Валентин Иванович Ежов, Рустам Ибрагимович Ибрагимбеков

Белое солнце пустыни

Сборник

© Ежов В.И., наследники, Ибрагимбеков Р.И., 2019

© Готовцева Н.В., Которобай П.П., 2019

© ООО «Издательство „Вече“», 2018

© ООО «Издательство „Вече“», электронная версия, 2019

Валентин Иванович Ежов, Рустам Ибрагимович Ибрагимбеков

Белое солнце пустыни

Роман

Бывший красноармеец Федор Сухов двигался по пустыне походным шагом, оставляя за собой лунки следов, которые горячий ветерок старался побыстрее засыпать песком.

Темные пятна пота на выгоревшей гимнастерке с белым, как иней, налетом соли говорили о том, что Сухов не первый день идет по песчаным барханам, тянущимся от горизонта до горизонта, словно волны застывшего моря.

За спиной у Сухова висел тощий «сидор», в руке он нес саперную лопатку с зарубками на черенке, на первый взгляд непонятного назначения. Новенький поясной ремень, широкий, кожаный, с двумя рядами дырочек, не соответствовал рангу рядового бойца, каким еще недавно был Сухов. На одном боку к этому ремню был приторочен малость помятый металлический чайник, на другом – кобура с револьвером; у самой же пряжки с ремня свисал кинжал в ножнах из жесткой кожи, вернее, даже не кинжал, а тяжелый боевой нож.

Солнце поднималось все выше и выше. Кустик полыни застыл метелочкой, не отбрасывая от себя тени. Промелькнула ящерица, царапая песок коготочками, и вновь все замерло, погрузившись в густую жаркую тишину, только под тяжелыми ботинками Сухова равномерно шуршал песок.

Скрываясь за гребнем, извилистой волной проплыла гюрза, блеснув желтой спиной, расчерченной ромбиками…

В звенящей вышине возник пернатый хищник; медленно кружась, он наблюдал за бредущим человеком, затем обратил внимание на скользнувший с кромки бархана желтый зигзаг – змея! Тотчас орел сложил как бы по швам крылья и ринулся вниз, атакуя добычу. Тонкий свист возник в воздухе.

Сухов среагировал мгновенно: выхватив револьвер из кобуры одновременно с поворотом тела, он прицелился в несущуюся к земле птицу, но в последний момент сдержался и, не выстрелив, опустил руку.

Давно перешагнувший военную молодость, когда в боевом азарте он палил из ружья во что попало, Сухов научился беречь боезапас; не раз он попадал в такие переделки, когда верная смерть грозила только из-за того, что в роковой момент ему не хватало всего одного патрона.

Так же давно Сухов положил себе за правило применять оружие только против явного врага или когда нужно было добыть в пустыне пищу.

Напавший на змею орел ничем ему не грозил, а в пищу годился бы только при одном условии – если бы Сухов умирал с голоду.

Он вложил револьвер в кобуру и, не двигаясь, долго глядел на гребень барханной цепи, за которой скрылся хищник; ждал, когда тот взлетит снова. Орел не появлялся. Тогда Сухов из любопытства решил взобраться на бархан и посмотреть, что там случилось.

Поднявшись на гребень, он в десяти шагах от себя увидел птицу на обрывистом, подветренном краю бархана. Это был довольно крупный орел-змеятник. Сухов медленно подошел к нему. Орел лежал на брюхе, широко разинув крючковатый клюв и распластав по песку крылья.

Стало понятно, что произошло: змея, почуяв смертельную опасность, успела соскользнуть с песчаного обрыва вниз, а орел, не рассчитав, врезался грудью в край бархана и разбился о песок.

– Ай-я-яй!.. Как же ты так оплошал, браток? – Сухов склонился над разбившимся орлом. – Видно, молодая ты еще птаха!

С пулеметной частотой колотилось птичье сердце – это можно было заметить по трепыханию перьев под горлом. Сухов отстегнул саперную лопатку и медленно повел концом черенка над головой птицы. Орел не отстранился. Издав сердитый крик-клекот, он вдруг перевернулся на спину и острыми когтями яростно вцепился в черенок, ударил по нему клювом.

– Ишь ты!.. – удивился Сухов и с одобрением добавил: – А ты ничего паренек… Сопротивляешься – значит, будешь жить! – Он осторожно потянул черенок лопатки, высвободив его из когтей орла. – Ладно. Помочь я тебе ничем не могу, а злить не буду… Давай поправляйся, а я пошел…

Орел не мигая смотрел на него. Не было в этом гордом и извечно суровом взгляде хищника ни страха, ни боли, ни жалобы и уж, конечно, ни малейшей мольбы о пощаде.

Подмигнув орлу, Сухов пошел прочь, двинувшись по пустыне в известном только ему одному направлении.

Но не прошло и нескольких минут, как вдруг послышался какой-то шелест над головой и Сухов увидел знакомого орла, который, сначала тяжело, а потом все уверенней и уверенней взмахивая крыльями, поднимался ввысь, где восходящий поток подхватил и понес ожившую птицу к ослепительно сияющему белому солнцу…

Настроение Сухова явно улучшилось. Он был доволен, что за последние сутки полного одиночества в этой проклятой пустыне ему удалось пообщаться хоть и с бессловесным, но все-таки живым существом.

Конечно, в пустыне, хоть она и от слова «пусто», хватало всякой живности, особенно с утра; но тушканчики, песчанки, суслики давным-давно надоели Сухову, так же как и черепахи, и скорпионы, и змеи, и прочая нерусская тварь. А жителей песков покрупнее, таких как красавец джейран, пустынный лис или волк, он, с пешего хода, даже и разглядеть не успевал – они молнией уносились за барханы, едва почуяв человека. За годы скитаний по пустыне Сухову не раз приходилось охотиться на джейранов и лакомиться вкуснейшим мясом этой антилопы, или, по-местному, газели. Но для охоты нужен был как минимум карабин, и уж совсем хорош был бы к нему в придачу – резвый скакун…

Встречу с орлом, владыкой пустынного неба, Сухов посчитал хорошей приметой и позволил себе короткий отдых. Он отцепил от ремня чайник, вынул деревянную пробку из носика, сделал скупой глоток, вставил пробку на место и, вбив ее для верности ладонью, снова приторочил чайник к поясу. Затем, присев на край бархана, разулся, вытряхнул из ботинок песок, перемотал портянки. Переобувшись, постоял, намечая направление, и двинулся дальше, как и прежде, через барханы напрямик. Комкастая тень плыла за ним чуть сбоку.

– Полдень миновал, – сказал он сам себе и взглянул на огромные часы на левом запястье. Часы не шли…

От скупого глотка воды лоб Сухова покрылся быстро просыхающей испариной. Он плотнее сощурил веки, унимая жгучий блеск солнца; потом вовсе закрыл глаза, оставив перед внутренним взором багровую пульсирующую пелену. И в этой пелене увидел плывущие по течению арбузы, полузатопленные от тяжести и блестящие, увидел широкую реку, спокойно несущую свои прохладные воды…

Улыбка скользнула по лицу Сухова; показалось, что идти стало легче, не так стала донимать жара. Все на Сухове висело вроде бы и небрежно, но ничего не брякало, не звенело, и шел он, не интересуясь пейзажем, потому как никакого пейзажа и не было – один песок, гофрированный, как стиральная доска. Иногда глаза Сухова приоткрывались, оглядывая окрестность: мало ли что. А воспоминания тем временем накатывались на него, все более напоминая о воде, реке, прохладе, родных краях…

…Арбузы плыли по реке спокойно, один за другим, будто специально сплавлялись вниз по течению. Один из них застрял в прибрежной осоке. В его полосатой корке были выковыряны два отверстия. В них поблескивали чьи-то глаза, а вода перед арбузом время от времени взбулькивала от выдыхаемого воздуха. Отсюда хорошо были видны девицы и бабы, которые плескались голышом у бережка, не подозревая, что за ними подглядывают.

Внимание напялившего на голову половинку выеденного арбуза Федора Сухова более других привлекала румяная и белокожая деваха лет шестнадцати.

Выйдя из воды на горячий песок, она встряхнула волосами и вдруг, словно почувствовав чей-то взгляд, пристально вгляделась в арбуз, застрявший в осоке.

Федор весь сжался, унимая стук сердца. А сжаться было от чего: всем живущим на Волге девкам и бабам с детства была знакома эта игра – внезапно из вереницы плывущих по реке арбузов один останавливался вопреки течению, и тогда вся голая орава купающихся женщин с визгом бросалась на этот арбуз, выволакивала скрывающегося под ним парня на берег и крепко молотила. Вот тут уж он мог и на все насмотреться, и наплакаться.

Но на этот раз окликнутая товаркой деваха отвлеклась и забыла про арбуз. Она накинула на себя сарафан, и ткань прилипла к ее мокрому телу, обозначив соблазнительные выпуклости, – картинка, которая запечатлелась в памяти Федора Сухова… Эта картинка времен его отрочества как бы предопределила встречу с Катей, единственной и незабвенной… встречу, которая несколько лет спустя также случилась на крутом волжском берегу.

Федор смирно сидел в осоке, пока девки и бабы, белея крепкими икрами, поднимались по косогору и скрылись в кустах на береговом откосе. Малость посинев – в Волге вода редко бывает теплой, – он с шумом вынырнул и сбросил с головы арбузный шлем.

…Мимо плыла полузатопленная бочка, торчащая косо из воды; плыли, стукаясь друг о друга, доски, разный мусор…

Федор быстрыми саженками добрался до баржи, стоящей неподалеку от причала в ожидании буксира, подтянулся на руках и взобрался на дощатую палубу, нагретую солнцем. Сторожа не было – видно, ушел на берег. Оставляя на досках мокрые следы, Федор прошлепал к арбузной куче, горой поднимающейся со дна баржи. Выбрал арбуз покрупнее, расколол его ударом кулака на две сочные половинки и с наслаждением впился зубами в алую сахарную сердцевину – сок потек по подбородку.

На луговом берегу Волги виден был мужик, ритмично косящий траву, лезвие косы взблескивало через раз. Где-то в отдалении ударил колокол – дрожащий, тягучий звук вознесся в небо…

Внезапно Сухову послышались далекие выстрелы, и он остановился, чтобы скрип шагов не мешал разобрать звуки. Ничего больше не услышав, он решил, что почудилось, и продолжил свой путь не быстро и не медленно – нормальным походным шагом, щуря покрасневшие от усталости и жары глаза. В мареве, струящемся ввысь, рождались то там то сям картины миражей – то голубое озерко, то зеленая куща, – отвлекая его от невыносимого однообразия пустынного пейзажа. А свиток воспоминаний времен его юности все разворачивался и разворачивался…

Расталкивая льдины форштевнем, буксир притерся к причалу и под веселое зубоскальство матросов с пристани, ловивших чалки и обматывающих их вокруг кнехтов, замер на месте.

По пружинящим сходням на берег потянулись мужики и бабы с мешками и сундучками, которых «по пятаку с носа», нарушая запрет, перевозили матросы.

На кряжистом, кривоногом дядьке Савелии были полушубок, картуз и смазные, толстой кожи сапоги. Пятнадцатилетний Федор Сухов кутался в потертый армячишко, но зато на ногах красовались «писаные лапти с подковыркою», которые ему сплел специально в дорогу его родной дед. «Лапти с подковыркою» являлись знаком высшего мастерства – в отличие от обыкновенных они украшались узорной прошвой и как бы рантом вокруг подошвы. За спиной у Федора болталась холщовая котомка, в которой лежали десяток моченых яблок и праздничная, яркого блеску сатиновая рубаха.

Федора поразил Нижний Новгород: по всему берегу, на версту и более, тянулись лабазы, склады, артельные лавки. Торговали всякой всячиной – и икрой, и рыбой, и мануфактурным товаром, и лошадьми, и коровами. Прибывший из бедной, голодной в ту зиму волжской деревушки под Самарой, Федор притих от такого изобилия.

У пристани и причалов ошивались сотни «аристократов духа» – челкашей, или галахов, как их тогда звали на Волге. Вся эта голь и босота по весне, к началу ледохода, вылезла из разных щелей, где кое-как перемогала зиму, и скатывалась к Волге-матушке, к ее пристаням и причалам. Великая река кормила всех. Одни сбивались в артели грузчиков, другие подворовывали по мелочам, третьи – попрошайничали; и все были сыты, а главное, пьяны. Водки здесь истреблялось видимо-невидимо, поскольку любая работа по выгрузке или погрузке барж и пароходов или какая иная оценивалась одной мерой: количеством поставленнных ведер спиртного.

Над лобазами и складами возвышался город, белея звонницами, золотясь куполами церквей, красуясь двух– и трехэтажными дворянскими и купеческими домами. Тянулись булыжные мостовые, по которым катили извозчики на легких пролетках, обгоняя тяжелые возы, влекомые широкогрудыми, мохноногими битюгами.

Над рекой и берегом моталась исполинская стая галок, сворачиваясь и распрямляясь, словно огромная черная простыня, заслоняя солнечный диск, проступающий сквозь мглистый, холодный воздух слюдяным кругом.

По реке медленно, как по небу облака, плыли льдины, но большой ледоход еще не начался.

– Со мной, Федор, не пропадешь, – сказал Савелий, хлопнув парнишку по плечу.

На берегу вопили торговки, предлагая опробовать их кушанья. Продавали горячие пироги и холодный студень в мисках, тут же в больших сковородах жарились, шкворчали рубцы (завернутые в рулет потроха), домашняя колбаса и все виды волжской рыбы.

Савелий сразу же, не торгуясь, купил круг чесночной колбасы и полковриги хлеба – Федор впился в горячую колбасу зубами.

– Устрою тебя в лавку. У меня хозяин знакомый тут… Будешь торговать помаленьку… Выучишься на приказчика… – рассуждал Савелий, пока они шли берегом к деревянной лестнице, ведущей вверх от реки в сторону булыжной мостовой. – А там, чем черт не шутит, и свою лавку откроешь… Ты ведь не то что я… Ты грамотный – недаром в приходскую школу бегал.

Федор думал теперь о невозвратном прошлом, о том, как он с ватагой деревенских мальчишек и девчонок бегал в церковно-приходскую школу за десяток верст от дома. Село, где была их школа, находилось на другом берегу Волги, и зимой они перебирались через реку по льду, а осенью и весной на лодках.

В этот вечер они не нашли хозяина лавки, знакомого Савелия. Пришлось переночевать у костра артельщиков на берегу.

А утром начался большой ледоход. По Волге, разлившейся в ширину на пару верст, а может, и больше, плыли, неслись льдины – маленькие, большие и целые ледяные поля. У берега льдины сгрудились и почти не двигались, лежа сплошной массой, а дальше, ближе к стремнине, они неслись по течению споро, налезая друг на друга, с шумом и треском.

Каждый год это движение льда на широком пространстве разлившейся реки собирало весь город на высокой набережной – отсюда на плывущих льдинах можно было увидеть все что угодно: то на большом ледяном поле, покрытом толстым слоем снега, виднелась часть дороги с вешками и санными колеями, желтыми от навоза; то оторвавшийся от берега и подмытый половодьем сарай с привязанной блеющей козой; то конура с собакой; то поленница дров, копны сена, не говоря о вмерзших в лед лодках, баркасах…

Насмотревшись на ледоход, Савелий и Федор пошли снова к деревянной лестнице, чтобы подняться в город и разыскать своего лавочника, но тут дядька Савелий приостановился, прислушался и подошел к артельщикам, сидевшим за врытым в землю дощатым столом. Среди разной снеди на столе возвышалась, поблескивая, трехлитровая бутыль водки – четверть (четверть ведра – отсюда и название), из-за которой и шел спор: водка предназначалась тому, кто сможет по льдинам перейти на тот берег Волги, пользуясь лишь багром да своей сноровкой.

– Сейчас я у них водку заберу, – бросил Федору Савелий и с ходу ввязался в разговор. Сильно жестикулируя, пуча глаза, снял картуз, ударил им о землю, а затем стал скидывать полушубок.

– Господа хорошие!.. – услышал Федор. – Четверть – это в одну сторону. Ставьте две… и я махну туда и обратно!

Артельщики, переглянувшись, согласились.

Савелий взял багор, подбросил в руках, проверяя увесистость, и направился к реке.

У берега лед был малоподвижным и довольно толстым – какое-то время Савелий шагал по реке, как по земле. Потом начались разводья между льдинами, вода в них кипела от стремительного течения… Савелий начал прыгать, перелетая с льдины на льдину, тыча в лед багром и им же балансируя, чтобы сохранить равновесие.

Артельщики на берегу громко приветствовали каждый удачный прыжок Савелия.

Уменьшившись в перспективе, Савелий дошел до стрежня; тут он сбавил скорость, тщательно выбирая льдину, прежде чем ступить на нее, старался сохранить равновесие, играя багром, телом…

Сухов, предаваясь воспоминаниям, краем глаза заметил, как над кромкой бархана мелькнула голова сайгака, и услышал мягкий, скорый топот убегающего животного, походивший на барабанную дробь. Взойдя на бархан, он увидел цепочку сайгачьих следов и двинулся в том же направлении, понимая, что в жару следы животного могут привести к воде.

От верхушек барханов возникли короткие тени, похожие на треугольные флажки. Чуть пахнул ветерок, и Сухов учуял легкий запах дыма. Насторожившись, окинул взглядом горизонт – вокруг было вроде бы спокойно, но он на всякий случай расстегнул кобуру.

Две четверти водки, поблескивая, стояли на деревянном столе и отбрасывали от себя радужную тень, прозрачную и колеблющуюся от лучей весеннего солнышка. Вяленая рыба, истекая жиром, млела на столешнице, распластанная на две половинки, как раскрытая книга. Рядом в миске подтаивал застывший студень. Артельщики пили из граненых стаканов, закусывали рыбой и студнем, подбадривая криками Савелия, который, теперь превратившись в плохо различимое пятно, уже не мог их слышать.

Черная, как туча, большая стая галок развернулась во всю мощь на фоне солнца, отбросив на землю скользящую тень.

Толпа на крутых откосах берега переживала за Савелия – каждую весну кто-нибудь бросал такой вызов Волге, и каждый раз новгородцы заново переживали это событие, подбадривая смельчака криками.

Савелий, добравшись до противоположного, лугового берега, почти не был виден, но у одного из зрителей, седого дедка – бывшего капитана, – оказалась с собой подзорная труба, и он громко комментировал происходящее:

– Дошел… Дошел!.. Теперь на берегу!.. Машет багром!.. Отдыхает!..

Возбужденные зрители протискивались поближе. После продолжительной паузы дедок громко воскликнул:

– Пошел! Назад пошел!..

Постепенно Савелий начал обозначаться яснее, вот он уже допрыгал по льдинам до середины реки. Уже миновал самую стремнину. Ему осталось преодолеть меньше четверти расстояния. Совсем недалеко было сплошное поле льда, и тут разводье перед льдиной, на которой он стоял, вдруг начало увеличиваться. Савелий, широко размахнувшись, метнул багор в проплывающую перед ним ледяную глыбу и прыгнул. Но металлическое острие багра только скользнуло по заснеженному льду, и Савелий, не удержавшись, тяжело, как мешок, свалился в воду. И тут же ушел под кромку льда.

Народ на берегу охнул и разом замолк.

Артельщики так и остались стоять, кто с недоеденным куском студня, кто – с поднесенным ко рту стаканом.

Федор никак не мог осознать, что произошло. До сих пор он стоял абсолютно спокойный, наблюдая за охающей и замирающей толпой и гордясь за своего родного дядьку Савелия, сумевшего заставить всех этих людей смотреть на себя. С его дядькой ничего не могло случиться. Это мальчик знал твердо. Савелий всегда был самый сильный, ловкий, умелый в деревне. Он привез Федора в Нижний, он устроит его в лавку – с таким дядькой не о чем беспокоиться. И если Савелий взялся позабавить и удивить народ, то знал, что делает. И мальчик терпеливо ждал, когда он снова появится на льдине.

Жалобный крик женщины прорезал тишину и, нарастая, пронесся над волжским простором.

Савелий больше ни разу не показался на поверхности; лишь багор, косо застрявший в снегу, остался на льдине.

Галочья стая снова заслонила солнце – черная тень пронеслась по земле.

А Федор все ждал и ждал, чувствуя, как холодок поднимается по спине и страх начинает сжимать сердце.

Какой-то мужичок рванул было меха гармоники, перебирая непослушными, пьяными пальцами по кнопкам, но осекся под тяжелым взглядом одного из артельщиков.

На каланче, видимой с берега, выкинули красный шар, звонко зазвонил колокол, сверкнул медный шлем пожарника.

Народ начал медленно расходиться.

Недвижным оставался только Федор.

Он не мог оторвать глаз от черной соломинки багра. Багор вращался то медленно, то быстро, повторяя движение льдины; льдину, крутя, уносило все дальше и дальше, ее уже почти не видно, и где-то там должен быть Савелий. Но его не было. И мальчик уже начал понимать, что дядьки Савелия больше не будет. Никогда. Непомерная тяжесть легла на его плечи, сдавила грудь, сковала руки и ноги. Вряд ли Федор мог объяснить, что происходило с ним в те минуты и часы – самые страшные, может быть, в его жизни. Но именно с этих минут и началась самостоятельная, взрослая жизнь Федора, с этих минут он начал помаленьку становиться тем Суховым – тертым, бывалым, прокаленным беспощадным солнцем и войной, не теряющимся ни в каких ситуациях, – имя которого будут знать от Астрахани до Самарканда.

…Федор так и остался на берегу. Оцепенев от горя, он весь день просидел на опрокинутой лодке. Солнце спускалось за горизонт, зажигая кресты на куполах церквей. В тишине был слышен лишь гомон птичьей стаи, снова и снова развертывающей над городом свою исполинскую, сотканную из тысяч черных телец простыню.

А рухнувший в воду дядька Савелий поплыл вниз по реке, перевернувшись вверх спиной и свесив руки ко дну; понесло его по течению, и спина терлась о накрывшую его льдину, с которой он соскользнул.

Ткнулась в него стерлядь своим узеньким носом и ускользнула прочь, испугавшись.

Во рту Савелия застрял последний пузырь воздуха, колеблясь, как шарик ртути; он исторгся вместе с его духом, покинувшим тело минут через двадцать после утопления, и воспарил.

Набрякшие от воды одежда и сапоги тянули вниз; Савелий потихоньку погружался, описывая круги, как аэроплан, потерявший управление; наконец он мягко ткнулся в ил на дне Волги, взметнув тучу мути. Потревоженный усатый сом отплыл прочь, уступая место человеку с выпученными глазами.

Перекатываясь медленно, как перекати-поле на ветерке, Савелий потянулся вниз по течению по дну реки, цепляясь за коряги…

Когда стемнело, к Федору подошла Нюрка, стряпуха с буксира, на котором они с Савелием давеча приплыли, обтирая руки о засаленный передник, кивком головы поманила его к себе, обняла за плечи и сказала:

– Ладно, пошли, чего уж… Его теперь не дождешься… С Волгой шутки плохи…

Тут Федора прорвало, будто плотину снесло; уткнувшись в Нюркину грудь, в передник, от которого пахло жиром и кислой капустой, он зарыдал, задергавшись плечами и худенькой спиной. Женщина дала ему выплакаться, а затем, взяв за руку, повела за собой, к барже.

– Нам водолей нужен…

– А что это? – шмыгнув носом, спросил Федор, постепенно успокаиваясь.

– Младший матрос, – пояснила Нюрка.

Потом она подошла к артельщикам и, круто поговорив с ними, забрала две четверти водки, которые, как она считала, принадлежали по наследству Федору. Водка эта от его имени была выставлена команде буксира, принявшей Федора в свой круг…

Сухов, не прерывая походного шага, оглядел барханы и почувствовал во рту вкус той самой чесночной колбасы, которую купил ему когда-то Савелий и которую он не забыл до сих пор – упругий крендель, перетянутый в нескольких местах бечевкой.

На горизонте проскакали несколько всадников, виднеясь темными силуэтами на фоне белесого неба.

Сухов остановился и стоял неподвижно, пока те не скрылись из виду: движение выдает мгновенно. Потом снова зашагал, стараясь не высовываться за гребни барханов. Дымом запахло резче. То был не дым костра. Где-то горело человеческое жилье – это Сухов определил сразу. Он вдвойне насторожился: запахи дыма, всадники, проскакавшие невдалеке, – все это могло обещать неожиданную встречу. Какую – он не знал, но всегда готовился к худшему, ибо зачем же готовиться к лучшему, если пока и так все нормально. За последнее время приятных встреч у Сухова было, прямо скажем, маловато, а еще вернее – почти совсем не было.

Пройдя еще немного, он свернул в одну из уходящих слегка в сторону ложбин между барханами и… пораженный увиденным, замер на месте – шагах в тридцати от него из песка торчала человеческая голова. Голова была темная, бритая, с закрытыми глазами. Оглядевшись – мало ли кто еще поблизости, – он подошел к голове, один глаз которой приоткрылся, хотя Сухов старался ступать бесшумно.

Песчаная змея, недовольно извиваясь, отползла прочь от головы, испугавшись подошедшего человека.

Сухов воткнул лопатку с зарубками на черенке в песок – от нее упала тень; лопаткой же он измерил расстояние до конца тени, отсчитал зарубки.

– Пять часов, – сказал сам себе Сухов, затем обратился к голове: – Давно обосновался?

Голова с трудом приподняла второе веко – на Сухова смотрели суровые глаза жителя пустыни, в них не было ни мольбы, ни страдания. Сухов подсознательно сравнил этот взгляд со взглядом недавно виденного им орла.

В небе, не шевеля крылами, косо пронесся беркут – тень от него мелькнула по песку рядом; Сухов зафиксировал это краем глаза.

– Ты кто? – поинтересовался он у головы.

Ответа вновь не последовало. Сухов привык к людям пустыни, к их медлительности в словах и быстрой реакции в действиях, поэтому не удивился молчанию.

– Ты бандит или хороший человек? – как бы сам себя спросил он; то, что перед ним воин, определил сразу, по взгляду незнакомца.

Голова все так же сурово смотрела на него. Сухов отцепил с пояса чайник и, вынув пробку, поднес носик ко рту головы, одновременно наклоняя его. Струйка стекла по сухим губам, которые сразу зашевелились, сглатывая воду. Вскоре Сухов отнял чайник, зная, как опасна вода для обезвоженного организма. Скупо глотнув сам, он воткнул пробку на место и забил ее ладонью для верности. Глядя на торчащую из песка голову, вспомнил про запах гари, который учуял не так давно, и решил, что эти события взаимосвязаны.

– Может, тебя откопать? – спросил Сухов.

Не дождавшись ответа, он очертил лопаткой круг и начал отгребать песок.

Когда Сухов выволок незнакомца из ямы, тот оказался сухощавым, хорошо сбитым и, видимо, сильным человеком, потому что сразу, не дождавшись помощи, несколькими рывками растянул узкий сыромятный ремень, связывающий его кисти, и освободил руки.

– Тебя как зовут? – спросил Сухов.

– Саид, – ответил незнакомец, и Сухов понял, что тот признал его, раз назвался.

– А меня Федор… Федор Сухов.

Саид бросил на него быстрый взгляд.

– Ты взорвал плотину Аслан-бая? – как бы равнодушно спросил он.

– Было дело, – так же сдержанно ответил Сухов.

Короткий, цепкий взгляд Саида красноречиво одобрил взрыв плотины – было ясно, что новый знакомый не из друзей Аслан-бая.

– Кто тебя закопал? – поинтересовался Сухов.

Глаза Саида потемнели, и Сухов задал второй вопрос, дабы отвлечь незнакомца от первого:

– Куда теперь пойдешь?

– В Педжент.

– Ясно… – И именно потому, что ничего ясного не было, Сухов вновь поинтересовался: – А горело что?

– Мой дом, – вздрогнул от гнева незнакомец.

Предположения Сухова оправдались, и он посмотрел туда, откуда тянуло гарью.

– А в Педжент зачем?

– Нужно… Джевдет туда поехал…

Это имя было Сухову знакомо.

– Я знаю Джевдета, – сказал он. – Плохой человек… До колодца Пять чинар я с тобой дойду, а дальше – извини… домой иду. – Сухов, подумав, снял с ремня свой тяжелый нож, поглядел на него, как бы любуясь на прощание, и воткнул вместе с ножнами в песок перед Саидом. – Это тебе – без оружия нельзя…

Саид взглядом поблагодарил его.

– Я не забуду…

Сдержанно прозвучавшая благодарность человека Востока выражала многое – Сухов это знал.

Саид взял нож, наполовину вынул лезвие из ножен, оценивая синевато блеснувшую сталь, и остался доволен.

– Оружие должно быть надежным, – улыбнулся Сухов.

…Через несколько часов они брели по пескам вдвоем, преодолевая бархан за барханом. Солнце клонилось к закату, отбрасывая тени, ломающиеся на гребнях причудливыми зигзагами. Рыжее небо застыло над ними, и перелетная стая проплыла высоко в небе, похожая на разорванные четки.

Часы перед тем, как начнет спадать зной, были самыми тяжкими. Но сегодня они показались особенно жаркими. Тело изнывало от желания броситься во что-нибудь холодное, например в ледяной ручей, а всего бы лучше сейчас искупаться в Волге!.. Сухов представил себе прохладные струи родной реки… и тихий стон вожделения сорвался с его губ.

Саид повернул к нему голову.

А Сухов все вспоминал свою Волгу – и летнюю, и зимнюю, и весеннюю… Он опять увидел ледоход и как дядька Савелий, не перепрыгнув через разводье, рухнул в воду, в ледяное крошево, и скрылся навсегда…

Сухов отогнал это горькое воспоминание и, повернувшись к Саиду, спросил:

– Ты знаешь, что такое ледоход?

– Нет, – качнул головой Саид.

– А лед ты видел?

– Что это такое?

– Да, – с сожалением согласился Сухов. – Не можешь ты знать, что это такое. Где тут его увидишь…

Красноармейский отряд, всего в сорок сабель – так он поредел в последних боях, – промчался через пустыню, оставляя за собой полосы взрытого копытами песка. Теперь в отряде было пятнадцать русских, остальные – туркмены, киргизы, узбеки; шесть ручных пулеметов, двадцать карабинов, семь винтовок, револьверы же были у всех. Шел отряд без отдыха, лошади и люди были измотаны до предела. А спешил командир отряда Рахимов потому, что хотел засветло дойти до Черной крепости, где, как сообщали лазутчики, расположился Абдулла, один из приближенных правителя Самарканда и Бухары, бегущий к границе с большими ценностями.

За отрядом по пустыне далеко тянулся шлейф смешанного запаха – лошадиного пота, человеческих немытых тел, седельной кожи, ружейного масла.

Сухов почувствовал этот запах проскакавшего недавно отряда, кинул взгляд на Саида. Ноздри у того подрагивали, как у гончего пса, глаза были полузакрыты, но чутье следопыта работало четко – Сухов знал, что сейчас последуют пояснения.

– Отряд прошел, – сказал Саид; как все азиаты, он следовал рядом с Суховым, чуть отставая, дабы не подставлять спину.

Тот кивнул, соглашаясь.

– Много русских, – продолжал Саид.

– Как ты определил?

– От русских по-другому пахнет… и наши стараются пускать коней след в след.

– Это точно, – согласился Сухов. – Чтоб нельзя было пересчитать…

Абдулла спал в объятиях любимой жены, Сашеньки. За пологом поодаль спали девять других женщин его гарема. В полумраке подземелья, скрытого развалинами крепости, можно было различить только силуэты спящих, кувшины с напитками и круглые по– душки-мутаки, разбросанные по ковру.

Открыв глаза, Абдулла не сразу вспомнил, где он находится, и невесело улыбнулся. Ему не нравилось, что он обрек на лишения и опасности полюбившую его русскую женщину, она достойна была совсем другой доли – счастливой и безмятежной.

Откинувшись на спину, Абдулла уставился неподвижным взором в потолок подземелья. Думая о своей жизни, он пытался понять – чем провинился перед Аллахом?

Когда Абдулле исполнилось восемнадцать лет, отец его, Исфандияр, привел юношу к правителю Бухары и Самарканда всемогущему Алимхану.

Их провели через анфиладу высоких, блистающих роскошью зал, в отделке которых прихотливо сочетались два стиля – восточный и европейский, что, по-видимому, характеризовало вкус и устремления самого «светлейшего».

Исфандияр от всего этого великолепия немного оробел в душе, но перед сыном вида не показывал. Шел смело. Переступив порог огромного кабинета, застыл в нижайшем поклоне, приложив руку ко лбу и сердцу.

Алимхан, поднявшись из-за письменного стола, подошел к Исфандияру и дружески похлопал по плечу, что явно польстило старику.

– Рад видеть тебя, Исфандияр!.. Как поживаешь? – осведомился Алимхан, усаживая старика в кресло; сам сел напротив, взял со стола золотой портсигар, достал папироску и, чиркнув кремнем, запалил ее от золотой зажигалки.

Исфандияр прищурил глаз на огонек заморской диковинки.

– Тебя часто вспоминаю, – расплылся он в улыбке.

– И я тебя помню. С чем пожаловал?

– Сын у меня вырос, – сказал Исфандияр, кивнув на дверь. – Грамотный… Из медресе сбежал – сказал, что будет только воином…

– И впрямь грамотный, – усмехнулся Алимхан.

– Как я служил твоему отцу, хочу, чтобы и сын мой послужил тебе верой и…

– Пусть войдет, – вновь прервал старика Алимхан, взглянув на часы, сработанные из слоновой кости, инкрустированной драгоценными камнями.

Исфандияр, поднявшись, поспешил к двери. Распахнул ее, позвал:

– Абдулла, войди!..

Вошел высокий смуглый красавец и также низко поклонился.

– Подойди, – позволил Алимхан, с удовольствием оценив внешние данные юноши.

Абдулла подошел ближе, хотел было вновь склониться, но Алимхан жестом остановил его. Поднявшись, он взял юношу за подбородок и в упор посмотрел ему в глаза.

– Свою преданность ты докажешь делами, а не поклонами, – жестко сказал он.

Прошло много лет, но Абдулла помнил этот взгляд – глаза Алимхана смотрели на него, словно два черных дула.

Затем правитель повернулся к отцу Абдуллы.

– Ты сам знаешь, какие мне люди нужны, Исфандияр. Я возьму его к себе, если он выдержит все испытания.

Старый воин поднялся с кресла и, приложив руку к сердцу, уверенно сказал:

– Он выдержит.

С тех пор прошло больше десяти лет. Абдулла из высокого и тонкого юноши превратился в матерого воина с мощным торсом и крепкими, словно литыми из меди, ногами. Теперь, взглянув на его тяжелые покатые плечи, когда он сидел или спокойно стоял, можно было подумать, что он немного грузноват, но это впечатление сразу исчезало, стоило ему только начать двигаться: так легки, быстры и по-тигриному мягки были его движения. Абдулла прошел все испытания, о которых предупреждал его отца Алимхан. Эти испытания, почти запредельные для человеческих возможностей, шли непрерывной чередой на протяжении двух лет, пока Абдулла обучался воинскому искусству вместе с другими юношами, отобранными самим правителем.

Ни школы спартанцев, ни гладиаторов не шли в сравнение со «школой» Алимхана, основанной на крайне жестком методе воспитания, который не уступал только подготовке янычар в Великой Османской империи начала XVI века: предельно строгая дисциплина и суровое, без всяких сантиментов, обращение друг с другом; рабская преданность хозяину-владыке и неумолимая ненависть к врагу; постоянное полуголодное существование как главная основа физической и духовной крепости и, наконец, безусловное почитание всех канонов мусульманской веры, которого требует Аллах от своих воинов.

День в военном заведении Алимхана начинался в пять утра. Юноши обливались ледяной водой и после намаза – молитвы, обращенной к Аллаху, приступали к спортивным играм, военным состязаниям. В бескомпромиссных, жестоких схватках юноши постигали все виды восточной борьбы, искусство джигитовки, изучали все известные системы оружия и стрельбу из него (а тех, кто за отведенное для этого время так и не научился метко стрелять, – отчисляли).

Затем следовал легкий завтрак, после которого вновь продолжались занятия, только с еще более жестокими требованиями: рубка на саблях и схватки с кинжалами «до первой крови», а тот, кто при этом проявил хоть малейшую слабость духа, чуть струсил и дрогнул, – отчислялся из «школы» немедленно…

В течение всего дня юноши находились на ногах. В перерывах между военными и спортивными занятиями они прогуливались по саду – именно прогуливались, а не лежали и не сидели, – а их светские и духовные учителя вели с ними беседы, преимущественно философского характера.

Занятия в «школе» заканчивались поздно. Тщательно помывшись и переодевшись в чистое белоснежное белье – за этим строго следил Алимхан, – молодые воины отправлялись на ужин. Этот ужин был мясным и куда более плотным, чем, скажем, завтрак или обед, на которые юношам полагалось лишь по горсти сушеных абрикосов и по черствой лепешке, запиваемой стаканом воды. Перед сном все отправлялись на молитву. Кому-нибудь другому весь этот обряд – стоять часами на коленях и беспрестанно падать ниц, замирая в земном поклоне, – мог показаться даже и физически не очень легким делом, но для юноши из «школы» Алимхана, едва стоящего от усталости на ногах после дня каторжных занятий, сама возможность опуститься для молитвы на колени оказывалась приятным отдохновением.

После молитвы юноши отходили ко сну, на который им отпускалось ровно пять часов.

Алимхан лично следил за подготовкой своих воинов и, будучи всего на десяток лет старше Абдуллы, часто и сам принимал участие в разных состязаниях, был силен и ловок в любой игре. Он придумывал все новые и новые испытания, вроде таких, как далекие конные и пешие броски через пустыню, во время которых юноши получали ту же горсть сушеных абрикосов и небольшую лепешку, но только раз в сутки…

Всем другим испытаниям и проверкам на крепость духа и выдержку Алимхан предпочитал проверку «на выживание». Заключалась она в том, что время от времени каждый юноша забрасывался в летнюю пустыню без пищи и воды и должен был там прожить в одиночестве не менее одной или двух недель. Многие боялись этого испытания: они знали, что без пищи этот срок можно просуществовать, но без воды в пустыне летом, когда температура поверхности песков под жгучим солнцем доходила до семидесяти – восьмидесяти градусов, человеку грозила неминуемая смерть уже на вторые сутки. Правда, умирать юношам не давали: тайные наблюдатели успевали их спасти, чтобы тут же изгнать из «школы».

Абдулла охотно шел на это испытание: выросший в пустыне, он был вынослив в ходьбе по пескам, быстро передвигался на большие расстояния: умел ориентироваться, ночью – по звездам, утром – по полету птиц и по следам животных. Добравшись до оазиса с колодцем, он обычно весь срок крутился недалеко от него. Если же не успевал дойти до колодца – находил места, где залегали мокрые слои песка, докапывался до них и добывал несколько глотков влаги. С едой было проще: Абдулла научился не брезговать мелкой песчаной живностью от черепах до ящериц.

Почти половина юношей не смогли выдержать двухлетние испытания в «школе» Алимхана и вынуждены были покинуть ее… Абдулла закончил обучение одним из первых и тут же был зачислен Алимханом в свою личную гвардию. Такой чести удостаивались немногие. Кроме того, Алимхан отметил это событие особо: Исфандияру, отцу Абдуллы, в награду за отличившегося сына был дан порядочный надел земли, а сам Абдулла получил в подарок богато обставленный дом в Бухаре с большим садом вокруг и с бассейном в саду. Эта щедрость имела, конечно, и свой восточный оттенок, свой смысл: правитель хотел быть абсолютно уверен, что ни у кого нет ни малейшей возможности перекупить его телохранителя, а в будущем и тайного порученца, каковым он собирался сделать Абдуллу, досконально изучив за два года его характер и возможности.

Пригласив Абдуллу в свой дворец, он усадил его рядом с собой на ковер перед богато уставленным изысканными яствами дастарханом и, широким жестом предложив угощаться, сказал:

– В Петербурге полагалось бы отметить твое назначение шампанским, но здесь мы живем по законам Аллаха и поэтому будем пить шербет. – Он наполнил бокалы, приподнял свой. – Я пью за тебя! – Пригубив, поставил бокал на стол. – Итак, мой друг Абдулла, теперь у тебя есть свой дом…

– Спасибо, светлейший! – поблагодарил Абдулла, прижав руку к сердцу и склонив голову.

Алимхан жестом остановил его и продолжил:

– …Ты будешь получать хорошее жалованье, и поэтому тебе требуется еще и… – Он сделал паузу, спросил: – Что еще тебе требуется, мой друг Абдулла?

– Мне ничего не требуется. Я всем доволен, светлейший! – Абдулла снова прижал руку к сердцу и поклонился.

– Нет, нет, нет!.. Брось!.. – с чувством произнес Алимхан. – Никаких «светлейших»!.. Мы с тобой оба молоды и отныне – друзья! Будем называть друг друга только по имени.

Восточный правитель знал, как такая демонстрация искренней дружбы льстит подчиненным и усиливает их преданность.

– Как можно, светлейший?! – как бы шокированный таким кощунством, воскликнул хитрый Абдулла.

Он хоть и был еще молод, но, как человек Востока, уже достаточно понимал эти игры между людьми его веры.

– Я сказал!.. – требовательно повторил Алимхан. – Называй меня по имени или просто «мой друг».

Абдулла хорошо понимал, какая может быть дружба между знатным вельможей – приближенным самого российского царя и его наместника на восточных землях – и им, простым воином, хотя и телохранителем этого вельможи. Но все же он решил проверить, как далеко зайдет в своем порыве Алимхан.

Глаза Абдуллы на секунду блеснули, но он, тут же погасив этот блеск, спокойно и как-то уж очень простодушно проговорил:

– Хорошо, я согласен, друг Алимхан.

Правитель вскинул голову, задетый таким легки согласием, но широко улыбнулся.

– Вот и прекрасно!.. Но вернемся к нашим баранам: раз уж сам ты не знаешь, что необходимо твоему дому, я подскажу тебе – ты должен обзавестись гаремом.

– Я думаю, с этим можно пока и подождать… – начал Абдулла, но Алимхан перебил его:

– Нет. Ты ошибаешься, мой друг!..

– Хорошо. Я повинуюсь, друг Алимхан!..

– Прекрасно. Я могу посоветовать тебе только одно: для начала не бери больше десяти жен, будет очень хлопотно.

– Я все понял, друг Алимхан.

Они еще немного посидели за дастарханом, но, когда Абдулла уже уходил, правитель остановил его перед дверью и, взяв за пуговицу, сказал:

– Мой друг Абдулла, ты понял, что мы теперь верные друзья?

– Да, друг Алимхан!

– Но это только наедине… В обществе, при людях… Не все и не всегда смогут верно нас понять.

Абдулла, прижав руку к сердцу и чуть улыбнувшись, низко поклонился:

– Я все понимаю, светлейший!..

Когда он закрыл за собой дверь, светлейший тоже улыбнулся:

– Я, кажется, в нем не ошибся.

Джамилю, соседскую дочь, Абдулла выкупил за горсть монет и десяток баранов.

Войдя в отведенные для гарема покои, которые Абдулла устроил в задней половине своего нового дома, пятнадцатилетняя девушка из бедной семьи замерла на месте, пораженная богатством обстановки, в которой ей теперь предстояло жить. Запищав от восхищения, она начала танцевать, скакать как коза по коврам, прыгнула на софу, переложила по-своему все цветные подушки-мутаки; напевая, пооткрывала все флакончики и баночки с благовониями и притираниями; походя стянула с дастархана кусочки халвы, рахат-лукума, набила ими рот, продолжая тоненько мурлыкать свою песенку…

Абдулла, поймав ее, крепко обнял и неумело поцеловал в липкие, сладкие от халвы губы. Его опыт любви ограничивался всего несколькими встречами с девицами известного рода, которых ему еще до «школы» Алимхана удалось посетить украдкой вместе с друзьями. Не сдерживая страсти, он грубо повалил девушку на пол и тут же, на ковре, овладел ею. Она покорно и так же неумело отдалась ему, негромко вскрикнув от боли, которую ей причинил первый в ее жизни мужчина. Уронив на ковер две слезинки, первая жена Абдуллы быстро пришла в себя. Она ласково улыбнулась своему господину и, снова подбежав к дастархану, стала набивать рот сластями.

Вскоре после этого Абдулла отправился в Красноводск, чтобы выполнить одно из тайных поручений Алимхана, а заодно и договориться с каспийскими рыбаками о поставках в резиденцию правителя свежих осетров и икры. Торгуясь с артельщиками, он увидел дочь одного из рыбаков, которая помогала отцу выгружать из лодки улов. Она ему очень приглянулась. Абдулла выторговал Лейлу – так звали юную рыбачку – за новую сеть для отца и несколько золотых монет в придачу.

Она была такой же юной и неопытной в искусстве любви, как и дочка его соседей Джамиля, но это и было как раз вполне закономерным, потому что, достанься ему девушка, уже принадлежавшая мужчине, на голову ее родителей пал бы несмываемый позор, поскольку они получили калым за попорченный товар. Абдулла знал, что его наложницы, его жены научатся всему, что нужно, чтобы угождать своему господину, а пока необходимо немного подождать, но зато они будут принадлежать только ему одному и никому другому, и только он один, как захочет, может решать их судьбу.

