсингстока, прежде чем смогли заставить его заговорить. Г. М. сидел, надвинув шляпу на глаза и подперев рукой подбородок, похожий на плужный лемех, и смотрел на извилистую дорогу.

– Видите ли, – произнес он, – это весьма странное дело. И каждая мелочь тут имеет значение. Инструменты взломщика, неточность в телефонном разговоре, поддельная записка, нож – все это кирпичики в прочном здании, которое кому-то может показаться Вавилонской башней. И все окончательно путают эти убийства! Без убийств мы могли бы еще что-то понять. Звучит необычно? Да. Тогда слушайте.

Сначала я хочу, чтобы вы подумали о самом Чартерсе. Я хочу, чтобы вы представили себе его сероватое аскетичное лицо и вздорный характер и то чувство, с которым он жил, что все хорошее в жизни прошло мимо него. Он старел. В некотором смысле, его задвинули пылиться на полку, Военное министерство больше не нуждалось в нем. И он был не только уставшим, но и обиженным. Когда-то он вершил великие дела, обладал властью, он был другим человеком, понимаете? Но потом он захотел денег, солнца, тепла, моря, комфорта. Ему захотелось поехать в другую страну, где он мог бы расслабить свои старые члены и быть уважаемым человеком… Вот почему он жил за городом, у моря. Вот почему он построил свой маленький домик, похожий на тропическое бунгало. Вот почему он совершил убийство.

Но начну я с другого, с того, как я взялся за это дело, и покажу вам, как все происходило. Когда Чартерс пришел ко мне и сказал, что Хогенауэр предложил ему рассказать, кто такой Л., за две тысячи фунтов, был ли я обманут? Уверен, что был. А почему бы и нет? Какие у меня были основания не доверять ему? Он воспользовался слухом о том, что Л. находится в стране. Причину, по которой он пришел ко мне, мы обсудим чуть позже, все по порядку…

Только одна вещь меня беспокоила. Она не заставила меня усомниться в Чартерсе, но сильно меня тревожила. Ибо все, что Чартерс говорил о Хогенауэре, было, как я вам уже сказал, в точности противоположно тому, что я когда-либо слышал о нем в своей жизни. Если мы что-то и знали о Поле Хогенауэре, так это о его застенчивой и почти болезненной честности. И все же он предложил передать нам информацию о Л. Причем за деньги, а Хогенауэра никогда в жизни не волновали деньги. Ему потребовались деньги в связи с его изобретением? Каким изобретением? Он никогда не был склонен к механике… Так зачем ему деньги?

Ну, я сидел и думал, а потом сказал себе: «Послушай, откуда ты знаешь, что Хогенауэр вообще делал такое предложение?» – «А просто – Чартерс так сказал». Это поставило меня в тупик, дети мои, ведь я верил Чартерсу. И это заставило меня с подозрением отнестись к Хогенауэру, вот почему я так тщательно разрабатывал свои планы, вот почему я дал Кену все те инструкции, которые позже вас так повеселили.

Итак, мы подходим к тому моменту, когда Кен получил инструкции вместе с набором инструментов взломщика (который дал Чартерс) и отправился в Мортон-Эббот, сразу после этого пришел Антрим с тревожными, хотя и не имеющими значения новостями об исчезнувшей бутылочке с ядом.

Чартерс много рассказывал мне о деле Уиллоби. Уиллоби был застрелен, оказав сопротивление при аресте. Чартерс сообщил мне, что они изъяли все фальшивые деньги (он надежно запер их в своем сейфе), и теперь предстояло провести расследование в отношении Уиллоби. На дознании Чарстерс собирался предъявить часть фальшивых денег в качестве вещественного доказательства. Остальная часть? О, ладно, ее можно сжечь. Начальник полиции, то есть Чартерс, распорядился бы ими должным образом и отчитался перед казначейством. Начальник полиции предоставил бы номера поддельных банкнот…

Рассказав все это, Чартерс открыл свой сейф, чтобы показать мне парочку вещественных доказательства. И обнаружил, что деньги Уиллоби украдены. Кто украл? Серпос.