Потом в его гарем пришли Гюзель, Саида, Зухра… К концу третьего года службы у Абдуллы в его гареме обитали семь жен. Джамиля, ставшая к тому времени почти девятнадцатилетней, на правах первой жены умело руководила остальными, учила их, как лучше угодить своему господину, а возникавшие время от времени конфликты гасила в самом зародыше. Она взяла власть над девицами в свои руки, правда, сам Абдулла ей этого не поручал, но и не протестовал. Хотя каждая из юных жен Абдуллы втайне мечтала быть самой любимой, но, в общем, они все хорошо относились к Джамиле и даже делились с ней своими маленькими открытиями в искусстве любви, которые особенно нравились господину и которые Джамиля, в свою очередь, рекомендовала всем и тут же брала на вооружение.

Абдулла был вполне доволен таким положением дел. К этому времени он был уже достаточно развращен и опытен во всех любовных играх, которые могли предложить ему его юные жены. Он относился к ним ко всем почти одинаково и ни одну не полюбил страстно. Обладая огромной силой воли, он сдерживал себя в своих желаниях, поскольку подсознательно понимал свою натуру, чувствовал, какие бури дремлют в глубине его души, – вырвавшись наружу, они могли повредить всему, чего он достиг, поломать его карьеру. Абдулла очень ценил свою службу у Алимхана.

Правитель, в свою очередь, тоже высоко ценил служебную преданность и воинскую доблесть Абдуллы. Немногословный, обладавший изворотливым и коварным, особенно в острых ситуациях, умом, Абдулла безупречно выполнял все тайные поручения Алимхана, почти всегда опасные для жизни, связанные с поездками в Индию, Афганистан, Иран.

Ровно через три года этой безупречной службы правитель сделал Абдуллу начальником своей личной гвардии, а еще через год уже так привык не расставаться со своим телохранителем и «другом», что стал брать его с собой и в Петербург, куда Алимхану приходилось часто выезжать по делам своей государственной службы.

…Абдулла на всю жизнь запомнил свою первую поездку в Петербург.

Состав из пяти вагонов с паровозом конвоировался на всем пути следования по пустыне сарбазами – всадниками конной охраны. Миновав пустыню и степную часть, поезд вырвался на просторы средней России и покатил среди золотистых хлебных полей, зеленых цветастых лугов, мимо белых березовых колков, сосновых боров и еловых перелесков до самого Петербурга, столицы России – великой Северной Пальмиры…

Выросший в пустыне Абдулла не отходил от окна, любуясь невиданными до сих пор пейзажами, но особенно привлекали его внимание на всех станциях, где останавливался поезд, женщины: белокожие, приветливые, улыбчивые… а главное – с неприкрытыми лицами. У себя на родине он никогда не мог увидеть идущую по улице женщину без чадры. А у этих русских женщин не только лица были открыты, но и шеи, и плечи, а у некоторых – даже и часть груди в глубоком вырезе их легкого платья. Можно понять, как это подействовало на восточного мужчину – он тогда сразу посчитал всех неотразимыми красавицами. Но потом, на одной из станций, понял все, увидев действительно настоящую русскую красавицу. Она стояла на перроне, прощаясь с двумя офицерами. Абдулла прошел мимо них, и юная женщина, отметив его робкий и восхищенный взгляд, вдруг улыбнулась ему слегка кокетливо, немного призывно и вместе с тем чуть-чуть насмешливо, а ее огромные фиалковые глаза смотрели на Абдуллу загадочно и ласково.

Войдя в вагон, Абдулла приоткрыл занавеску на окне и украдкой стал наблюдать за красавицей. Она же, увидев его в окне вагона, рукой в белой кружевной перчатке откинула с лица длинные локоны светлых волос и еще раз послала ему свою дразнящую улыбку…

Поезд тронулся. Абдулла, прижавшись лбом к холодному стеклу, долго думал об этой удивившей его красотой русской женщине.

…Петербург поразил Абдуллу своим величием, громадностью, необычными для его взора дворцами и храмами, широкими, прямыми, как стрела, шумными и многолюдными проспектами. Не говоря уж о Неве с ее «державным течением», с ее вздыбленными мостами.

Абдулла быстро привык к шумному городу и полюбил его так же, как Алимхан. Они передвигались по улице на моторе, которым управлял шофер, весь затянутый в кожу и в огромных очках. Этот автомобиль подарил Алимхану князь Юсупов, с которым он был на короткой ноге. Они дружили давно и, будучи, несомненно, одними из самых богатых людей в Российской империи, любили удивлять друг друга дорогими сюрпризами. Оба они входили в круг близких людей его величества, и Алимхан, копируя вкус царя, одевавшего гвардейцев своей охраны в черкески, заказал и для Абдуллы также роскошную белую черкеску.

Абдулла был в ней неотразим, и многие красавицы на великосветских раутах и балах кокетливо поглядывали на «интересного восточного мужчину». Абдулле, конечно, нравились эти русские женщины, но он, служа правителю, не допускал никаких вольностей и был с ними всегда подчеркнуто вежлив и холоден.

Предававшийся воспоминаниям Абдулла приподнял голову, посмотрел на прильнувшую к нему молодую женщину, потом прислушался… В подземелье крепости продолжала царить тишина, только изредка в глубине помещения, как собачонка, тихо повизгивала во сне одна из его жен.

Сощурившись, Рахимов смотрел вперед – на фоне заката громоздились развалины Черной крепости. Конь его стоял в глубокой ложбине, и только голова всадника чуть возвышалась над гребнем барханной цепи. Рахимов был доволен тем, что привел отряд вовремя.

– Черная крепость, – задумчиво, как бы самому себе, сказал он и, подав рукой знак, подозвал взводного.

Тот, подскакав, лихо осадил коня. Рахимов поморщился:

– Потише нельзя?

– Никого же нет, товарищ командир.

– Поговори у меня, – обрезал взводного Рахимов и негромко стал объяснять план подхода к крепости, учитывая все меры предосторожности, вплоть до того, чтобы уложить коней и двигаться ползком, с двух сторон окружая крепость кольцом.

Взводный, отчаянный в бою, но «много понимавший о себе» малый, слушал с чуть заметной иронией, не придавая значения словам командира. Тот заметил насмешку, взорвался было, но сдержал себя и устало сказал:

– Не будь ты русским, Квашнин, давно бы тебя пристрелил.

– Так точно, товарищ Рахимов! – вытянулся в седле взводный и озорно улыбнулся.

Малограмотный взводный Василий Квашнин с полгода назад закончил курсы младших красных командиров и был прислан в отряд для укрепления командного состава. Он считал себя стратегом куда выше «необученного» Рахимова. С его точки зрения – слишком осторожного и медлительного. Рахимов же относился к своему подчиненному снисходительно и по-своему любил этого не очень дисциплинированного, но зато лихого и бесстрашного малого.

– Ты все понял? – спросил он взводного.

Тот пожал плечами.

– А чего понимать-то… Окружаем крепость, всех к ногтю, а Абдуллу берем живым!.. – Он помолчал. – Ну и баб, конечно.

– Пустяки работенка, а? – усмехнулся Рахимов.

– Нормальное боевое задание, – спокойно ответил взводный.

– Ну-ну… – Рахимов снова посмотрел в сторону Черной крепости и решил подождать, когда еще больше сгустятся сумерки. – Ладно, готовь людей.

– Есть! – повернул коня взводный, но Рахимов тут же окликнул его:

– Квашнин! – Взводный оглянулся. – Не вздумай лезть к Абдулле один на один!.. Его нужно брать скопом.

Взводный широко улыбнулся.

– Не бойсь, командир. Возьму его тепленького!..

Абдулла все смотрел на спящую с ним рядом любимую жену, вспоминая о том, что случилось с самой первой их встречи…

Поскольку по долгу службы Абдулла постоянно находился при Алимхане, все дела хозяина не были для него тайной. Так, однажды правитель Бухары и Самарканда, решив перестроить один из своих дворцов на родине, пригласил в свою петербургскую резиденцию русских специалистов – реставратора и хранителя музея, немолодых мужчин, рекомендованных правителю известным ученым-востоковедом… Реставратор, бывший церковный служитель, выслушав Алимхана, отказался сразу, оправдываясь незнанием восточной специфики, и тут же был с миром отпущен. Хранитель же, ученый, ранее преподававший в университете, фамилия которого была Лебедев, напротив, заинтересовался предложением.

– Скажите, профессор… – начал Алимхан.

Лебедев тут же перебил его:

– Простите, но я пока не профессор.

– Э-э… пустое, – махнул рукой Алимхан. – Мне рекомендовали вас как редкого знатока Востока… Так вот, какая, по-вашему, главная разница между Востоком и Западом? – Он бросил свой вопрос как пробный шар, явно желая испытать Лебедева.

– Полагаю – Восток духовнее, – коротко ответил Лебедев.

– Вы имеете в виду некоторую часть нашего государства?

– Я имею в виду всю Российскую империю.

– Хорошо… Но у меня сложилось впечатление, что вы не благоволите к Западу? – улыбнулся Алимхан, раскуривая папироску.

– Запад дает знание, а Восток понимание, что гораздо выше.

– О-о!.. – восхитился Алимхан. – Какая прекрасная мысль.

– Это не моя мысль, – заметил Лебедев. – Она принадлежит великому знатоку человеческой сущности Гурджиеву.

– С удовольствием разделяю эту точку зрения… Но… – Алимхан задумался, подбирая выражение.

– Понимаю, ваше высочество. Вы вынуждены считаться с Западом, ибо такова традиция света, тех людей, среди которых вы вращаетесь. Не так ли?

– Именно… А теперь перейдем к делу, профессор… Я реставрирую свою резиденцию в Педженте. Там трудятся лучшие мастера Востока. Вас я хотел бы попросить заняться экспозицией дворца, интерьером. В частности, собрать экспонаты, вернее, выбрать из множества имеющихся там, чтобы создать, так сказать, достойный музейный ансамбль… Дворец мне дорог, ибо это мой курортный дом… Как для государя – Ливадия. – Алимхан улыбнулся своей шутке.

Лебедев молча кивнул. Приняв его молчание за нерешительность и сомнения, Алимхан поспешил подбодрить хранителя.

– В средствах не будет никаких ограничений… Назовите сумму вашего вознаграждения. – Он взял со стола золотое перо, раскрыл чековую книжку, собираясь вывести цифру. – Прошу.

– Я работаю не ради денег, – с достоинством ответил хранитель.

Алимхан улыбнулся и встал.

– Тогда сумму я назначу сам, – проговорил он.

Лебедев тоже поднялся с кресла. Абдулла открыл хранителю дверь.

– Этот сделает все, как надо, – сказал Алимхан, когда Лебедев вышел. – У русских есть много достоинств.

Зазвонил телефон, Алимхан снял трубку, позолоченную, с инкрустациями; трубку поднес к уху, микрофон – ко рту. На лице у него появилась легкая улыбка.

– Здравствуй, князь, – сказал он в микрофон. – Что?… Ну конечно! С удовольствием!.. – Положив трубку, взглянул на Абдуллу. – Князь приглашает нас на мальчишник.

Абдулла, улыбнувшись, наклонил голову.

– А сейчас возьми мотор и поезжай за… – Алимхан, в свою очередь улыбнувшись, сделал паузу. – За одной прекрасной барышней. Ты ее еще не видел – я сам знаком с ней всего две недели… Поезжай, шофер знает адрес.

Абдулла снова склонил голову, но теперь без улыбки, и, четко повернувшись, пошел к дверям.

Мотор, обгоняя конные экипажи, быстро двигался по улицам Петербурга. От громких звуков его клаксона шарахались в сторону лошади. Абдулла и в автомобиле сидел как на коне во время парадного выезда: прямая спина, гордо поднятая неподвижная голова. Правда, внутренне он сейчас слегка морщился: ему не очень нравились поручения, связанные с женщинами хозяина. Суровый, самолюбивый воин, он считал эти поручения унижающими его достоинство. Но что поделаешь: его блестяще начатая и до сих пор так же продолжающаяся карьера целиком зависела от Алимхана.

Шофер остановил мотор у подъезда красивого дома на Невском. Дверь квартиры на втором этаже Абдулле открыла хорошенькая горничная, вся в кружевах, рюшках и оборочках. Пропуская красивого офицера, она «случайно» прикоснулась к нему мягкой грудью и, улыбнувшись, побежала доложить хозяйке.

Абдулла спокойно стоял в прихожей, ждал. Через минуту, не больше, из внутренних покоев появилась стройная и, казалось, совсем еще юная женщина – таким нежным и чистым было ее лицо.

Взглянув на нее, Абдулла замер: перед ним стояла та самая женщина, которую он когда-то увидел на станции Бологое и чей образ до сих пор носил в своем сердце. Нет, это конечно же была другая женщина, но у нее был тот же овал лица, те же огромные фиалковые глаза, та же ласковая, чуть дразнящая улыбка.

Она протянула ему красивую, с узкой ладонью руку и неожиданно низким, чуть хриплым, но мелодичным голосом произнесла:

– Здравствуйте!.. Я Александра Дмитриевна. Для друзей – Сашенька.

Она кокетливо пришепетывала, и «Сашенька» в ее устах прозвучало как «Сафенька».

Абдулла двумя пальцами чуть сжал ее ладонь – в его лапище ее рука утонула бы почти до локтя – и глухо пробормотал свое имя.

На улице Абдулла, опустив глаза, распахнул перед Сашенькой дверцу и помог ей взобраться на высокую ступеньку авто.

Как потом выяснилось, он тоже понравился Сашеньке с первой встречи. Ей льстило, как этот суровый, гордый мужчина с мягкими движениями могучего тела смущался от одной только ее улыбки и краска проступала на его красивом смуглом лице.

…Обгоняя конные экипажи, они катили по главной улице города. Абдулла сидел впереди, рядом с шофером, все еще напряженный и поэтому молчаливый. Сашенька склонилась к нему, почти коснувшись губами его уха. Абдулла вдохнул тонкий аромат ее духов, но, выросший в пустыне и привыкший различать множество запахов, он почувствовал также и нежный, волнующий аромат ее кожи.

– Скажите, Абдулла, у вас женщины ходят в чадрах? – улыбнувшись, спросила она.

– В чадрах, – вздохнул Абдулла, множество раз отвечавший на этот вопрос.

– Это ужасно! – воскликнула Сашенька. – Идти по улице и не видеть лиц женщин… Зачем же тогда на улицу выходить!

– Что поделаешь – таков закон нашей религии.

– Но ведь можно ужасно ошибиться!..

Абдулла понял, что Сашенька кокетничает с ним, и от этого улеглась его напряженность. Осталось только приятное волнение. Он слегка повернулся к ней, чуть не коснувшись усами ее пухлых губ, и, улыбнувшись, сказал:

– Нет, ошибиться невозможно. Красавица и под чадрой красавица. Это сразу понятно.

– Не понимаю… – Сашенька широко открыла свои и без того огромные глаза. – Ведь не видно ни глаз, ни губ, ни улыбки… – перечислила она самое лучшее в своем лице.

Абдулла взглянул в ее бездонные фиалковые глаза и, не удержавшись, пылко ответил:

– А если вы, госпожа Сашенька, наденете чадру – разве можно ошибиться?!

– О-о-о!.. – проворковала польщенная женщина. – Лучшего комплимента я давно не слыхивала! Вы опасный человек, Абдулла!

– Я – опасный?! – подыгрывая ей, «удивился» Абдулла. – Помилуйте – я всего-навсего слуга вашего господина!

Сашенька, перестав улыбаться, замолчала, в задумчивости тихо произнесла:

– Да, да… господин… мой господин… – Погодя поинтересовалась: – Ну и что сейчас поделывает Алик?

– Алик? – переспросил Абдулла, не поняв, о ком она говорит, но потом сообразил, что так она называет Алимхана, правителя Бухары и всей территории до самого Каспия.

– Ждет вас, – коротко ответил он, больше не оборачиваясь и глядя прямо перед собой.

Проводив Сашеньку до кабинета Алимхана, Абдулла прикрыл за ней дверь, а сам сел напротив, не спуская с двери глаз, – минуты тянулись бесконечно долго. Он ругал себя за то, что сидит здесь, но все же не уходил – острые коготки ревности потихоньку впивались в сердце.

Наконец дверь распахнулась, вышла смеющаяся Сашенька, следом появился Алимхан, тоже веселый. Абдулла вскочил со стула, опустил глаза, но краем глаза следил за ними.

– А Абдулла будет не против? – весело спросила Сашенька у Алимхана.

– Думаю, он будет только рад, – ответил тот, целуя женщине на прощание руку.

…Абдулла вез Сашеньку обратно той же улицей. Она была все такой же многолюдной, полной пролеток и фланирующих людей; витрины магазинов ярко светились.

– Знаете, Абдулла, я, наверное, соглашусь на предложение Алимхана… – улыбнулась Сашенька, когда Абдулла, подавая ей руку, помогал выбраться из мотора.

– Какое? – невольно вырвалось у Абдуллы; ни с кем другим он бы не позволил себе такого любопытства.

Сашенька улыбкой отметила его порыв и, помолчав, весело сказала:

– Посетить ваши края.

Она упорхнула к своему подъезду и скрылась в легком тумане, ореолом светящемся вокруг фонарей.

У Абдуллы забилось сердце – он действительно обрадовался.

Вскоре они покинули Петербург и выехали в Бухару.

В дороге Алимхан придумал Сашеньке еще одно имя и стал называть ее по-восточному – Ханум.

– Почему Ханум? – спросила Сашенька.

– Ханум по-нашему – госпожа, – ответил Алимхан. – Ты будешь моей госпожой… Ты хочешь быть моей госпожой?

Сашенька с грустной улыбкой ответила:

– Какая рабыня не мечтает стать госпожой.

– Нет, нет! – с излишним пафосом закричал Алимхан. – Ты не рабыня, ты – моя госпожа!

…Лебедев, которого поместили в соседнем вагоне, всю дорогу читал, делал выписки; пейзажем за окном не интересовался.

Начались степи – милая глазу картина. Всадники-сарбазы встретили поезд и поскакали вдоль железнодорожного полотна, приветствуя своего господина и повелителя.

Алимхан, Абдулла, а с ними и Лебедев сошли с поезда на границе песков, где только еще прокладывалась новая колея, и в коляске покатили в Педжент вдоль штабелей новых деревянных шпал, вкусно пахнувших мазутом.

Сашенька осталась в поезде под присмотром многочисленной прислуги и охранников.

В Педженте в ту пору было лишь несколько глинобитных домов; отдельно от остальных располагалась таможня – небольшой двухэтажный дом белого цвета, окруженный глухим, белым же глиняным забором, – там поселился новый таможенник по фамилии Верещагин…

«Кавалер, храбрец, большой физической силы человек», как сообщил о нем Алимхан и рассказал о первом же деле, благодаря которому тот прославился и запомнился всем надолго: контрабандисты, набрав беспошлинного товару, стали уходить морем на баркасе. Верещагин выбежал из таможни с пулеметом и после нескольких предупредительных окриков в упор расстрелял баркас, изрешетил его. Баркас стал тонуть. Тех, кто доплывал до берега, Верещагин самолично брал в плен, оглушая ударами своего здоровенного кулака. Затем связал всех одной веревкой и так, гуськом, пешим ходом, доставил их в красноводскую тюрьму, тогда именуемую острогом…

Дворец, резиденция Алимхана, был почти завершен – высокое, отделанное цветными изразцами, с резными арками и балконами здание красиво выделялось на фоне окружающего пейзажа и предназначалось для отдыха и приема гостей.

Поселок вокруг быстро разросся – дворцу требовались рабочие руки, обслуга. Здесь, на побережье, остро пахло морем, было прохладно, особенно вечерами, и само море синим лоскутом далеко просматривалось меж глинобитными домами, особенно синее на фоне желтого песка.

Алимхан, Лебедев и Абдулла прошлись по комнатам, поднялись на второй этаж; Лебедев уже был в тюбетейке; он сделал несколько толковых замечаний по поводу конструкции здания, и мастера, следовавшие за ними, согласились с русским специалистом.

Потом все трое спустились в подвалы, где были сложены картины, утварь и прочие ценности, предназначенные для украшения покоев дворца; там они провели несколько часов, советуясь друг с другом, иногда споря, причем Алимхан часто уступал, поняв, что ему действительно попался редкий знаток Востока…

– А если вам будет скучно, можете посетить в таможне вашего соотечественника Верещагина, – сказал на прощание Алимхан Лебедеву. Затем он повернулся к Абдулле: – Ты встречался с ним?

– Приходилось, – усмехнулся Абдулла.

– Ну и как кончались ваши встречи?

– Пока вничью… как в шахматах.

– Неплохо. Верещагин крупный шахматист в своем деле!

…Они вышли из дворца, уселись в коляску и покатили на станцию, оставляя за собой шлейф песчаной пыли. Железнодорожная станция располагалась на границе песков, в трех часах езды от Педжента.

Алимхан обронил фразу, запомнившуюся Абдулле:

– Этот Лебедев умный человек. Смотри, чтобы он не сбежал в свою Россию. У русских это называется ностальгией.

– Я понимаю, друг Алимхан, – с легким оттенком иронии ответил Абдулла.

Алимхан, повернувшись, пристально посмотрел на него, и они оба рассмеялись.

В Бухаре цвел урюк, пахло свежей листвой, ароматным дымом от жаровен с горками желтого плова.

Здесь Алимхан был постоянно занят своими многочисленными делами. Абдулла же почти все свободное от поручений хозяина время проводил с Сашенькой.

Они гуляли по саду, окружающему роскошную резиденцию правителя, беседовали, играли в нарды – этой восточной игре обучил Сашеньку Абдулла, и она, сражаясь с ним, проявляла великий азарт.

Абдулла все больше привязывался к русской женщине, боясь этого и одновременно стремясь к ней. Он проклинал себя за возникшее чувство, стыдясь и терзаясь, ибо по-прежнему был очень предан Алимхану, но все равно стремился к Сашеньке, злясь на себя и на Алимхана, однако вел себя очень сдержанно.

– Абдулла, ты такой робкий, – смеялась Сашенька, заставляя трепетать его сердце.

Как-то, гуляя по саду, Абдулла рассказал Сашеньке о той молодой женщине, которую он когда-то увидел на станции, на российской земле – всю в белом, с белым зонтом, в белых по локоть перчатках, – рассказал о ее лице, о глазах, глядя при этом на Сашеньку. Это было почти прямое признание, но Сашенька «наивно» спросила:

– Абдулла, а ты, часом, стихов не пишешь? – И улыбнулась.

Абдулла обиделся. Он считал это занятие недостойным настоящего воина. Поняв это, Сашенька тотчас попросила у него прощения, ласково прикоснувшись к его плечу.

– Значит, тебе нравятся русские барышни? – спросила она погодя, когда он успокоился.

– Очень нравятся, – признался Абдулла. – Они красивые и светлые, как… – Он поискал сравнение. – Как пустыня… – закончил он.

Сашенька сдержала смех, подумав, что Абдулла опять обидится.

– Наверное, еще никто не сравнивал женщин с пустыней, – заметила она как можно деликатнее.

– Для нас пустыня – это жизнь.

– Значит, женщина и жизнь – одинаковые понятия? Да, Абдулла?

– Да.

– Все женщины?

– Почему – все?… Я же говорил об одной… – Он страстно взглянул на Сашеньку, но та перевела разговор на другое:

– Абдулла, у тебя есть гарем?…

– Есть, небольшой… – ответил он.

– Скажи, какую из женщин твоего гарема любишь больше всех?

– Никакую, – отвернувшись, коротко бросил Абдулла.

– Но это же глупо!.. Если бы я была мужчиной и имела гарем, я бы любила в нем каждую женщину. Это же так прекрасно!.. Каждая женщина по-своему очень интересна.

Абдулла улыбнулся и пожал плечами, поняв, что она снова кокетничает.

…Однажды Сашенька вроде бы в шутку предложила Абдулле убежать в горы, которые белели вдали снежными вершинами, ослепительно сверкающими на солнце.

– Я соскучилась по снегу, понимаешь? – говорила она и все чаще вспоминала Петербург.

Вспомнила, как в затуманенном свете газовых фонарей стоял под ее окном приехавший за ней Абдулла, как он волновался, ожидая ее, как одергивал полы черкески, как проводил рукой по газырям и как темнели его глаза, когда он видел ее выходящей из подъезда.

Алимхан заметил их взаимную приязнь, но, считая себя человеком светским, относился к этому вполне интеллигентно. Все же, позвав Абдуллу к себе на ужин, как бы невзначай поинтересовался его личными делами: как у него дома, как поживают жены?

Абдулла, поклонившись, поблагодарил хозяина за заботу, а тот, улыбаясь, продолжал:

– Мой друг Абдулла, кызыл-паша, короче говоря старший евнух, сейчас обновляет состав моего гарема. У него на примете много подрастающих красавиц… Я решил тебе, как другу, подарить двух совершенно очаровательных девиц, и притом, заметь, очень сообразительных и игривых. Скоро они появятся в твоем доме.

Абдулла снова молча поклонился, и от Алимхана не укрылось, как пылали щеки его начальника охраны. Удовлетворенный, правитель понял, что Абдулла полностью уловил суть разговора.

– Вот и прекрасно, – улыбнулся он. – Как поживает твой отец?

– Спасибо, светлейший, хорошо.

– Передай уважаемому Исфандияру мой поклон, – закончил аудиенцию Алимхан.

Абдулла покинул кабинет, решив впредь избегать встреч с Сашенькой. Он оценил деликатность Алимхана, но разозлился на него за то, что тот не прибегнул к прямому мужскому разговору.

Целую неделю он самозабвенно занимался делами или делал вид, но с Сашенькой не встречался.

– Абдулла, – капризно сказала она, как-то остановив его в одной из увитых цветами галерей дворца, – если ты будешь избегать меня, я обижусь всерьез!.. В чем дело?…

– Поверь, госпожа, я очень занят, – ответил Абдулла, пряча глаза.

Вскоре до Бухары дошли слухи о перевороте в России. Потом там началась Гражданская война. Русские уничтожали русских. Алимхан жаловался Абдулле, что перестал понимать все происходящее в России: зачем нужно русским истреблять людей, которые являлись цветом нации и составляли гордость, славу и мощь империи: почему не щадят они ни уникальную и единственную на всей земле русскую интеллигенцию, ни даже священников, ниспровергая тем самым самого Господа Бога?…

На окраинах империи появились неизвестные до того русские люди. Они призывали дехкан к свободе и к мировой революции. Что это значило, толком не понимал никто – понимали лишь одно: нужно разорять тех, кто богаче тебя, и уничтожать их… В Средней Азии началась война между красноармейцами и «басмачами» – так назывались люди, подобные Абдулле. Эта война обещала быть очень длительной, как все войны России на Кавказе и в Средней Азии.

В Бухаре пока было спокойно, но, встревоженный всем происходящим вокруг, Алимхан решил спрятать свои ценности, закопав их в потайных местах пустыни. Руководить этой операцией было поручено Абдулле, и тот четко выполнил приказание правителя: закопал клады в разных местах, а всех, кто помогал ему в этом, собственноручно расстрелял.

Пришло время, и начались волнения в самой Бухаре. По приказу Алимхана Абдулла жестоко расправился с зачинщиками, призывающими дехкан выходить на улицы с требованиями все той же свободы: поотрубал им головы на площади.

Сашенька была шокирована этими «азиатскими» действиями Алимхана, даже перестала разговаривать с ним, уединилась, ни с кем не желала видеться.

Злой от всего происходящего, высокомерный Алимхан возмутился поведением своей русской наложницы и, начисто позабыв про свою «светскость», велел наказать ее несколькими ударами плети, что и было исполнено евнухом в ее же покоях.

Абдулла по приезде в резиденцию узнал об экзекуции, очень опечалился и в душе рассердился на Алимхана. Несколько часов он провел у покоев Сашеньки в надежде, что увидит ее, но безрезультатно. И лишь когда Абдулла громким кашлем решился дать знать о своем присутствии, Сашенька отворила дверь и кивком пригласила его зайти.

– Ненавижу вас всех! – гневно сказала она, притворив за ним дверь.

А когда он попытался объяснить, что по восточным законам нельзя перечить мужу, даже если он неправ, погнала его прочь.

– Ты такой же, как он!

Абдулла взял ее за руки, попытался успокоить, но она вырвалась и вытолкала его за дверь.

…Через сутки Сашенька сама вышла из своих покоев, была подчеркнуто весела и мила, но что-то в ней изменилось, словно оборвалось, – такая она стала Абдулле еще желанней.

В Бухаре зрел большой бунт. Алимхан собрался в одночасье и покинул родину, переправившись через границу в Афганистан.

Абдулле, сопровождавшему его до кордона, он наказал вскоре приехать к нему, предварительно вырыв два из шести кладов.

Вернувшись в Бухару, Абдулла нашел резиденцию правителя разграбленной; кабинет Алимхана сгорел, а с ним и ценные бумаги.

Переодевшись дехканином, Абдулла приступил к поискам Сашеньки по всему городу – слухи о ней были самые разноречивые: одни говорили, что эта женщина прячется где-то здесь, другие – что она отправилась на север с попутным караваном.

Абдулла собрал отряд из верных людей и после безрезультатных поисков в городе, где установилась новая власть, двинулся на север, прихватив с собой своих жен и кое-какие ценности; его не покидала мысль о Сашеньке. Он предположил, что она также двинулась на север, направляясь в родные края, в Россию. Она в последнее время действительно очень скучала по родине, по прохладе, осени, снегу…

Надо сказать, что Алимхан еще задолго до своего отъезда за границу прислал в гарем Абдуллы двух подаренных ему жен. Звали их Гюльчатай и Зарина. Обе были совсем юные, прехорошенькие, быстроглазые, но, когда Абдулла решил приласкать Гюльчатай, она от страха забилась в угол, закрываясь чадрой и стараясь не дышать. А когда он обнял ее, решив, что в его объятиях девушка растает, гибкое тело Гюльчатай стало деревянным. Абдулла, который давно уже привык к изысканным ласкам, вздохнув, отпустил новенькую жену и поручил Джамиле заняться ее образованием.

Алимхан в Афганистане ждал Абдуллу, который должен был доставить ему золото, и очень тревожился по поводу его долгого отсутствия – ведь только Абдулла один знал, где спрятаны сокровища. Наконец бывший правитель снарядил тайного гонца, и тот, отыскав Абдуллу, передал ему приказ Алимхана: немедленно прибыть в Афганистан с драгоценностями.

Абдулла, выслушав присланного Алимханом человека, вздохнул.

– Ты сделал большую ошибку, что нашел меня, – сказал он и застрелил гонца.

Нет, он, конечно, не хотел ограбить Алимхана, не хотел воспользоваться даже малой толикой его сокровищ. Просто он потерял голову и не хотел, не мог заниматься ничем другим, пока не отыщет Сашеньку. Поиски же эти теперь осложнились и тем, что ему на хвост сел красноармейский отряд Рахимова, – приходилось скрываться, заметать следы, менять маршрут, а попробуй тут свободно маневрировать, когда у тебя на шее висит твой собственный гарем, все девять жен, которых он еще не успел спрятать в надежном месте.

Все же Абдулла отыскал Сашеньку, догнал ее в придорожном духане, расположенном невдалеке от Черной крепости. Она со слезами кинулась к нему – в простеньком платьице, похудевшая, но все такая же желанная и еще более красивая.

– Ну, госпожа, ну же… – успокаивал ее Абдулла, унимая стук сердца. – Все уже позади… Я нашел тебя!..

…В эту же ночь она отдалась ему, шепча горячие слова и покрывая его лицо и грудь поцелуями… Но прежде, когда они только опустились на ложе, она, обняв его и с ласковой страстью глядя в его глаза, сказала нежно и доверчиво:

– Аллах акбар.

– Да, да, – ответил Абдулла и, улыбнувшись, поцеловал ее.

Но Сашенька продолжила:

– Нет Бога, кроме Аллаха, и Магомет – пророк его.

Абдулла изумленно вскинулся, сполз с кровати на пол и встал на колени.

Дело в том, что произнесенная Сашенькой формула тут же сделала ее мусульманкой. На земле есть множество религий, и для посвящения себя каждой из них существуют более сложные или менее сложные обряды, но только в одной из религий – мусульманской, – чтобы стать приверженцем ее, требуется громко и внятно произнести всего одну фразу: «Нет Бога, кроме Аллаха, и Магомет – пророк его». Конечно же, чтобы произнести эту формулу, человек должен сознательно, может быть, всей своей жизнью подготовиться к ней, но тем не менее произнесший эту сакраментальную фразу становится мусульманином навсегда. Поэтому так поразило Абдуллу сказанное Сашенькой священное для мусульманина заклинание.

– Ты понимаешь, что ты сказала? – спросил он.

– Да, милый, – простодушно улыбнулась Сашенька. – Я хочу, чтобы между нами не осталось никаких препятствий… Разве любовь не превыше всего?

Абдулла, прижав к губам край ее одежды, подумал, что, наверное, это все-таки кощунственно – поставить любовь выше Бога, и спросил:

– Но ты понимаешь, что теперь даже смерть не освободит тебя от того, что ты сказала?

– Конечно, милый, – ответила Сашенька и, снова улыбнувшись, протянула к нему руки. – Иди ко мне.

Абдулла ничего больше не мог противопоставить этой очаровательной наивности и понял, что единственным богом Сашеньки на этом свете была любовь.

Впервые в жизни он ощутил полное счастье от обладания женщиной. Когда же их страсть немного поутихла, он, как преданный воин, вдруг ощутил в глубине души жгучее чувство стыда за предательство по отношению к своему хозяину. Кляня себя, он за это еще более возненавидел его и, сурово посмотрев на Сашеньку, предложил:

– Хочешь, я поеду и убью Алимхана?

– Что ты!.. Нет, нет!.. Зачем еще осложнять жизнь? – запротестовала она. – Мы должны думать только друг о друге… Хочешь, я буду в твоем гареме, но на правах любимой жены?…

«О русские женщины!» – думал удивленный и покоренный навсегда Абдулла. Но одно в эту ночь он понял твердо: эта женщина, в сущности порочная, отныне действительно будет для него госпожой до конца его дней.

В пустыне сгустились сумерки. Догорал пожар зари, вначале раскинувшийся в полнеба. Рахимов оглядел бойцов своего отряда, кивнул взводному Квашнину.

Шесть всадников и взводный, уложив коней, отделились и поползли в сторону крепости.

У полуразрушенных ворот, на развалинах крепостных стен, неподвижно сидели нукеры, охраняющие сон Абдуллы, выделяясь на фоне заката темными силуэтами.

Еще одна шестерка красноармейцев-туркменов с арканами и ножами поползла с другой стороны. Остальные, приготовив к бою оружие, немного выждали и пошли в обход сразу с двух сторон, чтобы окружить крепость.

Сухов и Саид перевалили через очередной бархан. На меркнущем закатном небе сверкала яркая и единственная звезда. Дышащая жаром пустыня готовилась к ночной жизни: высовывались из норок разные песчаные твари, иногда, шурша, оседал песок – все вокруг полнилось робкими шорохами. Низко пронеслась какая-то птица, громко ухнула выпь.

– Слева Черная крепость, – сказал Сухов, хотя крепости отсюда видно не было. – Через час дойдем до колодца…

Саид молча кивнул.

Поднявшись на гребень бархана, Сухов взглянул налево, где стояла яркая звезда, и ему показалось, что он различает зубчатые очертания крепости; но это только казалось, потому что до крепости было еще часа два ходу.

Саид занес было ногу, но остановил ее на весу. Сухов вопросительно взглянул на него, понимая, что так сделано неспроста.

– Там черепаха, – пояснил Саид.

И действительно, песок стал выпукло приподниматься, осыпаясь, и показался панцирь.

– Как ты определил? – удивился Сухов.

– Сама мне сказала, – ответил Саид вполне серьезно.

Сухов, не удивляясь, согласно качнул головой.

Один из нукеров Абдуллы, охраняющий вход в крепость, от скуки вытащил игральные кости, потряс их в кулаке, пощелкивая. Другой, кивнув, подсел поближе. Первый кинул кости на каменную плиту – выпало две шестерки. Выигравший нукер радостно засмеялся, оскалив желтые зубы. В этот момент петля аркана с легким свистом захлестнула его горло и прервала смех. Нукер захрипел и повалился. Одновременно другой аркан свалил его товарища.

Та же участь постигла в разных концах крепости еще троих, и лишь четвертый, влекомый арканом, успел выхватить нож и, полоснув по веревке, перерезать ее; тем же ножом он убил прыгнувшего на него красноармейца-туркмена и, перевернувшись на живот, выстрелил из револьвера.

Сухов и Саид брели по пескам.

– Стреляют, – сказал Саид, повернувшись в сторону Черной крепости. Глаза его при этом были полузакрыты – он весь был обращен в слух.

Сухов тоже прислушался.

– Показалось, – после паузы возразил он.

От выстрела Абдулла проснулся мгновенно. Сбросив с себя руку спящей Сашеньки, он схватил лежавшие, как всегда рядом, карабин и одежду, отбежал к стене. Рядом с этой стеной был выход из подземелья. Отсюда просматривались два марша лестницы, ведущей к дверям.

Абдулла натянул штаны из мягкой замши, перехватил халат широким ремнем, на котором висели две кобуры, одна из них деревянная с любимым его оружием – маузером.

Наверху застучали пулеметы.

Визжали на своей половине женщины, сбившись в кучу, как овцы, их визг эхом отскакивал от каменных стен, усиливаясь многократно.

Двое нукеров Абдуллы прицельными выстрелами уложили нескольких красноармейцев, но были скошены с тыла пулеметной очередью. Раздался громкий топот сапог сбегавшего по ступеням вниз человека.

Сашенька с надеждой и мольбой взглянула на Абдуллу – он ответил ей ласковым взглядом, одновременно ободряющим и уверенным, продолжая хладнокровно одеваться. Завязал шнурки одного чарыка, стал надевать на ногу другой.

В дверном проеме появился взводный Квашнин. В его руках был «Гочкис» – пулемет с длинным стволом, забранный в кожух, похожий на самоварную трубу, и дуло этой трубы замерло на Абдулле, надевавшем чарык.

– Руки!!! – грозно заорал взводный.

Абдулла медленно начал поднимать правую руку, а левой только чуть вскинул карабин, и раздался выстрел.

Лихой взводный, так и не успев понять, что случилось, скатился по ступеням вниз, к ногам Сашеньки; она, вскрикнув, отпрянула в угол.

– Не бойся. Кроме меня, ни один мужчина не может посетить мой гарем, – усмехнулся Абдулла. – А это всего лишь мертвец… Бывший мужчина.

В стене повернулась тяжелая каменная плита, и из тайного хода вышел нукер, отвесив легкий поклон.

– Прости, ага, что потревожили тебя. Мы окружены.

Нукер покосился на кричащих женщин, но, спохватившись, тотчас потупил взор.

– Этот Рахимов никогда не начинает воевать вовремя, – устало поморщился Абдулла. – Всегда на полчаса раньше.

– Надо уходить, ага.

Абдулла, двинувшийся было к тайному ходу, ощупал карманы жилета, остановился.

– Четки… Ищи четки!

Он принялся шарить под подушками, разбрасывая их во все стороны; раскидывал подносы с едой, растоптав несколько спелых персиков, чавкнувших под его каблуками.

На лестнице появились два красноармейца с винтовками наперевес. Абдулла снова навскидку выстрелил два раза, продолжая искать четки. Красноармейцы упали по обе стороны лестницы. Нукер, сообразив, перевернул труп взводного – и протянул четки, которые оказались под убитым. Абдулла облегченно вздохнул, приложил четки к глазам и спрятал их на груди; кивнул на кричащих женщин.

– Лошади для них готовы?

– Как ты приказал, ага, но… – Нукер помедлил, тоже кивнул в сторону женщин. – С ними мы не уйдем.

– Что?! – вспылил Абдулла и вскинул руку, на кисти которой уже висела камча.

Нукер, не дрогнув, спокойно смотрел на него. Абдулла, не ударив, опустил руку с плетью, глухо сказал:

– Не могу я их оставить, Максуд.

– Как скажешь, ага, – так же спокойно ответил нукер.

Абдулла схватил за руку Сашеньку и потащил ее к потайной двери, дав знак остальным женщинам, чтобы следовали за ним.

Нукер прикрыл отход Абдуллы и женщин. Потом собрался было и сам юркнуть в потайной ход, однако сверху раздалась очередь – и он свалился на пол, но, и тяжело раненный, продолжал отстреливаться от сбежавших вниз по лестнице красноармейцев, задерживая их.

Закат догорел. Небо стало быстро наливаться темной синевой. Появились звезды, яркие, белые и голубые. Песок в ложбинах потемнел. Над землей заплясали летучие мыши. Запахло по-другому – от всякой живности, выползшей из-под песка и камней наружу, – хотя песок еще дышал зноем. Саксаул на вершине бархана казался вырезанным из жести. От вечернего ветерка по песку пробежал легкий смерч-вьюн, крутясь волчком и втягивая в себя пыль. Коснувшись шара перекати-поля, вьюн завертел его, затем легонько приподнял в воздух и, продолжая вертеть, понес по воздуху, как детский надувной шарик.

Цепочка следов Сухова и Саида, тянущаяся через барханы, темнела впадинками. Вдруг Саид резко обернулся, выхватил нож из ножен и метнул его – обезглавленная змея еще долго извивалась, утюжа песок позади них.

Сухов, оценив меткий бросок Саида, одобрительно хмыкнул. Саид поднял нож, обтер лезвие о полу халата, и они продолжили свой путь в сгущающейся темноте.

Добравшись до конца подземного хода, Абдулла и Сашенька, а следом за ними остальные женщины гарема вылезли через широкую трубу на поверхность.

Лошади, предназначенные для жен Абдуллы, напуганные выстрелами, рвались с коновязей. Только конь самого Абдуллы спокойно стоял на месте, строже других приученный к дисциплине.

Абдуллу и его женщин заметили. От крепости раздались крики, и еще чаще зазвучали выстрелы – красноармейцы, паля на ходу, бежали к ним.

Понимая, что вместе с гаремом ему не уйти и что у него совсем нет времени, чтобы усадить перепуганных жен в седла, Абдулла быстро вскочил на коня, протянул руку Сашеньке. Она ловко взобралась и уселась позади, крепко вцепившись в его широкий пояс.

Абдулла огрел жеребца камчой и, оглянувшись, крикнул остальным женщинам:

– Я вернусь за вами!..

И поскакал прочь, взметая песок из-под копыт.

Рахимов с парой красноармейцев скакал от крепости, паля в убегающего с женщиной Абдуллу и крича другим, чтобы целили в коня. Абдулла быстро уходил.

Осадив уставшего скакуна около сгрудившихся в кучу обитательниц гарема, Рахимов выстрелил еще пару раз и, швырнув карабин на землю, с досады громко выматерился.

– Опять ушел, мать его!..

– У него четки заговоренные, – сказал красноармеец-туркмен.

– Конь свежий! – обрезал Рахимов.

– Ушли, – сказал Абдулла, когда они перевалили через дальнюю гряду барханов, скрывшись от преследователей. – Ты слышишь, родная?

Сашенька не отвечала. Абдулла почувствовал, как сползает вниз ее обмякшее тело, и все понял – одна из пуль преследователей догнала их; он же, без конца стегая коня, не заметил, как Сашенька, охнув, припала к нему. Поддерживая ее одной рукой, Абдулла проскакал еще немного и остановился в балке. Слез, бережно снял женщину с лошади, положил на песок, освещенный луной и звездами.

– Абдулла, хочу на снег… – тихо проговорила Сашенька, и слезы покатились из ее глаз.

– Потерпи, родная, я перевяжу тебя, – ответил Абдулла, сорвав с себя одежду и разрывая на широкие ленты рубаху.

– Не надо, мой милый… Я умираю… – с трудом проговорила Сашенька. Помолчав, она сказала последние в своей жизни слова: – Поцелуй меня и прости… Лучшего мужчины у меня в жизни не было… и друга тоже… – Она тихо простонала. Глаза ее невидяще уставились в лунное небо.

Одна из звезд над горизонтом дрогнула и стала приближаться, увеличиваясь и делаясь все ярче.

Абдулла завыл, сжимаясь, стискивая зубы, несколько раз ударил кулаком по земле.

Его нукеры и остальные люди, которым удалось уйти от красноармейцев, окружили своего хозяина. Лицо Сашеньки, лежащей на песке, было белым и светлым. Казалось, она улыбается.

Абдулла долго сидел неподвижно, склонив голову. Вспомнил, как Сашенька шла к нему, улыбаясь, а он немел от ее красоты. Вспомнил, как только что она лежала, обнимая его… Жизнь впереди казалась бессмысленной, ненужной, и Абдулла понял, что отныне ничего не будет удерживать его тут, на этой опустевшей земле; ничего более, кроме жгучего желания отомстить своим врагам, которые отняли у него все, чем он обладал в этой жизни.

Похоронив единственную любимую им женщину, он собственноручно вбил в песок крест, сооруженный из веток саксаула, – корявый крест в подагрических изломах, черный под холодной луной. Он знал, что Бог, в сущности, один и что Аллах простит его за похороненную по христианскому обычаю эту православную русскую женщину, хотя она и произнесла из любви к нему священные для мусульманина слова: «Нет Бога, кроме Аллаха, и Магомет – пророк его».

Ночь охватила пустыню. Светлой рекой растекся Млечный Путь. А закатная звезда погасла.

Отныне душа Сашеньки витала над ним, поддерживая его в этой жизни своей нежной улыбкой.

К опустившемуся на колени перед могилой Абдулле подошел Аристарх. Положив руку ему на плечо, сказал:

– Хватит, курбаши. Пора… Будем жить дальше…

В отличие от другого русского, находившегося в его отряде, глуховатого белогвардейского подпоручика Семена, Абдулла уважал Аристарха, тридцатилетнего полковника царской гвардии, дворянина. После большевистского переворота Аристарх потерял все: семью, наследственное поместье, землю… и теперь, кроме иссушившей его душу дотла ненависти, у него ничего не осталось. Абдулла, подняв глаза, посмотрел на высокого мужчину с почерневшим от загара лицом и выжженными солнцем добела волосами и понял, что с этого момента он по накалу ненависти сравнялся с этим русским полковником во френче, заношенном до лохмотьев.

Поднявшись с колен, он оглядел своих людей, «бандитов», как их называл Рахимов. Абдулла, подумав об этом, усмехнулся, поскольку никак не мог считать себя бандитом. Не мог он считать бандитами и своих верных нукеров. Правда, наемники, которых пришлось от нужды набрать в отряд, конечно, не были воинами чести – эти соглашались воевать за и против кого угодно, лишь бы им платили хорошие деньги.

Поначалу Абдулла считал бандитами именно Рахимова и его людей, которые разорили его. Но теперь он начал сомневаться в этом, поскольку никак не мог представить бандитом нищего, а он точно знал, что у Рахимова за душой, кроме непонятной для нормального человека идеи мировой революции, нет ничего; и его оружие, и обмундирование – все было казенным, и, следовательно, на бандита Рахимов никак не тянул.

В оазисе Пять чинар – несколько деревьев вокруг колодца и кусок глинобитной стены, вернее, того, что от стены осталось, – сидели у тлеющего костерка Сухов и Саид. Ветки саксаула потрескивали, выбрасывая искры в звездное небо. Сухов прикурил от уголька.

– Задержался я здесь. Месяц, как уволился подчистую, а все мотаюсь по пескам этим… Считай, пять лет дома не был…

– У меня дома нет, – глухо сказал Саид.

– Беда, – вздохнул Сухов.

Саид молча смотрел на огонь костра, горько раздумывая о совсем еще недавней жизни в своем доме, среди близких ему людей, жизни, такой счастливой в своей простоте… которую злая судьба в лице проклятого Джевдета порушила в одночасье.

Дом Саида был глинобитный, одноэтажный, окруженный дувалом такого же цвета, как песок вокруг. Позади дома высилась раскидистая чинара, отбрасывающая на крышу и половину двора узорчатую тень.

Сестра Саида, Нурджахан, вышла на порог, отжала мокрую тряпку и повесила ее на кол.

Волкодав Юргаш махнул хвостом, приветствуя девушку.

– Я сейчас занята, – сказала псу Нурджахан. – А потом ты меня покатаешь, ладно?

Пес вновь вильнул хвостом в знак согласия и так сильно зевнул, обнажив огромные клыки и вывалив влажный язык, что в скулах у него запищало.

Девушка ушла в дом, шлепая босыми ногами по земляному полу. Из дома раздалась ее веселая песенка – она всегда пела по утрам, радуя слух отца и брата.

Саид, с усмешкой слушая разговор сестры с Юргашем, покормил баранов, подкинув им полыни, и занялся верблюдом: меж пальцев у того завелись черви, беспокоя животное.

– Обмакни в мазут – сами вылезут, – посоветовал ему отец, куривший на крыльце.

Вняв совету отца, Саид взял жестянку с мазутом и стал окунать в нее ноги животного, с трудом отрывая их от земли. Верблюд, повернув голову и изогнув шею, с удивлением смотрел на свои черные, будто в носках, ноги, двигая вытянутыми губами.

Они жили в доме втроем. Мать Саида умерла, едва родив Нурджахан. Его отец, Искендер, будучи в то время уже пожилым, вновь жениться не захотел.

Закончив убираться по дому, Нурджахан вышла, оправляя платье, улыбнулась брату и пошла к воротам.

Юргаш, вскочив, побежал следом.

За дувалом начиналась пустыня – до самого горизонта тянулись барханы.

Взобравшись на волкодава, Нурджахан ласково погладила пса меж ушей, сказав:

– Сегодня прокатимся до нашей гробницы…

Она каждый день так говорила, потому что больше некуда было ехать, больше не было никакого ориентира вокруг, а гробница была семейной усыпальницей их рода: здесь покоились мать, дедушка, бабушка, прадедушка и остальные родственники.

Нурджахан обычно вела с ними долгие беседы, расспрашивая родню о жизни там, в мире теней, отвечала на их вопросы, в общем, дружила со всеми ними, предпочитая их общество обществу окружающих ее людей. Исключение составляли отец и Саид.

Саид знал об этой тайне сестренки, посмеивался над ее причудами и жалел ее, понимая, что она с некоторыми странностями.

Однажды Нурджахан взяла его с собой к гробнице.

Саид зашел в усыпальницу и почувствовал, что он, ничего и никого не боявшийся, кажется, немного испугался.

В гробнице пахло, как и вокруг, нагретым песком, камнем; в углу прижился чертополох, над мохнатой фиолетовой головкой которого, гудя, завис шмель.

– Не мешай нам! – прикрикнула на насекомое девушка, махнула рукой, и шмель послушно вылетел в верхнее окошко, откуда падал косой сноп солнца. – Вы ведь помните Саида, моего любимого брата? – обратилась Нурджахан к надгробной плите, на которой были высечены священные слова в виде полукружий и завитушек.

Стебель чертополоха чуть качнулся – Саид заметил это краем глаза.

– Сейчас все наши родные слушают нас. Скажи им что-нибудь, – попросила она брата.

– Что? – оробел он.

– Что хочешь.

– Как… Как вы поживаете? – вовсе оробев, выдавил из себя юноша.

Чертополох вновь качнулся, но тень от него не пошевелилась, что очень удивило Саида, и он почувствовал, как в лицо ему пахнул слабый ветерок.

– Они поблагодарили тебя, – улыбнулась Нурджахан. – Ты понял это?

Саид кивнул, покосившись на чертополох. С тех пор он относился к причудам сестры с уважением, поняв, что не все объяснимо и подвластно разуму обыкновенных, как он, людей. Отцу об этом, разумеется, не поведал.

– Слушай себя, и ты услышишь их, – сказала тогда Нурджахан.

И Саид стал ежедневно тренироваться. Он вскоре научился замедлять биение своего сердца, слышать, как за соседним барханом ползет змея, шурша шкуркой о песок, или пробегает ящерица, царапая коготочками землю, как журчит вода в подземных водоемах на большой глубине…

Рассвет занимался над пустыней – небо наливалось тонкой синевой. Саид и Сухов все еще сидели у потухшего костра.

Сухов делился продуктами с Саидом: отсыпал из своего мешка половину запаса пшена, разделил поровну сухари. Собрав выделенные продукты в чистую тряпицу, пододвинул Саиду.

– На первое время хватит, а в Педженте еще чего-нибудь раздобудешь… Больше, извини, не могу… Мне до Гурьева топать. Пойду по гипотенузе… – И Сухов рукой показал направление на северо-запад, где небо еще было темным, полным звезд.

– Лучше бы ты меня не откапывал… Теперь не будет мне покоя, пока не отомщу Джевдету, – глухо сказал Саид.

– Мертвому оно, конечно, спокойней, но уж больно скучно… А из-за чего у тебя вражда с ним?

– Отца моего убил… Дом сжег.

Краешек солнца показался над барханом, ударив в глаза сидевшим у погасшего костерка. Сухов слушал рассказ Саида.

– Он за сестрой охотился… Отец ему отказал… Он решил силой взять… Мы ее замуж пока отдавать не хотели…

– Почему же? Это дело нормальное.

– Да, – согласился Саид. – Только не для нее. Она… она на других совсем не похожа была…

Войдя в гробницу в тот злополучный день, Нурджахан, как обычно, поздоровалась с ее «обитателями». Те промолчали в ответ, и девушка тут же почувствовала, что надвигается что-то недоброе.

– Джевдет, – прошептала она.

Солнечный сноп, бьющий из верхнего окошка и косо прорезавший гробницу, качнулся и вновь замер. Встревоженная Нурджахан мысленно позвала Саида, чтобы предупредить его. Тот в это время месил с отцом глину на заднем дворике, ощущая босыми ногами прохладу раствора, который выдавливался меж пальцев ног скользкими лентами. Саид подлил в месиво воду из кувшина – и вдруг к чему-то прислушался.

– Меня позвали? – спросил он отца, месившего раствор рядом.

– Я не слышал, – ответил старый Искендер.

Саид быстро ополоснул ноги, зашнуровал чарыки и, словно влекомый какой-то непонятной силой, торопливо покинул двор.

Гробница находилась за барханной цепью, и из дома ее увидеть было нельзя.

Саид шел к ней, охваченный непонятной тревогой. Когда он вошел в гробницу, Нурджахан лежала на каменной плите, под которой покоилась их мать. Большие, красиво удлиненные глаза девушки были устремлены вверх и полны печали.

– Я его вижу… Он близко, – сказала она. – Саид, брат мой, спасайся!.. Беги в пустыню… а я ему все равно не достанусь.

Саид заметил, как стебелек чертополоха качнулся, и хотел спросить сестру, кого она видит, но тут прозвучали выстрелы. Они донеслись со стороны их дома.

Это Джевдет со своими людьми ворвался к ним во двор. Он сразу пристрелил пса Юргаша, когда волкодав кинулся на него, оскалив клыки. Потом убил Искендера, в спину.

– Нурджахан! – кричал он, крутясь на коне. – Где Нурджахан?!

Люди Джевдета, порыскав по двору, вломились в дом, переворошив там все, но девушки не нашли.

Саид, оставив сестру лежащей на каменной плите, выбежал на выстрелы из гробницы и со всех ног рванулся к дому, увязая в песке…

Первый человек Джевдета, выехавший за ворота, получил нож в сердце; второго Саид задушил арканом, но в отряде Джевдета было много людей, они связали Саида и поволокли за ноги по песку. Он был закопан полуживым подальше от дома, который уже пылал, треща и искрясь, исходя клубами дыма. Чинара дрожала всеми своими листочками от пыла пожарища.

Лежащая на плите Нурджахан знала, что брат ни за что не оставит ее, и, когда он не вернулся к ней, поняла, что он попал в смертельную ловушку.

Тогда девушка усилием только ей подвластных внутренних сил замедлила биение своего сердца, а затем и вовсе остановила его. С неба скатилась звезда.

…Саид «увидел», почувствовал это, уже закопанный. Звезда прочертила свой путь, и он закрыл глаза, призывая небо быстрее послать ему смерть. Песок сжимал его панцирем, не давая вздохнуть. Он подумал, что это его вина: не сумел защитить сестренку, которая так сильно любила его, и тогда она решила умереть, но не попасть в руки ненавистного ей Джевдета.

После этой скупой и отрывистой повести Саида они еще долго сидели в молчании. Наконец Сухов поднялся на ноги, поправил кепарь, подпрыгнул, чтобы ничего на нем не звенело, не брякало, и взглянул на Саида. Много у него было таких встреч и расставаний со случайно встреченными людьми.

– Ну что ж, прощай. Я понимаю – тяжело тебе, но надо держаться, что поделаешь…

Саид снизу вверх посмотрел на своего спасителя, молча, теплом глаз попрощался с ним. Сухов еще раз сочувственно улыбнулся ему и двинулся через пески.

Он не знал еще, что очень скоро именно ему, и никому другому, предстоит встретиться в решающем сражении с Абдуллой. А пока он шел, снова свободный и одинокий, предаваясь мыслям о своем прошлом.

Шлепая плицами, плыл вниз по течению буксир, тащил за собой порожнюю баржу. Мерно постукивал мотор, и в такт ему из трубы выталкивались комочки дыма; тут же, позади рубки, на веревке сушились рубахи и полосатые тельняшки матросов, полоскались панталоны, надуваясь от встречного ветерка. Пиликала на палубе гармошка, плясали пьяные мужики, топоча сапогами по доскам палубы, ухая и похлопывая себя по ляжкам, по голенищам.

Федор, которому матросы по дружбе отказали старые, но вполне еще пригодные сапоги, а лапти заставили пустить по течению, хмуро поглядывал на все это веселье. Впрочем, на переживания по поводу постигшего его горя у него почти не оставалось времени.

На пароходе приходилось работать с утра и дотемна – то воду таскать Нюрке на камбуз, то палубу драить, то матросам помогать, а то и заниматься стиркой, когда Нюрка, подвыпив, пускалась в загул.

Мимо проплывали деревеньки, чернея низенькими избами, с метлами еще голых деревьев, белели вытянутые ввысь звонницы, зигзагами отражаясь в свободной ото льда воде, – но Федора мало занимали эти картины: тоска одиночества, впервые познанная им, жгла, не давала покоя, и слезы сами по себе навертывались на глаза. В свою деревню он решил больше не заезжать, поскольку Савелий был его последним близким родственником, а на вопросы баб – он себе представил, как они набегут, – о подробностях гибели дядьки он отвечать не хотел и не мог.

Спать ложился Федор в Нюркиной каморке, в обнимку с ее полуторагодовалым сынишкой, Васькой, пока Нюрка по ночам «крутила любовь» с кем-нибудь из команды. Каждый раз она вдохновлялась своим собственным выбором и ни под каким видом не связывалась с тем, кого не хотела, доказывая таким образом свою самостоятельность.

Как-то проснувшись ночью, он выглянул в иллюминатор над койкой. Луна застыла в небе матовым кругом, с пятнами, словно захватанная жирными пальцами. С палубы донесся негромкий смех Нюрки, что-то ответил ей механик Прохор. Описав малиновую дугу, полетела в воду самокрутка Прохора, выщелкнутая из пальцев.

– Обхватить бы себя за плечи да полететь к луне, – сказала Нюрка мечтательно. – Там небось славно… И нет вас, кобелей.

– Ишь ты, – усмехнулся Прохор. – Куда ты без нас денешься!

– Любви хочется, Проша, – засмеялась Нюрка.

– У тебя этой любви выше ватерлинии, – зло бросил Прохор.

– Это не любовь, Проша… Это и собаки умеют.

– Курва! – еще злее сказал Прохор.

Нюрка на эту злость не обиделась, наоборот, засмеялась пуще, довольным, сладким смехом, призывно прозвучавшим в ночи.

Этот смех неожиданно взволновал Федора, он потом все время вспоминал его. Сталкиваясь с Нюркой, краснел, отводил взгляд, а она, прекрасно понимая состояние юноши, в котором все больше разгоралась тяга к женщине, посмеивалась, заигрывала, стараясь заглянуть в глаза. Еще она любила во все горло орать частушки, так, что ее слышали на обоих берегах Волги, и были эти частушки такими озорными, что даже мужики на пароходе, смеясь, покачивали головами.

Когда Федору исполнилось шестнадцать, Нюрка затащила парня за брезентовую перегородку, сбросила с себя платье, стянула с него, обалдевшего, штаны и увлекла за собой на жесткий топчан… Все разом изменилось вокруг. Так же светила в иллюминаторе луна, отсвечивая бледным овалом на матерчатой перегородке, так же мерно тукал движок, но мир для Федора стал другим.

У него шла кругом голова от первой в его жизни и, главное, полагал он, такой необыкновенной женщины, как Нюрка, с ее зелеными, хмельными глазами, с ее ласковым отзывчивым телом, умеющим дарить небывалое наслаждение. Конечно же другой такой женщины и быть не может, ему повезло, что он с ней встретился, и поэтому надо действовать решительно. Схватив Нюрку за руку и с силой сжав ее, он объявил, что она должна немедленно выйти за него замуж.

Услышав это, Нюрка всплеснула руками и долго смеялась, затем растроганно провела рукой по его голове, ласково поцеловала в щеку и сказала, что подумает… Теперь же ей надо начинать готовить еду команде, а ему лучше уйти, потому что вдруг после вахты ненароком заглянет Прохор, и тогда от него долго не отбрешешься, хотя ей на него и наплевать.

Федор вышел на палубу. Свежий волжский ветер холодил его грудь, теребил распахнутую рубаху. Взволнованный происшедшим, он прошлепал к носу парохода, постоял, а затем поднялся на мостик к рулевому. Сквозь стеклянное полукружье окон в ночи были видны красные и белые огоньки бакенов, топовые фонари встречных пароходов и катеров.

Федор, не зная, как освободиться от переполнявших его чувств, попросил закурить. Рулевой, цыганистого вида красавец в кольцах черных кудрей, помог Федору свернуть первую в его жизни «козью ногу» и дал огоньку – Федор, затянувшись, закашлялся. Рулевой крепко шлепнул его ладонью по спине, «чтоб не кашлял», и, подмигнув, сказал:

– Ну что, причастился, раб божий Федор?… – Тот не сразу понял, о чем разговор, а рулевой продолжал: – Нюрка баба сладкая, заводная!.. Страсть как молоденьких обожает. Не тебе первому палочку сломала.

Федор густо покраснел, но затем вдруг решительно и жестко ответил:

– Мало ли… А теперь – учтите – она моя!

Рулевой рассмеялся и, отпустив штурвал, развел руками.

– Да я что… Я не возражаю… И ребята, я думаю, тоже… Тебе надо только с Прохором договориться!

Сухов, идущий по пустыне размеренным и четким шагом, усмехнулся в усы и даже слегка крякнул, вспомнив эту ночь с Нюркой, свою первую в жизни ночь с женщиной.

Он остановился, чуть не уперевшись в преграду – перед ним на вершине бархана высился саксаул, изломанный, корявый от наростов, пыльный. В тени короткого ствола этого чахлого с виду, но очень цепкого дерева пустыни сидел, отдыхая, тушканчик; просительно прижав к груди передние короткие лапки, он внимательно наблюдал за появившимся красноармейцем.

– Отдохнул, дай и мне, – негромко сказал Сухов, не двигаясь с места.

Тушканчик, будто поняв человеческую речь, неторопливо заскакал прочь, подпрыгивая, словно мячик.

Сухов устроился под саксаулом, вытянув гудящие ноги, стараясь попасть в тень ствола, с наслаждением ощутил позвоночником шершавость дерева, прикрыл веки… и снова оказался на волжском пароходе.

Прохор крепко избил Федора, придумав какую-то причину. Дрожа от ярости, Федор ворвался на камбуз, схватил нож для резки мяса и ринулся было обратно, да Нюрка повисла на руке с ножом, умоляя его успокоиться. Но Федор все рвался на палубу, и когда нечаянно поранил лезвием ладонь женщины, она крикнула:

– Феденька, он же отец моего мальчонки!..

Федор обмяк, поняв тогда, что боль другого человека может быть больше собственной, тем более просто физической, хотя обида и продолжала душить его. Что-то подсказало ему, что надо сдержаться, и он сдержался. С тех пор всегда старался быть сдержанным, и, выработанное постепенно, это качество осталось с ним на всю жизнь. Оно сослужило ему великую службу, когда он стал солдатом.

Почувствовав чье-то присутствие, сидящий у саксаула на песке Сухов приоткрыл веки – перед ним торчал знакомый тушканчик. Не смея приблизиться к желанной тени, он все так же просительно прижимал передние лапки к груди.

– Иди, – разрешил Сухов, чуть поджав ноги.

Тушканчик скакнул, очутившись в тени у его ног; осторожно понюхал подошвы ботинок красноармейца. Федор медленно протянул руку, коснулся пальцем его головы. Тушканчик, втянув голову, весь задрожал от страха, но принял ласку и поверил, что, может быть, этот великан пощадит его и не съест. Федор, улыбаясь своим мыслям, гладил пальцем смешного зверька.

Летом, в сезон созревания бахчевых, вся Астрахань исходила ароматом арбузов. Сотни телег потянулись к волжским пристаням.

Грузчики, встав цепочкой, кидали арбузы с телег на баржу, и зеленые, полосатые «мячи» летели из рук в руки, наполняя трюмы и палубу. Баржа все заметнее оседала, погружаясь почти до бортового обвода. Вечерами свежий арбузный дух, перебивая все запахи, стоял над ней.

Федор, улучив свободную минуту, усаживался на палубе, свесив ноги к воде, смотрел, как по набережной прогуливались барышни и их кавалеры, сновали извозчики – их кони звонко щелкали копытами по булыжной мостовой. Из парка, раскинувшегося по берегу вдоль пристани, доносилась музыка – играл военный оркестр, с провалами ухал барабан. Парня охватывало чувство одиночества, смутная тоска сжимала сердце.

Вскоре они снялись с якоря и пошли вверх по Волге, к Нижнему. Федор долго смотрел на удаляющийся город Астрахань, на причал, где оставалась стоять барышня, вся в белом, с белым зонтом над головой. Она долго махала платочком кому-то стоящему на палубе большого белого парохода, только что отчалившего от пристани… «Наверное, своему кавалеру», – решил Федор и попытался представить себя на месте ее кавалера и что это ему, Федору, машет белым платочком барышня, но у него из этого ничего не получилось. Он подумал о том, как мало он еще знает и мало чего видел на свете, о том, какое множество людей существует вокруг, а он не имеет об их жизни ни малейшего понятия.

О Нюрке он теперь, как ни странно, вовсе не думал, она его почему-то больше не волновала… Более того, она стала ему даже противна. Он не знал причины, потому что еще не понимал, что без истинной любви длительная связь с женщиной невозможна.

Ливень обрушился на реку. Сперва крупные капли дождя усеяли воду, потом она вся закипела, став матово-пузырчатой, – дождь встал стеной. Капитан застопорил ход; впереди, даже в нескольких метрах, ничего нельзя было различить. Через каждые полминуты они давали гудки, опасаясь встречных пароходов.

Дождь прекратился разом, как и начался. Резко очерченные облака с фиолетовым поддоном нависли над Волгой, над лугами и лесом по берегам. Из-за края одного облака выглянуло солнце – лучи снопами ударили в небо и в землю, посеребрив там траву и скирды сена. И матросам, а с ними и Федору, предстало видение – летящий по небу крест, клубящийся, темный, меняющий очертания.

– Не к добру, – вздохнул Прохор.

Нюрка несколько раз истово перекрестилась. В зеленых глазах ее вспыхнул страх.

Федор избегал встреч с Прохором, старался не сталкиваться с ним, но однажды тот сам подошел к парню и, положив на его плечо свою тяжелую руку, глухо сказал:

– Слышь, малый… Ты это… того… Ты не держи на меня обиду… Понимаешь, я того… – Он замолчал, а потом, махнув рукой и отвернувшись, с силой докончил: – Э-э… да что об этом говорить! – И столько муки чувствовалось в его голосе, муки, выпавшей на долю этого сильного мужика вместе с неистребимой любовью к своей беспутной зазнобе.

Федор молчал, опустив голову и не зная, чем ответить на этот порыв. «Лучше бы он мне опять врезал», – подумал парень, а Прохор, снова повернувшись к нему, мягко и даже как бы заискивающе улыбаясь, продолжал:

– Ты вот что, малый… Ты ведь, того, мужик вроде грамотный, а занимаешься на судне незнамо чем: одно слово – на подхвате!.. Ты давай-ка, спускайся ко мне, – Прохор ткнул пальцем вниз, в подрагивающую под ногами палубу. – Будешь у меня под рукой… при машине. Это, брат, того… Это дело по жизни серьезное, а не какое-нибудь фу-фу!.. Ну как, лады?

«Еще бы не лады!» – подумал тогда Федор, с благодарностью глядя на Прохора. Парень давно уже и сам мечтал проникнуть в эту пароходную преисподнюю, где остро и приятно пахло горячим машинным маслом, стекающим с бешено работающих шатунов, где гудел в топке огонь, поддерживая стрелку манометра на нужном делении, и, сотрясаясь от мощи, шумно стучал и пыхтел паровой двигатель, крутя колеса, которые, равномерно постукивая и пеня плицами воду, весело тащили пароход вперед.

Сколько раз Федор пытался сунуть свой нос в двери машинного отделения, и всякий раз его добродушно, но решительно посылали от порога куда-нибудь подальше, чтоб не мешал.

Теперь же он стал подручным самого Прохора и готов был не расставаться с машиной ни днем ни ночью. Прохор, в свою очередь, поглядывая на любознательного парня, думал про себя, какой он хитрый, какой он придумал ловкий ход, чтобы держать Федьку все время при себе, и, хотя Нюрка ему клялась, что парень к ней больше не шастает, Прохору так было спокойней: мало ли что… ведь он-то знал силу Нюркиных чар.

Федор жалел, что всего два сезона, да и то неполных, проходил он в подручных Прохора, но с тех пор навсегда сохранил интерес к разного рода механизмам. Не пропал этот интерес и в армии. Тут, конечно, приходилось иметь дело главным образом с оружейными механизмами, которые, в отличие от пароходной машины, были изобретены не на пользу людям, а на смертельный вред. Но и эти механизмы восхищали Федора тем, как они ловко придуманы, как, к примеру, удобно и надежно ложится рукоятка пистолета в ладонь, как плотно она обжимается пальцами, как легко вылетает пуля, чтобы поразить человека. Это свойство оружия – убивать – поначалу и как-то зачаровывало его, и вместе с тем отталкивало. Но вскоре он понял, что в этой смертельной человеческой забаве – войне – оружие является и единственным средством защиты, гарантией сохранности твоей собственной жизни. Ибо, если ты не убьешь врага, то он убьет тебя. Третьего не дано.

Федор Сухов досконально изучил и научился не глядя разбирать и собирать все виды пистолетов, револьверов, карабинов и пулеметов. Со временем разобрался и с пушками – небольшими, до боли звонко стреляющими, почти рвущими барабанные перепонки семидесятишестимиллиметровыми орудиями и крупными, гулко ухающими, давя на голову, гаубицами.

Он и сам теперь мог собственными руками изготовить мину или бомбу, а то и какой-нибудь неожиданный, ошеломляющий противника сюрприз.

Таким образом Федор Сухов усвоил, что оружие на войне является необходимым рабочим инструментом, который нужно знать досконально и держать в отличном состоянии, ибо малейшая небрежность по отношению к нему неминуемо грозит одним: твоей собственной смертью.

– Так-то вот, брат, – сказал, щурясь от белого солнца, Сухов тушканчику, и тот, задремавший было, вздрогнул от его слов, а Федор, уставившись вдаль мечтательным взором, продолжил: – Да-а, брат, не случись того, что случилось, был бы я на Волге не последним пароходным механиком.

Посидев еще малость, потершись о шершавый ствол саксаула спиной, Сухов поднялся и достал из «сидора» мешочек с пшеном. Стараясь не делать резких движений, отсыпал тушканчику малую горсть, положил мешочек на место и поднялся.

– Счастливо оставаться, – подмигнул он зверьку и пошел дальше своим путем, не быстро и не медленно, походным шагом.

Тушканчик, привстав на задние лапки и вытянувшись во весь рост, проводил взглядом красноармейца, так сладко пахнувшего едой и потом, а затем с удовольствием принялся за зернышки, щелкая их как крохотные орешки.

На полпути до Нижнего у них на буксире кончилось топливо – последнее полено закинули в топку – и не миновать бы остановки, но все знающий рулевой сказал, что очень хорошо топить воблой, благо ее на барже было предостаточно и горела она из-за жирности пылко и споро. Дух из трубы пошел такой, что слюнки потекли. Все решили, что нужно уговорить капитана остановиться у первой же пристани и послать Федора с большим жбаном за пивом… Никто из команды не думал, что это был их последний рейс.

Нюрка заболела первой: у нее начался жар, на теле высыпали пятнышки.

– Сыпняк, – определил капитан и приказал команде пить водку и не забывать ею же ополаскивать руки.

Первую часть этого приказа все выполняли с азартом, вторую – считали святотатством.

…Нюрку и похоронили первой, на высоком волжском берегу, с воды далеко был виден крест, вбитый в землю Прохором. Буксир на прощание дал длинный гудок, уходя вверх по течению.

Потом скончался ее малыш, Васька, сгоревший буквально за сутки.

Потом слегли еще два матроса. И в довершение всего, то ли из-за беспробудной пьянки, то ли по причине паники, буксир напоролся на топляк, получил пробоину и сел на крутую песчаную мель, да так крепко, что как ни старались, слезть с нее не смогли. Баржа же, с ходу ударив в корму буксира, засела еще крепче, пропоров днище.

В залитой наполовину водой барже плавали арбузы. Продукты на буксире кончились. С проходящих мимо судов, как только узнавали о сыпняке, кидали кое-какой харч, но спешили пройти мимо, испуганно крестясь.

К счастью, буксир застрял почти напротив села – дома его виднелись на крутом берегу за купами деревьев. Село называлось Покровское. Федора, как единственного трезвого и пока здорового, решили отправить за провиантом. Собрали ему деньжат, кое-какого барахла, дали крепкий мешок из-под воблы и, погрузив в шлюпку, наказали без еды не возвращаться.

Там-то, в этом селе Покровском, и увидел Федор свою Катю, Катюшу, семнадцатилетнюю, редкой стати девицу, в цветастом платке, с коромыслом на плече. Легко ступая босыми ногами по росистой траве, она словно проплыла ему навстречу, а в ведрах, полных воды, висящих на коромысле, играли блики утреннего солнца. Поравнявшись, она окинула незнакомого белобрысого парня приветливым взглядом и певуче поздоровалась с ним. Федор так и замер посреди улицы с мешком в руках. Он навсегда запомнил, как сжалось и сладко заныло его сердце от этой, предназначенной Богом встречи.

С той минуты, что бы с ним ни случалось в жизни, думы о Кате никогда не покидали его. Он обошел тогда все село, заглянул почти в каждый двор, но в калитку, за которой скрылась Катя с ведрами на коромысле, постучать постеснялся, духу не хватило. Он все ждал, что она сама вдруг появится на улице, но она больше не показалась.

К полудню Федор набил мешок из-под воблы почти под завязку. Хозяйки, узнав, что провизия требуется заболевшей команде парохода, не скупились, а многие и вовсе не брали денег – кто давал мучицы, кто полкаравая хлеба, кто пяток вареных яиц и картошки…

Федор, полдня таскавший мешок, дошел до края берегового обрыва и уселся отдохнуть на траву под березкой. Взглянув в сторону застрявшего буксира, увидел, как от него, прощально прогудев, отходит вверх по реке маленький пароходик. «Видно, что-нибудь тоже подкинул», – подумал Федор. Развязав мешок, он решил поесть и, хоть был голоден, как молодой волчонок, поел совсем немного, из деликатности по отношению к своим товарищам – мало ли как решат поделить… Поднявшись, он оглянулся в сторону села, но так и не увидел ту, о которой все время думал. Взвалив мешок на горб, спустился по косогору к воде, к вытащенной далеко на берег шлюпке.

Когда Федор причалил к буксиру, он, ухватившись за борт, выпрямился в шлюпке и победно прокричал:

– Принимай харчи, народ!

Ему никто не ответил. И тут бросилась в глаза короткая надпись на борту: белой краской было крупно выведено: «Тиф».

Закрепив у кормы шлюпку, Федор поднялся на палубу буксира, обежал его весь и никого из людей не обнаружил – всех забрал санитарный пароходик.

Надо сказать, что этот факт не очень взволновал Федора. Он решил, что так или иначе его все равно заберут отсюда, а в крайнем случае, он и сам может добраться до Нижнего. Пока же поживет здесь денек-другой, благо еды у него вдоволь, а главное – он ни на минуту не забывал об этом – главное, завтра снова можно смотаться в село, попросить, к примеру, немного сольцы, мол, так получилось – вся вышла, или придумать какую иную причину… и тогда, может быть, он опять встретит ее, ту, которая прошла по тропинке ему навстречу с полными ведрами солнечной воды и улыбнулась так ласково, что сжалось от радости сердце.

Федор успокоился и решил перейти жить на баржу, от заразы подальше, а к арбузам поближе.

Ночь Федор провел на палубе – заходить в маленький дощатый домик-сторожку на барже было боязно: оттуда еще при нем увезли семью умерших сторожей, бабу и мужика.

Проснулся он от громкого треска – баржа, осев, накренилась, и гора арбузов покатилась к борту, а с нею и Федор. Еле удержавшись на палубе, он слышал, как арбузы громко шлепаются в воду…

Утром Федора охватило какое-то странное недомогание: он все понимал, все видел, но поднявшись на ноги, вдруг почему-то упал. Он почти с удовольствием прильнул щекой к доскам палубы. Внезапно пронесся шквал… Шлюпку сорвало, унесло, и Федор, который накануне поленился выгрузить мешок с продуктами, пожалел об этом, но как-то смутно, не переживая…

Шквальный ветер так же внезапно прекратился. Федор, улегшись на спину, раскинул руки и равнодушно смотрел в небо. Солнце, выйдя из облаков, грело ему щеку, было тепло, приятно кружилась голова, и не хотелось даже шевелиться, истома обволакивала его, но все же, в последний момент, в его угасающее сознание молнией вошла тревожная мысль, что так он погибнет… Федор рывком поднялся на ноги, осознав, что пока есть в нем хоть какие-то силы, он должен переплыть Волгу и добраться до села, до людей.

Он решил плыть в своих парусиновых штанах и в рубахе, но очень жалко было оставлять недавно приобретенные им в Астрахани новенькие юфтевые сапоги. Подумав, он связал ушки сапог веревкой и повесил их на шею. Встав на самый край борта, посмотрел на лежащее – к счастью для него – далеко ниже по течению село, примерился и бросился в воду.

Федор плыл долго, потеряв всякое ощущение времени, плыл и плыл, как во сне, пока буквально носом не ткнулся в береговой песок. Кое-как он выбрался ползком из воды и, ничего не видя и не слыша, тут же свалился, окончательно потеряв сознание от нестерпимого жара.

…А чуть поодаль, за кустами густого тальника, купались в реке молодые бабы и девки, спустившиеся сюда по крутому берегу из села. И как это всегда бывает с купающимися женщинами, они беспрестанно визжали и заливались смехом. И только одна из них, в отличие от подруг, была полна спокойного молчаливого достоинства красивой семнадцатилетней женщины. Звали ее Катей…

Сгоняя с себя воду, Катя огладила крутые бедра, высокую грудь, на которую можно было положить медный пятак, и он не упал бы; выдернула деревянный гребень, и ее тяжелые волосы упали волной на спину, на бока, закрывая до самого пояса. Подружки – одни с завистью, а другие с восхищением – оглядывали ее. Потом она оделась, заплела косу и пошла вверх по крутому косогору.

И тут Кате почти явственно послышалось, что ее кто-то окликнул. Она оглянулась и сразу же увидела человека, неподвижно лежавшего на песке у самой воды. Катя помедлила лишь секунду. Снова спустилась на берег и подошла к лежащему: он был без сознания и что-то тихо бормотал в бреду. Она узнала в нем того худенького парня, который вчера собирал по избам еду для своих больных матросов с баржи. Тогда, увидев ее и встретившись с ней взглядом, он вдруг густо покраснел и опустил глаза. Ей он тоже сразу понравился. Присев на корточки, Катя дотронулась до лба парня и жалостливо качнула головой.

Она смотрела и думала, как помочь ему… Не найдя другого решения, подняла его на ноги, подставила свою спину и, даже особо и не напрягаясь, – с детства привыкла к тяжелой работе, – потащила Федора по береговому откосу наверх к своему дому. У калитки, прислонив парня к столбу и малость отдышавшись, Катя вновь подхватила его и внесла во двор.

Ее отец, Матвей Степанович, здоровенный и красивый бородатый мужик, чинивший на крыльце уздечку, удивленно уставился на дочь с ее странной ношей, а мать, Елизавета Ивановна, испуганно перекрестилась. Катя, не сказав ни слова, строго посмотрела на родителей, и они, зная самостоятельность их старшей, не переча, распахнули ведущую в сени дверь. Оставшись одни, Катины родители тревожно переглянулись: они понимали, какой тяжелой, почти всегда смертельно опасной болезнью был тиф, эпидемия которого тогда разгулялась на Волге.

…Две сестренки Кати и братишка, все младше ее, поначалу сгорали от любопытства при появлении Федора, все норовили разглядеть его поближе, но мать не подпускала их к каморке в сенях, где лежал больной. Она поила детей квасом, настоенным на луке, кормила редькой – и, к счастью, никто не заразился.

А Катя тем временем выхаживала Федора, хотя еще даже и не знала его имени… и выходила в конце концов – то ли лаской, то ли травами, то ли Божьей милостью.

Пробыл тогда Федор в беспамятстве ровно месяц, бредил, метался, был на грани жизни и смерти.

Когда же очнулся, то увидел себя лежащим на солнышке, на копне свежего сена, в палисаднике, возле незнакомого ему дома. А рядом, склонившись над ним, почти бездыханным, шептала какие-то слова и гладила рукой его русую голову не кто иная, как сама Василиса Прекрасная из сказок его бабушки. Большие девичьи серые глаза, опушенные густыми ресницами, ласково смотрели на него. Федор подумал, что все это ему снится.

На следующий день Катя опять вынесла его, совсем легкого от болезни, на солнышко, а к вечеру унесла в дом… Бог сжалился над Федором и послал ему Катю, иначе бы ему не выжить. Он начал помаленьку поправляться и вскоре, поддерживаемый Катей, стал выходить из дома, чтобы посидеть на крылечке. Но любимое его место было на копне душистого сена в палисаднике. Отсюда так хорошо было смотреть на стремительное и плавное течение широкой реки, на зеленые заливные луга за ней.

Когда Федор, по мнению Кати, более или менее оклемался, она решила истопить баньку, чтобы горячим паром и березовым веником выгнать из него остатки болезни. Сначала, вопреки деревенским правилам, Катя вымылась в жаркой бане сама, а затем, облачившись в домотканую холщовую рубаху, завела в баню Федора. Он застеснялся и ни в какую не хотел раздеваться догола, но Катя на него строго прикрикнула, словно медицинская сестра в госпитале, когда больной стыдится оголять задницу, и возмущенно сказала:

– Ишь ты какой!.. Я его, как дите малое, выхаживала… на руках в лопухи таскала, а он на-ко тебе – засмущался, ровно красна девица… – И снова повысив голос, приказала: – Сымай портки и ложись на полок!

Федор, после Нюрки привыкший уже было считать себя опытным мужиком, перед Катей почему-то ужасно робел и стеснялся. Покраснев как рак и отвернувшись, он быстро скинул штаны и тут же плотно впаялся пузом в обжигающие доски полка. Горячий березовый веник заходил по его костлявой спине, по тощему заду, а Катя все поддавала и поддавала жару… Ослабевший от болезни, Федор ни за что бы не выдержал этой сладостной муки, задохнулся бы, но Катя вовремя поставила ему под нос низенькую бадейку-шайку со студеной колодезной водою. Он, почти касаясь влаги губами, вдыхал ее холодок, время от времени опускал в воду лицо, делал маленькие глотки, охлаждая нутро…

Пропарив Федора до последней косточки, Катя окатила его прохладной водой и начала вытирать жесткой холщовой простыней. Она весело тормошила Федора, подшучивала над худобой парня, сказав, что теперь «надобно откармливать, как гуся на зиму, чтобы стал на человека похож»… Затем отпустила его и вышла на крылечко, понимая, что при ней он от полка пуза не отдерет.

После Катиной баньки Федор начал крепнуть не по дням, а по часам. Он с радостью начал помогать по хозяйству Матвею Степановичу, а потом и полностью включился в деревенскую работу, которой, как известно, не бывает конца. Зато редкие часы отдыха и, главное, все ночи напролет принадлежали им с Катей. Они гуляли по берегу Волги или плавали на баржу и там сидели, обнявшись, под яркой луной.

Буксир после эпидемии тифа сняли с мели, увели на ремонт в затон, а баржу с продавленным днищем стащить на глубину ничем не смогли – так засосало ее песком.

Часто они переплывали Волгу, преодолевая течение могучей реки; Катя плавала как русалка, и Федору стоило больших усилий не отставать от нее и хотя бы держаться вровень. На луговой стороне они гуляли по стерне среди сметанных на зиму стогов, ходили к дальнему заливному озеру и объедались крупной ягодой ежевикой, колючие заросли которой окружали озерные берега непролазным валом.

Федор, замирая от нежной радости, целовал Катю в почерневшие и сладкие от ягодного сока губы; она разрешала ему целовать ее, но больше – ни-ни… блюла себя, а Федор и не пытался ничего больше, он был рад любой ее ласке, рад и тому только, что Катя просто была с ним рядом и он мог смотреть на нее…

На селе обычно посмеиваются над такими открытыми чувствами влюбленных, но в случае с Катей и Федором никто шутить себе не позволял, потому что все любили Катю и очень уважали ее родителей: Матвей Степанович исполнял на селе почетную обязанность церковного старосты, а Елизавета Ивановна, будучи еще более набожной, чем ее супруг, разделяла с ним все его бескорыстные хлопоты на службе Богу.

Когда в их доме появился Федор, Елизавета Ивановна, еще во время болезни парня, прониклась к нему благосклонностью и жалостью; а видя, что ее старшая влюбилась, поплакала перед иконой, крестясь, прося у Бога благословения и милости.

Матвей же Степанович по поводу Федора лишь сказал:

– Пускай живет. Он сирота, значит – Божий человек.

И все было бы хорошо, да только в России двадцатого века не суждено было никому из людей пожить долгой счастливой жизнью. Войны накатывались одна на другую.

Вот и тогда Федору по годкам пришло время идти на военную службу, а война германская уже вовсю катилась по земле российской…

Когда стало известно, что Федора забирают в солдаты и до его отправки осталась всего одна неделя, Катя предстала перед очи родителей своих и решительно объявила, что должна немедленно с Федором обвенчаться, потому как, сказала она, «он уходит на войну, а там, известно, всяко может случиться и, значит, он там, на войне, не должен чувствовать себя одиноким сиротой, а знать, что у него есть родной дом и верная перед Богом супруга, которая его всегда ждет».

Елизавета Ивановна тут же заохала, запричитала; закручинился малость Матвей Степанович; но, очень любя Катю, они в конце концов перечить не стали.

Сельский священник, маленький и щуплый отец Василий, задушевный друг могучего Матвея Степановича, обвенчал Катю и не верившего в свое счастье Федора в своей небольшой церкви Покрова Богородицы (отсюда и село Покровское). Венчание было очень скромным – не то было время в России, чтобы гулять широкую свадьбу.

На все оставшееся до отъезда Федора время родители отстранили молодоженов от всякой работы по хозяйству, и Федор со своей ненаглядной Екатериной Матвеевной, как сразу после свадьбы стали на селе уважительно величать Катю, отправились в «свадебное путешествие». Это путешествие было не дальним – до их любимой баржи, застрявшей посреди Волги. Они отплыли туда на лодке поздним вечером – лопасти весел падали в воду, блестя под луной, вода струилась, шелестела под днищем, оставляя за их лодкой сверкающую полосу.

Причалив к барже, Федор выгрузил из лодки чуть не полкопны привезенного с собой сена, и Катя в две минуты свила гнездышко для их первой брачной ночи. Разровняв на досках палубы сено, она бросила на него пару овчин и покрыла постель свежей холщовой простыней. В изголовье Катя положила огромные свадебные подушки, набитые гусиным пухом, который собственноручно собирала не один год. Выпрямившись, она посмотрела на Федора, ласково улыбнулась ему.

Тишина стояла над Волгой… Только тихо журчала вода, обтекая баржу. Яркая луна сияла в небе, проложив по воде серебряную дорогу к ногам молодых.

В ту ночь Федор понял, что значит быть с женщиной, когда к ней испытываешь не одно только мужское желание, но и трепетную сердечную любовь.

Сухов, идущий по пустыне напрямик, даже зажмурился, вспоминая те летние ночи на барже вдвоем с Катей. Он так умиротворился душой, что раскаленная пустыня на минуту показалась ему прохладным садом. Да, это была его счастливая «медовая неделя», самые счастливые семь дней в его жизни.

Снова и снова Сухов возвращался мыслями к тем счастливым дням, потому что в дальнейшей жизни совсем немного радостей выпало на его долю, а потом и вовсе настали горькие дни…

Ком сухой колючки скатился с гребня бархана, подскочил на бугорке и замер у ног Сухова. На всякий случай он поднялся на кромку, чтобы узнать, отчего потревожился ком, но ничего подозрительного не заметил.

Спустившись в ложбину между барханами, Сухов остановился перед колодцем, еще издали поняв, что тот высох, – по рою мух, кружащих стеклянными осколками над дырой в песке. Заглянув во чрево колодца, он увидел на дне его белеющий скелет какого-то животного – запах падали ударил снизу, привычный для Сухова запах войны.