Знаете, у меня от этого голова закружилась. Я был близок к физической дурноте, и теперь вы понимаете почему. Дело было не только в том, что Серпос (как рассказывал сам Чартерс) работал в банке. Но и в том, что Серпос жил в доме, работал в доме и, помимо самого Чартерса, был ближе всех к этому делу. И вот теперь Серпос украл фальшивые деньги… Если громкое уголовное дело стремительно разворачивается прямо у вас на заднем дворе, если человека застрелили на пороге вашего дома, а мешок с фальшивыми деньгами спрятан в сейфе вашей собственной гостиной, то сам факт того, что в это время вы отдыхали в Истборне, не помешает вам кое-что разузнать об этом.

О нет… Я сказал себе: «Вот! Возможно ли…»

И затем мне довелось наблюдать, как Чартерс вел себя, когда обнаружил эту кражу. Он был очень расстроен. Теперь его не волновали «шпионские заговоры» Хогенауэра, он был твердо намерен немедленно схватить Серпоса. Схватить его, но осторожно, и не обвинять его в краже. Теперь ты понимаешь, Кен, почему тебя арестовали и запихнули в тюрьму Мортон-Эббота? Потому что произошла путаница и никто точно не знал, какую машину угнал Серпос, когда совершал побег. А Чартерс не мог позволить себе рисковать и позволить Серпосу уйти. Поэтому он отдал приказ арестовать водителей обеих машин.

В довершение всего последовал твой телефонный звонок, и ты сообщил нам, что Хогенауэр отравлен. Довольно интересная новость, но ей предшествовало еще более интересное обстоятельство. Это произошло до того, как ты заикнулся о том, что произошло в доме Хогенауэра, и описал обстановку. Помнишь? Чартерс подошел к телефону. Ты начал разговор с перебранки: ты рассказал ему, как сбежал из тюрьмы, даже не упомянув имени Хогенауэра, и Чартерс резко тебя одернул. Ты помнишь, что он сказал?

Мы приближались к Грейт-Вест-роуд, и я смотрел на дорогу.

– Ну, насколько я помню, – начал я, – он сказал, что теперь у меня не будет возможности заглянуть в дом Хогенауэра, или в большой письменный стол, или…

– В большой письменный стол. Ага. Вот оно. Он был очень расстроен, сынок, но ему не следовало допускать такую оплошность. В какой стол? Он клялся нам, что никогда не бывал в доме Хогенауэра и вообще никогда не разговаривал с Хогенауэром, за исключением того случая, когда Хогенауэр пришел к нему со своим предложением. Он даже сделал вид, что пытается вспомнить адрес Хогенауэра. Но откуда он узнал про большой письменный стол? Это слова человека, который побывал в гостиной Хогенауэра. Возможно ли (спрашивал я себя), что Чартерс узнал про большой письменный стол от сержанта Дэвиса, который заглянул в окно гостиной в доме Хогенауэра. Он, наверно, видел его и сообщил Чартерсу? Но ты смотрел в оба окна, Кен, и ничего не смог увидеть.

В тот момент, когда ты впервые сообщил об этом по телефону, я был, черт возьми, обеспокоен. Здесь была прямая связь: Чартерс тайно посещал Хогенауэра, а Хогенауэр – серьезный авторитет в области фальшивых денег… Обнаружил ли Чартерс, что значительная часть денег Уиллоби была настоящей, аккуратно спрятанной между фальшивыми купюрами? И пошел ли он к Хогенауэру, чтобы убедиться, так ли это? После этого визита, как я полагаю, совесть вынудила Хогенауэра объявить о том, что Чартерсу лучше не играть в такие игры, потому что на дознании Хогенауэр расскажет правду. И Чартерс решил заставить его замолчать.

И тут выходит на сцену Случайность, которая правит этим миром. Что меня сбило с толку, отчего я просто растерялся – так это история со светом, пропавшими книгами и перестановкой мебели. Битый час я ломал над этим голову. Если бы Хогенауэра нашли мертвым от яда, сидевшим в своем кресле как обычно, я бы не удивился. Но тут… Я все еще не исключал вероятности международных игр, в которых замешан Хогенауэр, и несколько строк на промокашке в кабинете Хогенауэра нисколько меня не успокоили. Вполне возможно, пришло мне в голову, что я ошибался в своих подозрениях относительно Чартерса. Я должен был в этом убедиться. И следовательно, Кен, несмотря на отвратительную погоду и все остальное, мне пришлось отправить тебя в Бристоль. – И Г. М. беззаботно рассмеялся. – Кен, господи, если бы ты только позвонил на десять минут позже!