На германской Сухов был дважды ранен, дважды награжден – получил два солдатских Георгия. Под конец, попав в немецкую газовую атаку, был жестоко отравлен ипритом и загремел на все лето и осень в госпиталь. Долго находился между жизнью и смертью, но крепкая натура волжского паренька победила. Оклемавшись, он стал каждый день писать Кате письма, но от нее получил только одно: все ломалось в России и связь почти не работала. В письме Катя писала ему, что все у них хорошо и чтобы он ни о чем не беспокоился. Как потом он узнал – это была святая ложь: жена берегла его и скрыла горькую правду о том, что случилось у них в семье… А Сухов так долго валялся в госпитале, что за это время в России грянуло две революции – Февральская и Октябрьская, вернее, революция была только одна – Февральская, а в октябре произошел переворот, который уже впоследствии, спохватившись, большевики объявили Великой Октябрьской Социалистической революцией.

После госпиталя Федор Сухов был мобилизован в Красную Армию – с целью освободить от эксплуатации трудовой народ всей России и тотчас же после этого раздуть пожар мировой революции, чтобы освободить от гнета капитала трудовой народ всей земли.

Провоевав до самого лета, Федор Сухов был тяжело ранен в одном из боев и по этой причине демобилизован. Подлечившись, он, истосковавшийся по своей Кате, поспешил, полетел, словно на крыльях, к себе на Волгу, в родное теперь ему село Покровское.

Не знал он, что там-то и ждало его горе-горькое…

Всю версту от пристани до села он бежал, как в атаку. Когда же остановился у Катиного дома – замер, сердце его упало и гулко забилось: дом выглядел явно нежилым – дверь была наискось заколочена доской, палисадник, в который когда-то Катя выводила его, больного, полежать в копне душистого сена, порос бурьяном, лопухами и прочей сорной травой. Сухов постоял, глядя на заколоченную дверь, обошел дом сбоку и ступил во двор. Здесь что-то неприятное снова поразило его, но он тотчас же догадался, в чем дело: раньше этот двор был полон шума и голосов разнообразной деревенской живности – кудахтанья, кряканья, блеяния, мычания, ржания и лая… Теперь двор мертво молчал, только негромко чирикала пара воробьев под застрехой… Круто развернувшись, Сухов снова направился к крыльцу. Здесь он сбросил к ногам «сидор», устало опустился на ступеньку и, достав кисет с махрой, скрутил цигарку. Затем извлек из того же кисета кремень, трут, кресало и с помощью этих предметов добыл огонь. Жадно затянулся и увидел, как к нему из ближайших домов, а потом и из тех, что подальше, направляются люди, в основном женщины. Те, кто постарше, подошли к крыльцу, бабенки помоложе остались у калитки, а над заплетенной до половины оградой палисадника появились головы ребятишек, словно горшки на просушке. Сухов встал, почтительно поздоровался с женщинами. Те сначала помолчали, а потом все враз, дополняя друг друга, начали рассказывать, что случилось с семьей Кати, а значит, и с его семьей, казалось такой счастливой совсем еще недавно…

Он узнал, что вскоре после его ухода на германскую по повторному призыву забрали на ту же войну и Матвея Степановича, что, провоевав совсем недолго, всего с месяц, он погиб… А Елизавета Ивановна совсем ненамного пережила его, донимала ее сердечная болезнь в последние месяцы… Умерла в одночасье, в тоске по Матвею Степановичу…

Сухов слушал, низко опустив голову и затягиваясь табаком так, что потрескивала цигарка. Он вспомнил о единственном письме Кати, которое получил в госпитале; она скрыла от него правду о своем горе, потому что жалела его, не хотела ничем беспокоить там, на войне.

Бабы замолчали… Сухов сидел, прикрыв глаза, потом поднял голову, с болью спросил:

– А Катя?… Где она?

Ему не ответили: все посмотрели на крупную пожилую женщину из соседнего дома, двоюродную сестру погибшего Матвея Степановича, Устинью Платоновну, как бы уступая ей право на дальнейшую речь. Она стояла пригорюнившись, подперев ладонью скулу, и когда увидела, что все на нее смотрят, чуть помедлила и вдруг тонким голосом как бы взвыла, запричитала нараспев, произнося фразы с тем же волжским оканьем, что и остальные:

– Феденька, родненький, солдатик ты мой!.. Не мне бы говорить и не тебе слушать про горюшко, какое случилося с нашей Катенькой, с супругой-сударушкой твоей!..

Федору трудно было слушать ее причитания, но вскоре в разговор вступили остальные бабы, и постепенно он узнал до конца, что случилось с его Катей…

После смерти родителей Катя очень страдала, но горе не сломило ее – надо было обихаживать, растить младших сестренок и братишку. Однако смеющейся или хотя бы улыбающейся никто с тех пор ее не видел.

Тем временем на селе с приходом новой власти жизнь быстро менялась. Поначалу все больше горлопанили, митинговали, но скоро начались события покруче…

Появился в Покровском чрезвычайный паренек по фамилии Шалаев со своей командой и, объявив продразверстку, приступил к реквизиции хлебушка для голодающих в городе рабочих. Люди понимали, делились, но чрезвычайным паренькам было все мало, и вскоре они начали выметать хлеб подчистую, забирая даже и семенной…

Мужички на селе, которых после германской войны еще не забрали на Гражданскую, всполошились, понимая, что их семьям приходит каюк. Они явились к Шалаеву и задали ему резонный вопрос: мол, если он заберет семенное зерно, то что же будут жрать рабочие и сами большевики на будущий год?… Шалаев тут же обозвал их малознакомым словом «контра», сказал, что их нужно поставить к стенке и не их дело, что будет через год.

Крестьяне подобными ответами, естественно, не были удовлетворены, что в дальнейшем во многих селах и привело к большим волнениям, стычкам с чрезвычайными пареньками и расстрелам непокорных…

Надо сказать, что собою Шалаев был недурен: хотя и невысокого роста, но строен, черноволос и бел лицом – ходил по селу, лениво ворочая своими нагловатыми раскосыми глазами, хмельными от власти и тайного принятия первача. Носил потертую кожаную куртку, вылинявшие, синего сукна галифе с кожаной задницей, черную под горло косоворотку и фуражку с нашитой на нее матерчатой красной звездой. За полой он держал в кобуре «ливольверт» и при срочной надобности собрать людей палил из него в воздух три раза…

Молоденькие вдовы, шальные бабенки поглядывали на него, но Шалаев на женский пол не обращал никакого внимания – до тех пор только, пока не увидел Катю… (В этом месте рассказа Сухов снова достал из кармана кисет.) Катя ему так приглянулась, что он начал давать круги возле ее дома, но она на все его подходы не отвечала и вообще не смотрела в его сторону… Шалаев очень удивился, что женщина не оценила внимания к ней такого важного человека – не поняла своего счастья, – и решил без церемоний объяснить несчастной солдатке, с кем она имеет дело… Подвыпив для куражу, он как-то под вечерок заявился к ней домой. Прилипли к окнам соседки; пробегая мимо, приостановились бабы, с любопытством глядя, как Шалаев взбежал на крыльцо Катиного дома и шагнул за дверь… Постояв малость, бабы двинулись было восвояси, но тут дверь вдруг широко распахнулась, и Катя вывела Шалаева из избы, держа за шиворот, а затем так поддала своим крепким коленом ему под зад, что он, перелетев через все ступеньки крыльца, пропахал носом палисадник почти до самой калитки. Вскочив, он весь перекосился и выхватил свой «ливольверт», но, увидев ухмыляющихся баб, малость опомнился и быстро рванул с Катиного двора, затаив в душе неуемную злобу…

А тут началось и вовсе невообразимое: новая власть в России почему-то люто возненавидела церковь, призывала рушить храмы, скидывать колокола, а священников начали ссылать вместе с семьями, матушками и детьми, а то и расстреливать. Когда дошел черед до их Покровской церкви, мужики пришли к Шалаеву и попросили не трогать храм… Он тут же заорал, что они «контры», потому что «религия – опиум»! Что это обозначало – никто не понял. Мужики ушли, ничего не сказав, но обозлились крепко… На другой день Шалаев поднялся со своими шаромыжниками на колокольню и сбросил оттуда на землю колокол; он загудел сердито и жалобно, но не раскололся… Потом все двинулись в храм, но батюшка Василий накрепко заперся там, потрясенный, в голос молился перед иконами и, как перед погибелью, распевал псалмы… Шалаев орал, грозил, стучал кулаками и рукояткой «ливольверта» в двери, но отец Василий не открыл их. Тогда шаромыжники принесли колоду, высадили тяжелые церковные двери, ворвались в храм и, как окаянные, начали все обдирать, рушить, разбивать иконы, топтать сапогами лики святых. Раскинув в стороны руки, отец Василий загородил вход в алтарь… Шалаев ударом кулака свалил щупленького священника на пол и, выдрав из стены большую икону Пресвятой Богородицы – покровительницы храма, – ударом об колено разбил ее надвое. Последнего надругательства батюшка Василий не перенес: с воплем «Сатана!» он вскочил на ноги, подбежал к Шалаеву и плюнул ему в лицо… Взбешенный Шалаев выволок священника на паперть и тут же застрелил его, теперь уже не просто как «контру», а как «белогвардейскую контру», поскольку у несчастного отца Василия, в довершение всего, сын служил полковым священником в белой армии. Мало того – Шалаев прикрутил убитого отца Василия веревками к резному столбу, поддерживающему кровлю над папертью, в назидание другим, и не велел снимать его, пока не прикажет…

Бабы, в испуге крестясь, обходили храм стороной. Вот тут и показала себя наша Екатерина Матвеевна: высоко подняв голову, она смело прошла по селу к месту казни и остановилась перед прикрученным к столбу телом отца Василия. Строго смотрели ее глаза из-под черного платка, шевелились губы, произнося молитву. Прочитав молитву, Катя опустилась на колени и отдала земной поклон священнику, когда-то венчавшему ее, как и всех живущих в селе Покровском… Глубокой же ночью, когда Шалаев и все упившиеся шаромыжники спали, Катя с заступом и свернутой холстиной в руках снова пришла к церкви. Разрезав веревки, она сняла со столба легонькое тощее тело отца Василия и здесь же, неподалеку от стен храма, выкопала неглубокую могилку; завернув убитого священника в холстину, предала его земле… Сама затем отправилась к перепуганной до смерти матушке Анне, супруге покойного отца Василия, и просидела в ее доме всю ночь, разделила с ней горькую кручину… Проснувшись поутру, Шалаев обо всем узнал и кинулся было со зла раскапывать могилку, но тут из толпы окруживших его селян раздался неласковый голос: «Могилку не трожь… пожалеешь», и вся толпа гневно загудела. Шалаев выпрямился, обвел собравшихся взглядом и… выругавшись, швырнул заступ. Увидев Катю, за которой сбегали его шаромыжники, он бросился к ней и начал орать, грозить… Катя стояла перед ним и смотрела на него спокойно, ровно, как на пустое место или на муху. Он осекся и сам стал молча глядеть на Катю, «таку красиву, да таку горду… ровно лебедь белую узрел»… – вновь запричитала соседка Устинья Платоновна.

Шалаев глядел, глядел, и вдруг ухмылка перекривила его лицо, а глаза нагло замаслились. Он качнулся, приблизился к Кате и начал что-то негромко ей втолковывать, видно, что-то поганое, потому что она вспыхнула как маков цвет, опустила свои длинные ресницы, но тут же вновь вскинула их и плюнула Шалаеву в глаза, как и отец Василий накануне.

Шалаев задохнулся, потом взвыл и начал судорожно лапать свой бок, ища кобуру под полой… Но тут сами дружки-шаромыжники подхватили его под руки и оттащили от Кати, потому что увидели, как мужички кинулись выламывать колья из ближайшего плетня…

Через три дня шаромыжники отвели Катю и матушку Анну на пристань и сдали на арестантский пароход, который шел сверху, набитый семьями ссыльных. Их везли в тюрьму, не то в Царицын, не то в Астрахань, куда точно – в Покровском не знали.

Сухов, молча сидевший на ступеньке крыльца в течение всего рассказа, вскинул голову.

– Когда это было?

– Недавно совсем… Почитай, и месяца не прошло… – ответили бабы.

Сухов хмуро затянулся, соображая, что ему сейчас предпринять, а соседка снова слезно запела:

– А детишек-сиротинушек я приютила… Да только примчалась из-за Волги сестрица покойной Лизаветы… тетка твоей Катерины, бездетная… и забрала их к себе в деревню… от греха подальше…

Сухов, затянувшись последний раз так, что цигарка обожгла ему пальцы и губы, поднялся, глухо спросил:

– А где сейчас этот ваш Шалаев?… Хочу потолковать с ним.

Ему не ответили. Сухов обвел взглядом женщин, они опускали глаза, молчали; он сдержанно ждал. Старая бабка Ульяна, пришкандыбавшая сюда позже других и стоявшая опершись руками и подбородком на клюку, перекрестилась. Приоткрыв пошире глаз и блеснув им как-то по-молодому озорно, сказала:

– А его нетути… Сгинул.

– Не понимаю. Как это сгинул? – нахмурился Сухов.

– А чего понимать-то. Опосля твоей Катерины и сгинул… Утречком проснулись, а его нетути… – Сухов все еще непонимающе смотрел на бабку Ульяну. Она вздохнула. – О-хо-хо-о… солдатик, погляжу, непонятлив ты… – Глаз бабки снова блеснул. – У нашей-то матушки Волги, чай, сам знаешь, омута-то… у-ух, как глубоки-и… Не приведи Господь оступиться – враз затянет.

Сухов все понял, медленно покивал головой, затем повернулся и посмотрел с высокого крыльца на Волгу, в ту сторону, где когда-то торчала засевшая на мели их с Катей «свадебная» баржа; теперь ее там не было – видать, разобрали зимой на дрова. Тупая ноющая боль подступила к его сердцу и с этой минуты больше не отпускала его…

Сухов крепко прижал к щекам ладони, растер лицо… и принял решение – не медля ни часа, отправиться на поиски Кати. Теперь он был уже не тем молоденьким матросом с волжского парохода, а немало повоевавшим, опытным солдатом, который привык неукоснительно соблюдать одно из самых главных военных правил: принял решение – действуй.

Когда Сухов объявил, что должен немедленно отправляться, бабы переполошились и наперебой стали предлагать ему отдохнуть с дороги, поесть горяченького, натопить для него баньку… В селе, из которого недавно забрали самых последних мужиков на Гражданскую войну, он оказался сейчас единственным, на кого была направлена вся накопившаяся извечная потребность женщин позаботиться о мужчине, приласкать его, пожалеть…

Другой бы, после нелегкой солдатской страды, может быть, и расслабился, отдохнул бы денек-другой, окруженный ласковой бабьей заботой, но Сухов и на минуту не мог подумать о самом себе, когда такое несчастье постигло его любимую супругу.

Поклонившись покровским бабам и попросив не поминать лихом, он взял свой «сидор», который проворные молодухи все же успели набить всякой снедью, и двинулся из села по дороге, ведущей к пристани, чтобы с первой оказией пуститься вниз по Волге в поисках Кати.

Добела раскалилось солнце над пустыней. Сухов сидел в «условной тени» очередного саксаула и «обедал». Ноги свои, чтоб отдыхали, он вытянул к вершине крутого барханного среза; спиной опирался о тонкий ствол деревца, корявый и твердый, как кость. В руке он держал половину чурека, откусывая от него маленькие порции. Жевал он эту черствую пресную лепешку с большим трудом, потому что рот был сухим, а воды в чайнике осталось всего на пару глотков и ее нужно было растянуть до следующего колодца.

Сухов медленно пережевывал куски сухого чурека, а мысли его все крутились вокруг печальных событий в селе Покровском, связанных с действиями чрезвычайного паренька Шалаева…

Сам Федор Сухов, как и множество простых природных людей, был человеком незлобивым, наделеным даром деликатного отношения к людям как в целом, так и к каждому человеку в отдельности. Никаких крайностей и издевок над врагом не допускал и всегда корил таких бойцов, которые, потеряв голову от крови и злобы, измывались над побежденными…

С войной бывший красноармеец Федор покончил недавно и, получив приказ о демобилизации, дал себе слово ни под каким видом не ввязываться ни в какую заваруху. Однако, видимо, судьба была не согласна с таким его решением, потому что вскоре именно он, и никто другой, оказался в самом центре кровавого конфликта и именно ему пришлось разрешить этот конфликт до конца.

За час до того, как Сухов расположился на «обед», отряд Абдуллы подошел к гробнице, где покоились родственники Нурджахан и Саида. Хмурый и мрачный Абдулла отослал людей за дальний бархан и, оставив при себе лишь одного нукера, приказал ему копать у подножия гробницы, отсчитав десять шагов строго на север.

В глубокой яме оказались два небольших окованных железом сундука. Нукер вытащил один из них, а второй Абдулла велел оставить на месте. Когда сундук был приторочен к седлу верблюда и яма засыпана песком, Абдулла пристрелил нукера. Затем, оставив убитого на съедение хищникам, он зашел в гробницу и здесь на каменной плите увидел бездыханную Нурджахан. Он конечно же знал ее, знал, что она была немножко не в себе при жизни, но лица девушки до этого ни разу не видел и поэтому поразился ее красоте.

Абдулла долго глядел на мертвую красавицу. Тление совершенно не коснулось ее, может быть, оттого, что воздух в гробнице был абсолютно сух… а может, оттого, что Нурджахан и при жизни была почти святой…

Он вернулся к отряду, гоня перед собой верблюда с поклажей, и приказал продолжить движение на восток, к морю.

Вскоре им повстречались несколько всадников – то был Джевдет со своими людьми. Он поклонился Абдулле, приложив руку к груди и осветив свое порочное бабье лицо льстивой улыбкой; о нем ходила дурная слава как о сластолюбце, любителе малолеток и мальчиков.

Абдулла кивнул в ответ: они с Джевдетом не были врагами.

– Куда путь держишь, ага? – почтительно поинтересовался Джевдет, с благодарностью приняв от Абдуллы сигару.

Они закурили, двигаясь рядом, круп в круп.

– Туда, – неопределенно махнул рукой Абдулла, на всякий случай не раскрывая своего маршрута.

– Что невесел? – спросил Джевдет.

– Чему радоваться? – вопросом на вопрос ответил Абдулла.

– Да, нечему, – согласился Джевдет. – Вон как все перевернулось…

Они помолчали.

– За своими женами едешь? – вновь деликатно поинтересовался Джевдет, но глазки его хитро блеснули.

– Знаешь, где они? – равнодушно спросил Абдулла.

– Может, знаю… Говорят, их повели в Педжент… – Джевдет искоса наблюдал за Абдуллой, за его реакцией.

– Махмуд! – зло крикнул Абдулла, огорчившись, что Джевдет знает больше, чем он.

Махмуд подскочил, ожидая приказаний.

– Возьми людей. Скачите в Педжент. Разузнай все. И сообщи… Вот, добрый человек подсказал. – Абдулла кивнул на Джевдета. – Я у тебя в долгу, Джевдет… Сам куда путь держишь?

– До ближайшего колодца… А там посмотрим. – И, почтительно откланявшись, Джевдет со своими людьми поскакал в противоположном направлении.

Отряд Рахимова медленно, шагом тащился по пустыне – девять бойцов, спешившись, отдали своих лошадей закутанным в чадры женам Абдуллы.

Рахимов нервничал, сновал из одного конца отряда в другой, поглядывая на женщин с плохо скрываемым неудовольствием. Затем подъехал к новому взводному, который вчера был назначен вместо погибшего Квашнина.

– Совсем отстали, – сказал Рахимов.

– С бабами нам его не догнать, – махнул рукой взводный, красивый гибкий таджик с тонкими усиками. Рахимов молча согласился. Увидев, как молоденький боец Петруха заигрывает с одной из женщин, что-то шепча ей и посмеиваясь, он вытянул камчой по крупу его коня – так что тот бешено рванул и понес Петруху. Рахимов погрозил парню вслед плеткой, строго прикрикнул на женщин и вернулся в голову отряда.

Взводный усмехнулся: он считал, что Рахимов излишне деликатен по отношению к этому никому не нужному гарему.

– Доведу их до колодца и брошу! Дам пшена, полмешка воблы, а дальше – как сами знают, – решительно заявил Рахимов.

– Ты у каждого колодца так говоришь, – снова усмехнулся взводный.

– А что делать? – воскликнул Рахимов. – Жалко же баб.

– Что делать? – переспросил взводный, пожал плечами. – Дать им Петруху в сопровождение… и пусть топают до Педжента. А мы бы рванули за Абдуллой.

– Петруха им не защитник, – вздохнул Рахимов.

Взводный с еле заметной иронией посмотрел на своего командира и почесал рукояткой камчи за ухом.

– Все ясно, товарищ командир, значит, будем и дальше ползти пешком.

– Не твоего ума дело! – Рахимов осадил коня так, что тот взметнул в воздух передние копыта.

Потом, малость поостыв, похлопал коня по шее и, проводив мрачным взглядом женщин в чадрах, проехавших мимо него, плюнул на песок.

Покончив с черствой лепешкой-чуреком, Сухов поднес к уху чайник, поболтал им – вода в чайнике не плескалась, но он знал, что там осталось на два не больших глотка. Очень хотелось оросить этой теплой, отвратительной по вкусу жидкостью сухой рот и слипшуюся глотку. Однако Федор сдержал себя – слишком велик был риск остаться в пустыне без капли воды.

Оставалось одно только средство, слегка притупляющее жажду, – курево, но и табачку в кисете было с гулькин нос. Сухов свернул крохотную цигарку, вынул из кармана небольшую линзу и прикурил от солнца. Он с наслаждением затянулся крепким махорочным дымом. Стало немного легче. Сухов глянул по сторонам и не узрел на раскаленном песчаном пространстве ни единого существа, даже самого крохотного. Вся живность, спасаясь от белого косматого солнца, глубоко зарылась в песок…

Лишь в небе тянулась вереница грифов, санитаров пустыни, голошеих, как считалось, из-за того, что питаются падалью.

С некоторых пор Сухов ненавидел этих птиц. Это случилось с ним после одного из жестоких боев. Накануне он был временно назначен, по причине больших потерь в личном составе, помощником командира взвода. Сухов должен был погибнуть наверняка, но самым непостижимым образом остался в живых. Дело в том, что в самом начале рокового сражения он был расстрелян своим командиром Макхамовым. Эту фамилию Федор Сухов с благодарностью запомнил на всю жизнь…

Тогда, за минуту до решающего штурма, противоборствующие стороны расположились на местности следующим образом: банда басмачей залегла в балке между барханными грядами, ожидая атаки красноармейцев. Красноармейцы же, скопившись по другую сторону гряды, замерли в седлах, ожидая команды. Взводный Макхамов, самолюбивый и вспыльчивый командир, недавно присланный в их эскадрон, решил брать банду в лоб, по-кавалерийски, на полном скаку. Все бы ничего, но у Сухова вызывала подозрение полуразвалившаяся гробница на возвышении сбоку. Гробница казалась ему какой-то неуместной на этом возвышении, как-то не вписывалась в общий пейзаж.

– Не нравится мне эта усыпальница, – сказал он командиру. – Я бы на их месте установил там пару пулеметов.

– Какие пулеметы?! – заорал на него Макхамов. – Нет там пулеметов. Мы сидим у них на хвосте уже десятые сутки! Брось, Сухов, х… пороть! Приказываю атаковать во фронт!

– Не горячись, Макхамов… – пытался возразить Сухов.

Но командир не дал ему договорить и, выхватив револьвер, сверкнул глазами.

– Я здесь командир и срывать атаку никому не позволю!.. А не то!.. – Он потряс револьвером перед Суховым.

– В лоб я не поведу людей!.. И тебе не дам! – категорически отрезал тот.

Взбешенный Макхамов как-то коротко взвыл и выстрелил ему в голову. Сухов, обливаясь кровью, свалился на песок.

– Так будет со всеми паникерами! – заявил Макхамов и, вскинув револьвер, завопил: – За мной! В атаку!!!

Взвод послушно рванул за ним напрямик…

Часа через два Сухов очнулся, потрогал спекшуюся кровь на лице – пуля чиркнула по виску, – убедился, что жив, пополз и скатился в ложбину, над которой кружили черные птицы.

Все красноармейцы полегли здесь, в ложбине. Все до единого, вместе с их лихим командиром Макхамовым. Как и предсказывал Сухов, они были скошены пулеметами с гробницы.

Птицы рвали тела его товарищей по отряду, а он ничего не мог поделать, хотя наган был при нем: выстрелы по птицам выдали бы его присутствие. С тех пор Сухов проникся к голошеим санитарам пустыни ненавистью, в чем был категорически не прав, поскольку эти птицы были совершенно необходимым звеном в круговороте природы: без них бы немало погибло живого от беспощадной заразы.

При случае же он с удовольствием рассказывал о командире Макхамове, который «спас ему жизнь», как о человеке душевном и приятном, только излишне горячем, что на войне наказуемо, и с улыбкой добавлял в конце рассказа:

– А если бы он меня не расстрелял, так я бы погиб вместе со всеми ни за хрен…

…Сухов проводил взглядом вереницу грифов, мерно машущих крыльями, пока они не растаяли в знойном небе, и на всякий случай запомнил направление их полета: по всей видимости, там случился недавний бой, и санитарам пустыни было чем поживиться. Поерзав и задрав еще выше ноги, Сухов сполз спиной почти до самого подножия саксаула, надвинул на глаза кепарь, но уснуть на раскаленном песчаном ложе было весьма затруднительно. Он лежал, не шевеля даже пальцем, даже не моргая, чтобы не растерять последние остатки жидкой субстанции в своем организме. Одновременно он стал думать о Кате, о своей драгоценной и единственной супруге, – прибег к верному средству, которое всегда отвлекало его от ужаса жизни…

Прибежав на пристань, Сухов дождался первого парохода и отправился с ним вниз по реке. Денег у красноармейца было мало, и он договорился с капитаном оплатить проезд бесплатной матросской работой.

…В Царицыне ему ничего не удалось узнать о ссыльных. Возможно, кто-нибудь что-то и знал об арестантах, но не желал говорить, потому что в освобожденной России уже наступало опасное для «нерегулярных» разговоров время.

В Астрахани же, у босоты, ошивающейся у пристаней, он узнал наконец, что ссыльных двумя партиями отправили морем в Баку в Баиловскую пересыльную тюрьму. Обдумывая, как ему поступить дальше, Федор бродил по астраханской набережной, по парку, где некогда прогуливались барышни с их кавалерами и духовой оркестр играл вальс. Теперь здесь маршировали красноармейцы. Наконец ему пришла мысль наняться на товарный поезд охранником и таким образом добраться до Баку. Его, как солдата, не раздумывая взяли… И покатил товарняк, громко перестукивая колесами, протянув за собой шлейф паровозного дыма, по астраханским пескам, мимо синего моря Каспия – моря, с древних времен обильного благородной красной рыбой, запасы которой в нем, вместе с Волгой, составляли, по данным энциклопедического словаря, «девяносто пять процентов всех осетровых, существующих на земном шаре»…

Поезд на Баку полз по самому берегу, и буруны морских волн подкатывали к железнодорожному полотну, почти к самым ногам Сухова, которые он свесил наружу, сидя на полу вагона в обнимку с винтовкой…

По дороге Сухов интересовался участью ссыльных, но никто толком ничего не знал, слухи были самые разноречивые.

…В Баку он устроился рабочим на промыслы. Их бригада возила на тачках песок для засыпки бухты, под дном которой нашли нефть. Оказалось, что под огромным озером-морем Каспием, в глубине земли, покоится еще одно море, такое же огромное по величине – море нефти. По проекту инженера Потоцкого надо было засыпать большое водное пространство.

Инженер был слеп, он приезжал сюда в коляске и, ведомый за руку своей дочерью, обходил стройку. Дочь рассказывала отцу, сверяясь с топографической картой, обо всем, что сделано накануне, как проходит засыпка бухты, и слепой инженер давал указания мастерам.

Бухты засыпали – здесь выросли деревянные вышки, похожие на вытянутые, усеченные пирамиды, с зигзагами лестниц, – и стали бурить.

Ударили первые фонтаны нефти: черные, высокие, растекающиеся масляными озерами по поверхности. Иногда нефть возгоралась – факелы взлетали в небо, чадя густыми клубами черной копоти, и вулканический рев сотрясал окрестности города.

В свободное от работы время Сухов бегал по городу – скопищу одноэтажных домиков с плоскими крышами, – расспрашивал жителей о ссыльных русских женщинах, но тщетно: никто ему не поведал чего-нибудь такого, что навело бы его на след Кати.

На стройке напарником Сухова по тачке был молоденький паренек, красивый семнадцатилетний азербайджанец Исмаил. Стройный, гибкий, с большими черными глазами, опушенными длинными, прямо-таки девичьими ресницами, он тем не менее был очень вынослив и в работе не знал усталости. Исмаил привязался к Федору, как к старшему брату, а когда узнал о его злоключениях, старался помочь ему чем только мог. Именно он, через десятых приятелей, прознал об одном нужном им человеке и, быстро разыскав его, привел к Сухову. Человеком этим был некто Аббас, надзиратель Баиловской пересыльной тюрьмы.

Они втроем – Сухов, Исмаил и Аббас – отправились тогда в шашлычную, которая находилась напротив высоких стен тюрьмы. Уселись за деревянный непокрытый стол, стоявший на земле, на деревянные же лавки. Крышей шашлычной служила крона зеленой чинары, отбрасывавшей на стол узорную тень, но все равно было очень жарко, тяжелый зной висел в воздухе.

Аббас, мрачный, неразговорчивый бакинец с длинным лицом и сильными жилистыми руками, для начала, не произнеся ни звука, хлопнул полный стакан водки – круглый, толстый, зеленого стекла стакан местной водки, называемой арака. Сухов заинтересованно посмотрел на него и тоже не спеша выцедил полный стакан араки, слегка утерев под усами пальчиком губу и кинув в рот маслинку. Он уже научился кое-чему в определении людей и сразу понял, что этого приятеля торопить с разговором не следует ни в коем случае.

Дальше они пили так же молча, но уже закусывая то жареными кусочками баклажана, называемого здесь бадымжаном, то маленькими колбасками из рубленого, остро наперченного мяса, зажаренными на углях, называемыми люля, то большими кусками шашлыка из осетрины. Сухов, привыкший у себя на Волге к пирогам с осетриной, здесь впервые отведал шашлык из этой рыбы. Пораженный его вкусом, он не удержался и нарушил молчание, сказав, что надо и волжан научить готовить это кушанье…

Исмаил, грызя перышко лука, не пил ничего и даже не ел, смущенно отговариваясь, что он сыт, что поел дома… на что Аббас молча стукнул о столешницу кулаком, и после этого юноша деликатно взял с блюда колбаску люля.

Когда Сухов и Аббас выпили по бутылке водки каждый, у бывшего надзирателя потеплел взгляд и он с некоторым уважением посмотрел на иноверца. Аббас оценил, что Сухов не запьянел, только взгляд его стал чуть мягче и веселей.

Музыкант играл в углу шашлычной на кеманче, выводя бесконечные мелодии, тягучие и одновременно как бы узорно-извилистые, подобно орнаменту на ковре. Музыкант был худ, черен как эфиоп, а волосы и борода его были белоснежно-седыми, отчего он выглядел как снимок на негативной пластинке.

Аббас поинтересовался, нравится ли русскому эта азербайджанская мелодия. Сухов кивнул:

– Похоже на нашу реку, которая делает много поворотов.

Аббасу ответ понравился, и он, никогда никому не говоривший о своей работе надзирателя, постепенно разоткровенничался с этим рыжим русским. А когда Сухов заказал еще литр водки, Аббас поведал ему все, о чем посторонним знать не положено.

Сухов узнал о том, как прибывали этапы в Баиловскую тюрьму, как их отправляли потом через море в Красноводск, откуда арестанты затем распределялись в места поселения. Аббас рассказал ему, что между бакинским портом и Красноводском курсировала тюремная баржа, железная, ржавая до красноты, – раньше на ней перевозили скотину.

Колонну баб и мужиков конвоировали до причала в сопровождении собак, затем шеренгами в один ряд, громко пересчитывая, загоняли на баржу. На ней ссыльные стояли, прижавшись друг к другу, невидимые за высокими бортами, а над ними с винтовками в руках по специальным трапам ходили солдаты. Женская и мужская половины, ничем внешне не отличавшиеся – там и там витал одинаковый запах и был слышен отборный мат, – были разделены железной перегородкой.

Загруженная до предела, баржа начинала свое плавание до другого берега Каспия, пересекая море с запада на восток. Дорогой сильно качало, ибо плоскодонная баржа была приспособлена только для каботажного плавания, а не для пересечения морского простора. От сильной болтанки многие блевали прямо на пол. В перегородке между мужской и женской половинами было проделано множество дыр – кто чем расковыривал. Через дыры переговаривались, посматривали друг на друга, передавали курево.

Баржу сопровождал военный катер, с пушкой на носу и пулеметом; на случай бунта было предписание – топить баржу прямой наводкой вместе с охраной, поскольку последняя тут же становилась виноватой, ежели допустила бунт.

О многом говорил за столом хмурый надзиратель, но о своей Кате Сухов так ничего от Аббаса и не узнал, вернее, узнал, если, как говорится, отрицательный результат тоже считать результатом. Когда Сухов красноречиво описал внешность Кати и сообщил все ее приметы, Аббас категорически заявил, что такая женщина в Баиловской пересыльной тюрьме не появлялась.

– Все ссыльные бабы лично прошли через мои руки, – твердо сказал Аббас. Сухов поднял голову, но понял, что эта двусмысленность была случайной. – Но такой, как твоя Катерина Матвеевна, я не встречал точно… и другие тоже – все бы заметили такую кралю, да еще блондинку! – Он вскинул руку, подчеркивая свои слова.

Сухов грустно усмехнулся. В Баку ему делать было больше нечего. Они распили оставшуюся водку, Сухов душевно поблагодарил Аббаса за компанию и дружески расстался с ним.

Исмаил же провожал своего старшего друга по бакинским улицам до самого места ночлега – старых полузанесенных песком барж на берегу моря, в которых и было общежитие рабочих. По дороге Исмаил время от времени молча вздыхал и все заглядывал в лицо Сухова, трогательно переживая их неудачную встречу с надзирателем.

На другой день Сухов узнал, что в Баку идет запись добровольцев в красноармейские части для борьбы с басмачами. Недолго раздумывая, он записался в один из отрядов, который вскоре должен был отправиться в Красноводск, а оттуда в полупустынные степи и дальше в пески самой пустыни…

Воевать для Сухова было делом привычным, но сейчас, записываясь в боевой отряд, он преследовал две цели: война со своей каждодневной смертельной круговертью как ничто другое могла хоть как-то отвлечь его от постоянных горьких раздумий о судьбе: опасная боевая работа поглощала человека целиком, а в редкие свободные часы между сражениями или подготовкой к ним нестерпимо хотелось лишь одного – спать, спать, спать… Вторая же его цель заключалась в том, чтобы окончательно самому убедиться, что в красноводских степях, куда, по словам Аббаса, отправляли ссыльных, Катя тоже не появлялась. Вполне могло случиться, думал Сухов, что она попала туда, каким-нибудь образом минуя эту проклятую Баиловскую пересыльную тюрьму.

…Накануне отправления Сухов ушел к морю и долго сидел на берегу, уставившись на горизонт, где сливались вода и небо; там парили, кружили чайки, вспыхивали на пологих волнах ослепительные блики солнца. Пенные полукружья подкатывались к ногам Сухова, шуршали, впитываясь в горячий песок.

Потом Сухов разделся и вошел в море. Он не спеша долго плыл к горизонту, все больше удаляясь от берега, и доплыл туда, где кружились, кричали чайки. Тут, на глубине, вода была бутылочно-синей.

В бухте Биби-Эйбат вспыхнул нефтяной факел – столб огня и дыма взвился ввысь, заслонив солнечный диск. Мрак опустился на побережье и часть моря, как при затмении. Жгутики сажи от горящей нефти, похожие на головастиков, посыпались в воду вокруг Сухова. Чайки улетели прочь, спеша уйти от жара. Со стороны моря к бухте подошел пожарный катер, и струи воды полетели из брандспойтов в сторону факела.

Сухов вернулся на берег с покрасневшими от дыма и сажи глазами. Как всегда, судьба хранила его: плыви он чуть ближе к взорвавшемуся огнем фонтану – пришел бы ему каюк.

Исмаил отпросился с работы, чтобы проводить друга. Явился на бакинский причал и Аббас.

Исмаил пришел со свертком, в котором была еда в дорогу – чурек, зелень, сыр. Кроме того, он протянул Сухову еще и кулек со сладкой ягодой – инжиром, смущаясь и боясь, что Федор посмеется над этим любимым им мальчишеским лакомством. Но тот все принял чинно, с признательностью.

Аббас принес бутылку араки и брусок мяса, крепкого, не угрызешь, остро наперченного, благодаря чему оно не портилось при любой жаре. Мясо это здесь называлось бастурма. На этот раз Сухов и Аббас приняли водочки в самых деликатных границах – по чарочке на дорожку, или «на посошок», – так это называется по-русски, объяснил Сухов.

Пока шла погрузка красноармейцев на пароход, они стояли у трапа и, как всегда бывает при проводах, обменивались ничего не значащими фразами, курили…

– Приезжай ко мне, если что!.. – вдруг горячо сказал Исмаил, влюбленно глядя на Сухова. – Теперь ты мой брат!

– Э-э!.. – протянул Аббас и сделал свой любимый жест – вскинул руку. – У него семья – сто человек!.. Приезжай ко мне – я бобылем живу, а ты мужик вроде подходящий… и араку умеешь пить. – Тут он протянул руку и добавил: – Ладно, прощай!.. Терпеть не могу проводы – в тюрьме только и знал, что всех провожал.

Аббас, повернувшись, ушел, а Исмаил стоял до конца, пока Сухова не погнали к трапу.

Плыли в трюме; каспийские волны беспорядочно били о гулкий борт парохода, пахло мазутом. Сухов, закрыв глаза, все вспоминал девичью улыбку молоденького азербайджанца, назвавшего его своим братом, и это согревало душу одинокого сейчас на всем свете солдата. Пароход кренило с борта на борт и с носа на корму; устоять на ногах было невозможно, поэтому сидели, привалясь друг к другу, к металлическим стенам трюма. Выходить на палубу не разрешалось, чтобы не демаскироваться. Даже единственную полевую пушку на баке прикрыли ветками чинары, хотя этот зеленый кустарник на пароходе мог вызвать еще большее подозрение. Пароход оказался таким старым и проржавевшим, что непонятно было, как он вообще держался на воде. Во всяком случае, остаток пути красноармейцы провели в воде, понемногу заполнявшей трюм. Лучи солнца, бьющие сверху, играли всеми цветами радуги в масляных пятнах на поверхности воды в трюме.

…В Красноводске было жарко, пахло песком, камнем – то был запах пустыни, впервые учуянный Суховым. Мальчики в тюбетейках, чернявые, худущие и большеглазые, продавали гирлянды вареных раков, кирпичного цвета, в пупырышках, с обвислыми клешнями. Тут же на берегу готовили шашлыки; нанизанные на деревянные прутики, шкворчащие на огне кусочки молодого барашка источали такой соблазнительный аромат, что всегда голодных солдат, питающихся в основном пшенной кашей и воблой, буквально покачивало в строю.

Вскоре красноармейцев погрузили в коробки товарных вагонов и повезли по пустыне, начавшейся почти сразу же после окраин города. Пустыня предстала перед Суховым своим блеклым, цвета поношенной гимнастерки, пейзажем, даже небо тут было белесое, мутное. Верблюды равнодушно провожали их состав взглядами, смотря всегда как бы поверх, как бы сверху; все больше попадались одногорбые.

Потом их состав разбили на отряды и пустили по всем направлениям в пески и степи уничтожать летучие отряды басмачей. Перед этим всем выдали поношенное и прожаренное в вошебойке обмундирование и новенькие винтовки.

Сухов еще с германской войны усвоил из непреложных истин боевой жизни: чаще других погибают солдаты, которые пренебрегают правилами маскировки, то есть выделяются на местности, помимо неосторожных порывистых движений, еще и своим обмундированием – его цветом или какими-либо деталями: сверкнувшей ли пуговицей, светлой пряжкой или еще чем-нибудь. Только безумец может появиться на передовой в парадной форме с золотыми погонами, сверкающими пуговицами, заметными за версту наградами на груди. Такой поступок равносилен смертному приговору, подписанному самому себе: этот безумец немедленно станет легкой добычей не только снайпера, но и просто приличного стрелка.

Федор Сухов не забывал ничего из накопленного им опыта боевой жизни. Поэтому он выбрал себе из кучи обмундирования самые выцветшие, застиранные добела гимнастерку и штаны.

Еще с первых часов следования их поезда через пустыню он определил, что именно такая форменная одежка сделает его почти незаметным для противника на фоне светлых песчаных барханов. Винтовку выбрал германскую, считая ее надежней английской.

Провоевав с басмачами четыре с лишним года, познав искусство войны, дважды плененный и дважды спасшийся бегством, Сухов, сражавшийся за идеи революции и за светлое будущее всего человечества, между тем никогда не забывал расспрашивать местных жителей о ссыльных русских. Четыре года, воюя, скитался он по пустыне и все четыре года искал след своей Кати. На пятом году ему повезло. Ну не могло же, не могло не повезти ему за столько лет его собачьей солдатской службы!

Случилось это так. Однажды он с несколькими бойцами был направлен на север для пополнения запаса боекомплекта и приобретения свежих лошадей для отряда. Прибыв на место и, как всегда, расспросив местных жителей, Сухов узнал про поселение русских неподалеку в степи. Их прислали сюда как раз в то время, которое его интересовало. Оставив бойцов заниматься делами отряда, он направился в указанном направлении, почти уж и не надеясь на удачу: сколько таких поселений он перевидал в поисках Кати – и все без толку.

В степи, у единственного колодца, стояло несколько жалких лачуг из глины и прутьев, типа мазанок: дымились костры, на которых поселенцы готовили себе пищу.

Мужчины – изможденные люди неопределенного возраста – распахивали пыльную землю на таких же, как и они сами, тощих лошаденках. За деревянными сохами тянулась желтая пыль. Женщины и детишки занимались хозяйством, готовили жиденькое варево бог знает из чего.

Увидев подскакавшего к колодцу русского красноармейца, люди несмело потянулись к нему… Остановившись поодаль, молча смотрели на земляка. Сухов спрыгнул с коня, накинув повод на шест, врытый у колодца, подошел к поселенцам, учтиво поклонился. Понимая, как жизнь обидела этих людей, он угостил всех мужичков махоркой, не спеша наладил разговор и перешел к своим вопросам… И снова, в который раз убедился, что ему опять не повезло: никто не знал ничего о Кате…

Опечаленный, он распрощался с людьми, медленно подошел к коню, уже сунул ногу в стремя… и тут услышал, как за его спиной прозвучал слабый голос женщины, неуверенно назвавший его по имени:

– Федя?…

Сухов чуть не упал, выдергивая ногу из стремени, быстро повернулся на голос. Он увидел только что подошедшую к толпе незнакомую старушку, которая смотрела на него подслеповатыми глазами.

Федор Сухов медленно двинулся к ней, думая, что ослышался. Тощая, изможденная женщина в убогом, протертом до дыр шушуне шагнула к нему навстречу и снова сказала:

– Феденька… сынок.

Она уткнулась сморщенным личиком в его грудь и заплакала.

Тут Сухов не глазами, а каким-то сердечным чутьем узнал ее.

– Матушка?… Матушка Анна?…

Да, это была она, супруга покойного священника отца Василия, который венчал их с Катей.

Сухов, не помня как, оказался сидящим на пожухшей степной травке. Рядом с ним, опустившись на колени и обняв его, как ребенка, покачивалась матушка Анна. Она гладила ладошкой его голову, его выгоревшие добела волосы и горячо говорила:

– Жива твоя Катя!.. Жива!.. Ты не верь никому… Господь Бог не даст ей погибнуть!.. Пресвятая Богородица, матушка Царица Небесная наша укроет ее своим Покровом!..

– Что с ней?… – вскинул голову Сухов. – Где она сейчас, матушка Анна? Где Катя? – чуть не кричал он.

Люди молча обступили их. Матушка утерла слезинку и заговорила вновь:

– Когда мы отплыли, Катя на корму прошла и весь день на ней простояла… все на Волгу глядела… ни с кем словом не обмолвилась. Нас-то вниз загоняли, а ее никто не трогал – вся охрана и матросы только и знали, что пялились на нее, любовались ею… Чай, сам знаешь, какая она, наша Катя… наша Екатерина Матвеевна, супруга твоя!..

– Ну а дальше?… Дальше, матушка Анна?! – Сухов вскочил на ноги, за плечи поднял старую женщину.

– Ночью гроза случилась… Страшная, не приведи Господь!.. Небо над головой крестом раскалывалось… – Матушка Анна перекрестилась. – Гром и молния били не переставая… Люди от страха ничком на пол ложились…

– Матушка Анна! – в нетерпении снова схватил ее за плечи Сухов.

Она, тихо покачав головой, вздохнула:

– Утром только котомочку ее нашли… с платком и хлебушком… А самой Кати и след простыл. Больше не видали ее на пароходе…

– Не видали?… – еле слышно переспросил Сухов, пристально глядя в лицо матушки.

– Видно, очень не хотела твоя Катя в тюрьму плыть, – сказала, горько усмехнувшись, матушка Анна. – Вот и бросилась в Волгу… – Сухов закрыл глаза, вытянулся, как по стойке «смирно», а матушка Анна продолжала: – Ты, Феденька, только не верь никому… не верь. Тебе скажут, что она, мол, утопилась с горя… или, мол, просто утонула в грозу… А я знаю… сердце мое чует, что сохранил ее Господь наш, Спаситель, и она доплыла до берега. – Матушка снова перекрестилась.

Сухов открыл глаза, и матушке показалось, что в глубине их появился какой-то упрямый блеск.

– Утопилась?! Ну, это вряд ли! – Он решительно покрутил головой, как бы отметая малейшую возможность такого исхода. Сухов хорошо знал свою Катю и был уверен, что она-то уж не покончит с собой.

– Вот и я говорю!.. – закивала матушка Анна. – Вот и я…

Зная характер Кати, Сухов резонно предположил, что она конечно же не могла покорно тащиться в тюрьму и решила сбежать, дождавшись подходящего момента.

Он взглянул на матушку, быстро спросил:

– А ее искали, матушка Анна?… Пароход останавливали?

– Нет, – ответила она. – Один матрос баял поутру, мол, вроде слыхал он, как что-то всплеснуло – да не понял что… А к утру пароход далеко ушел…

Сухов кивнул головой. «Все ясно, – подумал он. – Катя наверняка поплыла к левому луговому берегу и укрылась в какой-нибудь заволжской деревушке, скорей всего у тетки своей, которая забрала ее сестренок и братишку… Все сходится. Конечно, она сбежала… А ночь, да еще с грозой – самый подходящий момент». Едва только он подумал об этом – перед ним тотчас же промелькнули картины той незабвенной летней поры, когда они жили с Катей в Покровском.

…Как они вдвоем переплывали Волгу, не только спокойную, но и бурную… Как Катя учила его не паниковать при большой волне, а спокойно подныривать под ее пенный гребень… Как во время их медовой недели они, купаясь в заливах – Катя в холщовой рубашке, а он – в своих выцветших добела бумажных матросских портах, – ныряли в глубину до самого дна. Схватившись за какую-нибудь корягу или за лапу занесенного песком якоря с налипшими ракушками, они надолго замирали над светлым ложем песчаного дна, как бы паря над ним… Малые существа подводного мира, вспугнутые поначалу, начинали доверять им: темно-серебристые пескари тыкались в них легонько, как бы целуя: стайка полосатых окуньков проплывала рядом, огибая их головы, а однажды из-под камня вылез рак и запутался в длинных волосах Кати. Он «подстригал» и «подстригал» ее своими клешнями, пока она не всплыла. Катя отцепила его и, смеясь в рачьи выпученные глаза, отпустила на волю…

Сухов тряхнул головой и, улыбнувшись матушке Анне, еще раз решительно заключил:

– Нет, не может Катя утонуть в Волге – ни при какой погоде!

Он вдохнул полной грудью и вдруг, впервые за долгие годы, почувствовал, что ему стало намного легче жить. Надежда окрылила солдата, и тяжесть тупой боли, придавившая его тогда в Покровском, свалилась с сердца. Он теперь знал, где искать свою Катю: «Конечно же, она там, в заволжской деревне у своей тетки, вместе с сестренками и братишкой, а может быть… может быть, уже и в самом Покровском!.. Этой сволочи, Шалаева, давно нет, чего ей бояться… А уж как я вернусь, тогда нам и сам черт не страшен».

Не сказав больше ни слова, Сухов легонько растолкал толпу поселенцев, тесно окружившую их с матушкой Анной, и подбежал к коню. Птицей взлетев на него, с места галопом рванул в степь…

Матушка Анна грустно смотрела ему вслед, мелко крестила спину удаляющегося всадника…

Остальные так же молча проводили глазами умчавшегося красноармейца и побрели по своим делам.

Сухов вернулся через час.

Смотавшись к своим бойцам, он коротко объяснил им, в чем дело, и они без лишних слов отдали ему свои пайки – пшено, воблу, сухари. Нашелся также и ком слипшихся конфет-подушечек.

Сухов свалил у ног матушки Анны узел с продуктами. Их было и для одной немного, но он знал супругу покойного отца Василия и понимал, как она поступит.

– Вот благодать-то!.. – всплеснула руками матушка и тотчас же созвала всех женщин.

Она велела им разделить поровну все, что было в узле, а ком подушечек достался оборванной голопузой детворе, половина которой не видела еще в своей жизни конфет.

Сухову очень хотелось чем-нибудь одарить матушку Анну, но ничего за душой у красноармейца не было, да и быть ничего не могло – не пистолет же ей дарить… и тут он сообразил, что на дне его «сидора», под комплектом чистого белья, лежит пара новеньких портянок. Они достались ему в наследство от недавно погибшего друга, Родиона, – мягкие фланелевые, бесценные для солдата, портянки. Родион, когда был жив, все уверял Сухова, что такие портянки, кроме своего прямого назначения, очень хороши для добычи воды. Все дело в том, что иногда над пустыней вдруг появляется тучка и она может излиться обильным, но коротеньким, одноминутным, дождем. Вот тут-то и нужно не зевать и быстренько расстелить на песке портянки, а едва дождь пройдет – сразу отжать портянки в чайник…

Сухову и его дружку не удалось испытать этот способ, потому что Родион погиб, так и не дождавшись дождя в пустыне.

Матушка Анна сначала отнекивалась, а потом приняла от Сухова портянки, тут же сбросила свой ветхий поношенный платок и повязала голову мягкой фланелью, от чего помолодела даже и стала похожей на медсестру.

Они долго стояли друг против друга. Прощались, понимая, что им больше не суждено встретиться. Матушка Анна шептала молитвы и, смахивая слезинки, все крестила, крестила Федора Сухова, как будто хотела благословить его на всю оставшуюся жизнь.

Наконец он обнял матушку Анну, потом поклонился остальным своим землякам, надвинул поглубже кепарь, вскочил на коня и ускакал. А его земляки, ссыльные русские люди, с завистью глядели ему вслед – они должны были оставаться на этой убогой, постылой земле, искренне не понимая, в чем их вина…

Прибыв в часть, Сухов подал просьбу об увольнении его из армии. Все сроки и сверхсроки его службы прошли, а ранений у него было столько, что ни одна врачебная комиссия не смогла бы возразить против его демобилизации.

Вскоре Сухова вызвал один из его высших начальников – молодой комбриг Макар Назарович Кавун. Он посоветовал не торопиться с увольнением и хотя бы еще годик повоевать за счастье трудового народа.

Сухов ответил в том смысле, что он уже много лет воюет за счастье трудового народа, а теперь бы ему хотелось хоть самую малость похлопотать о своем личном счастье.

Комбриг Кавун нахмурился, строго сказал:

– Ты что плетешь, Сухов?… Какое может быть личное счастье у сознательного революционного бойца!.. Личное счастье – самый вредный буржуазный предрассудок.

Сухов согласился с комбригом, но объяснил, что хочет отыскать давно пропавшую, горячо любимую жену.

– Жену, говоришь?… Любимую?… Та-ак, – поднял бровь двадцатичетырехлетний комбриг. – Значит, мы здесь будем героически сражаться, а ты пересидишь такое великое время под бабьей юбкой!

На это Сухов скромно возразил, что как только отыщет жену, они начнут вместе героически сражаться на трудовом фронте, что тоже немаловажно в такое великое время.

Комбриг Макар Назарович Кавун махнул рукой и приказал демобилизовать красноармейца Сухова.

В сущности, комбриг был мужиком добрым и справедливым, за что впоследствии, в тридцать восьмом, его и расстреляли как «врага народа», того самого народа, за счастье которого он сражался сейчас в этом пекле пустыни.

Забрав смену исподнего белья, немного пшена и воблы, да толику сухарей, да подаренный ему именной револьвер – все, нажитое за годы солдатской службы, Сухов прощался с отрядом. Поскольку в красноармейских отрядах, действующих в пустыне, был строгий «сухой закон», то весь ритуал прощания заключался обычно в объятиях-рукопожатиях и в напутственных словах. Для Сухова же старые дружки расстарались и приволокли в последний момент несколько бурдюков кумыса и горячие лепешки-чуреки. Кумыс, конечно, не арака и даже не виноградное вино, но приняли достаточную дозу, в общем, попрощались почти «по-людски».

Сухов двинулся по барханам домой, решив преодолеть многие версты пустынного пространства пешим ходом. Ему настойчиво предлагали лошадь, но от такого транспорта Сухов наотрез отказался, объяснив, что лошадь требует дополнительной заботы, – одному проще и вернее.

Вот и двигался он теперь, окрыленный надеждой, по горячим пескам напрямик до Гурьева, оттуда можно было добраться до Астрахани, а уж там, вверх по Волге, путь был для него знакомый…

Пока же он лежал под саксаулом, задрав наверх ноги, пережидая знойное время полдня. Когда солнце миновало зенит, Сухов поднял с глаз кепарь и встал на ноги. Красные круги заходили у него перед глазами, жара еще стояла непереносимая для его обезвоженного организма.

Сухов встряхнулся, отцепил от пояса чайник и убедил себя в том, что, только выпив остатки воды, он сможет добраться до следующего колодца. После чего задрал голову и с наслаждением влил в свою пересохшую глотку пару оставшихся в чайнике глотков отвратительной, теплой и солоноватой жидкости.

Затем измерил саперной лопаткой длину тени, отсчитал по зарубкам время и по положению солнца определил «гипотенузу», ведущую к Гурьеву. Подтянув пояс и по привычке попрыгав, чтобы ничего на нем не брякало, не звенело, он двинулся вперед, как всегда не быстро и не медленно, целесообразным для передвижения на далекие дистанции солдатским походным шагом.

Надо сказать, что по ночам он довольно точно определял свою «гипотенузу» по звездам, вернее, по Полярной звезде, которая, как известно, единственная из всех неподвижно торчит над своим полушарием…

Перевалив через очередную барханную гряду, он заметил впереди себя и несколько правее какое-то движение.

Сухов тут же скатился в ложбинку между барханами; выставив белый кепарь над гребнем белых песков (что делало его незаметным), он приступил к наблюдению.

Вскоре перед ним явственно обозначился движущийся по пустыне отряд. Приглядевшись, Сухов быстро, по единообразию обмундирования и по головным уборам, определил, что это «свои».

Одно только слегка озадачило Сухова; он насчитал девять каких-то чучел, которые цугом двигались на конях в передней части отряда. Но поскольку все остальные не внушали ему никаких подозрений, он выбрался из своей ложбинки и спокойно двинулся дальше.

Его тут же заметили. Какой-то всадник, отделившись от отряда, поскакал к нему, на ходу трижды выстрелив в воздух.

Сухов, вняв предупреждению, спокойно опустился на песок, скрутил козью ногу, высыпав в нее весь оставшийся табак, – он знал, что чем-чем, а табачком и водицей он у своих наверняка разживется.

Всадник подскакал к сидящему на песочке Сухову, лихо осадил коня.

– Кто такой? – начал он без предисловия.

– Сухов я, – ответил Федор, пустив конус дыма вверх.

– Врешь! – искренне удивился всадник. – А я Рахимов. Слыхал?

Сухов кивнул, снизу вверх разглядывая всадника, отметив про себя его излишнюю нервозность и мысленно сравнивая Рахимова со своим бывшим командиром, покойным Макхамовым, тем самым, которому был «обязан жизнью». Затем ответил, нарочито польстив, все в той же надежде на табачок и воду:

– Кто ж в пустыне не знает командира Рахимова!

– А мне говорили – ты демобилизовался… – Довольный Рахимов спешился, присел рядом на песок. – Слух идет, что ты уже в Астрахани.

Сухов кивнул головой.

– Должен был. Да вот, пришлось задержаться.

Отряд подъехал, окружив Сухова и своего командира: бойцы с любопытством смотрели на Федора. Он в свою очередь оглядел красноармейцев, окинул взглядом и женщин в чадрах, сидящих в седлах, как мумии. Затем снова повернулся к Рахимову. Наклонившись к нему, тихо посоветовал:

– Штыки со стволов отомкнуть надо. Вас за версту видно по проблеску, а с бархана – за все три.

– Да я знаю, – вздохнув, ответил Рахимов. – Но тут такое дело… – Он безнадежно махнул рукой.

Один из бойцов, осклабившись, обратился к Сухову:

– Товарищ Сухов, а ты меня узнаешь?

Федор оглядел бойца, качнул головой.

– Нет.

– Я же в тюрьме сидел, которую ты взорвал!.. Помнишь?… В Чарджуе.

– Как же я могу тебя узнать, родной, – улыбнулся Сухов. – Вы же все после взрыва тут же разбежались. А я потом один отбивался полдня…

Красноармейцы дружно заржали. Сухов вновь посмотрел на женщин в чадрах и увидел…

…Как блеснула река на излучине, как по волнам бежали солнечные зайчики… Деревенские молодухи поднимались по косогору, задрав подолы мокрых, прилипающих к телу платьев, белея крепкими икрами, посмеиваясь, перебрасываясь шуточками… Одна из них оглянулась, отстав от подружек, и прямо, как бы глаза в глаза, посмотрела на Федора, который присел в осоке с напяленным на голову выеденным арбузом. Эта девчонка из воспоминаний его «арбузного» детства сейчас превратилась в его сероглазую, с мохнатыми ресницами Катю, и она с великой нежностью взглянула на него…

Сухов усмехнулся, отвел взгляд от женщин.

Отряд спешился на отдых.

…У костра Рахимов делился с Суховым своими бедами:

– Месяц за ним гоняюсь. Пол-отряда потерял. Вчера в Черной крепости совсем было накрыл – из рук ушел… ну, ничего… – Он скрипнул зубами. – Я этого Абдуллу все равно достану! Весь песок в пустыне просею! Своими руками задушу! Взводного он у меня застрелил – такого отчаянного парня!..

Сухов сказал:

– Отчаянные на войне не живут, Рахимов…

Рахимов вздохнул:

– Ты прав, Сухов… Война – работа тяжелая, осторожная… У отчаянных на нее терпения не хватает.

– Это точно, – подтвердил Сухов.

Он смотрел, как один из бойцов, молоденький, весь в рыжих веснушках паренек, помогал спуститься с коня тоненькой гибкой женщине.

– Не урони, Петруха! – крикнул пареньку один из бойцов. – Разобьется!..

Сухов откинулся на песок, подложив руки под голову, а Рахимов все продолжал взволнованно говорить:

– Не знаю, зачем Алимхан тут оставил Абдуллу… Видать, задание какое дал…

Сухов, глядя на появившегося в небе беркута, который закладывал над отрядом виражи, сказал:

– В Черной крепости его через трубу надо было брать.

– Так он через нее и ушел! – взвился Рахимов. – Я же не знал, что там ход!

– Как не знал? – удивился Сухов. – Мы же там Черного Имама брали… С покойным Родионом… Поэтому и крепость называется Черной… А ход еще длинней был… Я его укоротил малость…

– Сухов! – взмолился Рахимов. – Помоги! С тобой мы его враз прикончим. Ты ведь один целого взвода стоишь. А то и роты.

– Нет уж, хватит, – ответил Сухов, закрывая глаза. – Домой надо. Я и так крюк дал. Теперь по гипотенузе иду – короче… До Астрахани, а там до Нижнего, по воде.

– Сухов, доведи хоть баб до Педжента, сделай милость. По рукам и ногам связали – пешком ходим. Захвати их с собой, а? Этот чертов гарем!.. Девять штук. Освободили, а теперь маемся. С ними Абдуллу никак не догнать.

– Вообще-то зря, – вздохнул Сухов.

– Что – зря? – не понял Рахимов.

– Освободили зря. Так бы они живыми остались. А теперь он их наверняка убьет, раз они у тебя в руках побывали.

– Да ты что?! – подскочил Рахимов. – Мы даже лиц-то их не видели. Я, если кто к ним полезет, любого тут же к стенке – понимаешь?!

– Я-то понимаю, а Абдулла не поймет… Эх ты, Рахимов, тут родился, а Востока не знаешь. Сперва надо было с ним, Абдуллой, управиться, а потом уж жен освобождать. Восток – дело тонкое!

– Если ты так все понимаешь, значит, ты должен взять баб!

– Многовато для меня, – усмехнулся Сухов. – Одну бы мог для услаждения жизни.

– Не надо с этим шутить, – сказал строго Рахимов. – Это первые освобожденные женщины Востока!.. Понимаешь, Сухов, это высокая политика, иначе я и сам бы их давно бросил на произвол судьбы!

Внезапно, что-то почувствовав, Сухов посмотрел в сторону и увидел Саида. Он, устроившись на вершине бархана, сидел на песке и молча наблюдал за отрядом.

– Ты как здесь очутился? – удивился Федор, обрадовавшись Саиду как другу, с которым они давно не виделись.

– Стреляли, – ответил тот и пересел, чуть подвинувшись вбок, – на том месте, где он сидел, из песка показалась ящерица.

А Рахимов все умолял:

– Слушай, Сухов, я тебе человека дам, лошадь, пшена… А, Сухов?… Доведи их до Педжента. Сейчас, может, на триста верст вокруг никого из наших нет… – И он описал рукой круг, подтверждая слова жестом.

– Это точно, – согласился Сухов.

Рахимов почему-то обрадовался.

– Вот и хорошо! Вот и договорились!.. – И сделал знак взводному. Тот подскочил, стирая портянкой мыло с лица, потому что во всех ситуациях жизни заботился о красоте своих бакенбардов. Рахимов отвел его в сторонку и вполголоса отдал распоряжение, кивая в сторону Сухова, который в это время, радушно улыбаясь, смотрел на еще так недавно освобожденного им Саида.

– По коням! – раздался голос Рахимова.

Сухов, продолжая лежать на песке у костерка, повернул голову и удивленно поглядел на него. А Рахимов вскочил в седло и обратился к женщинам в чадрах:

– Товарищи женщины!.. Не бойтесь! С вашим мужем-эксплуататором мы покончим. А пока вы поступаете в распоряжение товарища Сухова. Он будет вас кормить и защищать. Он хороший!

И с этими словами поскакал прочь, взметая из-под копыт павлиньи перья песка.

Сухов приподнялся на локте, удивленно спросил:

– Ты куда, Рахимов?… Эй! – Осознав ситуацию, он вскочил на ноги, закричал: – Стой! Стой!!

Но отряд уже скакал вслед за Рахимовым, оставив Сухову Петруху с лошадью и весь гарем – девять женщин.

Сухов подскочил к Петрухе, схватил его винтовку, вскинул в небо, нажал на спусковой крючок – выстрела не получилось: осечка. Перезарядил, нажал – вновь осечка.

– Тьфу! Мать твою!.. – выругался он и в сердцах стукнул прикладом о песок – раздался выстрел, а отряд Рахимова уже скрывался за барханной грядой. – Что же мне, всю жизнь по этой пустыне мотаться?! – чуть не плача, закричал Сухов.

Саид молча наблюдал за ним. Сухов, походив туда-сюда, поохав и постонав, посмотрел на восток, туда, где был единственный городок на всю округу.

– Не ходи в Педжент, – сказал Саид, разгадав намерение Сухова. – Абдулла придет туда.

– Конечно придет, – буркнул Сухов. – Разве бросит он своих баб… Подъем! – закричал он на женщин.

Те, до этого сидевшие на песке, испуганно вскочили на ноги. Сухов указал Петрухе на Саида:

– Отдай ему коня.

Веснушчатый парень молча передал повод Саиду; погодя спросил:

– А зачем, товарищ Сухов?

– Делай, что говорят…

Сухов долго смотрел на закутанных в чадры женщин; поинтересовался, унимая раздражение:

– А как вы их различали?

– Вот список… – Петруха протянул ему листок, наконец поняв, что перед ним новый командир, которому нужно подчиняться. Рядовой Петруха привык к этому. Он всегда в своей жизни только подчинялся. – Товарищ Рахимов научил их строиться, – пояснил он, – по росту.

– По ранжиру, – сердито поправил его Сухов. – Тебя как зовут?

– Петруха… вернее, Петр.

Сухов вздохнул:

– Понимаешь, Петруха, вчера я с орлом встретился… Думал – какая же хорошая примета. Ну ладно если бы с вороном – можно было бы сказать, что он накаркал… а тут орел, царь пустыни, и такая подлянка с этими бабами… Ладно, давай свой список.

Петруха протянул ему бумажку.

Сухов некоторое время изучал список, чтобы как-то научиться произносить непривычные имена женщин. Затем он приступил к перекличке:

– Зарина… Джамиля… Гюзель…

Женщины в чадрах одна за другой выстроились перед ним в шеренгу, как солдаты.

– Саида… Хафиза… Зухра… Лейла… Зульфия… Гюльчатай…

Гюльчатай в сторонке на песке играла с черепахой; та то высовывала головку, то втягивала ее обратно, пугаясь. Гюльчатай посматривала сквозь чадру на Петруху, как бы и его приглашая к игре. Петруха улыбнулся ей.

– Гюльчатай! – повысил голос Сухов.

Девушка, оставив черепаху, подбежала к остальным женщинам и заняла место с краю.

– Напра-а… – скомандовал было Сухов, и его буквально пронзило воспоминание о его супруге, Катерине Матвеевне.

Она стояла, прислонившись к тонкой березке, такая далекая, такая непохожая на этих закутанных в чадры женщин пустыни. Березка шелестела от ветерка, струясь вбок, словно летела над землей.

– За мной, барышни, – закончил Федор Сухов скучным голосом, вздохнул и зашагал по песку.

Женщины гарема гуськом заспешили следом. Замыкал шествие Петруха.

Саид, верхом на коне, ехал шагом поодаль, как бы подчеркивая свою роль охраняющего отряд воина.

Сухов не ответил Петрухе на вопрос – зачем нужно отдать единственного у них коня Саиду, но сам он прекрасно понимал, что такой воин, как Саид, для их «женского» отряда представляет теперь бесценную боевую единицу, стоящую десятка таких зеленых бойцов, как Петруха. Житель пустыни, опытный воин Саид, едущий с ними рядом и слегка поодаль, как разведчик, с высоты коня мог задолго до них заметить все, что представляет угрозу, и вовремя подать сигнал. Кроме того, они вместе с Суховым могли дать серьезный бой любому противнику…

Петруха, который шел позади женщин, все поглядывал на чарыки, мелькавшие из-под длинного подола Гюльчатай, и, охваченный каким-то непонятным пока ожиданием радости, все время улыбался.

До мобилизации Петруха жил в Рязани с матерью и отцом, классным, известным в городе сапожником, который мог «построить» даже генеральские сапоги бутылками. После школы Петруха обычно помогал отцу.

Мастерская располагалась в подвале двухэтажного каменного дома. Две большие комнаты в этом доме занимала семья Петрухи, а две крохотные комнатушки они сдавали. В них поселился серьезный молодой человек, который ходил в неизменной студенческой курточке и «технической» фуражке – большевик. Он прочитал от корки до корки «Капитал» Маркса и очень любил его цитировать к месту и не к месту.

Петруха сдружился с ним, вернее, большевик сам как-то пригласил Петруху к себе на чашку чая, и они провели вечер за разговорами о жизни, о цели и предназначении человека, о будущем.

Большевик рассказал Петрухе о своих единомышленниках, борющихся за народную власть, за всеобщую свободу и равноправие. Петрухе все это очень понравилось – говорил студент красиво.

Когда в городе установилась советская власть, студент сам предложил Петрухе заняться настоящим делом, и первым заданием для него было оказание помощи большевистской ячейке, которая остро нуждалась в деньгах. Дело в том, что Петруха как-то рассказал студенту о двух рулонах дорогой кожи, которые с давних пор хранились у отца: один рулон красного сафьяна, а другой – шевро. Вот эти-то рулоны и нужно было ночью тайно вынести из мастерской, продать, а деньги употребить на благородную революционную деятельность.

Петруха поначалу здорово струхнул и сказал, что отец убьет его за воровство. Студент-большевик оскорбился, разгневался и объяснил Петрухе, что революционеры не занимаются воровством, что акт, который он предложил Петрухе произвести, называется экспроприацией и что это совершенно другое дело. Он тут же привел в пример одного известного революционера, такого же маленького ростом и рыжего, как Петруха, да еще рябого и сухорукого, который, несмотря на все это, отважно грабил банки… – Тут студент сказал, что оговорился, мол, не грабил, а экспроприировал деньги. Он объяснил, что эти деньги и помогли партии совершить революцию, после чего отважный экспроприатор был избран в политбюро и теперь стал одним из великих вождей трудящихся.

Ошарашенный таким примером, Петруха решился на экспроприацию. Он спер рулоны кожи, но после этого показываться отцу на глаза отказался.

Студент привел Петруху в местный совет, где товарищи приняли его как героя, радостно и дружелюбно, и сказали, чтобы он плюнул на своего отсталого отца, поскольку теперь вышел на правильную дорогу. Дальше ему привели слова великого пролетарского Буревестника Революции о том, что «в жизни всегда есть место подвигам», и тут же записали в добровольческий отряд, направляющийся в Среднюю Азию для борьбы с тамошней контрой.

Так в конце концов Петруха попал в пустыню, где и был зачислен в отряд красного командира Рахимова.

Гюльчатай часто оглядывалась на Петруху, и если бы на ней не было чадры, то он увидел бы, как ласково смотрят на него глаза молоденькой жены Абдуллы. Он нравился ей потому, что не был таким грозным, как муж.

Гюльчатай помогала матери взбивать шерсть во дворе, когда, толкнув ворота, во двор вошел высокий красивый старик в богатых белых одеждах, в чалме. Это был сам верховный смотритель гарема Алимхана. Он подошел к женщинам, которые сидели на корточках и махали прутьями, чтобы шерсть была пышнее, и поинтересовался, дома ли хозяин.

Женщины, стыдливо прикрыв нижнюю часть лица чадрой, ответили утвердительно. А взбиваемая ими шерсть вдруг подхватилась смерчиком-вьюном и побежала по двору, взвиваясь. Мать Гюльчатай, Фатима, ударила по вьюну палкой – тот распался.

Старик, мельком глянув в нежно-серые глаза Гюльчатай, следящие за ним из-под закрывающей лицо чадры, прошел в дом.

– Кто это? – спросила у матери Гюльчатай.

Мать промолчала, вся напрягшись и обратившись в слух, – но из дому ничего слышно не было.

Через некоторое время старик в сопровождении отца Гюльчатай вышел на крыльцо, попрощался и, прежде чем уйти, вновь внимательно взглянул на девушку, взбивающую шерсть.

Отец с матерью о чем-то переговорили, и Фатима запричитала, заохала, хлопая себя ладонями по груди.

…Вскоре нукер пригнал десяток баранов в их двор.

Все поняв, Гюльчатай убежала подальше от дому и много часов просидела на бережку арыка – страх сковал ее гибкое, как лозинка, тело.

Сухов, женщины, Петруха и Саид подошли к Педженту на третьи сутки, в разгар солнечного дня. Пахло камнем и навозом.

Пыльный каменный одноэтажный городишко, отделенный от пустыни полуразрушенной стеной, был заметен издали из-за дворцовой постройки с куполами и минаретами, возвышающимися над барханами пустыни.

Сухов внимательно поглядел на зубчатую стену Педжента: не притаился ли кто там?…

Миновав несколько кривых улочек города, все подошли к дворцу.

Щедро украшенное резьбой по камню и изразцовым орнаментом главное здание дворца было окружено высокой стеной. Дверь, ведущая на внутренний двор, была заперта; над ней была вывеска «Музей Красного Востока».

На песке у входа виднелись следы подков, но Сухов не придал этому значения, полагая, что это следы лошадей местных жителей. Здесь он допустил промашку, видимо, из-за того, что очень торопился скорей покинуть этот ненужный ему Педжент. Он постучался в окованную железом дверь.

– Умоляю, только не в музей! – раздался из-за двери тревожный голос. – Здесь величайшие ценности!

– Погоди, отвори дверь, – сказал Сухов, отметив чисто русское произношение говорящего.

Лязгнул засов, раздался звук поворачиваемого в гнезде ключа.

Саид, тронув коня, на всякий случай свернул за стену дворца, схоронившись там.

Дверь отворилась, и на пороге возник пожилой русский человек с бородкой клинышком и тюбетейкой на голове.

– Ты откуда взялся? – удивился Сухов соотечественнику.

– Я хранитель музея. Моя фамилия Лебедев, – ответил русский.

– Понятно. А я Сухов… Куда делось население? – Сухов повел головой назад, в сторону домишек.

– Спряталось… – Лебедев боязливо покосился вбок, но Сухов и этому тоже не придал значения. Хранитель окинул взглядом женщин в чадрах и еще больше забеспокоился. – Прошу вас, уведите гарем… Здесь величайшие ценности… Понимаете?!

– Вот что, хранитель музея, – сказал Федор строго, – эти девять освобожденных женщин Востока – тоже величайшая ценность…

Лебедев хотел было вставить слово, но Сухов прервал его:

– И давайте не спорить… Вопросы есть? Вопросов нет и быть не может. За мной! – скомандовал он, мягко отодвинул хранителя и шагнул во двор. За ним последовали женщины и Петруха.

Лебедев остался у двери, он искоса посмотрел на присланного Абдуллой нукера, который притаился за колонной, угрожающе выставив револьвер и приставив палец к губам…

Сухов вытащил из кармана гимнастерки список.

– Джамиля… Зарина… Гюзель…

Все женщины оказались на месте, кроме Гюльчатай, которая разглядывала вывеску музея, пытаясь прочесть непонятные для нее слова.

– Гюльчатай! – повторил Сухов сердито.

Торопливо перебежав двор, та заняла свое место в шеренге женщин. Сухов оглядел выстроившийся гарем.

…Нукер Абдуллы с чалмой на голове выглянул с галереи верхнего этажа; в правой руке у него был револьвер, а в левой – ломоть дыни, напоминающий полумесяц.

– До свидания, барышни, – сказал Сухов и передал список Петрухе. – Давай действуй. Тут вроде все спокойно.

– Может, еще денек побудете, товарищ Сухов? – попросил Петруха, отрывая взгляд от Гюльчатай.

– Не робей, Петруха. Завтра придет Рахимов, заберет вас отсюда.

Нукер в чалме с удовольствием ел дыню, наблюдая за происходящим. Он широко осклабился при последних словах Сухова.

Саид, спешившись, сидел у стены, поджав под себя ноги, тихо напевал что-то тягучее себе под нос. Сухов вышел из дверей музея и увидел Саида, сидящего в позе всегда готового к броску воина.

– Ты что это мурлычешь? – поинтересовался он.

– Сестра любила эту песенку, – сказал Саид.

– Счастливо оставаться… – улыбнулся Сухов. – А я только в море ополоснусь – и в дорогу. Смотри, больше не закапывайся.

Саид, продолжая напевать свою песенку, смотрел вслед Сухову, спускающемуся к берегу моря, которое виднелось отсюда ярко-синим лоскутом меж глинобитными домами.

Каспий раскинулся до самого горизонта; запах от моря был чистый, пронзительный, сильный. Над водой кричали чайки. Волны, пенясь, накатывались на белый песок.

Нукеры Абдуллы напали на Петруху, как только Сухов покинул дворец Алимхана. Швырнув на землю, они жестоко избили его ногами.

Петруха остался лежать ничком на каменных плитах двора, раскинув руки и ноги.

Лебедев подбежал к нему, перевернул на спину, плеснул на окровавленное лицо воды из кувшина.

– Изверги… Изуверы… – шептал охваченный ужасом смотритель музея.

Сухов вышел на окраину Педжента. Здесь кончалась железнодорожная ветка и стояло несколько нефтяных баков. Невдалеке, на полузанесенных песком, а кое-где и вовсе погребенных под барханами путях, виднелась одинокая цистерна с маслянистыми подтеками. Вдоль путей тянулись телеграфные столбы с оборванными проводами – Алимхан не успел достроить ни то ни другое.

На самом берегу, шагах в десяти от моря, лежал завалившийся на бок баркас, довольно большой, с мачтой.

Сухов, не раздеваясь, чтобы отмочить пропотевшее обмундирование, лишь сбросив на песок «сидор», ремень с кобурой и кепарь, бросился в воду, с удовольствием поплыл, рассекая волны.

С баркаса за ним наблюдали два человека Абдуллы: русский подпоручик и бородатый азиат в меховой папахе. Когда Сухов заплыл достаточно далеко, подпоручик спрыгнул на песок и направился к вещичкам красноармейца, оставленным на песке.

Сухов перевернулся на спину и лежал так, смотря в небо, по которому плыли редкие облачка, возникая в вышине как бы ниоткуда. В небе кругами парили чайки, резко вскрикивая, иногда падали к воде – за рыбешкой и уносили вверх добычу, свисающую с их клювиков блестящими коромыслами.

Сухов перевернулся со спины на живот и не спеша поплыл обратно. Отфыркиваясь, он вылез на берег, подошел к своим вещам и… увидел, что кобура его расстегнута и пуста. Он нагнулся, чтобы убедиться в этом окончательно, – и резкий окрик оставил его в таком положении.

– Руки! – крикнул подпоручик, стоящий поодаль с двумя револьверами, направленными на Сухова.

Сухов, взявшись было за пустую кобуру, бросил ее и, медленно разгибаясь, приподнял руки… взглянул исподлобья…

Подпоручик и нукер в папахе держали его под прицелами своих револьверов. Подпоручик раздельно читал дарственную надпись на оружии Сухова:

– Красноармейцу Сухову… Комбриг Мэ Нэ Кавун… Именной! – подчеркнул он и бросил револьвер Сухова третьему нукеру, появившемуся на палубе баркаса.

Тот поймал револьвер в воздухе.

– Зачем ты взял чужих жен? – сказал нукер в папахе. – Они же не твои!

Сухов ничего не ответил.

– Погоди, вот придет Абдулла, он тебе вырвет язык. Ну, чего молчишь?

– Язык берегу, – вздохнул Сухов, оценивая безнадежную обстановку, сложившуюся вокруг него.

– Тебя как, сразу прикончить или желаешь помучиться? – с издевкой спросил подпоручик, поигрывая револьвером.

– Лучше, конечно, помучиться, – ответил Сухов, лихорадочно соображая, как выпутаться из ситуации.

Подпоручик ударил его по лицу. Сухову, так часто получавшему удары и пинки в своей революционнопоходной жизни, удар показался несильным и необидным. Он только взглянул на подпоручика, не изменившись в лице.

Нукер в папахе выстрелом из револьвера подал сигнал, и от коновязи, устроенной у одного из нефтяных баков, к баркасу подскакал еще один из джигитов Абдуллы. На нем был красный жилет, надетый прямо на голую волосатую грудь. Рожа его нахально скалилась.

Нукер, не отрывая взгляда от Сухова, приказал подпоручику:

– Семен, скачи к Абдулле.

Тот козырнул и, вскочив на коня, ускакал.

«Одним меньше, – отметил про себя Сухов. – С троими немного легче… Значит – это люди Абдуллы… Вот я балда – видел же лошадиные следы… – С виду Сухов выглядел глуповатым и растерянным. Ни один мускул на лице не выдавал его истинного состояния, а мозг лихорадочно работал: – Если они не убили меня сразу, значит, я им зачем-то нужен… Решили взять в плен… Может, им так приказал Абдулла… Значит, у меня есть время и можно как-нибудь вывернуться… Плохо, что эта папаха от меня в трех шагах… Далековато… Вот бы сделать еще шажок, и тогда можно броситься, схватить за ноги… Ну, выстрелит разок, в движении это не так страшно – еще нужно попасть, чтобы убить… а ранит – это легче… еще можно драться… Эх, мать твою, как бы этот шажок сделать?… Пальнет с испугу!.. – Сухов покачнулся, как бы от внезапной слабости, и сделал полшажка. – Ну вот, еще чуть-чуть…»

Но нукер тут же подобрался, остро взглянул на пленника. Дуло револьвера уставилось ему в грудь.

«Сейчас пальнет, сволочь!.. – со страхом подумал Сухов. – Погибнешь ни за хрен… И зачем я связался с этими бабами…» – Все эти мысли пролетели у него в голове за несколько мгновений. И тут взгляд Сухова упал на его невиданно-огромные наручные часы, торчащие из-под кепаря, хоть и не работающие, но с виду весьма привлекательные, и вероятный план мелькнул в его сознании.

– А ну, шагай, – приказал нукер в папахе и отступил в сторону.

Сухов, прежде чем двинуться, с подчеркнутым вниманием посмотрел на свои наручные часы и, «небрежно» вытянув их из-под кепаря, начал пристраивать к руке… Как и предполагал Сухов, глаза нукера в папахе жадно сверкнули при виде необычных часов, он чуть подался вперед и этим невольным жестом выдал себя.

Сухов взял часы за ремешок и бросил нукеру в папахе, тот поймал их – и в ту же секунду, в прыжке, Сухов выбил из его рук револьвер и, падая на песок, в перевороте, дважды выстрелил.

Сперва упал «красный жилет», за ним – нукер, любитель часов.

Сухов перекинулся с одного бока на другой, чтобы сразить третьего нукера на баркасе и не дать тому прицелиться, но в этом уже не было необходимости: сдернутый с баркаса нукер хрипел, пытаясь сорвать с шеи петлю аркана, наброшенную на него Саидом.

Сухов поднялся с песка, поднял свой револьвер, выпавший из рук нукера, проверил барабан, одновременно наблюдая, как Саид хладнокровно придушил врага. Затем спокойно спросил:

– Ты как здесь оказался?

– Стреляли, – коротко ответил Саид, свертывая аркан на локте.

Федор одобрительно кивнул и, подняв с песка свои часы, надел их на запястье, посмотрел на море, на воду, от которой так расслабился… После чего опоясался ремнем с кобурой, вложил в нее револьвер… и тут раздался выстрел.

Быстро обернувшись, Сухов увидел Саида с карабином в руках, только что выстрелившего с полуоборота. Каким-то сверхчувством воина тот уловил шевеление раненого всадника в красном жилете, поднимающего руку с ножом для броска. Сухов, взглянув на теперь уже навсегда уткнувшегося в песок противника, снова поинтересовался:

– Откуда у тебя карабин?

Саид бесстрастно перезарядил карабин – гильза, выпрыгнув из ствола, перекувырнулась и мягко упала на песок. Так же бесстрастно пожав плечами, он ответил:

– В пустыне оружия много. Птицы не клюют оружия.

– Это точно, – согласился Сухов. – Птицы клюют нас. – Он вспомнил, как грифы терзали погибших бойцов отряда Макхамова… Потом он обернулся и увидел, как вышли к берегу жены Абдуллы и, остановившись, сбились в кучу.

Сухов усмехнулся, покачал головой.

Петруха, цепляясь за приклад винтовки, торопливо, почти бегом следовал за Суховым, который уверенно шагал от моря к Педженту. За ним, отставая метров на десять, гуськом семенили, наступая друг другу на пятки и путаясь в подолах, жены Абдуллы с закутанными лицами.

– Товарищ Сухов, – канючил Петруха, – а как Рахимов задержится, что тогда?… Ведь Абдулла из-за них, знаете…

– Не робей, Петруха, – осадил его Сухов; он вдруг остановился у ближайшего к морю двора.

Здесь под стеной сидели на завалинке трое высохших стариков в белых чалмах. Обесцвеченные годами глаза их бесстрастно смотрели на Сухова, и, если бы не четки, которые старики медленно перебирали, можно было подумать, что они вырезаны из серого, обожженного солнцем песчаника.

– Здорово, отцы! – поздоровался со стариками Сухов; его внимание привлек тлеющий ящик, на краешке которого сидел один из стариков, а на крышке рядом лежала трубка с длинным чубуком.

Старики молчали, мысленно подсчитывая свои грехи, готовясь к переходу в другой мир.

Сухов хотел было пойти дальше, но заметил вдруг на тлеющем ящике полустертую надпись «динамит». Он наклонился и легонько стукнул по ящику – тот не был пустым.

– Извини, отец, – сказал Сухов и, приподняв невесомого старика, пересадил его, затем отодрал тлеющую крышку – под ней были аккуратно уложены динамитные шашки. – Где взяли? – спросил он, оглядев стариков.

– Давно здесь сидим, – безразлично ответил самый старый.

Сухов вынул крайнюю шашку, швырнул ее в воздух и, выхватив револьвер, выстрелил – раздался оглушительный взрыв.

Старики остались сидеть все так же спокойно и невозмутимо, только взрывной волной с них разом сдуло чалмы, обнажив их голые, как коленки, заблестевшие на солнце головы.

– Петруха! Прихвати ящик. Пригодится, – приказал Сухов.

– Есть! – ответил парень и, подняв ящик, взвалил его на плечо.

– А барышням объясни, – продолжал Сухов, бросив взгляд на гарем, который снова сбился в кучу поодаль, – что никакого Абдуллы не будет… Чтоб без паники… Ясно?

– Ясно! – повеселел Петруха, понимая, что теперь он не одинок.

Они тронулись дальше. Впереди шел Сухов, за ним ковылял Петруха, таща на плече тяжелый ящик с динамитом. Сухов еще не знал, где пригодится динамит, но в том, что он пригодится, был уверен – оставшись здесь, он обрек себя на неминуемую и неравную схватку с Абдуллой.

Закутанные в чадры жены Абдуллы спешили за ними. Гюльчатай посматривала на Петруху, на его тощие ягодицы и улыбалась под паранджой. Стрекоза, сверкая крылышками, зависла в воздухе перед закрытым лицом Гюльчатай, мешая ей смотреть.

У музея Сухова ждал Саид. Хмурый и сосредоточенный, сидел он на коне с карабином наискось спины, с револьвером на поясе.

– Ты что? – спросил Сухов, уже зная наперед, что скажет Саид.

– У Абдуллы много людей, – проговорил Саид.

– Это точно.

– Уходи. Скоро он будет здесь.

– Теперь не могу. Видишь, как все обернулось… Оставайся ты тоже.

– Здесь нет Джевдета. – Саид тронул с места коня.

– Ну, тогда счастливо, – с сожалением сказал Сухов.

Саид, пустив коня шагом, медленно удалялся. Сухов долго смотрел ему вслед, понимая, что значит для него в этой ситуации такой воин, как Саид, но месть есть месть, и нет ничего важнее в жизни для кровника – эту истину Востока Сухов постиг давно.

Как бы чувствуя спиной его взгляд, Саид поспешил завернуть за угол здания и пришпорил коня.

Сухов вздохнул, холод одиночества охватил его… но переживать было некогда. Надо было обустраивать жизнь вверенных ему женщин – размещать их на ночлег, готовить обед и так далее.

Тело Савелия доплыло до Астрахани; и тут его втянуло в рукав поймы, впадающей в Каспийское море.

В море его встретили мальки осетров, удивляясь громаде человеческой, а раки и прочая морская живность стали рвать его тело на кусочки, распыляя человека по всей акватории морской.

Багор, вертящийся некогда пропеллером на льдине у Нижнего Новгорода, тоже качался на волнах Каспия, постепенно распадаясь на волокна, но потом попал в мазутное пятно, пропитался мазутом, просолился и стал гнить медленнее.

Гулко звучали удары молотка.

Сухов стоял на легком, инкрустированном слоновой костью столике и прибивал фанерную вывеску над дверью помещения, в котором разместился гарем. Ему помогала, подавая гвозди, Гюльчатай.

На вывеске неровными буквами было написано: «Первое общежитие свободных женщин Востока. Посторонним вход воспрещен».

Лебедев придерживал покачивающийся под тяжестью красноармейца столик, объясняя Сухову в паузах между ударами молотка:

– Они же взяли самые ценные экспонаты!

– Какие еще экспонаты? Я же сказал барышням – брать ковры похуже.

– Вот именно!.. Похуже – это же одиннадцатый век! Чем старее ковер, тем ценнее!

Сухов спрыгнул со столика, приземлившись мягко и бесшумно.

– Сейчас посмотрим, что они там взяли, – проворчал он.

Мимо прошел Петруха с большим медным кувшином в руках. К нему присоединилась закутанная в чадру Гюльчатай, чтобы помочь теперь и парню.

– Они вас за хозяина принимают, – хихикнув, сказал Сухову Петруха. – Как будто, значит, вы их муж.

Федор насупился и погрозил ему пальцем.

…Из каменного колодца наверх вела узкая лестница. По ней, набрав воду в кувшин, поднимались Петруха и Гюльчатай: парень обогнал девушку на две ступени и закрыл ей дорогу. Она испуганно остановилась.