– Почему на десять минут? – спросила Эвелин. – Что бы это изменило?

– Потому что я был бы уверен, – угрюмо сказал Г. М. – Проследи за ходом своих приключений, Кен, как ты описал их в следующем сообщении из Бристоля. Поговорив со мной из Мортон-Эббота, ты вышел из телефонной будки, развернул газету, чтобы снова надеть форму полицейского, – и на землю упала банкнота в сто фунтов стерлингов. Кто-то небрежно сунул ее в газету четырехдневной давности и оставил в подсобном помещении. Это означало, что банкнота была частью настоящих денег, это означало, что кто-то совещался с Хогенауэром по поводу фальшивок Уиллоби, и прежде всего это означало то, чтó, похоже, никому из вас не пришло в голову. А именно то, что консультация, вероятно, состоялась за несколько дней до текущих событий. Это означало, что лишь сам Чартерс мог совещаться с Хогенауэром, потому что Чартерс был единственным, у кого были деньги. Они были в его сейфе.

Стоун поднял руку.

– Подождите, – запротестовал он. – Но почему это не мог быть Серпос? Почему Серпос не мог стащить пару образцов из сейфа – там, знаете ли, было много банкнот, так что Чартерс не заметил бы пропажи, – и почему Серпос не мог отнести это Хогенауэру для проверки?

Г. М. моргнул, глядя на него.

– Суть этого дела в том, – сказал он сдержанно. – что виновный должен был получить вердикт по всей партии, по целому мешку – иначе нет смысла. Там были настоящие деньги и фальшивые. Если ты возьмешь несколько образцов, что это даст? Эта банкнота настоящая? Нет. А та банкнота? Да. И ты не знаешь, на каком ты свете.

Я ясно выражаюсь? Серпос не мог взять деньги из сейфа без ведома Чартерса. Никто, никто во всем этом деле не мог этого сделать, кроме самого Чартерса. И никто другой не мог отнести деньги Хогенауэру. Если деньги были переданы Хогенауэру, это единственное, что доказывает вину Чартерса. Гори оно все огнем…

– Нет, черт возьми! – сказал Стоун и махнул рукой. – Не останавливайтесь, продолжайте.

– Хм. Итак. Хорошо, с этого момента следите за приключениями Кена. Они сами по себе весьма любопытны. Он отправляется на железнодорожную станцию Мортон-Эббота – и натыкается на Серпоса.

И теперь становится очевидным, что Серпос не консультировался с Хогенауэром. Он полагался на собственные знания, считая, что добрых две трети этих денег были настоящими. Конечно, он мог бы сказать Чартерсу: «Вот! Вы всем объявили, что все это подделка. Как же! Так что отдайте мне мою долю, или я обо всем расскажу в полиции». Но это не устраивало Серпоса. Он хотел получить все. Прелесть его плана заключалась в том, что он считал его совершенно безопасным. Во-первых, он сомневался, хватит ли у Чартерса наглости натравить на него копов. Во-вторых, даже если бы Чартерс это сделал и даже если бы его поймали – что ж, он все равно был в безопасности, потому что мог бы шепнуть Чартерсу: «Вы не смеете преследовать меня в судебном порядке, в противном случае я расскажу правду об этих деньгах». Итак, он сбежал, забрав все деньги, хорошие и плохие, потому что они были разложены по пачкам и у него не было времени отделять овец от козлищ.

– И вот незадача! Для него, вероятно, это было ужасным потрясением, когда на платформе станции Мортон-Эббота он внезапно обнаружил, что на него надвигается полицейский (в лице Кена), а из толпы кричат, чтобы тот остановил человека, который ограбил начальника полиции. А он как раз и был тем человеком, который ограбил начальника полиции!

Серпос – довольно импульсивный парень, знаете ли. Он потерпел крах. Но держался стойко. Его поймали, тем не менее сдаваться он не хотел. Он стал слезно просить отвезти его обратно, умолял, и все это время в уголках его глаз мелькал хитрый огонек. «Чартерс никогда не посмеет. Дайте мне шанс поговорить с Чартерсом, он никогда не осмелится. Я еще получу часть этих денег». Это было превращение номер один.

Превращение номер два произошло через две минуты, когда он внезапно обнаружил, что Кен – полицейский не больше, чем он сам – священник. И тогда с Серпосом произошла очередная метаморфоза. И он уже ни за что не хотел отказываться от того, от чего так жаждал избавиться минутой раньше. Потому что он решил, будто Кен…

– Член банды Уиллоби, – продолжила Эвелин.

– Ага. Это обстоятельство также должно было… э-э-э… подсказать вам, что Серпос ничего не знал про фальшивые деньги. О-о-о, нет, ребята. Он прекрасно знал, чтó у него с собой, знал с самого начала.

Кен очень предусмотрительно затолкал его в уборную, и начался следующий этап приключений. Бах! И Кен встречает парня, – рука Г. М. мелькнула у моего уха и опустилась на плечо Стоуна, – который сообщает, что Л. мертв. Но стал ли ты, сынок, после этого сомневаться в рассказе Чартерса? Нет. Какие были доказательства – еще раз зададим этот вопрос, – что Хогенауэр когда-либо делал предложение дать информацию насчет Л.? Заявление Чартерса – это все. Было ли оно адресовано кому-либо еще? Нет. Звучало ли оно само по себе правдоподобно? Нет. Были ли прямые доказательства того, что оно не могло быть сделано? Да. Но это не заставило тебя с подозрением отнестись к Чартерсу, зато это заставило тебя с подозрением отнестись к Стоуну.

К тому времени, когда Кен порезвился в отеле «Кэбот» и узнал про свет-запонки-пропажу-книг, я и сам уже начал кое-что понимать. И к тому времени, когда Кен позвонил со своим вторым отчетом, я привел все в должный порядок. Пока что мне доставались только тумаки. Я был клоуном в шоу «Панч и Джуди»: каждый раз, стоило мне высунуть голову, кто-нибудь бил по ней дубинкой. И зрители ревели от смеха. Но помните, ребята: в шоу «Панч и Джуди» выживет только клоун. Я к этому привык. Никто меня не ценит. Эх…

Ну, в общем я понял, что Чартерс причастен к делу.

Он решил убить Хогенауэра, чтобы тот держал рот на замке. Весьма хладнокровно. Может быть, он думал, что у него есть основания так поступить, не знаю. Я никогда до конца не понимал, как должны вести себя люди с манией преследования, которые считают, что их никто не ценит. Но вот в чем загвоздка: он был начальником полиции. Он был обязан расследовать убийство, которое намеревался совершить сам. У Хогенауэра был небольшой круг близких людей. И Чартерс не хотел, чтобы кто-то из них оказался на скамье подсудимых. Поэтому он пытался быть убийцей, оставаясь джентльменом. Вы можете понять его муки? Если нет, тогда вы никогда не поймете Чартерса. Он хотел, чтобы никого не обвиняли. В частности, он не хотел обвинять чету Антрим…

– Несмотря на то, – глубокомысленно вставила Эвелин, – что он украл у них яд?

– Даже тогда, я думаю, – сказал Г. М. – Но послушайте. Чего он хотел, так это найти фиктивный мотив и фиктивного убийцу – такого, против кого можно завести, черт возьми, хорошее дело, но кого все равно невозможно поймать. И он вспомнил, что много лет тому назад Хогенауэр служил в разведке. Он также вспомнил Л., которого служба разведки так и не смогла поймать, не удалось даже выяснить, кем он был в прошлом. Так что не большая вина легла бы на полицию Чартерса, если они не смогут найти его сейчас. Чартерс понятия не имел, где Л., и он полагал, что никто этого не знал. Л. был человеком, который его устраивал. Но для того чтобы разъяснить всем заинтересованным лицам опасность, исходящую от Л., ему пришлось привлечь того, кто о нем знал, короче говоря, он должен был привлечь меня. Я вот думаю, он получил большое удовольствие, когда сидел там и плел эту байку про Л., даже просто ради того, чтобы посмотреть, сможет ли Мартин Чартерс (задвинутый пылиться на полку) одурачить старика. И он смог.

Он все продумал… Вы помните, – встрепенулся Г. М., – когда я расспрашивал Антрима о той ночи, когда он дал Хогенауэру бромид, Антрим сказал, что Хогенауэр сам попросил бромид?