– Открой личико, а?… Покажись хоть на секунду. Ты не думай, я не какой-нибудь. Если чего, я по-серьезному… Замуж возьму… Женюсь то есть. Мне ведь наплевать, что ты там чьей-то женой была. Ты мне характером подходишь. Откройся… покажи личико…

– А ты откуда приехал, Петруха? – на ломаном русском спросила Гюльчатай.

– Ты говоришь по-русски? – удивился парень.

– Да, плохо.

– Рязанский я. Слыхала про такой русский город – Рязань?… Отец с матерью у меня там… Открой личико, Гюльчатай.

Девушка засмеялась.

– Чего ты смеешься?

– Ты смешно говоришь – «Гюльчатай»… Как мой маленький братик, – ласково сказала она.

Петруха неловко наклонил кувшин, и вода пролилась на каменные ступени колодца; соскакивая со ступени на ступень, покатилась вниз пепельными шариками, подвижными, как шарики ртути.

– Ой, как бусинки!.. У меня были такие, – обрадовалась Гюльчатай, указав на катящиеся шарики воды.

– Открой личико, Гюльчатай.

Она отрицательно качнула головой:

– У нас нельзя.

– Но я же сказал – не обману, я по-серьезному!.. – взмолился парень.

Петруха все больше нравился ей – рыжий, открытое, в веснушках лицо, голубые беззащитные глаза. Сердечко ее учащенно билось.

Абдуллу она боялась, хотя он был красив мужской красотой, уверенностью в себе, статью, силой, но его она так и не полюбила, даже когда Абдулла обнял ее в первый раз. К Петрухе же сразу прониклась доверием и симпатией.

– Гюльчатай, ну открой личико!.. – снова завел Петруха.

В проеме колодца показалась голова Сухова.

– Отставить! – прикрикнул он на парня. – Я тебе дам личико! К стенке поставлю за нарушение революционной дисциплины!

Гюльчатай выскочила из колодца, выхватила кувшин у растерянного Петрухи. Сухов остановил ее.

– Стой!.. Объяви барышням подъем!.. И вот что: с сегодняшнего дня назначаю тебя старшей по общежитию. Будешь отвечать за порядок. Вопросы есть?

Гюльчатай молча смотрела на Сухова.

– Вопросов нет, – ответил он за нее. – И быть не может!.. Ступай.

Девушка припустила по двору к помещению, над которым красовалась вывеска, и с порога ликующе закричала остальным женщинам:

– Господин назначил меня любимой женой!

Петруха, выйдя из колодца, принял стойку смирно, начал оправдываться:

– Я же по-серьезному, товарищ Сухов… Я на ней жениться хочу… Личико бы только увидеть… А то вдруг крокодил какой-нибудь попадется. Потом казнись всю жизнь.

– Давай, давай, таскай воду, – смягчаясь, сказал Сухов и направился к общежитию.

Едва он вошел в дверь, как раздались крики, в него полетели подушки и утварь… Сухов, увертываясь, отбил рукой крышку кастрюли и в удивлении замер: жены Абдуллы все как одна задрали подолы платьев, чтобы прикрыть ими свои лица. Сухов обалдело смотрел на оголенные животы и пупки, на длинные, до щиколоток, полупрозрачные шальвары.

Первой выглянула из-за своего подола Гюльчатай.

– Не бойтесь, – сказала она. – Это наш господин!

Женщины сразу же открыли свои лица, и Сухов увидел, какие они разные – и очень красивые, и не очень… Но все смотрели на него преданно и призывно. Он зажмурил на мгновение глаза…

И увидел плывущую по косогору Катю, увидел ее полные руки, спокойно лежащие на коромысле, в который раз увидел игру ослепительных бликов в наполненных до краев ведрах, которые она несла легко, играючи.

Голос Гюльчатай стер это видение:

– Господин, никто не должен видеть наши лица. Только ты… Ты ведь наш новый муж… Скажи своему человеку, чтобы он не входил сюда.

– Это какому же человеку? – спросил Сухов, понимая, что речь может идти только о Петрухе.

– Петрухе, – ласково сказала Гюльчатай.

Сухов походил по комнате, стараясь не глядеть на красавиц. Затем напустил на себя строгость и рубанул по воздуху рукой.

– Товарищи женщины! Революция освободила вас. Вы должны навсегда забыть свое проклятое прошлое как в семейной жизни, так и в труде. У вас нет теперь хозяина. И называйте меня просто – товарищ Сухов… Вы будете свободно трудиться, и у каждой будет собственный муж…

Сухов посмотрел на Гюльчатай, которая, как и все остальные, внимательно слушала его, сказал:

– Переведи!

Гюльчатай повернулась к женщинам, перевела:

– Господин очень сердит на нас!.. Он сказал, что всех нас разгонит по отдельным мужьям и заставит работать.

Женщины испуганно уставились на Сухова.

– Переведи еще… – Он поднял палец, обращаясь к Гюльчатай. – Сейчас вы пообедаете, потом отдохнете, а через два часа… – он взглянул на свои часы-будильник, – выходите строиться! Есть небольшая работенка…

Саид шагом ехал по пустыне, клоня голову от горьких дум; казалось, он дремлет. Нет – он тосковал по дому, по своим родным… Он думал о семейной усыпальнице, где осталась его сестра, лежащая на каменной плите.

После того как его откопал Сухов и они расстались, Саид заторопился к своему дому. Постоял, глядя на пепелище, прощаясь со всем, что было дорого ему… Потом поднял на руки своего убитого отца и отнес его в гробницу. Он опустил его в единственный пустой саркофаг, который стоял рядом с могилой матери. Искендер задолго до смерти приготовил его для себя. Саид, заплакав, помолился над ним, а затем опустился на колени у изголовья сестры. Лицо ее было спокойно и свежо, как будто она уснула ненадолго и вот-вот проснется.

Саид простоял на коленях до утра, молился, просил прощения у отца и сестренки, сокрушаясь, что не смог защитить их…

…Сейчас, двигаясь на коне, Саид вновь увидел, как уходила банда Джевдета за горизонт, оставив его подыхать закопанным в горячий песок… Не будет прощения Джевдету! Саид отыщет его, чтобы исполнить свой долг.

Сухов, Петруха и все девять женщин гарема разом навалились на баркас, стоящий на берегу моря с подсунутыми под него валками.

– Раз, два… – командовал Сухов.

– Взяли! – подхватывал Петруха.

Баркас общими усилиями чуть сдвинулся в сторону воды, скрипя валками.

– Раз, два… Барышни! – напрягался Сухов, багровея.

– Взяли! – подхватывал Петруха, и с ним вместе женщины тоже кричали: – Взяли!

Баркас сдвинулся еще на вершок – Петруха и Сухов вытерли лбы; их спины были темными от пота.

– Товарищ Сухов, – крикнула Гюльчатай, – твои жены устали!.. Что кричать – «шабаш» или «перекур»?

– Я же объяснял, – сказал Сухов, – «шабаш» кричат, когда конец работе, а «перекур» – если отдохнуть.

– Перекур! – звонко закричала Гюльчатай.

– Отдохни, – сказал ей Петруха. – Здорово устала?

– Я не устала, Петруха… рязанский, – улыбнулась девушка.

– Еще бы человек пять мужиков, – вздохнул Петруха.

– Десять лучше, – подхватил Сухов. – А еще лучше – пяток лошадей!.. Ничего не поделаешь – придется покряхтеть. Спустим баркас – и в море… Там нас никто не достанет.

– Надорвутся с непривычки, – проговорил Петруха.

Женщины, воспользовавшись передышкой, сразу же присели в тени баркаса.

Петруха все косился на Гюльчатай, которая глядела в морскую даль, подставляя лицо ветру с моря.

– Я посмотрю мотор, а ты пока сходи туда, – Сухов указал Петрухе в сторону дома, стоявшего на берегу в полуверсте от них.

Дом был белого цвета, окружен деревьями и глухим дувалом, тоже белым.

– Раньше это царская таможня была… Узнай, кто там сейчас. Вроде мелькнул кто-то, – добавил Сухов.

– Есть узнать, кто там сейчас! – бодро ответил Петруха и направился в сторону дома, закидывая винтовку за плечо.

Сухов полез на баркас, громко затопал там ботинками по дощатой палубе, потом раздался скрип отворяемой в рубку двери.

Он проверил, как слушается штурвала перо руля, и спустился в машинное отделение, громыхая по железной лесенке, ведущей вниз.

Жилье, к которому приблизился Петруха, показалось ему необычным. В выжженном солнцем Педженте совсем не было зелени; здесь же из-за высокого дувала выглядывали густые деревья, свешиваясь ветвями наружу; в кронах, перекрикиваясь, порхали какие-то птицы, переливаясь сине-зелеными перламутровыми перьями.

Огромные ворота с массивными металлическими кольцами были на запоре, а на окнах и ставнях дома висели замки.

Петруха обошел дом-крепость со всех сторон, но нигде не нашел лазейки, чтобы пробраться хотя бы во двор. Тогда он, повесив на плечо винтовку, прыгнул с разбега, ухватился за верх дувала, подтягиваясь на руках…

Осторожно приоткрылась одна из ставен, и показались огромные усы и дуло револьвера.

Перекинув ногу через забор, Петруха спрыгнул в сад.

Что-то зашуршало, зашлепало, сбив фуражку с его головы, – это пронесся над ним разноцветной радугой потревоженный павлин. Ярко оперенная птица опустилась на навес в глубине двора; там же Петруха увидел квадратный бассейн и, приблизившись, заметил в глубине зеленой воды плавающих осетров.

Парень вытер вспотевший лоб и разглядел у противоположного дувала барашков, пощипывающих травку.

Стараясь не шуметь, он поднялся по каменной лестнице, ведущей на террасу второго этажа. На двери висел амбарный замок.

И снова одна ставня, на этот раз из тех, что выходили во двор, чуть приоткрылась, и показались те же усы и револьвер.

Петруха, решив, что в доме никого нет, хотел было выбраться со двора. Сделать это было нетрудно, так как лестница на террасу шла возле дувала; но только он повернулся, как сверху из окна раздался тихий голос:

– Стой. Руки вверх.

Петруха замер от неожиданности и автоматически поднял вверх руки. Кто-то схватил его за запястья и одним мощным рывком легко втянул вместе с винтовкой в окно.

Оказавшись в комнате, Петруха увидел перед собой огромного, тучнеющего уже, усатого мужчину в казацких шароварах и белой нательной рубахе. В полумраке – ставни повсюду были закрыты – разглядел на стене текинский ковер с саблями, гитару и несколько фотографий; под потолком – птицу в клетке, на окнах – занавески, цветы; на одном из подоконников – пулемет «максим», в углу иконостас, под которым находилась горка гранат и пулеметных лент, в другом углу комнаты стояла широкая кровать с цветастым лоскутным одеялом и горой подушек. Под кроватью он заметил еще один «максим».

– Ты в чей дом забрался?… Отвечай! – негромко, но властно спросил хозяин, разглядывая оробевшего паренька.

– Не знаю, – искренне ответил Петруха.

На столе стоял самовар, труба которого выведена была в окно. Возле откупоренной бутылки-«четверти» и цветных пиал стояла деревянная миска с солеными огурцами, лежали полдыни, кусок осетрового балыка и персики.

– Ты что, не слыхал про Верещагина? – удивленно спросил хозяин, внимательно посмотрев на Петруху, и, не дождавшись ответа, вздохнул. – Дожил!.. Было время, в этих краях каждая собака меня знала… Вот так держал! – Усач сжал свой огромный кулак. – А сейчас забыли… – Огорчившись, он налил себе в пиалу из бутылки, взглянул на Петруху и налил во вторую пиалу. – Садись, пей, коли храбрый. – Верещагин показал на пиалу.

Петруха хлебнул и, выпучив глаза, сразу задохнулся, схватил огурец. Верещагин усмехнулся, затем залпом осушил свою пиалу, даже не поморщившись.

– Это же… спирт, – выровняв дыхание, сказал Петруха.

– Тебя кто прислал? – строго спросил Верещагин.

– Сухов.

– Врешь. Сухов давно убит.

– Как же!.. – хмыкнул Петруха. – Мы с ним Педжент только что освобождали, а вы говорите! – Он снова глотнул чуть-чуть и снова поперхнулся.

Верещагин с симпатией взглянул на парня: он ему все больше нравился… И вдруг – Петруха не понял почему – этот могучий человек загрустил, опечалился… Не мог знать Петруха, что Верещагин в этот момент вспомнил собственного сына, которого у него Бог забрал совсем маленьким…

В ту пору и сбежал с горя и тоски Павел Артемьевич Верещагин подальше от родных мест, пока не очутился в конце концов здесь, в этой таможне, на далеком берегу Каспия…

Саид, хотя и был поглощен думами о мести, все же сразу заметил трех всадников, показавшихся из-за бархана. Держа неизвестных в поле своего зрения, он продолжал ехать в прежнем направлении.

– Стой! – крикнул один из всадников. – Стой! Кому говорят!

Другой начал палить. В ту же секунду, как бы упав с седла и повиснув на стременах, Саид дважды выстрелил из-под коня по нападавшим.

Двое убитых свалились с коней, третий ускакал, скрылся за кромкой бархана. Саид одним движением снова взлетел в седло, развернулся и поскакал следом. Когда конь вынес его на вершину бархана, он увидел надвигающийся на него отряд Абдуллы. Двое пулеметчиков держали Саида на прицеле, поэтому он опустил карабин.

Отряд Абдуллы насчитывал полсотни всадников и несколько груженных тюками верблюдов. В середине отряда, окруженный нукерами, ехал сам Абдулла.

– Зачем ты убил моих людей, Саид? – спросил Абдулла, попыхивая сигарой. – Неужели мир перевернулся и дружба наших отцов ничего не значит для их сыновей?… Я послал людей сказать, чтобы ты не искал Джевдета в Сухом ручье. Его там нет. Он направился к колодцу Уч-Кудук… – Абдулла говорил спокойно, легкая усмешка кривила его губы, но глаза смотрели печально. – Дорога легче, когда встретится добрый попутчик. Ты будешь моим гостем. – Он подал незаметный знак.

Четверо нукеров подскакали к Саиду и поехали рядом с ним, с двух сторон.

Отец Абдуллы, Исфандияр, дружил с отцом Саида, Искендером; встречаясь время от времени, мужчины проводили долгие часы, сражаясь в шахматы.

Когда Исфандияр умер, Искендер присутствовал на погребении своего друга и положил тому в могилу его любимые шахматы, вырезанные из кости.

– Теперь они мне ни к чему, – сказал тогда Искендер, опечаленный кончиной друга.

– А там они ему к чему? – недоумевал мулла, отпевающий покойника. Он положил в могилу четки.

– Как? – удивился Искендер. – А разве «там» мало хороших шахматистов?… Пусть с ними играет…

А через несколько дней, сильно тоскуя по своему умершему другу, Искендер достал деревянные старые, с обломанными фигурками, шахматы и, сев за столик, расставил их. Покрутив в кулаке пешки, он разыграл, какого цвета фигурами будет играть, и перевернул доску, поскольку ему достались черные. Он решил играть за себя и за своего умершего друга.

Только он занес руку над белыми фигурами, как перед ним на стуле, прозрачно колеблясь и переливаясь, возник дух или тень самого Исфандияра.

«Я сам пойду, – сказал Исфандияр. – И учти, ходов назад не брать!»

– Конечно, – обрадовался Искендер, хоть плохо, но все же как-то различая черты друга.

Они начали игру, склонившись над доской.

«Боюсь я за сына, – пожаловался Исфандияр Искендеру, раздумывая над своим ходом. – Ох, боюсь…»

– А что случилось? – спросил Искендер, косясь на бледный силуэт призрака.

«Влюбился в русскую мой Абдулла… Даже гарем его не интересует, понимаешь?»

– Это плохо, – ответил Искендер, еще не ведая, что его сын Саид подружится с русским и будет питать к тому самые теплые чувства.

«Несколько дней назад ночевал у нас… Стонал во сне… Называл имя: Сашенька…»

– Красивое имя, – сказал Искендер, но спохватился: – Я хотел сказать, плохо, что русская…

«Откуда ты знаешь? – взвился дух Исфандияра. – У тебя были русские женщины?»

– Нет, – признался Искендер. – Но счастливая любовь вообще бывает редко. – Он помолчал. – Ты знаешь, ты умней меня во всем, кроме шахмат… А как у вас там с этими делами? С любовью? – задал он свой главный вопрос, внимательно посмотрев на колеблющиеся очертания друга, сидящего напротив.

«Тут все по-другому, – односложно ответил Исфандияр. – Но если ты будешь подставлять мне ладью, я больше не приду с тобой играть». – И он щелчком сбил черную ладью с доски.

Сухов возился с мотором баркаса, вспоминая запах двигателя на буксире, где он когда-то помогал Прохору. Запах был тот же.

Позади раздался звук шагов. Сухов оглянулся и увидел маленькие ножки в шальварах, спускающиеся по трапу. Наконец показалась и вся фигура. Это была Гюльчатай.

– Тебе что? – спросил Сухов.

– Я пришел к тебе, господин.

– Гюльчатай! – укоризненно сказал Сухов.

– Ой, прости, господин!.. Я пришел к тебе, товарищ Сухов! – громко подчеркнула она последние два слова.

– Ну и зачем ты пришел?

– Я хочу для тебя работать.

Сухов улыбнулся.

– Ладно, – сказал он. – Держи. – Он подал Гюльчатай разводной ключ. – Будем чинить мотор.

– А что это – «мотор»?

– Мотор… – Сухов почесал затылок. – Ну, как бы тебе объяснить? Мотор – это душа и сердце всякого движения машин… Понятно?

– Нет, – сказала Гюльчатай.

– Ладно, вот смотри: у тебя сердце работает – ты ходишь. У меня сердце работает – я хожу!.. У баркаса мотор работает – он тоже ходит… по морю.

Гюльчатай весело рассмеялась.

– Ты что заливаешься?

– Значит, мы будем чинить сердце?

– Точно. Держи вот так. – Сухов, взяв у нее разводной ключ, надел на ось. Сам стал снова разбирать мотор.

– Что это? – дотронулась пальчиком Гюльчатай до одной из частей.

– Клапан, – сказал Сухов.

– А это?

– Свеча.

– Клапан… Свеча… – повторила Гюльчатай. – Видишь, товарищ Сухов, сколько знаю. И еще гвозди, молоток…

Сухов откинулся, посмотрел на нее и вдруг сказал:

– А что? Выдам я тебя за Петруху! Законным браком, а?… Пролетарии всех стран, соединяйтесь! Точно. Девка ты вроде деловая, он тоже парень не из осины.

– Но я твоя жена, товарищ Сухов, – возразила Гюльчатай. – Ты хочешь продать меня Петрухе?

– Я тебе дам продать! – рассердился Сухов. – Поженитесь, и все. – Он оглядел Гюльчатай. – Вот только одно… Была бы ты крещеная – тогда легче! Петруха мне говорил, что его родители очень религии привержены. Понимаешь?… Оторвут ему голову из-за тебя.

– Ой, не надо голову! – испугалась Гюльчатай. – А что такое «крещеная»?

– Да вообще это просто: окунут тебя в церкви несколько раз в воду… слова скажут… и порядок – ты уже крещеная.

– У нас не надо в воду, – сказала Гюльчатай. – У нас только говорят… и тоже порядок, товарищ Сухов!

Он пожал плечами, улыбнулся.

– Ну что тебе сказать?… У разных народов многое по-разному, но в общем-то это одно.

Гюльчатай задумалась.

– Слушай, ты теперь знаешь – молоток, принеси – он на палубе валяется.

Гюльчатай ушла.

Сухов, посмотрев ей вслед, улыбнулся:

– А что?… Хорошая парочка будет.

Собрав мотор, он вытер ветошью руки, пошлепал по кожуху двигателя.

Гюльчатай не возвращалась.

– Нашла? – крикнул Сухов. – Эй!

Девушка не ответила.

Он поднялся, вышел на палубу. Гюльчатай здесь не было.

– Гюльчатай, – позвал Сухов, – ты где?… Гюльчата-а-ай!! – закричал он, испугавшись.

– Я здесь, товарищ Сухов! – донеслось из моря.

Сухов удивился, спустился с баркаса.

Неподалеку от берега, на мели, он увидел Гюльчатай, которая приседала, окунаясь с головой в воду.

Сухов стоял, ничего не понимая, смотрел на выходящую к нему из воды Гюльчатай – мокрые шальвары и кофточка прилипли к ее телу.

– Ты что? – удивился он.

– Теперь я, товарищ Сухов, крещеная. Теперь Петрухе не оторвут голову, да?

– Не оторвут, – засмеялся Сухов, махнув рукой. – Теперь точно не оторвут.

Женщины в чадрах сидели в тени баркаса.

Петрухи не было видно. Тогда Сухов, подумав, сам отправился к бывшей таможне. «Барышням» наказал никуда не отлучаться.

Верещагин сидел рядом с Петрухой на полу своего дома-крепости и пел, подыгрывая себе на гитаре.

Закосевший Петруха сидел с блаженным выражением на лице: песня ему нравилась, Верещагин тоже.

Сухов подошел к дому-крепости, прислушался к песне. Потом прилег на песочек, отыскал камешек и бросил в полуотворенное окно, откуда доносилась песня.

Камешек упал в пиалу со спиртом, которую Верещагин собирался поднести ко рту. Некоторое время он оторопело смотрел на камешек, затем двумя пальцами выловил его и опорожнил пиалу.

– Эй, хозяин, – позвал Сухов снаружи. – Прикурить найдется? – И стал свертывать цигарку.

Услышав голос своего командира, Петруха бросился к окну, но Верещагин, поймав его за гимнастерку, силой усадил на место.

– Ты что? – спросил он, вытирая полотенцем капли спирта, брызнувшие на шею и подбородок от упавшего в пиалу камешка.

– Это же… товарищ Сухов!.. – заплетающимся языком сказал Петруха. Он сильно захмелел.

– Сухов, говоришь? – усмехнулся Верещагин. – Сейчас посмотрим, какой это Сухов.

Верещагин поднялся из-за стола, шагнул к комоду, выдвинул ящик, достал оттуда динамитную шашку с коротким шнуром и двинулся к иконам. Перекрестившись, он поднес к огню лампады фитиль динамитной шашки – огонек, шурша, побежал по шнуру. Верещагин неторопливо подошел к окну.

Сухов продолжал лежать на песочке перед домом, держа в пальцах скрученную цигарку.

– На, прикури, – сказал ему появившийся в окне Верещагин и швырнул динамитную шашку вниз. – Прости меня, Господи, грешного… – пробормотал он.

Шашка упала рядом с Суховым – горящий шнур стремительно укорачивался. Сухов спокойно взял ее с песка, неторопливо прикурил от шнура и резко бросил шашку далеко назад – не долетев до земли, она взорвалась.

– Благодарствуйте, – не моргнув глазом поблагодарил Сухов и глубоко затянулся. Хозяин дома пришелся ему по душе, как и красный командир Макхамов, выстреливший в него в упор, как и нервный Рахимов, подсунувший ему гарем из девяти женщин, как и все прочие хорошие люди, попадающиеся ему на жизненном пути.

Ставня захлопнулась от взрывной волны. Верещагин отворил ее, с уважением взглянул на целого и невредимого Сухова, кинул ему связку ключей.

– Заходи, – коротко сказал он.

…Верещагина теперь мало что интересовало в жизни, поскольку империя рухнула и никто больше его службы не требовал. Он, русский солдат, продолжал охранять здесь свою державу по собственной инициативе. И все же сомнения в правильности своих поступков все чаще одолевали Верещагина, потому что военный человек всегда должен знать точно, кому он служит… Поэтому теперь он все чаще прибегал к единственному средству, которое могло хоть как-то облегчить тоску неопределенности.

– Садись, выпьем, – пригласил Верещагин Сухова к столу, окинув красноармейца цепким, оценивающим взглядом из-под тяжелых век, когда тот вошел в комнату, отперев внешний замок ключом из связки.

– Можно, – сразу согласился Сухов и, усаживаясь, бросил взгляд на фотографии на стене.

На одной из них Верещагин, молодцевато закрутив усы, сидел в мундире и орденах рядом с молодой женщиной в форме сестры милосердия, на другой – стоял над гробиком малыша, в печали склонившись к нему; молодая женщина тоже склонилась к малышу.

– Во дворе павлинов видел? – пьяно спросил Верещагин, проследив за взглядом Сухова.

– Видел.

– Вот на них и сменял мундир… – Верещагин налил в пиалы спирта, а Сухову, как уважаемому гостю, налил в стакан. – Петруха!

– Я… не пью, – заявил еле державшийся на ногах парень.

– Правильно, – одобрил Верещагин. – Я вот тоже это допью… – он, подержав в руке, поставил на стол «четверть», еще до половины наполненную спиртом, – и брошу.

Сухов аккуратно взял свой стакан, стараясь не пролить ни капли, не торопясь выпил и пальчиком вытер усы, не дрогнув ни единым мускулом лица. Это понравилось Верещагину.

– Больно мне твой Петруха по душе, – сказал он, в свою очередь опрокинув пиалу. – Выпьем еще… – И он сделал попытку наполнить стакан и пиалу вновь.

– Погоди, – остановил его Сухов. – Мы к тебе по делу.

– Знаю, – кивнул Верещагин.

– Пулемет дашь?

– Абдуллу ждешь?

Сухов посмотрел на Петруху.

– Да, он сказал, – подтвердил Верещагин.

– Жду. – И Сухов, вытащив из кармана платок, шумно высморкался.

Верещагин понимающе покивал головой.

– Вот что, Сухов, – он помолчал, – была у меня таможня, были контрабандисты, были купцы, караванщики. Тут проходила главная дорога из Персии на нашу территорию… – Он вздохнул. – Сейчас таможни нет, караванов нет… В общем, у меня с Абдуллой мир. Мне все едино, что белые, что красные, что Абдулла, что ты… – Верещагин вновь вздохнул. – Вот если бы я с тобой пошел, тогда другое дело!

– Так в чем же дело? – спокойно проговорил Сухов. – Пошли.

– Пшли, – подхватил пьяный Петруха, качнувшись и удерживая свою винтовку, которую все время не выпускал из объятий.

Верещагин, окинув гостей взглядом, медленно поднялся из-за стола, глаза его потемнели, он сжал свои огромные кулаки.

– Пошли, ребята, – осипшим голосом сказал он.

– Здравствуйте, – вежливо произнес Сухов, глядя мимо Верещагина в сторону двери.

В дверях стояла женщина, та, что сидела рядом с Верещагиным на фотографии. Она удивленно смотрела на непрошеных гостей, на бутыль со спиртом.

Верещагин обернулся, увидел женщину. Она же, кивнув на приветствие Сухова, вышла в другую комнату.

– Ребята, я сейчас… – пробормотал Верещагин и пошел за ней.

Петруха двинулся было с места, намереваясь идти вслед за Верещагиным.

– Назад, – коротко приказал Сухов.

Петруха, вновь качнувшись, замер на месте.

…Женщина в другой комнате плакала, прислонившись к дубовому комоду, отворачиваясь от Верещагина.

– Ты что говорил? – укоряла она сквозь слезы мужа. – Какие клятвы давал?… Сдурел на старости лет…

– Настасья, – просительно сказал он, одновременно стараясь придать лицу грозное выражение, чтобы видом повлиять на жену.

Но на нее его «грозный» вид не произвел впечатления.

– Мало тебе, что ты молодость мою сгубил, – продолжала Настя. – А сейчас и вовсе вдовой оставить хочешь?!

– Настасья! – повторил Верещагин и, нагнувшись, поднял установленный на подоконнике ручной пулемет.

При этом он даже изменился внешне – как-то весь подобрался, выпрямился…

– Ой, Паша! Пашенька! Прости, прости, Христом Богом прошу, прости!.. – Жена бросилась к нему, ухватилась за приклад пулемета. – Не ходи с ними! Погубят ни за грош!..

Сухов и Петруха, продолжая оставаться на своих местах, невольно слышали весь этот разговор.

– Пожалей хоть меня! – взмолилась Настасья.

Верещагин взглянул на нее и вдруг увидел лучистые глаза той девочки-медсестры, которая выхаживала его в лазарете. Не выпуская пулемета из рук, он вернулся к «гостям».

– Вот что, ребята, – проговорил он, пряча глаза. – Пулемета я вам не дам.

Сухов тотчас поднялся со стула.

– Павлины, говоришь? – сказал он с иронией, но, спохватившись, вздохнул – он ведь слышал просьбу женщины. – Ладно!.. Пошли, Петруха!

Они прошли мимо Верещагина, опустившего глаза долу и все еще державшего пулемет в руках, прикрыли за собой дверь.

Верещагин, когда гости ушли, взорвался:

– Вечно ты мне поперек становишься! Мундир мой на этих петухов сменяла!.. На черта мне эти разноцветные индюшки?!

– Христос с тобой, Паша! – горько заговорила Настя. – Не гневи Бога! Он все видит… Ведь никого у меня нет, кроме тебя!.. Подумай, что со мной будет…

С грохотом швырнув пулемет на пол, Верещагин схватил пиалу и залпом осушил ее. Настасья, плача, повисла на его руке.

Сухов с Петрухой вышли за ворота дома-крепости.

– Ч-черт, – выругался Сухов. – Не везет мне в последнее время! Кручусь в этой пустыне. То в одну историю влипну, то в другую… – Он помолчал. – Да, вместе с Верещагиным намного было бы проще – такой целого взвода, а то и роты стоит! – повторил он фразу Рахимова, сказанную про него самого.

Внезапно Сухов остановился.

От поселка, увязая в песке и спотыкаясь, бежали закутанные в чадры женщины, все девять. Они плакали и причитали. За ними следом, ругаясь и бросая в них камни, трусили поселковые старики.

– Стой! – закричал Сухов и побежал наперерез.

Женщины, увидев Сухова и Петруху, повернули к ним. Старики остановились поодаль.

– Товарищ Сухов! – задыхаясь, подбежала первой Гюльчатай. – Старики нас выгоняют… Говорят, придет Абдулла, из-за нас всех убьет!

Остальные женщины дружно завыли.

– Тихо, товарищи женщины! – Сухов поднял руку. – Не плачьте! Никакого Абдуллы не будет! Мы вас в обиду не дадим!

Он подошел к старикам.

– Что же вы, отцы, женщин обижаете? Нехорошо.

Старики разом начали плеваться в сторону гарема, загалдели. Один, самый старый, заговорил на ломаном русском:

– Начальник, ты Абдуллу не знаешь!.. Таких, как ты, он много здесь резал… Теперь его женщины здесь – нас всех убьет!

– Не убьет, – спокойно ответил Сухов. – А женщин прошу не обижать. Это первые свободные женщины Востока. Ясно?… Разойдись! – негромко скомандовал он.

Старики послушно повернулись и понуро поплелись назад.

Отряд Абдуллы двигался по пескам к Педженту, оставляя за собой желтую, клубящуюся завесу пыли.

Абдулла говорил, обращаясь к Саиду:

– Мой долг – взять свой гарем. Твой – отомстить Джевдету. Другого не существует, хотя все для нас перевернулось в этом мире… Мой отец перед смертью попросил положить в могилу четки. Наивный человек. Я завидую ему.

– Мой отец ничего не сказал перед смертью, – мрачно произнес Саид. – Джевдет убил его в спину, когда он месил глину во дворе.

– Твой отец был мудрый человек, – помолчав, продолжил Абдулла. – Но кто на этой земле знает, что есть добро и зло?… Кинжал хорош для того, у кого он есть, и плохо тому, у кого его не окажется в нужное время.

Нукеры Абдуллы, как по команде, отобрали у Саида кинжал, подаренный ему Суховым, и сняли со спины карабин.

Абдулла в это время делал вид, что смотрит в сторону, раскуривая сигару.

Сухов и Петруха осматривали поселок, прикидывая возможности его обороны. Женщины хоть и успокоились, но следовали за ними повсюду, как привязанные.

– С ними нам баркас на воду не спустить, – задумчиво сказал Сухов Петрухе. – Надо что-нибудь другое придумать. – Мысль о ящике с динамитом мелькнула в его сознании. Он посмотрел на баркас и злорадно усмехнулся. – Правильно. Они сами спустят его на воду!

– Кто? – не понял Петруха.

– Скоро поймешь…

Через некоторое время Сухов и Петруха подтащили к баркасу ящик с динамитом, конфискованный у педжентских стариков.

Спустившись в трюм, Сухов прошел к движку, достал кусок бикфордова шнура, присоединил его к выхлопной трубе.

– Считай, – велел он Петрухе и запустил движок баркаса, застучавший громко и наполнивший трюм смрадным, но таким приятным для Сухова запахом горючего.

Шнур от горячего патрубка загорелся, зашипел – Петруха начал считать вслух:

– Один, два, три, четыре… – Он досчитал до сорока двух, пока шнур не сгорел до конца.

Отрезав новый кусок шнура, точно такой же по длине, Сухов повторил эту операцию – шнур сгорел также на счете «сорок два». Убедившись в надежности своего замысла, Федор вытащил из ящика несколько динамитных шашек, затем один конец шнура присоединил к выхлопной трубе, другой – к ящику с динамитом.

– Спрячь получше ящик и шнур, чтоб не было видно, – распорядился он. – И прибери здесь все.

– Теперь пускай плывут себе, – потер руки Петруха. – За кордон собрались! Заведут движок и – через сорок два… как-ак!..

– Это точно, – подтвердил Сухов и полез по трапу на палубу.

Ночь спустилась на Педжент. Четыре огромных факела пылали вокруг педжентского дворца – это Сухов установил на углах площади металлические бочки с керосином и поджег их. Отблески света трепетали, неровно освещая ночные улочки, дома, сверкали в стеклах окошек.

Сухов с крыши музея наблюдал за ночным городком, он был готов к встрече с противником. Особо тщательно он наблюдал за главной улочкой, ведущей от пустыни к городу.

…За дверью с надписью «Общежитие свободных женщин Востока» слышались ритмичные звуки бубна с позваниванием колокольчиков. Окна были глухо занавешены, горела лампа. Женщины сдвинули все койки вместе, раскидали подушки, как хотели, чтобы сидеть на них. Все они были в легких прозрачных шальварах и в коротеньких кофточках. Между шальварами и кофтами оставалась полоска голого живота. Они были нарумянены, насурьмлены, глаза их сверкали.

Одна из красоток играла на маленьком бубне, другая – танцевала на свободном пространстве пола. Женщины лениво меняли позы, но улыбок, смеха не было. Если не считать звуков бубна, стояла полная тишина…

Танцующая красотка вдруг пошатнулась, прижала ладонь ко лбу и, прикрыв глаза, в бессилии опустилась на пол.

– О Аллах! – простонала она. – Умираю, есть хочу!

Все женщины, как по команде, обернулись к Гюльчатай.

– Наш муж забыл нас, еще не узнав… Это его дело, но почему он не дает нам мяса?… – протянув к Гюльчатай руки, сердито спросила Зарина.

– Когда я была любимой женой Абдуллы, мы каждый день ели мясо! – с презрением глядя на Гюльчатай, сказала Джамиля.

– И даже орехи!..

– И рахат-лукум!..

Они закричали все разом, в упор глядя на Гюльчатай.

Гюльчатай сидела, опустив глаза, чувствуя свое полное ничтожество.

– Может быть, она его плохо ласкает?…

– Или ему не нравится, как она одета?…

Гюльчатай подняла глаза, полные слез.

– Мы сами должны ее приготовить!..

– Хозяин больше меня не хочет, – всхлипнула Гюльчатай. – Он решил отдать меня Петрухе…

– Петрухе? – переспросила Лейла. – Это меняет дело. Тогда пусть он назначает новую любимую жену.

– Погоди, – вмешалась Зухра. – Петруха прислал ему калым?

– Не-ет, – жалобно протянула Гюльчатай.

– Тогда не считается. Ты еще остаешься любимой женой.

Женщины окружили Гюльчатай, развязали свои узелки и стали наряжать ее, отдавали свои лучшие одежды, серьги, браслеты, кольца, накрасили по-своему ей глаза, брови…

Разодетая, вся в драгоценностях, Гюльчатай стояла, сияя невозможной красотой, как и полагалось любимой жене хозяина гарема.

– Теперь иди, – сказала бывшая любимая жена Абдуллы. – И не забудь: у нас должно быть завтра мясо!

Отряд Абдуллы расположился на ночлег в балке, у колодца, – костров не зажигали, выставили часовых, улеглись прямо на песок, в одеждах.

Абдулла не мог спать; он не спал с тех пор, как похоронил Сашеньку. Он уселся на вершине бархана, скрестив ноги под собой и закрыв глаза. Вновь, в который раз, он представил лицо любимой женщины, ее взгляд, ее улыбку.

Саид тоже не спал, полулежа на песке, в окружении нукеров. Он думал об оставшемся в Педженте Сухове, о смертельной опасности, которая грозит этому русскому, когда Абдулла нагрянет в городок.

Сухов спас ему жизнь, и Саид был готов отдать ему свою. Но тогда оставался не отмщенным Джевдет, и эта мучительная раздвоенность не давала Саиду покоя.

В серьгах, кольцах, браслетах, разодетая и ярко накрашенная, шла Гюльчатай по галерее музея… Проходя мимо Петрухи, спавшего на топчане у входа в обнимку со своей винтовкой, Гюльчатай прикрыла лицо и постояла некоторое время над ним, потом исчезла в темноте.

Сухов продолжал с крыши наблюдать за ночным городом.

Бочки с керосином по-прежнему освещали улочки и дома.

Послышались легкие шаги – Сухов, оглянувшись, насторожился. Рука его легла на кобуру.

В люке чердака появилась Гюльчатай, она откинула чадру и ждала, когда Сухов заговорит с ней.

– Ты зачем пришла? – поинтересовался он, убирая руку с кобуры.

– Я пришла к тебе, господин, – ответила Гюльчатай и, улыбнувшись, приблизилась к Сухову. Лицо ее освещалось сполохами пламени.

– Ты чего это так расфуфырилась? – спросил он строго.

Призывно улыбаясь, Гюльчатай шла к нему, кокетливо пританцовывая.

– Ты чего? – спросил Сухов. – Чего ты?! – прикрикнул он.

Гюльчатай вплотную придвинулась к нему.

– Ты это оставь! – сказал он, оробев: совсем близко увидел ее глаза, губы, сделал шаг назад. – Брось, говорю!

Гюльчатай вновь придвинулась вплотную, спина Сухова уперлась в балку.

– Ты что, спятила? – прошептал он.

Гюльчатай, встав на цыпочки, крепко обняла его и влепила ему в губы поцелуй, потом еще и еще… Затем она опустила руки и застыла перед ним, глядя в пол.

Сухов сел на ящик, обхватив голову руками.

– Теперь всё… – тихо сказал он и тут же заорал: – Ты что наделала?! – Гюльчатай подняла на него глаза. – Теперь меня надо к стенке!

– Что это – «к стенке»? – спросила она.

– Расстрелять, вот что! – крикнул Сухов.

– И я с тобой к стенке, – сказала Гюльчатай. – А как они узнают?

– Что узнают? – застонал он.

– Что я тебя целовала. Разве ты им сам скажешь?

– Нет, – ответил Сухов.

– И я – нет! – Гюльчатай засмеялась.

Он покачал головой:

– А ты вроде ничего девка!.. Ты знаешь, кто ты?

– Да. Я твоя коза.

– Что?!

– Ты сам сказал – мы все твои козы.

Сухов рассмеялся.

Девушка ласково дотронулась до его плеча:

– Господин…

– Опять! – прикрикнул Сухов.

– Ой!.. Товарищ Сухов, это плохо – таранька, таранька!.. Дай твоим женам мясо.

– Что? – удивился он.

– Дай самую плохую барашку… Гюльчатай будет тебя любить.

Сухов качнул головой, усмехнувшись.

– Хм… барашку… А где его взять? Каши и той нет, а ты мясо просишь. Одна таранька осталась.

Гюльчатай, продолжая ласково глядеть на Сухова, села ему на колени.

– Опять?… Ты это оставь, – вновь растерявшись, он попытался отодвинуть ее от себя. – Мы же договорились насчет Петрухи, ну?

– Петруха? – широко улыбнулась Гюльчатай, продолжая сидеть на коленях у Сухова, и быстро погасила улыбку. – Я твоя жена. Разве не правда?

– Моя жена… дома, – с тоской в голосе проговорил Сухов.

– Разве ты не можешь сказать, что Гюльчатай твоя любимая жена?… Разве она обидится?…

– Что, что?… – спросил Сухов и, покрутив головой, громко хмыкнул. – Ха! Обидится! – Ему на секунду представилось, что с ним сделает Катя, когда он ей объявит, что с ними поселится еще одна его жена… Снова покачав головой, он начал втолковывать Гюльчатай: – Нам полагается только одна жена… Понятно?… Одна! На всю жизнь. Бог так велел… Какая бы она ни была – плохая или хорошая. Одна. Понятно?

Гюльчатай удивилась:

– Как же так – одна жена любит, одна жена пищу варит, одна – одежду шьет, одна – детей кормит… И все одна?

– Ничего не попишешь…

– Тяжело! – с истинным участием сказала Гюльчатай.

– Конечно тяжело, – согласился Сухов.

Она снова попыталась прижаться к нему.

Сухов спихнул красавицу со своих колен, строго сказал:

– Хватит, ступай!.. Спокойной ночи. Завтра поговорим…

Гюльчатай с обидой отвергнутой женщины взглянула на него:

– Тебе не нравится твоя коза, господин?… Зачем же ты назначил меня любимой женой?

– Тебе сколько раз объяснять?! – закричал Сухов.

Поняв, что ее миссия окончательно провалилась, Гюльчатай покорно направилась к люку, со страхом ожидая встречи с остальными женами.

Сухов вздохнул, провожая взглядом фигурку юной женщины. Что там говорить – нравилась ему Гюльчатай, очень даже нравилась. Ее свежий поцелуй чуть не сразил его наповал. Да и обстановка была подходящая: тишина, теплая летняя ночь… Но Федор, который только что обрел надежду на встречу со своей любимой супругой, строго приказал себе – ни-ни!

Он поднялся со своего ящика, потянулся, шагнул к широкому парапету, окаймляющему крышу. На парапете по всему периметру дворца были расставлены изящные лепные башенки-беседки. Сухов уселся на парапет на самом краю крыши, протиснулся спиной между резными колонками и откинулся головой на острые завитки лепнины, чтобы не уснуть. Отсюда хорошо просматривались все улочки Педжента, освещенные пылающим в бочках керосином.

Сморенный усталостью от тяжких хлопот этого бесконечного дня, от предыдущей бессонной ночи в пустыне, в течение которой он охранял покой навязанных ему женщин, Сухов на минутку прикрыл глаза, и ему тут же приснился необыкновенный сон.

…Очутился он будто бы в родных краях, на зеленой лужайке вместе со всеми своими многочисленными женами, общим числом в десять персон – весь гарем и Катя. Жены, как полагается, одеты в нарядные платья, на головах – венки из полевых цветов, и все делом заняты: кто шьет, кто прядет, кто самовар раздувает… Посреди же всех них, окруженный вниманием и лаской, восседает он сам, Федор Сухов, в красной чалме и, обняв свою действительно любимую жену Катерину Матвеевну, чай пьет из пиалы…

…Сухов открыл глаза, улыбнулся сну, посмотрел вниз на город, затем поднял глаза к небу, обвел взглядом россыпь ярких звезд… Так он и лежал в ничем не нарушаемой обморочной тишине ночного городка, борясь со сном, поглядывая то вниз, на площадь перед дворцом и на узкие улочки меж глухих дувалов, то вверх на небо. Известно, что для находящегося на посту часового ночь длится бесконечно долго. Сухов, в эту тревожную для него ночь, поглядывал вверх не для того, чтобы любоваться звездным небом, хотя над пустыней оно сказочно красиво, а для того, чтобы по движению светил определять время. Иногда он, для порядка и самоудовлетворения, бросал взгляд и на свои неидущие часы. Вспомнил, как они достались ему…

…Однажды он узнал, что известный курбаши Аслан-бай перекрыл своей плотиной воду, оставив без орошения поля дехкан. Под ударами ветров степная земля исходила пылью, ничего не рожая. Возмущенный такой несправедливостью, Сухов решил проявить инициативу и плотину Аслан-бая взорвать.

Товарищи по отряду отговаривали его: мол, охрана у Аслан-бая очень надежная, и вообще он вроде собирается заключить мир с советской властью.

– Какой может быть мир с бандитом, который отнял у людей воду! – заявил Сухов и, обвесившись динамитными шашками, отправился к плотине.

Дождавшись темноты, он напялил на голову половинку выеденного арбуза с просверленными дырочками – прием, проверенный им в молодости, – и поплыл незамеченным к главной опоре плотины. Обогнул ее и сумел прямо под ногами у охранников-нукеров приладить связку шашек к деревянной опоре, которая поддерживала огромный щит водослива.

Заметили его поздно, когда он уже почти добрался до берега. Нукеры открыли пальбу, а один из них замахнулся, чтоб бросить гранату. На этом замахе Сухов выстрелом свалил его – граната разорвалась в руке нукера, разметав и других охранников, находящихся вблизи. Вторым выстрелом Сухов всадил пулю в связку динамита. Раздался чудовищной силы взрыв, похоронивший вместе с обломками плотины всех охранников в ревущем потоке освобожденной воды…

Сухов и сам толком не помнил, как он, оглушенный и отброшенный взрывной волной, сумел выбраться на берег и скрыться в темноте.