Да, полагаю, что Чартерс знал намного больше о Хогенауэре и его «эксперименте», чем признавал. Начнем с того, что задолго до дела Уиллоби Чартерсу было известно, где живет Хогенауэр. И он из любопытства послал сержанта Дэвиса посмотреть, чем там занимается таинственный Хогенауэр. А когда услышал об «огоньках вокруг цветочного горшка», любопытство его возросло еще больше. Он задался вопросом, не затеял ли Хогенауэр какой-нибудь фокус-покус? Похоже на то, верно?

Поэтому он решил, что может спокойно пойти к Хогенауэру, прихватив мешок денег, чтобы узнать его мнение о них. Но у Хогенауэра не было своего мнения. «Мне не следовало быть таким наивным… – сказал ему Чартерс. – Учитывая, что вы здесь делаете…» И тогда бедолага Хогенауэр, внезапно осознав, что его поведение может быть истолковано самым неподходящим образом (поскольку Кеппель предупредил Чартерса о таинственных письмах, которые писал Хогенауэр), испугался, что за ним охотится полиция. И сболтнул лишнее. Что натолкнуло Чартерса на мысль об аккуратном убийстве.

– Я думаю, он был дьяволом, – произнесла Эвелин. – Именно поэтому ему пришла в голову мысль об аккуратном убийстве. Если бы он был порядочным человеком, он бы тут же размозжил Хогенауэру голову кочергой и таким образом заставил бы его замолчать. Но он этого не сделал. Послушайте, почему вы его защищаете?

– Я скажу, если меня перестанут перебивать, – пожал плечами Г. М., – а пока продолжу. Итак, Чартерс, чтобы успокоить Хогенауэра, пообещал ему, что не будет выдавать настоящие деньги за фальшивые. Он проявил интерес к «эксперименту», о котором рассказал ему Хогенауэр. И затем Чартерс предположил, что это довольно опасно для здоровья…

– Ага, понятно, – сказал Стоун. – Он предлагает Хогенауэру посетить врача, чтобы тот его осмотрел, а также выписал ему бромид, который следует принять до начала эксперимента…

– Конечно. Они разговаривали об Антриме в задней части дома за закрытой дверью. И Бауэрс, придя поздно и услышав, что Хогенауэр говорит об Антриме, решил, что там Антрим.

А бутылочки подменили в аптеке, наклеив на них поддельные этикетки; Чартерс сделал это вечером, до того как туда пришел Хогенауэр. Он мог легко проникнуть внутрь через французское окно. Ловушка захлопнулась.

Но если убийца на самом деле подменил бутылочки, почему он был настолько щепетилен, что поставил их обратно на нужные места? И вот вам ответ. Потому что однобокая совесть Чартерса всегда жалила его в неожиданном месте, даже будучи мертвой, как это может делать оса. Он совершенно хладнокровно спланировал отравление Хогенауэра… Знаете, у меня есть подозрение, что Чартерс полагает, будто иностранцы… ну, не совсем люди. По крайней мере, отравление иностранца – чуть менее предосудительное преступление, чем отравление соотечественника. Он мог убить Хогенауэра. Но он не мог смириться с мыслью, что кто-то другой, тот, за кем он не охотился, получит дозу яда из этой же бутылочки. И прежде всего – из рук мадам Антрим.

– Итак, – вставила Эвелин, – в течение десяти или пятнадцати минут, пока Антрим выходил прогуляться после ухода Хогенауэра, он прокрался в…

– Нет! – бросил Г. М. – Я не это имел в виду. Иначе не было бы путаницы с этим окном. Вспомните, Антрим пошел прогуляться, да. Дом был открыт, и свет горел. Но куда, по словам Антрима, он пошел прогуляться?

– На мыс сразу за домом, – сказала Эвелин.

– Да. При включенном свете Чартерс не мог войти незаметно. А потом Антрим запер дом. Тогда Чартерс и вошел.

На самом деле он вернулся поздно ночью. Но что-то снова его мучило. В его плане были лакуны. Бутылочки он поменял местами и вернул на свои места, да. У Хогенауэра была доза яда. Но ведь подозрение все равно могло пасть на миссис Антрим. Ничто не мешало ей дать Хогенауэру яд из пузырька со стрихнином намеренно, о чем и подумала Эвелин…

– Вы считаете, его это беспокоило? – спросила Эвелин.

– Отдайте дьяволу должное, – сказал Г. М. – Чтобы показать, что в аптеке был посторонний, он сфабриковал улики (улики были плохие, зато очевидные) в подтверждение того, что створчатое окно было взломано.

– Подождите! – сказал Стоун. – Так не пойдет! Невозможно и то и другое сразу. Вы говорите, что он проник внутрь и сфабриковал улики. Ага. Ранее этим вечером вы сказали, что задвижка на этом окне была сломана изнутри и царапины сделаны изнутри. Но ни на каком другом окне или двери в доме не было больше следов взлома! В таком случае как, господи Исусе, Чартерс проник внутрь?

В голосе Г. М. зазвучала приглушенная радость.

– О да, сынок. На самом деле кто угодно мог проникнуть внутрь. Кто угодно мог проникнуть внутрь и не оставить никаких предательских следов на французском окне. То есть любой, у кого был под рукой набор современных инструментов взломщика. И у Чартерса был такой набор. На следующую день он передал его Кену.

После паузы Г. М. продолжил:

– Именно поэтому я заострил ваше внимание на створчатом окне, и, гори все огнем, Чартерс чуть не выдал себя, защищая Антримов. Когда я надавил на него, он сказал, что они оба могли говорить правду. Мелочи очень важны. Он разбил это окно изнутри, чтобы не производить лишнего шума, и сделал это большим складным ножом – тем самым ножом, который он вручил тебе, Кен, перед тем как я отправил тебя совершить кражу в отеле «Кэбот» в Бристоле.

Однако у Чартерса возникла проблема. Той ночью Серпос заметил, как он выскользнул из дома.

Серпос о многом мне рассказал. Это объясняет последнюю загадку в этом деле. Я имею в виду телефонный звонок в отель «Кэбот» в половине второго, когда кто-то представился как Л. и сказал: «Вы хотели бы узнать правду о деньгах?» А затем смех… Это звонил Серпос. Шантажировал. Серпос говорил, а Чартерс был рядом с ним. Вы, надеюсь, помните, что Антрим тогда посмотрел через перила и внизу, рядом с лестницей, увидел Серпоса. Ага. Но там был еще кое-кто. Этот человек прятался от Антрима под лестницей. Стоял, обливаясь потом. Чартерс.

– Да, – сказал я, – но как, черт возьми, Серпосу пришло в голову звонить Кеппелю? Какой тут мог быть шантаж? Что заставило его подумать об этом?

Позади я услышал мощное ворчание.

– Эх! Это я должен был выяснить у Серпоса, когда допрашивал его в вашем присутствии. Я должен был выяснить, как много он знал о происходящем, в том числе и об эксперименте Хогенауэра. Он признался, что кое о чем догадывался. Признался, что получил полный отчет об обстоятельствах смерти Хогенауэра от копа, который доставил его обратно в Торки. Старина Серпос – сообразительный парень, вы это заметили, полагаю. Он знал, что происходит и какую роль во всем этом играет Кеппель. И он видел, как Чартерс выскользнул прошлой ночью из дома…

– Он догадался, что Чартерс…

– И не только об этом. Он сделал весьма прозорливое предположение относительно «конверта, сложенного пополам», в котором Хогенауэр передал яд Кеппелю, невинной жертве. «Вы убили не одного человека, мой друг, вы убили двоих, – сказал Чартерсу Серпос. – Мне позвонить в Бристоль и сообщить им об этом? Ведь я могу это доказать. Или мне позвонить в полицию? Или вы защитите меня и дадите мне часть этих денег? А?.. Послушайте, они не отвечают. А, вот… На проводе инспектор полиции. Примите решение, мой друг… (Это говорит Л. Вы хотели бы узнать правду о деньгах?)» И Чартерс, обливаясь потом, принимает решение.

Я задавался вопросом… – произнес Г. М. и остановился. – Если бы Чартерс был дьяволом, то он убил бы Серпоса? Думаю, я бы на его месте так и сделал… Позади нас был обрыв, а над нами темная ночь. Но Чартерс не смог. Он лишь метался и путался…

Такова была ситуация, когда вы все оказались в доме Антрима. Теперь вы можете догадаться, чего я хотел добиться своими вопросами. Я никого не пытался загонять в угол, за исключением тех случаев, когда я был уверен, что истина близко и нужно совсем немного… Я избегал очевидных путей, если они никуда не вели. Я заставил Чартерса самого догадаться о том, что я знаю правду. Он, вероятно, испытал сильный шок, когда ему стало известно о смерти Л. – из уст дочери Л., которая жила прямо здесь, рядом с ним, все это время. Джентльмен-убийца лишь стиснул зубы и продолжал держать биту прямо.