Когда он вернулся в отряд, весь оборванный, опаленный, в ссадинах и кровоподтеках, его немедленно затребовал к себе командир Кавун. Знаменитый красный комбриг без лишних разговоров, в назидание другим бойцам, влепил герою пять суток строгого ареста за самовольные, без приказа, действия. Сухов тут же, как и положено арестанту, без пояса и головного убора (дабы не позорить звездочку на кепаре) был отведен под винтовкой на гарнизонную гауптвахту, которая была оборудована в одном из стойл глинобитной конюшни.

Он от звонка до звонка отбыл свой срок в застланном свежей соломой стойле под сочувственное ржанье гарнизонных коней.

На строгой губе и рацион был строгий – только хлеб и вода, а прилечь до отбоя не разрешалось ни на минуту. Этот порядок должны были неукоснительно блюсти караульные, но часовые из местных красноармейцев – узбеки, туркмены, киргизы – очень зауважали Сухова за взрыв плотины ненавистного Аслан-бая.

Между собой они стали почтительно называть Сухова «шайтан», что в переводе значило «черт», и целыми днями носили ему разные угощения: кто – курево, кто – горсть урюка, кто – чурек с овечьим сыром. Кроме того, они натаскали в стойло целую копну свежей соломы и разрешили арестанту валяться на ней, сколько он захочет. Таким образом, Сухов за пять суток отдохнул и отоспался «за всю войну» и даже малость поправился, убедившись на деле в справедливости старой истины – «не имей сто рублей, а имей сто друзей».

После отсидки Сухова на губе комбриг Кавун снова вызвал его к себе. Мудрый командир, опять же в назидание остальным, решил отметить и другую сторону самовольного поступка красноармейца. За умение и находчивость при проведении смертельно рискованной операции и за то, что Сухов при этом сумел остаться в живых, знаменитый комбриг наградил его перед строем именным револьвером и наручными часами.

На револьвере было написано «Красноармейцу Сухову. Комбриг М.Н. Кавун». На часах не было никакой надписи. Они были величиной почти с будильник, сверкали как новенькие, но, к сожалению, не работали. Все же Сухов обрадовался этим часам больше, нежели револьверу, поскольку оружия в своей военной жизни он перевидал немало, а наручные часы увидел впервые. Карманные – встречались, а вот наручные, да еще такие выдающиеся, – никогда. Жаль было, конечно, что они не ходили, но Сухов особо не расстраивался: он надеялся по возвращении в Нижний сразу починить их и уж тогда щеголять при таких часах всем на зависть и удивление…

…Лежа на крыше, Сухов в очередной раз посмотрел на свои часы и подумал, что именно это их свойство – вызывать зависть и удивление – так удачно было использовано им вчера на морском берегу. Таким образом, получалось, что часы спасли ему жизнь.

Вспомнив о Нижнем, он тут же стал думать о встрече с Катей…

Внезапно истошный вопль, писклявый и крайне неприятный, прорезал ночную тишину. Сухов даже вздрогнул и покачал головой. За этим воплем прозвучал другой – это проснулись павлины во дворе верещагинского дома. Им тотчас же ответили петухи в разных концах города.

Тонкая полоска синевы появилась на востоке. Она начала расширяться, светлеть… Быстро отступила тьма, и вот уже алые краски восхода заиграли в полнеба. Бочки с горящим керосином больше ничего не освещали, только высокие столбы чада поднимались над ними. Тревожная ночь кончилась, и наступил новый день.

Сухов спустил ноги с парапета, потянулся, разминая задубевшее на каменном ложе тело.

В люке появилась взлохмаченная голова Петрухи. Он выбрался на крышу со своей неизменной винтовкой в руках.

– Все нормально, товарищ Сухов! – весело проговорил он. – Скоро Рахимов прибудет!

– Рахимов, говоришь?… Это хорошо бы – Рахимов, – вздохнул Сухов. – А вот если другие гости нагрянут…

Тут снова раздался павлиний вопль. Петруха посмотрел в сторону таможни.

– Отчего бы это, товарищ Сухов, – спросил он, – такой красивый хвост и такой противный голос?

– Для равновесия, – ответил Сухов. – Павлину – хвост, соловью – голос.

– Это точно! – копируя Сухова, обрадованно подтвердил Петруха. – У соловья оперение… ну, совсем никудышное!.. Мы их у нас в Рязани каждую весну ловили. Когда он поет – его рукой брать можно!..

– Можно, – кивнул Сухов. – Но вообще-то, – он повел головой в сторону верещагинского дома, – это не павлин, а его подружка орала, так что хвост здесь ни при чем.

– Товарищ Сухов, я пойду… погляжу там что к чему, – промямлил Петруха, отводя взгляд.

Сухов внимательно посмотрел на него и погрозил кулаком:

– Я тебе покажу «что к чему»!

– Товарищ Сухов, я же вам начистоту… – заныл Петруха.

– Ладно, ладно, – вдруг мягко улыбнулся Федор, подумав о том, как сам был влюблен. – Ты лучше воды набери – барышням кашу варить. А то помрет с голоду твоя зазноба.

– Есть набрать воды, – заулыбался Петруха.

– А за ворота не шастай – мало ли что…

Парень скрылся в люке. Разговаривая с ним, Сухов не забывал поглядывать вниз, на город, но пока все было тихо.

Он снова забрался на парапет, откинулся спиной на резную колонку.

Утро было прекрасным, жара еще не начинала донимать. Сухову очень хотелось разделить оптимизм Петрухи по поводу скорого прибытия Рахимова, но он давно привык на войне готовиться только к худшему, и это всегда спасало его.

После двух бессонных ночей спать хотелось нестерпимо. Сухов пожалел, что его покинул Саид. Тот мог бы его подменить, дать отдохнуть. Неопытному же Петрухе он не мог доверить свой пост.

Отряд Абдуллы появился на берегу моря. Когда первые из всадников приблизились к баркасу, раздались крики Семена:

– Гляньте… Ибрагим!.. Его папаха!

Склонившись с коня и подхватив на ходу меховую папаху, он подскакал к Абдулле.

– Бедный Ибрагим, – сказал Абдулла и повернулся к Саиду: – Пока я их не возьму, ты останешься здесь. – И, пришпорив коня, он направился к Педженту. Часть его людей последовала за ним.

Саид, глядя Абдулле вслед, жалел сейчас только о том, что у него нет оружия и он не может выстрелом предупредить друга.

Четверка нукеров, охраняющих Саида, еще плотнее окружила его.

Сухов все же слегка задремал на крыше. Снова над ним запорхали сладкие сны, но привычное напряжение солдата, не отпускавшее его во сне, успело вовремя дать сигнал: что-то не так. Сухов открыл глаза – нукеры Абдуллы бесшумно окружали крепость. Чтобы понять это, Сухову не нужно было многого. Опытному глазу хватило еле заметного движения в тени глинобитного строения да фигурки, метнувшейся через узкую улицу…

Сухов мгновенно пришел в себя и даже испытал облегчение: кончилось мучительное ожидание, наступила пора действий.

Он тихо спрыгнул с балюстрады на крышу и в следующую секунду увидел, как со стороны берега на узкую улочку, ведущую к дворцу, выносится группа всадников. Они все видны были как на ладони. Конечно же, установи Сухов здесь, на крыше, пулемет, он мог бы из такой выгодной позиции сразу срезать с десяток всадников, но это значило бы обнаружить себя и принять открытый бой. Выиграть такой бой, сражаясь с целым отрядом опытных головорезов Абдуллы, было делом маловероятным. Сухов же за ночь продумал разные варианты своих действий.

Петруха спустился во двор с большим медным кувшином и набрал в него из колодца воды. Затем он поднялся к дверям женского общежития, где был у него ночью пост, постоял, послушал… Женщины, к его огорчению, еще не проснулись. Он снова спустился вниз во двор и вышел за ворота, нарушив тем самым запрет Сухова. Не успев сделать и двух десятков шагов, он увидел отряд всадников, мчавшихся в атаку на дворец…

Почувствовав внезапный холодок в животе, Петруха заметался, выбирая позицию, плюхнулся в полузасыпанную траншею и торопливо начал пристраивать винтовку на отвале. Кони, идущие во весь мах, уже выносили всадников на площадь перед воротами. Они летели прямо на него. С трудом пересилив желание зажмуриться, Петруха поймал в прицел первого всадника и спустил курок. Сухо клацнуло железо о железо. Осечка. Петруха уронил голову на землю, ожидая удара сверху. Но только песок и камешки от пронесшихся над ним копыт хлестнули по рукам, закрывшим голову. Всадники пронеслись мимо, то ли не заметив Петруху, то ли решив не тратить драгоценные секунды на столь ничтожного противника.

Абдулла осадил коня у ворот, спрыгнул с него и, размашисто шагая, подошел к дверям дворца-музея.

На нем были штаны из замши, мощный торс облегал новенький английский френч, на голове – красиво уложенная чалма.

Стремительно поднявшись по лестнице, он задержался у вывески «Общежитие первых свободных женщин Востока», прочитал ее и ногой распахнул дверь в помещение. Сопровождавшим его нукерам приказал остаться за дверью, закрыл ее за собой.

…Жены его, сбившись в кучу, с мольбой смотрели на своего мужа и господина.

Абдулла глянул на кровати, к которым были прикреплены таблички с именами каждой его жены – на русском и персидском языках (эти надписи делал Лебедев, за что Сухов обещал ему в будущем дополнительный паек) – и потемнел от гнева.

– Станьте каждая у своей кровати, – приказал он.

Женщины подчинились.

– Джамиля, разве тебе плохо жилось у меня?… Почему ты опозорила мое имя? – спросил Абдулла; в мрачном голосе его проскользнули грустные нотки. – Разве я не любил тебя?… А ты, Лейла?… Обидел ли я тебя хоть раз?… Почему ты не умерла, когда тебе предложили стать бесчестной?… Разве ты не клялась мне в том, что всегда будешь мне верной женой?… А ты, Гюльчатай?… Помнишь тот день, когда мы впервые встретились с тобой?… Почему вы встали на путь бесчестья? Почему обесславили мое имя и покрыли его позором?

– Мы были верны тебе, господин, – тихо сказала Джамиля.

– А кто поверит этому?! Ведь вы побывали в руках неверных!.. Да простит меня Аллах, но нет вам прощения. Пришел ваш час!

Произнося слова осуждения, Абдулла не испытывал к своим женам ничего, кроме равнодушия. Горькая тоска по единственной любимой им женщине не оставляла его.

Он спустил предохранитель своего маузера…

Сзади донесся легкий шорох – обернувшись, Абдулла увидел в узком окне Сухова; тот сидел на подоконнике, позади него на веревке висел пулемет, в руке он держал револьвер.

– Руки вверх. И лицом к стене, – негромко приказал Сухов.

Абдулла медленно поднял руки.

– Брось оружие. Если что – стреляю, – ласково добавил Сухов.

Абдулла нехотя раскрыл пальцы, сжимавшие рукоятку тяжелого пистолета, и маузер с глухим стуком упал к его ногам.

– И кинжал…

Сняв с пояса кинжал, Абдулла бросил и его на пол.

– И пять шагов вперед, – с улыбкой закончил Сухов.

Абдулла сделал пять шагов, не отрывая косого взгляда от Сухова, готовый в любую минуту перехватить инициативу, но красноармеец был опытен в каждом своем движении – это Абдулла определил сразу. Вместе с тем он, как и Сухов при его пленении на берегу, с некоторым облегчением подумал о том, что, если его не застрелили сразу – значит, он зачем-то нужен и теперь у него есть время, а следовательно, и возможность изменить ситуацию в свою пользу. С этой минуты Абдулла стал напряженно ждать подходящего момента.

Сухов спрыгнул с подоконника, таща за собой пулемет, ногой отбросил подальше кинжал, маузер взял себе.

– А теперь вели своим нукерам убираться отсюда.

Абдулла покосился на него, сверкнув глазами.

– Чуть что – я не промахнусь… – Сухов спрятался за высоченную спинку музейной кровати, которую приволок и собрал для Гюльчатай Петруха. Оттуда удобно было держать Абдуллу на мушке. – Абдулла, руки-то опусти, – посоветовал он ласково.

Абдулла опустил руки, гневно закричал:

– Махмуд!

В комнату, склонившись, вошел нукер.

– Идите грузить баркас, – приказал Абдулла, не оборачиваясь. – Я пока тут останусь… Если к полудню не появлюсь – придете рассчитаться за меня.

Нукер непонимающе взглянул на женщин, помедлил, топчась в дверях.

– Пошел вон! – крикнул Абдулла.

Нукер с поклоном удалился.

Сухов, отцепив веревку от пулемета, отпустил ее – противовес с камнем полетел вниз, угодив стоящему как раз под окном подпоручику по голове, – тот свалился, но, полежав немного, вскочил на ноги и побежал за торопливо покидающими территорию дворца нукерами.

Подталкивая стволом револьвера в спину, Сухов провел Абдуллу на первый этаж музея, к зиндану – полуподвальной тюрьме. Это была комната с зарешеченными окнами и дверью, запирающейся снаружи на засов.

По дороге Абдулла спросил:

– Ты кто?

– Сухов я… может, слыхал? – Абдулла слегка наклонил голову. – Давно хотел с тобой встретиться, но не довелось…

– Теперь встретились, – мрачно усмехнулся Абдулла.

Да, он слыхал про Сухова. Ему рассказывали про этого ловкого и удачливого иноверца, который умудрился с воды взорвать плотину Аслан-бая, взял в плен самого Черного Имама в той самой крепости, где Абдулла два дня назад оставил своих жен.

Посадив Абдуллу в зиндан, Сухов задвинул засов, вбив его для верности ладонью, и тут к нему подбежал Петруха. Парень был жив и невредим, благодаря своей осекающейся винтовке.

– Ты где пропадал? – строго спросил Сухов.

– В разведку ходил, товарищ Сухов. Они там грузятся! – доложил Петруха.

– Останешься здесь… И не спускай с него глаз, – приказал Сухов, ткнув пальцем в решетку зиндана, за которой виднелось угрюмое лицо пленника. – А я схожу на берег. Поглядим, как они грузятся.

Люди Абдуллы готовились к отплытию. Они, быстро спустив на воду баркас, грузили на него тюки с награбленным барахлом, запасались в дорогу провизией – катили бочонки с пресной водой, на огне костра жарилась баранья туша.

Сообщение о пленении Абдуллы вызвало всеобщее замешательство; все засуетились, забегали, покрикивая друг на друга.

Саид сидел у костра, когда примчавшийся нукер выкрикнул, задыхаясь:

– Абдуллу взяли!

– Как?! Кто?! – донеслось со всех сторон.

– Рыжий урус!

Четверо нукеров, охраняющих Саида, сразу потеряли к нему интерес и двинулись к баркасу. Саид тут же воспользовался суматохой. Стараясь не делать резких движений, он медленно поднялся, подошел к ближайшему нукеру, катящему бочку, быстрым движением вытащил у него из-за пояса револьвер и, приставив дуло к заросшему подбородку растерявшегося от неожиданности головореза, снял с его плеча и карабин.

– Не говори никому, не надо, – доброжелательно посоветовал он бородатому и, продолжая держать его на прицеле, отступил на несколько шагов, чтобы приблизиться к своему коню, стоящему у коновязи среди других.

Никто не успел обратить на Саида внимания. Пятясь, он подошел к коню и одним махом вскочил на него. Развернулся в седле боком, все еще держа под прицелом оторопевшего бородача, и тронулся с места.

Чуть раньше острый глаз Саида заметил белый кепарь Сухова, почти незаметно торчащий над гребнем бархана поодаль.

Из-за бархана Сухов следил за суетой у баркаса. Заметив Саида, он обрадовался, а когда тот проделал свой фокус с побегом, выставил ствол пулемета над гребнем, чтобы в любой момент поддержать друга огнем.

Саид, держа карабин и револьвер наготове и поглядывая назад, подъехал к Сухову, лежащему у пулемета, соскользнул с седла на песок, прилег рядом.

– Обманут тебя, – сказал он. – Сядут на баркас. Ты отпустишь Абдуллу. Они вернутся.

– Это вряд ли, – усмехнулся Сухов.

Во дворе своего дома-крепости, под навесом, жена Верещагина Настасья вспорола брюхо здоровенному осетру, выложила икру в большую миску, посолила ее, взбивая ложкой, затем понесла икру в дом…

…Настасья во время войны была сестрой милосердия в прифронтовом лазарете, а затем ее перевели в большой госпиталь. Когда в ее палату поступил раненый Верещагин, она почти с первого взгляда влюбилась в него. К ее радости, Верещагин тоже обратил на нее внимание.

На фронте он был разведчиком-пластуном. Ужом, на животе (отсюда выражение «по-пластунски») он проползал за линию фронта и часами, а то и сутками лежал где-нибудь в камышах, кустах, высокой траве…

Изучив распорядок дня воинской части, движение офицеров, солдат, часовых, он внезапно набрасывался на кого-нибудь из них и, оглушив ударом кулака, уволакивал «языка» на свою сторону. Здоровья у него хватало, и могучий пластун мог хоть с версту нести на спине пленника, заодно и прикрывая его телом свою спину…

Чуть поправившись, он попросил Настасью добыть для него гитару и, к удовольствию других раненых, услаждал их разнообразными песенками. Потом начал вечерами вылезать из окна палаты, чтобы отправиться вместе с Настасьей в городской сад, где играл духовой оркестр…

Однажды, напуганная своей большой любовью к Верещагину, Настасья сказала:

– Я знаю – ты скоро бросишь меня.

– Почему? – обнимая ее, спросил Верещагин.

– Потому что я глупая и некрасивая.

Верещагин усмехнулся:

– Умной мне не надо, потому что я сам умный, а красивая еще хуже умной… Мне нужна верная.

– Тогда – это я, – чуть слышно прошептала медсестра…

Они поженились, и вскоре у них родился сын, Ванечка. Но мальчик прожил недолго.

Цвела черемуха, струясь горьким духом в окошко дома, где они после войны снимали с Настасьей комнатку, когда в одну из ночей Ваня тихо умер во сне. Больше у них детей не было, и воспоминания о Ване остались болью на всю их жизнь…

Настасья отворила дверь и вошла в комнату, неся перед собой миску с черной икрой.

Верещагин, раскинувшись на широкой кровати, спал. Он бормотал во сне, стонал, всхлипывал.

Настасья неодобрительно покачала головой и, перекрестившись на образа, поставила миску на стол.

– Уурра! – прокричал во сне Верещагин. – За мной, ребята! – И вскочил, обливаясь потом, поскольку начал тучнеть и плохо переносил жару.

Жена обтерла его полотенцем и пригласила к столу.

– Опять пил и не закусывал? – неодобрительно сказала она.

– Не могу я больше эту проклятую икру есть, – взмолился Верещагин, отталкивая миску. – Надоело! Хлебца бы!..

– Ешь, тебе говорят! – приказала Настасья и, зачерпнув полную ложку икры, поднесла ему ко рту.

Верещагин капризно помотал головой, но жена настояла, и он, морщась, проглотил икру. А Настасья затараторила:

– Ой, нынче страху-то в Педженте! Из дома никто носа не кажет… Этот рыжий, что к нам приходил, самого Абдуллу будто поймал…

Верещагин, услышав это сообщение, на какое-то время перестал жевать, заинтересовался.

– Ну и заварил он кашу!.. – продолжала Настасья, зачерпывая очередную ложку икры. – Господи, ты хоть не задирайся, не встревай! Будет с тебя – свое отвоевал…

Верещагин неприязненно взглянул на жену, с отвращением проглотив еще порцию икры. Он любил свое военное прошлое как самые счастливые дни жизни, и упоминание о том, что он свое отвоевал, всегда его злило.

Петруха, обняв винтовку, сидел у двери зиндана. Абдулла вел себя тихо. Из темницы не доносилось ни звука.

Через двор музея к колодцу прошла Гюльчатай, из-под паранджи улыбаясь Петрухе.

Он вскочил на ноги, окликнул ее – девушка охотно остановилась.

– Гюльчатай, открой личико, – попросил он, подойдя поближе. – Ну, открой…

Она заколебалась, взялась за край паранджи. За углом раздался непонятный шум.

– Вроде крадется кто… – встревожился Петруха, прислушиваясь.

Из-за поворота галереи второго этажа доносились какие-то звуки.

– Последи за дверью, – попросил парень. – Я мигом…

Он добежал до арки и свернул за угол здания.

Гюльчатай поставила кувшин на землю, проводив взглядом Петруху.

– Гюльчатай, – внезапно услышала она свое имя; голос, произнесший его, заставил ее задрожать. – Подойди к двери.

Как только Петруха убежал и Гюльчатай осталась во дворе одна, наблюдавший за ними Абдулла понял, что наступил тот самый, может быть, единственный момент, которого он все время ждал. Сухов, говоря Рахимову, что «Восток – дело тонкое», оказывается, и сам еще не до конца понял, насколько оно «тонкое». Он допустил промашку, не оценив, а вернее, не зная всей силы безропотного подчинения гаремной жены своему хозяину.

Гюльчатай, как загипнотизированная, подошла к двери зиндана. В зарешеченном оконце она увидела Абдуллу.

– Открой лицо! – приказал он, пронзительно глядя на свою жену. – И отодвинь засов!

Как во сне, она безропотно выполнила все.

– Подойди сюда!

Гюльчатай вошла в темницу – она шла как кролик к удаву, не смея отвести взгляда от страшных глаз своего мужа.

Абдулла, сорвав с нее чадру и обхватив пальцами ее тонкую шею, привлек к себе.

– Скажи – почему ты так и не полюбила меня? – с тоской в голосе спросил он.

– Я боялась тебя, господин, – прошептала Гюльчатай.

Абдулла вспомнил слова умирающей Сашеньки и горько усмехнулся.

– Ты мне нравилась всегда, – сказал он, и это были последние слова, которые слышала Гюльчатай в этом мире.

Абдулла стиснул своими железными пальцами ее горло, и она, затрепетав, медленно осела на пол. На галерее второго этажа Петруха увидел Лебедева, который складывал какие-то картины и посуду в нишу, сделанную в полу; рядом лежали плиты, которыми он собирался ее прикрыть.

– А, это вы, – облегченно сказал Петруха. – Что это вы делаете?

– Прошу вас, ни звука, – поднес палец к губам Лебедев. – Здесь тайник. Я пытаюсь сохранить наиболее ценные экспонаты.

Петруха повернулся и побежал обратно, на свой пост. Он бросил взгляд на дверь зиндана – та была заперта на задвижку.

Гюльчатай сидела у двери, укрытая чадрой.

Петруха подбежал к ней, присел на корточки рядом.

– Гюльчатай, ну открой личико, ты же обещала… – попросил он.

Чадра откинулась – суровое лицо Абдуллы открылось под ней. Петруха отпрянул, попытался вскочить, но сильный удар ребром ладони в шею помутил его рассудок, и он повалился навзничь.

В следующее мгновенье Петруха был убит штыком винтовки, которую Абдулла снял с его плеча. Перевернув винтовку, он с размаха всадил штык в сердце парня.

Затем Абдулла мягко, как тигр, метнулся к воротам, оставив убитого с торчащей в груди винтовкой, штык которой ушел в землю.

Сухов и Саид возвращались в музей. Саид сидел на коне, а Сухов, отдав ему пулемет и держась за седло, бежал налегке рядом. Они разминулись с Абдуллой на какие-то секунды.

Вбежав в ворота, Сухов окликнул Петруху – ответа не последовало. Озадаченный этим, он пробежал через внутренний двор и увидел пригвожденное к земле тело Петрухи. И словно его самого пронзил штык, причинив страшную боль…

Сухов заставил себя отодвинуть засов на двери и вошел в темницу. Он бережно вынес на свет тело Гюльчатай и уложил его рядом с Петрухой – их лица были обращены друг к другу.

Неслышно подошел Саид, положил пулемет к ногам Сухова.

– А теперь уходи скорее, – сказал он. – Одному нельзя оставаться.

– Не могу, – ответил Сухов. – Абдулла убьет женщин.

– Абдулла убьет тебя… У него много людей и много оружия. – Упрямство русского было непонятно Саиду. – Это его жены, – привел он неотразимый, с его точки зрения, довод. – Сейчас он будет здесь.

– Я рассчитывал на тебя, Саид, – с сожалением сказал Сухов.

– Если меня убьют, кто отомстит Джевдету? – спросил Саид. – Я должен его убить, исполнить свой обет. Только для этого я сейчас живу.

– Я рассчитывал на тебя, – повторил Сухов, вздыхая.

Из-за угла дворца появился Лебедев. Шаркая чарыками, подошел к ним. Саид, коснувшись плеча Сухова, как бы простившись, пошел к коню. Он понял всю тщетность дальнейшего разговора с русским.

Лебедев отшатнулся, увидев заколотого Петруху и бездыханную девушку рядом, укоризненно посмотрел на Сухова, взволнованно заговорил:

– Я понимаю, вам наплевать на имущество музея, но поймите меня… Ведь здесь все погибнет, если вы не уйдете отсюда. Они из-за вас сожгут, уничтожат все экспонаты. Вы же не можете один противостоять Абдулле и его людям! Умоляю, уведите женщин отсюда!..

– Поздно, – вздохнул Сухов, глядя вслед уходящему Саиду. – И некуда… Где я в пустыне их спрячу. Ничего не поделаешь, Лебедев. Придется ждать Абдуллу здесь.

Между тем из внутренних покоев дворца на галерею высыпали женщины. Неотрывно глядя на убитых Гюльчатай и Петруху, они начали тоненько подвывать.

Сухов вскинул голову и сердито приказал им немедленно убираться, если они хотят остаться целыми. Испуганные женщины послушно покинули галерею. Сухов поднял с земли пулемет и двинулся к дверям музея-дворца. Лебедев упрямо следовал за ним.

Внезапно дверь открылась, и на крыльцо выскочила Джамиля. В руках у нее была большая гардина, сорванная с окна. Молча подбежав к телам Петрухи и Гюльчатай, она укрыла их и так же молча побежала обратно.

Сухов, приподняв палец, остановил ее:

– Джамиля?

– Да, господин, – тихо донеслось из-под чадры.

– Скажи подружкам, что бояться не надо, но чтоб в окнах не показывались.

– Да, господин, – ответила Джамиля и убежала во дворец.

Сухов и Лебедев поднялись по каменным ступеням вслед за ней.

Через минуту Сухов снова взобрался на крышу, где провел ночь. Оглядев поселок и окрестности, он увидел вдали Саида, которого конь уносил в пустыню… Вот они взобрались на вершину барханной гряды и через секунду-другую скрылись.

Теперь Сухов остро ощутил свое полное одиночество. Лебедев как воин в расчет не шел. Как и всегда в трудные минуты, а теперь, может быть, и последние минуты жизни, перед глазами Сухова возникла Катя. Но думал он о ней сейчас как-то легко – как в церкви во время молитвы.

Поглядывая в сторону берега, Сухов отложил в сторону пулемет и поднял валявшийся здесь «сидор». Вынул из мешка чистые рубаху и портянки. Не суетясь, переоделся и переобулся, точно так же, как это делали испокон веков на Руси воины перед решающим смертельным сражением…

Перед тем как сунуть за пояс револьвер, он еще раз проверил его, прокрутив барабан, – все семь патронов были на месте.

Потом он достал из мешка осколок зеркала, чтобы побриться, – и не столько для того, чтобы предстать перед Всевышним таким уж очень опрятным, а для того, чтобы как-то сократить минуты томительного ожидания. Едва он намылился, как из люка, одна за другой, выбрались на крышу женщины – они испуганно сгрудились у парапета. Сухов как можно беспечней улыбнулся им. Увидев, что он бреется, женщины успокоились. Тут в люке появился Лебедев. Думая только о своем, он скользнул неприязненным взглядом по гарему и оглядел Сухова. Увидев на нем чистую рубаху, Лебедев понял все и сердито сказал:

– Та-ак. Значит, решили умереть здесь, Сухов?

– Так уж сразу и умереть!.. – усмехнулся тот, не отрываясь от зеркальца. – Мы еще повоюем.

– Черт с вами, Сухов!.. – еще больше рассердился хранитель. – Если вы с женщинами уберетесь отсюда – я вам открою важный секрет.

– Ну-ну… – терзал бритвой густую щетину Сухов.

– Из дворца есть подземный ход. О нем знает только Алимхан – он приказал расстрелять всех, кто его строил. Я его обнаружил совершенно случайно…

Сухов, перестав бриться, смотрел на Лебедева, обдумывая новость.

– Подземный ход, говоришь… И куда же он ведет?

– За пределы поселка. Туда, где станция и нефтяные баки.

– Братская могила – твой подземный ход… Выйду наружу – далеко я с ними пешком уйду? – Сухов взглянул на женщин. – Нет, Лебедев, здесь мне способней… – Внезапно он вздрогнул, выпрямился, словно его подтолкнуло что-то. Пристально посмотрел на Лебедева и сказал: – Баки, говоришь?…

Десятка четыре всадников, впереди которых мчался почерневший от злости Абдулла, ворвались в Педжент – крича и паля в воздух. Затем половина из них рассыпалась по улочкам и дворам поселка. Остальные неслись к зданию дворца. Несколько пулеметных очередей ударили по его окнам, стенам – посыпались куски штукатурки, зазвенели осколки стекла.

Нукеры, спрыгнув с коней, высадили двери и вбежали во дворец. Рассыпавшись по этажам, они прочесывали комнату за комнатой в поисках Сухова и женщин.

Двое рванули дверь женского общежития – там было пусто, лишь стояли кровати с именами женщин на табличках у изголовья да валялось кое-что из одежды. Четверо залезли на крышу – там тоже никого не обнаружили.

– Никого нет, ага! – вскоре доложили Абдулле, который ждал во дворе, нетерпеливо поигрывая камчой и посматривая на плиты двора, словно пересчитывая их.

– Как в землю провалились!..

– Искать! – гневно крикнул Абдулла. – Все перевернуть, но найти!

Сухов, разгребая руками песок, вылез на свет божий из почти засыпанного у выхода подземного туннеля. По очереди выволок женщин… В ложбине перед ним стояли два огромных нефтяных бака. Покрытые ржавчиной, в выпуклых заклепках и потеках, они инородно возвышались среди песков. Немного в стороне, на занесенных песком рельсах, стояла платформа с небольшой, когда-то выбеленной, а теперь также покрытой грязными пятнами цистерной.

Сухов, оглядев баки, подбежал к тому, что стоял подальше, и почти в упор дал по нему очередь из пулемета. Ржавчина красным дымком отлетела от железа, и на нем осталась череда совсем небольших сверкающих вмятинок. Сплющенные комочки свинца упали на песок. Сухов удовлетворенно осклабился и махнул рукой женщинам. Те, увязая в песке, гурьбой, как козы, бросились к нему.

Абдулла нервно расхаживал по плитам двора. По одному, по двое появлялись и вновь исчезали нукеры, но никто из них не обнаружил никаких следов Сухова и женщин.

Хмурясь, Абдулла присел на широкую ступень каменного крыльца. Из дворца вышел еще один его нукер в халате и тюбетейке и, склонившись, протянул ему большой, с длинным стволом пистолет.

– Это твой маузер, ага. Ты забыл его в комнате женщин.

Не знал несчастный нукер, что эта услуга окажется роковой для него.

Абдулла поморщился, вспомнив, как он «забыл» свой маузер, но принял его от нукера, чуть склонив голову. Обоймы в пистолете не было – предусмотрительный Сухов вынул ее, и теперь маузер можно было употреблять только в качестве молотка. Абдулла усмехнулся и достал из верхнего кармана френча запасную обойму с пулями. Вогнал ее ударом ладони. Маузер был любимым оружием Абдуллы. Тяжелый пистолет удобно покоился в его большой сильной ладони, что называется – был по руке. Кроме того, деревянный футляр маузера являлся также и его прикладом, что намного повышало меткость стрельбы вдаль. Этот футляр Абдулла сохранил, твердо надеясь забрать у Сухова маузер назад. Федор маузером не воспользовался, поскольку, как нам уже известно, считал самым надежным оружием револьвер.

Один за другим во дворе появились всадники, которые прочесывали поселок. Они тоже нигде не обнаружили беглецов.

К Абдулле подошел Аристарх. Он был единственным, кого Абдулла выделял среди других, уважал и с кем был почти на дружеской ноге.

Аристарх тихо сказал ему на ухо:

– Надо уходить, Абдулла, Рахимов вот-вот появится.

Абдулла и сам понимал это, но никак не хотел смириться с поражением.

Рядом раздался возмущенный, срывающийся на фальцет голос:

– Как вы смеете? Сейчас же отпустите меня!

Абдулла повернул голову. К нему подтащили отчаянно упирающегося Лебедева, который обеими руками прижимал к себе икону.

– Пусти его, Ахмед, – сказал Абдулла и внимательно посмотрел в глаза хранителю. – Лебедев, где они? Ты должен знать.

Лебедев на миг отвел взгляд, и Абдулла понял, что русскому известна тайна исчезновения женщин.

– Где они? – повторил Абдулла.

– Абдулла, немедленно прекрати разбой и оставь дворец! – нервничая, снова повысил голос Лебедев. – Никаких женщин здесь нет!.. Я вынужден буду сообщить Алимхану…

– Алимхан далеко, ты же знаешь, – усмехнулся Абдулла.

– Но он твой хозяин, а этот дворец принадлежит ему.

Абдулла, не глядя на Лебедева, чуть приподнял маузер и выстрелил; хранитель, не выпустив из рук иконы, которую прошила пуля, повалился на землю.

Абдулла повернулся к Аристарху:

– Ты прав. Уходим… Командуй – всем на баркас, а я задержусь на минуту.

Аристарх отдал команду – все люди Абдуллы, расталкивая друг друга, бросились к коням, а те, кто был в седлах, не медля ни секунды поскакали за ворота.

Когда двор опустел, Абдулла подвел оставленного при себе нукера, того самого, который нашел его маузер, к восточной стене дворца. Здесь, отсчитав несколько плит, он приказал нукеру отвалить одну из них. Нукер поддел обточенный камень кинжалом и отодвинул его. Открылась глубокая яма, на дне которой покоились небольшой окованный сундук и толстой кожи баул. Абдулла указал на сундук, и нукер, прыгнув в яму, с большим трудом поднял сундук над головой. Абдулла принял его. Нукер протянул вверх руку, чтобы Абдулла помог ему вылезти из ямы и… увидел направленное на него дуло маузера. Это было последнее, что увидел он в своей жизни, – раздался выстрел.

Абдулла подтащил сундук к коню нукера, приторочил к седлу. Сам уселся на своего коня и, держа повод второго, помчался к берегу.

Скрюченный смотритель в обнимку с иконой остался лежать у входа в свой музей. Одинокий человек, никогда не имевший семьи, Лебедев знал одну страсть – он любил лишь музеи и архитектурные памятники. Он целиком посвятил себя этому, живя в царстве фантомов, смотрящих на него с древних портретов, в царстве теней, обитающих во дворцах и старинных усадьбах.

Педжентский дворец поразил его своей тонкой орнаментацией стен и гобеленов; а резьба по ганчу – алебастру – до того восхитила Лебедева, что он как-то признался Алимхану:

– Я бы хотел умереть именно здесь, среди этого великолепия!

Теперь мечта его исполнилась, так нелепо и так трагически.

Перейдя в иной мир, Лебедев наконец избавился от своего вечного одиночества: Исфандияр и Искендер приняли его в свою компанию. Лебедев оказался неплохим игроком в шахматы.

Абдулла, подскакав к берегу, приказал нукерам погрузить на баркас его сундук, а сам, оставаясь в седле, трепал по холке коня, прощаясь с ним. Ему жаль было бросать своего любимца.

Вдоль берега, неся корзину с рыбой, шла Настасья, жена Верещагина. Поравнявшись с Абдуллой, она поздоровалась с ним.

– Никак отчаливаешь, Абдулла? – поинтересовалась женщина, с давних пор знавшая телохранителя Алимхана.

– Да, надоело… Что здесь еще делать?… Другие люди – другие порядки, – ответил Абдулла.

– А твой гарем? – спросила Настасья, разглядывая баркас. – Что-то не вижу я твоих жен на палубе… В трюме их держишь, что ли?

Задетый ее тоном, Абдулла сдвинул брови, сказал сдержанно:

– Ступай, женщина. Тебя дома ждут.

Настасья, усмехнувшись, пошла своей дорогой.

Абдулла, поглядев ей вслед, бросил сквозь зубы:

– Чертова баба!

Он отвернулся, но что-то задело его внимание, что-то неясно промелькнуло в голове. Повернувшись, он снова посмотрел на удаляющуюся Настасью, затем на белевшую поодаль таможню, в направлении которой шла женщина, – картина была обычной и ничего ему не говорила. Абдулла прочертил взглядом пространство от таможни до первых домиков Педжента: двухэтажное каменное здание мастерских с выбитыми окнами стояло на окраине поселка, а неподалеку от него, ближе к берегу, чернели нефтяные баки. Все было давно привычным для взгляда, и поэтому только сейчас Абдуллу осенила догадка. Он даже выругался про себя. Ему, тысячу раз видевшему эти баки еще пять лет назад, стало стыдно. Он должен был сразу понять, где мог этот русский укрыться с его женами.

Абдулла привстал на стременах и, повернувшись к баркасу, прокричал:

– Аристарх, баки!.. Нужно проверить баки!

Аристарх хотел что-то сказать, но, увидев, что Абдулла уже вздернул коня на дыбы, махнул рукой всем, кто успел погрузиться, и они побежали с баркаса на берег, топоча по пружинящим сходням.

Сухов и женщины сгрудились на дне бака. С каждой минутой все нестерпимей становились жара и духота внутри железной коробки – беспощадное солнце нагревало ее. Женщины, сорвавшие с себя чадры, тяжело дышали. Все они были перепачканы нефтью, руки и лица их лоснились в тусклом свете, который еле пробивался сверху в щель задраенной крышки люка.

Сухов старался как можно беспечней улыбаться, чтобы приободрить несчастных красавиц, а сам все прислушивался, все ждал, когда сработает его ловушка и взорвется заминированный им с Петрухой баркас… Вместо этого он внезапно услышал звук шагов над головой, и бак загудел от оглушительных ударов по железной крышке.

Абдулла и все его люди, кто на коне, кто спешившись, сгрудились возле бака. Минутой раньше они осмотрели первый бак и, убедившись, что он пуст, окружили теперь второй, люк которого был закрыт.

Двое нукеров, взобравшись по отвесной металлической лесенке наверх, изо всех сил старались открыть крышку люка, но это им никак не удавалось. Они сломали кинжал, пытаясь поддеть крышку, разбили приклад карабина, колотя по ней…

Абдулла достал маузер и дал несколько выстрелов по баку почти в упор – пули плющились и отскакивали, оставляя на металле кружочки неглубоких вмятин.

Тогда Абдулла постучал по железу рукояткой маузера.

– Эй! – позвал он. – Выходи… Я знаю, что ты здесь.

Ответа не последовало.

– Мужчина должен встречать смерть достойно, – сказал Абдулла, раскуривая сигару.

Бак молчал.

Абдулла снова поднял маузер и выстрелил еще несколько раз. Железо гудело, резонируя. Вслед за ним все остальные начали палить по баку из карабинов и револьверов.

В баке женщины, зажав головы руками, почти теряли сознание от невыносимого грохота. Сухов жестами успокаивал их.

Когда шквал огня прекратился, из бака раздался громкий смех и голос Сухова:

– Оставь хоть один патрон, Абдулла!.. А то нечем будет застрелиться!

Абдулла потемнел лицом. Оглянувшись на нукеров, понял, что они тоже слышали эти слова русского; мнением нукеров он в известной степени дорожил.

– Гранат бы, – посоветовал Ахмед, стоящий ближе всех к Абдулле.

«Уходить надо, – подумал Абдулла и вновь покосился на нукеров. – А что подумают они?… Впрочем, какая разница, что они подумают. Я дал слово посетить могилу отца и до сих пор этого не сделал. Торчу здесь и сражаюсь с этим сумасшедшим русским…» Он вспомнил разговор со своим отцом Исфандияром незадолго до смерти старого воина.

Отец тогда вернулся с одного из митингов, которые с утра до вечера устраивали наводнившие Бухару новые люди, прибывшие из России, – на взгляд восточного человека, слишком несдержанные и крикливые.

Исфандияр сказал в тот день:

– Послушал этих русских… Им трудно понимать людей Востока, так же как и нам их.

– Почему? – спросил Абдулла.

Исфандияр, на старости лет склонный к философскому осмыслению происходящего, ответил не сразу.

– Понимаешь… – начал он. – Мы с тобой, люди Востока, не можем жить, не думая о своих предках, как ближних, так и дальних…

– Конечно, – согласился Абдулла. – А как можно жить иначе?

– Мы, люди Востока, – продолжал старик, – знаем, что все в жизни совершили наши предки, а мы, живущие сейчас, только немного добавляем к тому, что они сделали.

– А как может быть иначе? – снова спросил Абдулла.

– Может, – вздохнул Исфандияр. – Эти русские не думают о своем прошлом, о тех, кто был до них. Они считают главным то, что совершили в жизни сами… А теперь и вовсе сошли с ума: объявили, что вся их жизнь начинается с тысяча девятьсот семнадцатого года… Скажи, как с такими людьми иметь дело?…

Абдулла по Петербургу знал других русских, а этих, о которых говорил его отец Исфандияр, тоже не понимал. Вот и сейчас для него было большой загадкой, почему этот Сухов, о котором он слышал как об отважном и опытном воине, в чем недавно убедился и сам, сидит в этом баке с совершенно чужими для него восточными женщинами. Почему этот воин так глупо рискует жизнью, защищая чужих жен от него, Абдуллы, – их мужа и хозяина.

Абдулла захотел получить хоть какой-то ответ на этот вопрос.

Дав знак нукерам удалиться, он вплотную подошел к баку, стукнул пару раз по металлу рукояткой маузера и спросил:

– Зачем ты защищаешь этих женщин, иноверец? Они же не принадлежат тебе.

– Ты хочешь их убить. Поэтому я их защищаю, – прозвучал ответ Сухова.

– Кто тебе сказал, что я хочу убить их?

– Я сам видел.

– Но это мои женщины. Что я хочу, то с ними и сделаю.

– Теперь они не твои. Теперь они освобожденные женщины Востока.

«Слова-то какие придумали, – усмехнулся про себя Абдулла. – „Освобожденные женщины Востока“… Как будто женщине нужна свобода!.. Женщине нужна любовь, красивая одежда и вкусная еда».

– К черту все, – прошептал он. – Надо отчаливать.

Абдулла повернулся к своим людям. Они стояли в ожидании приказа, и все смотрели на него… Смотрели как на воина, как на мужчину, наконец. Они верили, что кто-кто, а уж он-то найдет выход из глупого положения, в которое они попали. Самолюбивый Абдулла, глядя на них, почувствовал стыд за минутную слабость и, разозлившись на себя, сердито крикнул:

– Семен!

Подпоручик подскакал к нему, взял под козырек.

– Семен, скачи к Верещагину. Возьми у него гранат, – приказал Абдулла.

Семен, развернув коня, умчался, предварительно подав знак одному из нукеров следовать за ним.

Подскакав к белому домику бывшей таможни, подпоручик приказал сопровождающему его нукеру обождать перед домом.

Из окон дома доносились звуки гитары – Верещагин пел.

– Ты с ним поосторожней, – посоветовал нукер.

Семен снисходительно усмехнулся, бросил ему поводья своего коня и, решительно поднявшись по лестнице, ведущей на второй этаж дома, громко постучал рукоятью плетки в деревянную ставню. Отклика не последовало. Он толкнул дверь.

В затененной комнате стоял сильный запах спиртного. Верещагин был пьян и пел, лежа поперек ковра на полу. Увидев на пороге подпоручика, он, перебирая струны гитары, которая покоилась на его животе, продолжал петь.

– Все поешь? – спросил подпоручик, нервно зыркая по углам, стараясь определить, где у хозяина арсенал.

Верещагин подпоручику не ответил, пьяно смотря сквозь него, – такие люди ему никогда не нравились.

– Я от Абдуллы. У нас нет гранат, а у тебя, мы знаем, запас, – сказал Семен строго.

Когда-то имя Верещагина и на него наводило трепет, но сейчас, глядя на тучного, потного и пьяного человека, распростертого у его ног, он решил, что имеет право на высокомерный тон.

Верещагин продолжал петь, кривя в пьяной усмешке губы.

– Ты должен передать нам все, чем располагаешь, – категорически отчеканил Семен и вдруг взорвался: – И встать, когда с тобой разговаривает подпоручик!

Верещагин на мгновение замолк, удивившись… затем допел куплет, аккуратно положил рядом с собой гитару и начал подниматься…

Нукер, скучавший в ожидании, услышал сначала, как смолкло пение в доме, затем – после короткой тишины – громкий треск и звон стекла. Подняв голову, он увидел, как подпоручик, выбив собственным телом раму, вылетел в окно. Нукер остолбенел.