Все было четко, сдержанно и жестко; мы боролись друг с другом, и он это знал, пока я не сделал то, что должен был сделать. Но вы помните его лицо, когда он прочитал этот листок? Он никогда еще не держал спину так прямо, но вы помните его лицо? Он ушел из этого дома, как уйдет и из вашей жизни. Приободритесь. Забудьте обо всей этой чертовщине. Потому что мы в прекрасном округе Хаммерсмит, и это день вашей свадьбы.

– Есть одна вещь, – произнес я, – которую следовало нам сказать…

– Берегитесь грузовика! – закричал Стоун. – О, святые угодники!

Я увернулся от приближавшегося грузовика, который был похож на разъяренного слона, и нас поглотило движение округа Хаммерсмит, а небо над нами было безоблачным. Но на один вопрос я был полон решимости получить ответ.

Он сидел у меня в голове на протяжении всей последовавшей за этим суматохи. Об этом я расскажу лишь вскользь. Мы заранее телеграфировали, чтобы мою одежду доставили в дом Г. М. на Брук-стрит, потому что нам нельзя было терять время. Сэнди Армитидж, мой шафер, человек надежный; и я знал, что все приготовления, которые я должен был сделать, будут сделаны. Происходившее несколько напоминало сон, ибо мужчина склонен забывать об убийствах и темных делишках в день своей свадьбы, но этот дьявольский вопрос не шел у меня из головы.

Я не стану останавливаться на сцене, когда трое чумазых, небритых, непрезентабельных людей выгружали невесту на ступеньки ее собственного дома на Маунт-стрит как раз в тот момент, когда часы, торжественно возвещавшие день свадьбы, пробили одиннадцать. Отец Эвелин даже спустился по ступенькам и был в состоянии такой апоплексической ярости, что без комментариев обойтись невозможно. И я должен отметить, что впервые в жизни видел генерал-майора, пляшущего на тротуаре. Сцены в доме Г. М., когда мы готовились к свадьбе, я тоже пропущу. Скажу лишь, что Стоуну нужен был нарядный пиджак и единственная вещь, которая подошла ему, нашлась у дворецкого Г. М., невысокого и коренастого.

Мне не удалось связаться с Сэнди, но он оставил сообщение, что все готово, он направляется в церковь и хотел бы свернуть мне шею.

И вот уже машина снова мчала нас по сияющему Уайтхоллу. Я знал, что мы должны добраться до церкви раньше Эвелин.

– Мы сделаем это! – сказал Стоун с напряженным лицом человека, ожидавшего казни. Мы проезжали мимо Биг-Бена, и он указал на него. – Осталась одна минута до половины двенадцатого! Мы…

– И прежде чем мы это сделаем, – отозвался я, – я хочу получить ответ на свой вопрос. И пусть он поставит тебя в тупик, Г. М. Есть одна вещь, которую ты не сможешь объяснить.

– Пари? – произнес Г. М., недовольно ощупывая свой воротничок; он ненавидел одежду для торжественных случаев.

– Ну, как пример предопределенности всех человеческих дел. Ты говорил, что все мелочи в этом деле: набор инструментов взломщика, неточность в телефонном разговоре, поддельная банкнота – все это можно объяснить. Но есть одна вещь, объяснения которой не было.

– Какая именно?

– Книга проповедей, – сказал я, – а также одежда священника. Одежда священника, которую я вынужден был носить на себе, и книга проповедей, которую я вынужден был носить с собой. Черт возьми, если ты сможешь объяснить, зачем…

В этот момент я остановил машину, и Сэнди Армитидж запрыгнул на подножку.

– Слава богу, ты здесь, – сказал он. – Отрывать ноги буду тебе вечером, не сейчас. Твое присутствие может сгладить ситуацию. Сейчас все пойдет как надо. Мы поволновались из-за этого пастора…

– Пастора? Что не так с этим пастором?

– Ты знаешь, – сказал Сэнди, – это большой приятель генерала, он не виделся с ним двадцать лет и привез его из Канады, чтобы связать вас узами брака. Что ж, пастору пришлось несладко, как я понял; прошлым вечером он возвращался из Плимута на поезде, и два закоренелых преступника – мужчина и женщина – набросились на него… Ну, в общем, он провел ночь в тюрьме Бристоля, генерал Чейн только что вызволил его оттуда. Он просто в бешенстве. В ярости! Он говорит, что не знает имен этих мошенников, но собирается посвятить свою жизнь тому, чтобы их найти, и если он когда-нибудь увидит их снова…

Колокольная в Мехельне грянула медь, и Йорис сказал: «В любом случае два свидетеля у нас есть. Кен, хорошо бы перехватить эту девчонку, и нам лучше смотаться в ближайший ЗАГС, иначе ты все-таки проведешь свадебное путешествие в тюрьме».

Примечания

1

Чейн (англ. Chain) – сеть, цепь, цепочка.

2

Джон Мурр (1761–1809) – командующий британскими войсками во времена Пиренейских войн; погиб во время штурма французами испанского города Ла-Корунья; после смерти стал национальным героем Англии.

3

Около 90 кг.

4

Уайтхолл – улица в центре Лондона, название которой стало нарицательным обозначением британского правительства; она идет от здания Британского парламента в Вестминстере к Трафальгарской площади.

5

Альбертус Магнус (Альберт Великий, или Альберт Кельнский; 1193–1280) – средневековый немецкий философ, теолог и ученый; канонизирован как католический святой.

6

«Формиат стрихнина встречается в виде белого кристаллического порошка, состоящего из мелких игольчатых кристаллов. Он растворим в воде (примерно 1:5) и в спирте. Формиат стрихнина используется в качестве нервного стимулятора и мышечного тонизирующего средства с другими формиатами при приготовлении сложных сиропов и эликсиров. Его вводят подкожно в дозах 0,001 грамма» (Британский фармацевтический кодекс (1934), с. 1019). – Примеч. автора.

7

Чарльз Пис (1832–1879) – английский грабитель и убийца.

8

Полицейская служба Британии была основана в 1829 г. министром внутренних дел Робертом Пилем. В честь Пиля английских полицейских окрестили «бобби» (уменьшительное от имени Роберт).

9

Мир вам (лат.).

10

Собачим ошейником в Великобритании называли шейный платок рубашки протестантского священника.

11

«…пришедши к Иисусу, нашли человека, из которого вышли бесы, сидящего у ног Иисуса, одетого и в здравом уме» (Лк. 8: 35).

12

Эти замки открываются не ключом, а кодом.

13

Урия Хип – вымышленный персонаж романа Ч. Диккенса «Дэвид Копперфилд» (1850).

14

Веронал (барбитал) – снотворное.

15

«Анни Лори» – популярная шотландская лирическая песня.

16

Игра, во время которой «зайцы» бегают по окрестности, разбрасывая клочки бумаги, а «собаки», пытаясь найти «зайцев», подбирают бумагу и таким образом выходят на их след.

17

Чезаре Ломброзо (1835–1909) – итальянский криминолог и врач, полагавший, что склонность к преступлению является врожденной и потенциального преступника можно «выявить» по определенным внешним признакам (форма черепа, строение ушной раковины и др.).

18

Из стихотворения Р. Браунинга (1812–1889) «Как привезли добрую весть из Гента в Ахен» (пер. М. Гутнера).

Content

Джон Диксон Карр
Убийства в стиле Джуди и Панча

Глава первая Жених отправляется в странствие

Глава вторая Перевернутый цветочный горшок

Глава третья Ставни в пригородном доме

Глава четвертая Пузырек с ядом

Глава пятая Четыре пары запонок

Глава шестая Стофунтовая газета

Глава седьмая Дьявол в сумке

Глава восьмая На глубине шесть футов

Глава девятая Два священника

Глава десятая Летающий труп

Глава одиннадцатая Окно-гильотина

Глава двенадцатая Тихий отель

Глава тринадцатая Возвращение Л

Глава четырнадцатая Шоу «Панч и Джуди»

Глава пятнадцатая Три телефона

Глава шестнадцатая Невероятный взломщик

Глава семнадцатая Голос в гостиной

Глава восемнадцатая Пять ответов

Глава девятнадцатая Убийца

Глава двадцатая «И Йорис сказал…»

Примечания