Удар оземь был очень сильным. Однако Семен быстро поднялся и, не разгибаясь, подбежал к своему коню. Не сразу попав дрожащей ногой в стремя, взобрался в седло. Выпрямился наконец и, взглянув на своего потрясенного соратника, небрежно пояснил:

– Да гранаты у него… не той системы!

Тем временем Абдулла приказал одному из нукеров обследовать нефтяную цистерну. Вскарабкавшись по обломанной лесенке наверх, нукер отвинтил крышку люка и заглянул в горловину – цистерна почти доверху была наполнена темной жидкостью.

– Есть, – крикнул он сверху. – Много!

Абдулла довольно усмехнулся, пыхнув дымком сигары.

Внутри бака было темно и душно. Шум и крики, доносившиеся снаружи, разом стихли, и тогда стали слышны слабые всхлипывания женщин.

Сухов стоял посреди бака, женщины столпились вокруг него.

– Только не реветь, – предупредил Сухов. Подозрительная тишина снаружи не нравилась ему.

– Абдулла! – крикнул он.

Ему никто не ответил.

– Абдулла!

– Ну? – послышалось после паузы.

– Там Рахимова не видно?… Он должен подойти.

– Пока не видно, – ответил Абдулла. – И я успею тебя поджарить.

Тут же донесся скрежет лопат о стенки бака.

– Быстрей! Быстрей! – подгоняли нукеры друг друга.

Они по цепочке передавали ведра с нефтью от цистерны к баку, в котором находились Сухов и женщины. Бак опоясывала канава. Измазанные с головы до ног нукеры опорожняли в канаву ведро за ведром, поливая нефтью стенки бака.

Недалеко от берега качалась на волнах лодка Верещагина. Сам он сидел на веслах, а Настасья торопливо бросала в воду гранаты, пулеметные ленты, выхватывая их из кучи, наваленной на дне. Затем в воду полетел карабин.

– Житья от них нет, – ворчала она, переводя дыхание. – Тем гранаты, этим пули… Чтоб их чума унесла… Гарем поделить не могут…

Последним был потоплен тяжелый пулемет.

Верещагин, не обращая внимания на действия жены, смотрел на берег, стараясь понять, что там происходит.

Нукеры таскали ведра с нефтью, заполняя канаву вокруг бака.

– Быстрей, быстрей! – торопил их Абдулла, посматривая в сторону пустыни, откуда могли появиться всадники Рахимова.

– Да не расплескивай, рожа! Я те морду расквашу! – орал Семен, бегая взад-вперед.

Верещагин причалил к берегу. Оставив в лодке жену, зашагал к баку, вокруг которого суетились нукеры.

– Давненько я тебя не видел, Абдулла, – сказал он, подойдя к своему старому «приятелю».

– Давно, – согласился Абдулла.

– Все кочуешь?… Стреляешь?

– Старый стал, – улыбнулся Абдулла. – Ленивый. А помнишь, какой был?

– Были времена, – согласился Верещагин. – А что это люди твои, никак запалить хотят?

– Да вот, забрался один приятель – не выходит.

Тут только Верещагин понял, что задумал Абдулла.

– Федор! – позвал он, приблизившись к баку. – Федор, Петруха с тобой?

– Убили Петруху, Павел Артемьевич, – ответил из бака Сухов. – Зарезал Абдулла…

Верещагин почувствовал, как мягко и сильно сдавило сердце. Он непроизвольно закрыл глаза и увидел лицо Петрухи, живое, с порозовевшими от выпитого спирта щеками, с каплями пота на лбу, с беспомощным по-детски выражением глаз…

Тогда еще, в доме, сладостью и болью резанула Верещагина мысль, что перед ним его Ванечка, только подросший за эти годы. И услышав «убили Петруху», он ощутил те же боль и отчаянье, как при смерти Вани.

«Не защитил! Не уберег!» – подумал он и, наливаясь страшной, сокрушающей силой, начал поворачиваться к Абдулле.

– Паша! – услышал он громкий голос жены и пришел в себя.

Что ж… перед ним стоял Абдулла. Его Ваня давно похоронен, а убит милый, но чужой и малознакомый ему, в сущности, красноармеец. Верещагин повернулся и пошел на голос Настасьи.

– Иди, иди, – сказал вслед ему Абдулла. – Хороший дом, хорошая жена… Что еще надо человеку, чтобы встретить старость?…

Трое нукеров бежали к облитому нефтью баку с горящими факелами в руках.

Абдулла нетерпеливо раскурил очередную сигару, проводил взглядом удаляющихся к своему дому Настасью и ее супруга. Она шагала позади него и была сейчас похожа на деревенскую хозяйку, загонявшую во двор своего отбившегося от табуна и заплутавшего в степи старого коня: так устало и безвольно брел впереди Верещагин, с опущенными плечами, со склоненной, мотающейся головой…

Абдулла иронично усмехнулся и подумал: кто бы сейчас, глядя на этого потучневшего от пьянства отставного таможенника, мог сказать, что перед ним тот самый легендарный Верещагин – георгиевский кавалер, гроза и ужас контрабандистов?

По пустыне медленно ехал Саид. Осунувшееся лицо его было мрачным. Словно что-то почувствовав, он оглянулся и увидел черный столб дыма, вознесшийся вдали над барханами. Постояв немного, он повернул коня и галопом помчался обратно к Педженту.

Верещагин в глубокой задумчивости сидел на скамье у себя во дворе. Жена его Настасья, как всегда, хлопотала по хозяйству, носясь туда-сюда то с лукошком, то с противнем, лезла в подпол, вылезала обратно с банками, с кастрюлями, опять убегала куда-то. Она не переставая говорила и говорила, довольная тем, что увела мужа от беды:

– Засиделись мы… Первым же баркасом в Астрахань пойдем. Могилку Ванечке поправить надо, позаросла, поди, совсем… Ну, кто за ней смотрит?… А в церкви, почитай, второй год как не были… Грех ведь… А рубаху наденешь с вышивкой… – Настасья вошла в дом, продолжая тараторить оттуда.

Верещагин вскинул голову и поднялся.

– …Я как тебя в этой рубахе увижу, сразу все в памяти встанет: и как в Царицыне ты к нам в госпиталь поступил, весь в осколках… И как с германской вернулся… – доносился из комнаты ее голос.

Верещагин неслышно поднялся на крыльцо, повернул ключ в замке, спрятал его под половик и так же неслышно спустился.

– Паш, а ты пароход «Князь Таврический» помнишь?… Ой, а в Казани, на ярмарке-то, как ты этого штабс-капитана… – продолжала говорить за закрытой дверью Настасья.

Вокруг бака бушевало пламя, огненные языки облизывали клепаное железо.

Сухов и женщины изнемогали от жары – все плыло у них перед глазами. Задыхаясь, они сгрудились в центре бака, стенки которого почти раскалились.

– Абдулла! – из последних сил закричал Сухов. – У тебя ласковые жены! Мне хорошо с ними!

– Я дарю их тебе, – ответил Абдулла. – Сейчас я добавлю им огня, и тебе будет совсем хорошо…

Абдулла дал знак еще подлить нефти в канаву вокруг бака.

Женщины внутри бака теряли сознание, Сухов держался из последних сил.

…Он вспомнил, как в германскую немцы начали газовую атаку со стороны леса, – белые языки газа потянулись в сторону русских позиций. Пришлось надеть противогазы, но дышать в них с каждой минутой становилось все труднее. Хотелось сорвать резиновую маску и глотнуть чистого воздуха. Многие так и делали и оставались на месте, кашляя и конвульсивно дергаясь, пока не теряли сознание.

Опалового цвета газ тяжело стлался по земле, стекая в окопы, траншеи, и тогда Сухова осенило, что на возвышении газа не должно быть, ибо он тяжелее воздуха.

Так как никакого взгорка поблизости не оказалось, Сухов вскарабкался на дерево и там, на вершине, сорвал с себя противогаз…

Ситуация в баке была похожей – надо было срочно выбираться наверх, на воздух.

Абдулла, покуривая, ждал, что, доведенный жарой до отчаяния, Сухов вот-вот запросит пощады… Он даже отошел немного назад, к другому баку, чтобы лучше видеть, как полезут из люка наружу его несчастные жены и этот русский.

И тут сквозь гудение и треск огня до него донесся со стороны моря голос. То был знакомый ему голос Верещагина.

– Слышь, Абдулла!.. Не много ли товару взял? И все, поди, без пошлины?

Обернувшись, Абдулла увидел на баркасе, среди тюков, могучую, облепленную мокрой рубахой фигуру Верещагина, который стоял у рубки, держась за канат.

– Так нет же никого в таможне. Кому платить – неизвестно! Хочешь, мы заплатим золотом? – улыбаясь, крикнул в ответ Абдулла, одновременно посетовав на своих нукеров, которые не оставили охрану на баркасе.

– Ты меня знаешь, Абдулла. Я мзду не беру. Мне за державу обидно!

– Какая держава? Нет никакой державы! – прокричал Абдулла. – Кончилась!

Верещагин не удостоил его ответом.

– Аристарх! – подозвал Абдулла своего любимца. – Договорись с таможней… Пусть даст «добро».

Без лишних слов Аристарх сунул за пояс револьвер и, сорвав с плеча карабин, выстрелил в сторону баркаса – пуля разбила стекло рубки. Оно разлетелось со звоном прямо над головой Верещагина. Осколки поранили ему лоб. Верещагин быстро присел, провел рукой по лицу, посмотрел на ладонь в крови…

Саид погонял коня, нещадно стегая его плеткой, – спешил к выросшему до неба столбу дыма. Он по запаху определил, что горела нефть.

– Русский дал мне свой кинжал, – сказал сам себе Саид. – Нельзя было уходить от него…

После выстрела по Верещагину Аристарх вместе с четверкой нукеров бросился к баркасу, чтобы разделаться с таможенником.

К Абдулле подъехал Семен, измазанный с ног до головы нефтью.

– Надо отчаливать, ага. Рахимов скоро будет здесь, – сказал он и, кивнув в сторону горящего бака, добавил: – Они и так подохнут.

– Это мои жены! – со злостью проговорил Абдулла.

– Тогда все здесь ляжем, – не унимался подпоручик.

Тут откуда-то сверху, словно бы с неба, раздался голос:

– Послушай, Абдулла!.. Это говорю я, Саид!

Абдулла быстро повернулся, определив направление голоса, и увидел на крыше двухэтажного здания мастерских Саида. Тот стоял с пулеметом в руках и с арканом, причем конец аркана горел. Цистерна, из которой таскали ведрами нефть, находилась от Саида по прямой шагах в двадцати.

– Разве мы с тобой враги, Саид? – как можно спокойнее спросил Абдулла. – Наши отцы были друзьями.

– Погаси огонь! – сказал Саид. – Я жду!

– Я тебя не понял… – ответил Абдулла и, сделав незаметный знак подпоручику, упал на песок. Выстрелив из маузера в сторону Саида, он перекатился за бак.

В ту же секунду не шибко расторопный подпоручик был сражен пулеметной очередью: аркан же с горящим факелом на конце был брошен Саидом в сторону нефтяной цистерны: едва коснувшись ее горловины, факел мгновенно воспламенил пары нефти. Ударил взрыв, и из цистерны взметнулся ввысь столб пламени и дыма.

Абдулла, высунувшись из-за бака, еще несколько раз выстрелил в Саида, который залег на крыше здания.

Два десятка людей кинулись в атаку по его команде, чтобы расправиться с Саидом: они двигались к зданию мастерских, непрерывно паля из карабинов и револьверов. Саид, время от времени возникающий в клубах дыма, огрызался короткими очередями, расстреливая наступающих и заставляя их передвигаться ползком. Но, несмотря на его выгодную позицию, перевес все же был на стороне наступающих; слишком их много было против одного Саида.

Поняв это, он дал по атакующим длинную очередь и заставил их уткнуться головами в песок. Нескольких мгновений хватило ему для того, чтобы вместе с пулеметом, мягко, по-кошачьи, приземлиться под стеной с непростреливаемой стороны, а затем проползти несколько метров к высокому бархану за горящей цистерной.

Тут же возобновилась беспорядочная стрельба по крыше. Люди Абдуллы били наугад, чтобы не дать Саиду пошевелиться. И это, кажется, получилось. Крыша молчала… Вскочив на ноги, люди Абдуллы бросились к зданию, и в этот момент откуда-то снизу и сбоку рубанула пулеметная очередь. Привстав на колено, Саид бил прицельно. Несколько секунд растерянности и паники стоили отряду Абдуллы еще пятерых убитых. Пришлось снова залечь. Снова возобновилась короткая, нервная перестрелка…

Абдулла, обычно хранивший выдержку и хладнокровие, разозлился: после смерти Сашеньки его, в сущности, ничего не удерживало здесь, но он вынужден был торчать со своими людьми на этом проклятом берегу из-за одного-единственного Саида!

– Убейте его! – не выдержав, в ярости закричал Абдулла. – Убейте!

Рев пламени, ружейная пальба заглушили его слова.

Сухов задыхался в раскаленном баке. Все женщины лежали на полу, прерывисто, хрипло дыша. Джамиля, сама еле живая, ослабевшей рукой утирала пот с лица потерявшей сознание Зухры…

Нет, Сухов не мог себе позволить умереть зажаренным в этой огромной кастрюле. Уж если гибель, то в открытом бою!

Он поднялся по ступенькам внутренней лестницы и потянул на себя ломик, которым запер крышку люка изнутри. Но ломик не тронулся с места. Сухов дернул сильнее, потом еще и еще…

Но заклинивший ломик по-прежнему не выходил из скобы. Он так нагрелся, что обжигал руки. Однако стоило Сухову подумать, что он может загнуться здесь, в этом проклятом баке, так и не увидев хоть разочек своей Кати, силы его удесятерились, и он рванул ломик так, что чуть не свалился вниз, на женщин… Злополучная железка выскочила из скобы. Поднявшись еще на одну ступеньку, Сухов осторожно откинул крышку люка. Свежий воздух, ворвавшись в душный бак, опьянил его на секунду. Сноп солнечных лучей ударил в лицо…

Чуть высунув голову из люка, Сухов быстро оценил ситуацию на поле боя: в отдалении с ревом пылала нефтяная цистерна: шагах в тридцати, за соседним баком, укрылся Абдулла с отрядом, уже заметно поредевшим, – это Сухов отметил сразу. Абдулла и все его нукеры смотрели в сторону бархана за горящей цистерной, откуда, все время перемещаясь с места на место, вел огонь Саид. Неподалеку от бархана замерли на песке в разных позах убитые, но еще человек пятнадцать, брошенные в наступление Абдуллой, ползли широкой цепью к укрытию Саида, чтобы окружить его…

Бросив взгляд в сторону спущенного на воду баркаса, Сухов был приятно удивлен, когда заметил на палубе Верещагина.

– Будем жить, – сказал сам себе Федор Сухов и сделал вывод из сложившейся обстановки: «положение Верещагина не самое плохое, а вот Саида, похоже, прижимают». – Погоди, погоди… мы сейчас, – пробормотал Сухов.

Осторожно, чтобы не стукнуть, не звякнуть, он вытащил наружу свой пулемет, пристроил его на краю бака.

Уж очень выигрышная выпала ему минутка. Не минутка даже, а так – секунд десять, но десять секунд – это уж полностью его время, пока о нем все забыли и пока у него такой идеальный обзор: по меньшей мере дюжина людей Абдуллы, атакующих Саида, подставила сейчас Сухову свои спины. Как бы даже и не торопясь, Сухов провел «самоварной трубой» пулемета по ползущим на животах, распластанным внизу фигурам, примеряясь, и тут же, без паузы, повторил это движение в обратную сторону, но уже нажав на спуск и сдерживая биение ожившего в руках пулемета…

Вся цепь атакующих была расстреляна. Один за другим они, дергаясь и утыкаясь лицом в песок, замирали на месте. От группы Абдуллы рванулись к баку несколько всадников. Сухов их пока не видел.

Всадников видел Саид. Обрадовавшись появлению Сухова на поле боя и получив благодаря этому передышку, Саид перезаряжал оружие. Делал он это, не глядя на руки, все внимание сосредоточив на действиях своего товарища. Как только всадники рванулись к баку, над которым торчал белый кепарь, Саид взволнованно заговорил, словно внушая Сухову:

– Слева!.. Теперь давай слева!

И Сухов, как будто услышав, повернул пулемет налево, очередью снимая всадников Абдуллы.

– Теперь обернись!.. – велел Саид.

Сухов повернулся и срезал несколько нукеров, ползком пытавшихся подобраться к баку с тыла.

…Пули зацокали по краям бака, дважды свистнули возле самого уха, как бы втолковывая Сухову: все, парень, время для твоего маневра кончилось… и он всем телом и лицом вжался в остро пахнувшее ржавчиной железо. И тут же из-за бархана, позади горящей цистерны, вновь заработал пулемет Саида.

Абдулла гневно сжимал маузер. Его войско таяло на глазах. Скольких людей он положил в этой, в конце концов, ненужной ему схватке. «Проклятие какое-то висит над этим местом, – раздраженно поморщился он и снова подумал: – Уходить надо. Уходить!.. Баркас загружен добром и давно готов к отплытию».

Абдулла повернул голову к морю, чтобы успокоить себя, но то, что он увидел, заставило его на время забыть и про Сухова, и про Саида. К баркасу подошла первая из двух лодок, та, в которой были Аристарх и Юсуп. Абдулла видел, как Аристарх поднимался на палубу… Он даже залюбовался силой и легкостью, с которой двигался его ближайший соратник. У Аристарха, за что бы он ни брался, все получалось как надо. Вот и сейчас он уверенно, по-хозяйски, спрыгнул с поручня на палубу, рванулся вперед… но дальше произошло нечто странное: Аристарх внезапно остановился, будто на что-то напоровшись, затем тело его приподнялось высоко вверх и метнулось назад. Пролетая над бортом, зацепилось за поручень, перевернулось в воздухе и рухнуло вниз. Аристарх упал спиной на борт лодки и, как бы переломившись, остался неподвижным. Абдулла тряхнул головой, не в силах поверить увиденному.

И тут над бортом возникла фигура Верещагина. Того самого отставника-таможенника, которого Абдулла еще минуту назад не принимал всерьез. Этот новый Верещагин был страшен. Абдулле показалось, что он стал больше ростом, – огромный, стремительный, с головой, по-бычьи наклоненной вперед, с развернутыми мощными плечами… Юсупа, уже занесшего ногу над палубой, Верещагин сбил одной рукой. И удар был таков, что, уйдя в воду, Юсуп больше не появился.

Абдулла заскрипел зубами. Сзади жалил редкими короткими очередями Саид. На баке затаился Сухов, внезапным ударом уничтоживший чуть ли не половину его лучших воинов. А тут еще этот Верещагин, словно бы сбросивший с плеч добрый десяток лет… «Слава Аллаху, что со второй лодки, что подходит сейчас к баркасу, нукеры видели все и ошибки Юсупа и Аристарха не повторят», – думал Абдулла, наблюдая за тем, как быстро, не делая лишних движений, переваливаются через борт лодки в воду его люди и окружают баркас, чтоб появиться на палубе не по очереди, а одновременно всем шестерым в разных местах.

Абдулла не знал и не мог знать того, что происходит сейчас с Верещагиным. Яростная, забытая почти сила выхлестнулась наружу, и он испытывал блаженное чувство оттого, что не нужно сдерживать себя…

Вот, словно вбитая в плечи его кулаком, исчезает голова нукера, первая появившаяся над бортом.

Верещагин затопал по палубе дальше, всаживая из револьвера пулю за пулей в другого нукера, успевшего ступить на борт. Третий нукер, раненный в руку, сам свалился в воду.

Очистив один борт, Верещагин бросился ко второму, но было уже поздно: второй тройке хватило времени подняться на палубу. И почти не почувствовал Верещагин боли от ножа, полоснувшего по ребрам сзади. Его спасла мокрая палуба – нога нападавшего заскользила и он не сумел нанести верный удар, но все же нож «по дороге» вошел в мякоть руки.

Повернувшись в ярости, как подраненный зверь, могучий таможенник, не обращая внимания на нож, сгреб руками четвертого нукера, сдавив в смертном объятии, а затем для верности приложил головой о переборку…

Позади раздался выстрел, чиркнувшая по щеке пуля заставила Верещагина мгновенно бросить свое грузное тело на палубу, перекатиться за бочки, затаиться… В щель между бочками он увидел две пары босых ног, которые уверенно шлепали по палубе, направляясь к нему…

Пятый и шестой нукеры, здоровенные, высокие чернобородые красавцы в чалмах и подсученных штанах, шли к укрывшемуся за бочками Верещагину, чтобы наконец расправиться с ним. У каждого из них в руках было по короткому кавалерийскому карабину. Они палили по бочкам, вышибая пулями щепу, не давая таким образом Верещагину высунуться. Им оставалось всего два-три шага до цели, как внезапно одна из бочек, самая большая, словно взбесившись, взметнулась в воздух и бросилась на них… Бочка сбила нукеров с ног и вместе с выломанной частью фальшборта смела обоих в море.

– Помойтесь, ребята… – бросил им вслед Верещагин и выпрямился, расправив плечи.

Палуба была пуста. Баркас по-прежнему принадлежал ему. Он засунул руку в карман своих широких казацких шаровар и достал оттуда горсть желтеньких патронов. Набивая барабан револьвера, подошел к борту – на волнах раскачивались две лодки, одна – пустая, с другой свисала в воду голова покойного Аристарха. Спинами вверх покачивались в воде двое мертвецов, остальные пошли на дно…

Верещагин посмотрел на берег. В дыму были видны мечущиеся лошади, перебегающие и переползающие фигуры людей Абдуллы, а на крыше бака он разглядел белый кепарь Сухова.

– Держись, Федор! – зычно крикнул Верещагин. – Держись! Я сейчас!

– Ве-е-е-ща-гин, – слабо и неразборчиво донеслось до него. – У-у-о-о-о-дии… ба-а-а-ас-а!

– Не кричи, не кричи, Федор, – бормотал Верещагин. – И так все понятно. Сейчас… Сейчас разверну посудину и пойду на помощь…

Настасья выбралась из запертого дома через окно. Спрыгнув на землю и ругая сквозь слезы мужа, поспешила к берегу, срывая на ходу с себя платок. Волосы ее разметались по ветру.

Вокруг бака лежали убитые. Догорала нефтяная цистерна, подожженная Саидом, – клубы дыма от нее застилали небосклон, и белый диск солнца словно летел сквозь дым.

…Заслон из четырех нукеров не давал Сухову соскочить на землю. Еще двое с другой стороны бака перестреливались с Саидом. Сухов увидел, что остальные люди во главе с Абдуллой бежали к берегу, чтобы успеть захватить баркас, который стало относить в открытое море… Он качался уже шагах в двадцати пяти от берега.

Верещагин, заметив бегущих к берегу людей Абдуллы, тотчас же снова занял свое место у борта, устроился в засаде за тюками шелка и ковров.

– Пусти их!.. Да пусти ты их на баркас! – надсаживая горло, кричал ему Сухов. – А сам уходи!.. Слышишь, уходи!..

Но в шуме боя Верещагин опять ничего не расслышал.

Сухов попытался даже привстать, чтобы подать Верещагину сигнал, но тут же над его ухом свистнула пуля: лежать!..

Это никак не устраивало Сухова, и он решился на очень опасный, но почти всегда верный маневр – подполз с пулеметом к краю бака и, дождавшись паузы в перестрелке, вскочил на ноги. Тотчас же раздались выстрелы. Сухов дернулся, словно приняв в себя пулю, уронил вниз пулемет и сам, вслед за пулеметом, рухнул на песок с пятиметровой высоты. Молоденькие, в отличие от опытных нукеров Абдуллы, наемники с ликующими криками бросились к «убитому» Сухову, который лежал на песке ничком, неловко разбросав ноги и руки. Вряд ли они успели что-либо понять, когда взметнувшийся пулемет, над которым блеснули живые глаза Сухова, прогремел очередью, ставшей последней в их жизни.

Обернувшийся на ходу Абдулла вскинул маузер, раз за разом трижды выстрелил в Сухова, но тот уже успел откатиться за бак.

На берегу Абдулла выставил еще один заслон из легко раненных и не умеющих плавать. Одной половине заслона он приказал вести огонь по переползающим под огнем к берегу Сухову и Саиду, другой – обстреливать судно, не давая поднимать голову Верещагину.

Он снова глянул в сторону баков и вдруг увидел всадников, удирающих с поля боя. Это была вторая пара его наемников, которым он приказал блокировать Саида. Поняв, что их ждет неминуемая гибель, они вскочили на коней и помчались в пустыню.

Движением глаз Абдулла указал на них Махмуду. Тот, оскалив зубы, наклонил голову. Это значило, что каждый из сбежавших будет обязательно разыскан и убит, – наемник, получивший по договору плату за свою жизнь, лишался права до срока распоряжаться ею самовольно.

Абдулла перезарядил маузер, сбросил с себя на песок френч, оставшись в белоснежной, тонкого полотна, офицерской сорочке. Он всегда возил с собой эти сорочки дюжинами.

Засунув маузер поглубже за пояс своих замшевых штанов, он подал команду к штурму и первым бросился в море…

Настасья, подбежав к лодке, с трудом столкнула ее в воду и, отчаянно гребя, поплыла к баркасу. Не понимая, что делать, не зная, как помочь мужу, она упорно гребла и гребла, беспрестанно оборачиваясь и повторяя сквозь слезы: «Паша!.. Паша!..»

Пули зачмокали о воду вокруг головы Абдуллы, когда он покрыл примерно половину расстояния до баркаса. Он оглянулся на берег – там, далеко от воды, зарылись в песок Саид и Сухов и, тщательно прицеливаясь, вели огонь из карабинов, подобранных возле убитых. Они уже вывели из строя почти весь береговой заслон и теперь занялись плывущими к баркасу.

Набрав воздуха в грудь, Абдулла долго плыл под водой, а когда вынырнул, пуля, казалось, поджидавшая его, пропела прямо над ухом. Как это бывало с ним всегда в минуты крайней опасности, к Абдулле возвращалось хладнокровие.

Баркас уже рядом, люди у него еще есть, хотя плывущих вокруг голов стало заметно меньше, – те двое на берегу зря времени не теряли. Абдулла еще раз глянул назад и снова нырнул, разглядывая тающую под веками картинку: берег, стелющийся дым от горящей цистерны, тела убитых на песке, мечущиеся по берегу лошади… Их лошади. И тогда, вынырнув в очередной раз, Абдулла громко закричал, зовя своего любимца: «Шахди!.. Шахди!..»

Конь Абдуллы, как бы споткнувшись, остановился, передернул ушами, вытянул голову к воде. Потом сделал неуверенный шаг.

– Шахди!.. – еще раз крикнул Абдулла, и конь бросился в воду, поплыл на голос хозяина.

Остальные лошади на берегу начали останавливаться, поворачивать головы в сторону плывущего коня и вдруг разом, как по команде, сбившись в табун, тоже двинулись в воду…

Абдулла нырнул и держался под водой, пока перед глазами не поплыли красные круги. Когда он вынырнул, лошадиные головы и крупы были уже близко – хорошая защита и прикрытие от пуль.

– Ну Абдулла! Ну молодец! – крикнул Сухов лежащему слева, шагах в десяти от него, Саиду. – Я-то думал, он с конем прощается!..

Головы плывущих затерялись среди лошадиных.

– Коней жалко, – откликнулся Саид, выбирая очередную цель.

Только троим нукерам и самому Абдулле удалось взобраться на баркас – одних перестрелял Верещагин, других с берега топили Сухов и Саид меткими одиночными выстрелами.

Все трое вместе с Абдуллой засели на носу баркаса за ящиком с оружием и боеприпасами.

Верещагин, переместившись на корму, снова лежал за одним из валявшихся на палубе тюков и стрелял оттуда, не давая людям Абдуллы спуститься в люк и запустить двигатель. Тогда Абдулла приказал:

– Махмуд!.. Парус!

Двое нукеров во главе с Махмудом бросились исполнять приказание. Одного из нукеров тотчас же пристрелил Верещагин. Второму вместе с Махмудом удалось поднять парус, но и им это стоило жизни – Верещагин стрелять умел.

Теперь на баркасе в живых остались лишь два человека – Абдулла и Верещагин – и оба были ранены. Верещагин – в руку и плечо, Абдулла – в бок. Пуля Сухова задела его в тот момент, когда он перелезал через борт.

Рана, не беспокоившая Абдуллу поначалу, теперь причиняла страдания – кровь лилась не останавливаясь и уже окрасила его белую рубаху, растекаясь от пояса до плеча. Абдулла тяжело дышал.

Заметив высунувшегося из-за рубки Верещагина, он выстрелил, но таможенник на долю секунды раньше отпрянул назад.

Потерявший управление, баркас стал кружить на одном месте, переваливаясь на волнах. Парус его то надувался, трепеща и хлопая на ветру, то снова опадал.

Абдулла прикрыл глаза – боль в боку затрудняла дыхание. Потеря крови давала о себе знать: небо, море, палубные надстройки, сам Верещагин, появляющийся из-за них то тут, то там, – размылись, потеряли очертания, слились в одну цель, в которую Абдулла одну за другой всаживал пули. Перед его взором возникла Сашенька – улыбающаяся, нежная.

«Угомонись, – попросила она его. – Ты выполнил свой долг».

«А золото?» – спросил Абдулла.

«Бог с ним. Зачем нам золото?»

«Золото нужно Алимхану».

«Забудь о нем. Тебе будет хорошо со мной».

«Знаю… Это единственное, что у меня осталось…»

Женщина засмеялась, довольная ответом Абдуллы, и оплела его голову своими белыми руками, да так ласково, что Абдулла на миг потерял контроль над собой – а затем и сознание.

В секунду просветления он увидел Верещагина – прямо перед собой. Попытался выстрелить, но не смог – пальцы не слушались его.

Тогда он, подогнув ноги и оттолкнувшись от палубы коленями и локтями, перебросил себя через борт.

Верещагин не стал стрелять в Абдуллу. Тот долго не появлялся на поверхности… Наконец, вынырнув, жадно глотнул воздух, тотчас же снова погрузился в воду и опять долго не появлялся.

Верещагин, оглядев море, увидел свою Настасью. Она из последних сил гребла к баркасу. Он успокаивающе махнул ей рукой и глянул на берег, на Сухова, который что-то кричал ему… И снова Верещагин не мог разобрать слов из-за громких хлопков паруса под ветром.

– Сейчас подойдем поближе, Федор Иванович! – крикнул Верещагин и пошел в рубку. Запустив двигатель, он встал к штурвалу, разворачивая баркас. Легко ворочая штурвальное колесо одной рукой, он повел отвоеванный баркас к берегу, напевая себе под нос: «Ваше благородие, госпожа удача…»

Давно не испытываемая им радость победителя овладела всем его существом. Но судьбой предназначено было ему в эту минуту погибнуть. Что ж, не так это и плохо – умереть в мгновение наивысшей радости. Последним, кого увидел Верещагин, был Абдулла, который еще не утонул и отчаянно пытался доплыть до берега. Потом он увидел коней. Не найдя своих хозяев, они повернули и поплыли назад, к берегу.

– Прыгай! – кричал и кричал Сухов. – Верещагин! Прыгай!.. Взорвешься!!!

Но теперь за шумом двигателя Верещагин и вовсе ничего не слышал.

Истекли сорок две секунды с начала работы двигателя… И раздался взрыв. Столб воды и огня взметнулся в небо и осел, пенясь. Испуганные чайки с криками отлетели прочь, быстро работая крыльями.

Взрывная волна опрокинула лодку с Настасьей.

Громко заржали оглушенные кони.

Сухов, опустившийся на песок, обхватил руками голову…

…От бака к воде спешили женщины гарема. Кутаясь в чадры, с ног до головы вымазанные нефтью, они побежали к Сухову и остановились неподалеку. Сухов поднял голову, взглянул на женщин. Их глаза испуганно смотрели в сторону моря. Обернувшись, Сухов увидел Абдуллу, который боролся с волнами уже у самого берега – вода была ему по пояс, – но встать на ноги не мог и передвигался то вплавь, то ползком, собрав всю свою волю, все свои неистовые силы.

На мели ему все же удалось приподняться; он тяжело дышал, стоя на коленях, шагах в десяти от Сухова. Взгляды их встретились.

Абдулла заставил себя встать на ноги. Ему удалось сделать несколько шагов – женщины в ужасе попятились. Но Абдулла не смотрел на женщин, он смотрел только на Сухова.

Сухов, поднявшись с песка, стоял неподвижно, не поднимая карабина, который он держал в опущенной правой руке дулом вниз.

Абдулла сделал еще два шага и протянул вперед руки со скрюченными пальцами, как бы готовясь схватить своего врага, задушить его.

Сухов все так же стоял, не двигаясь и не поднимая карабина.

Абдулла сделал еще шаг, качнулся вперед и рухнул лицом в песок. Вспыхнул на мгновение в его мозгу яркий свет. Он увидел вершины заснеженных гор, сверкающих на солнце… услышал свой голос, повторявший слова суры из Корана, когда-то прочитанные им Сашеньке в его саду: «И встретились вы там, где место заката звезд…» Затем все погасло и умолкло…

Сухов, склонив голову, молча постоял над телом погибшего воина, как бы отдавая дань уважения достойному противнику.

Потом он окликнул Саида и пошел к нему. Тот неподалеку лежал на спине, широко раскинув руки. Прикрыв от солнца головной повязкой бритую голову и глаза, Саид сладко спал, сморенный усталостью.

Сухов опустился на песок рядом с Саидом, достал кисет, начал сворачивать цигарку. Он увидел, как бывший гарем Абдуллы медленно приблизился к покойному хозяину. Окружив его и не смея дотронуться, женщины однотонно завыли…

Из воды выбралась и пошла куда-то прочь от дома жена Верещагина Настасья. Отныне жизнь ее потеряла всякий смысл…

Затем Сухов увидел, как на берег выплыли кони. Отряхнувшись от воды, они снова сбились в табунок и молча застыли на песке. Последним живым существом, появившимся из воды, был Шахди, верный конь Абдуллы, арабский красавец-скакун. Ступив на берег, конь взрыл копытом песок и звонко заржал, призывая своего хозяина, но, не получив ответа, смолк.

Сухов сидел, курил… Умолкли голоса женщин – они теперь тихо молились. Все погрузилось в полную тишину, нарушаемую только легким шелестом волн, накатывающих на берег.

Сухов прикрыл глаза, наслаждаясь этой неправдоподобной тишиной: казалось, вот-вот снова раздастся команда Абдуллы и загремят со всех сторон выстрелы… Внезапно Сухов поднялся на ноги, будто вспомнив что-то, и быстро зашагал в сторону дворца-музея.

Там, внутри ограды, он выкопал глубокую могилу и опустил в нее тела Петрухи и Гюльчатай, укрыв их все той же расшитой золотом музейной гардиной.

Засыпав могилу, он положил сверху вывернутую во дворе каменную плиту и нацарапал на ней кинжалом имена влюбленных…

Сухов хоронил их один, пока Саид спал, потому что не хотел подвергать испытанию религиозные чувства друга: для Саида было большим грехом положить в одну могилу людей разной веры. И Федор Сухов принял грех на себя, не мог он поступить иначе, продолжая корить себя за то, что доверил неопытному Петрухе сторожить такого коварного воина, как Абдулла…

Лебедева же Сухов похоронил позже, уже вместе с Саидом. Они положили хранителя музея под стеной любимого им дворца.

На другой день, поутру, Федор Сухов прощался с отрядом Рахимова, который все же пришел ему на помощь, но… «малость припозднившись», как по поводу этого заметил с улыбкой сам Сухов. Черный, обожженный бак виднелся поодаль; два других были нормального ржавого цвета. Выгоревшая цистерна продолжала слабо дымиться.

Несколько бойцов копали общую могилу для погибших людей Абдуллы, шурша лопатами о песок.

Рахимов расхаживал по берегу, время от времени задавая несущественные теперь вопросы.

Дымила походная кухня…

Сухов воткнул в песок свою лопатку, затем положил ее плашмя, измеряя черенком тень. Отсчитав зарубки, определил время.

– Шесть часов, – сказал он. – Пора.

– Может, обождешь? – спросил Рахимов. – Денька через три мы бы тебя в Ташкент доставили, а там – поезда…

– Нет, – сказал Сухов. – Я напрямик пойду, по гипотенузе. Дойду до Астрахани, а оттуда, по воде, до Нижнего рукой подать.

– Ну хоть коня возьми.

– Не-е, с ним хлопот – кормить надо… Прощай!

Сухов подал руку Рахимову и повернулся к женщинам.

Они, привычно выстроившись в ряд, смотрели на него сквозь свои сетки. Слезинки катились по их щекам.

Сухов двинулся вдоль «строя», по очереди протягивая каждой из женщин руку, стараясь деликатно пожимать маленькие ладошки.

– Джамиля… Гюзель… Хафиза… Зухра… – называл он их по именам, не ошибаясь. – Не надо плакать… Извините, коли что не так.

Вдруг к нему шагнула Джамиля и жалобно попросила:

– Не покидай нас, господин!

– Ха!.. – громко выдохнул Сухов и, улыбаясь, покрутил головой.

Затем он поправил свой «сидор», подпрыгнул, чтобы убедиться, что на нем ничего не брякает, не звенит, и двинулся вдоль моря в сторону Астрахани, на север.

Рахимов, весьма довольный доставшимися ему «на дармовщину» богатыми трофеями – груда разнообразного оружия и целый табун коней, – крикнул Сухову вслед:

– Спасибо тебе!

– Не за что, – ответил Сухов, не обернувшись, только приподняв слегка руку.

Он уходил не спеша, но и не медля, нормальным походным шагом.

К нему подскакал на арабском красавце Шахди Саид. Сдержав горячего коня, он поехал рядом с Суховым шагом, провожая его. Надо сказать, что конем Абдуллы хотели завладеть почти все красноармейцы отряда Рахимова. Каждый попытался поймать и подчинить коня себе, но тот никому не дался. Саид же завладел им без всякого сопротивления. Может быть, он знал какие-то особые слова, которые и прошептал на ухо коню, а может быть, сам конь решил, что владеть им достойны такие воины, как Абдулла и Саид.

Саид долго ехал рядом с Суховым, молчал, полный благодарной признательности восточного человека к тому, кто спас ему жизнь.

Наконец Сухов повернулся к Саиду и, потрепав по гриве его красавца-скакуна, спросил:

– Ты как с Джевдетом?… Может, помочь?

– Нет, Джевдет мой, – ответил Саид. – Встретишь – не трогай.

– Что ж, тогда счастливо! – улыбнулся на прощание своему боевому приятелю Сухов и пошел дальше.

Саид, остановив коня, долго смотрел ему вслед.

Белое солнце, поднимаясь все выше и выше, застыло в зените, поливая бескрайние пески яростным светом. Барханы тянулись от горизонта до горизонта. Шурша коготочками, проскочила ящерица, и вновь все стихло, погрузившись в полуденную тишину. Небо и песок были одинакового цвета – белесо-желтого.

Взобравшись на очередной бархан, Сухов взглянул налево, туда, где далеко-далеко ярко-синим лоскутом виднелось море, определил направление своей гипотенузы и двинулся дальше по пустыне, напрямик.

Он тут же предался своим сладостным воспоминаниям – увидел, как навстречу ему идет Катя, неся на коромысле полные ведра студеной воды. Вода колыхалась, сверкая на солнце… Увидел Савелия, переходящего с багром через льдины… Услышал истошный крик женщины, пронесшийся над онемевшей толпой зевак… Увидел плывущие по реке арбузы… Вспомнил и своего напарника по тачке в Баку, Исмаила, пришедшего проводить его перед отплытием в Красноводск… Опять увидел Катю, их медовое время на лунной барже…

Внезапно где-то позади и в стороне раздались выстрелы. Прекрасное видение тотчас исчезло, и Сухов насторожился… Он подумал – а вдруг там Саид сражается с Джевдетом. Саид – один, а у Джевдета много людей…

Сухов повернулся и пошел на звук выстрелов. Он шел и представлял себе, как он внезапно появится и поможет Саиду, как потом удивленный Саид задаст ему тот же вопрос, который сам Сухов задавал ему в таких же обстоятельствах: «Ты как здесь очутился?»

И Сухов так же, как и Саид, спокойно ответит: «Стреляли…»

В. Ежов

Соловьиная ночь

Киноповесть

Май тысяча девятьсот сорок пятого года. Восточная Германия. Небольшой город.

По-летнему жарко в эти последние дни весны. Яркое солнце старается хоть немного оживить разрушенный, убитый войной город. Оно отражается в осколках стекла в уцелевших рамах; вспыхивает звездочками в стекляшках среди развалин; дробится в стекле, раздавленном солдатскими сапогами. Солнце играет в реке…

У реки, на краю узких причалов, длинной вереницей сидят солдаты.

Город немецкий, река немецкая, а солдаты русские – с выцветшими, белыми, как лен, волосами, рыжие, темноволосые – совсем юные пареньки и пожилые ветераны двух войн. Они сидят – плечо к плечу, – засучив до колен штанины бриджей и опустив ноги в воду.

Бесконечная шеренга ног… Ноги заскорузлые, с узлами вен и припухшими суставами, и ноги юношески стройные. Ноги, ноги, ноги… в мозолях, ссадинах, шрамах. Ноги колышатся в солнечной воде. Солдаты блаженно щурятся.

Позади каждого из них стоят сапоги, накрытые портянками, лежат автоматы с брошенными на них фуражками, пилотками.

Дальше – каменные плиты набережной, потом улица-площадь, широкая, шумная, полная таких же солдат и военных машин.

Над площадью, среди развалин, возвышается наполовину снесенное бомбой здание с узкими, как бойницы, стрельчатыми окнами. К разбитым стенам этого здания вплотную примыкает огромная тяжелая арка, под которой – проход на площадь. Посреди арки, на карнизе, укреплен флаг. Ветер тихо шевелит потрепанное, пробитое пулями полотнище, на котором намалевана большая черная свастика.

Сидят солдаты с опущенными в воду ногами. Одни молчаливо курят; другие задумчиво смотрят на воду; третьи негромко переговариваются между собой.

Петр Бородин, ясноглазый, с длинными ресницами и еще мальчишеским румянцем на загорелых щеках, солдат, запрокинув голову, смотрит в небо. Затем он медленно переводит взгляд на реку, обводит глазами берега. И при каждом из этих движений также медленно, задумчиво произносит:

– Солнце… Небо… Речка… Берег…

Его сосед, здоровенный сержант Зубов, удивленно спрашивает:

– Ты что, Петя, бредишь?

– Нет… Просто опять приучаюсь все называть нормальными человеческими именами… как до войны называлось.

– Не понимаю.

– Очень просто: не «воздух», а небо… не «водный рубеж», а река… речка.

Сидящий по другую сторону Петра тихий солдат Фирсов, прикрыв глаза, с удовольствием добавляет:

– Реченька.

Петр задумчиво продолжает:

– И если надо переплыть на ту сторону, так и будет называться – «переплыть на ту сторону», а не «форсировать водный рубеж»… А лежать на берегу – это значит просто «загорать», а не «удерживать плацдарм»… И если вон она, плывет по реке доска, так она и называется доска или дощечка.

– Досточка, – радостно добавляет Фирсов.

– Да, а не «подручное плавсредство», – кивнул Петр.

Он опять задумался.

Зубов, весело оскалившись, просит:

– Ничего… занятно. Трави… трави дальше.

– Ты вернешься – где будешь устраиваться на жизнь? – спрашивает его Петр.

– Еще не решил ни хрена. Пока домой поеду, к себе в село. А там видно будет.

– Ну, значит, так… – продолжает Петр. – Выйдешь ты под вечер за околицу, а перед тобой поле. Не «минное поле», а пшеничное или ржаное, или там какое еще.

– Да ведь это ж… Господи! – снова радостно вступает Фирсов. – Какое еще! Всякие поля могут быть. Овсяное там или какое другое. К примеру, просо можно посеять, гречиху… Можно горох и обратно же чучавику!

Зубов сердито перебивает его:

– Слушай, ты можешь заткнуться со своей чучавикой? Дай человеку говорить!

– Значит, поле… – смотрит вдаль Петр. – И не «проходы» в этом поле понаделаны, а идет через него дорога или тропинка…

– Стежка, – тут же добавляет Фирсов.

– Да, стежка, – кивает Петр. – И не по-пластунски ты ползешь по ней, а пойдешь во весь рост, да еще прутиком будешь себе по ногам пощелкивать.

– Кошелки… – тихо говорит Фирсов.

– Что… кошелки?

– Из прутиков. Корзины разные, по-нашему кошелки, можно плести. Утречком, по росе, нарежешь тальничку…

Зубов потянулся к автомату.

– Пристрелить тебя, что ли?… Смотри – нажму вот здесь, только один разочек, и сразу отмучаешься! – показал он, куда нажать на автомате.

– Ладно, ладно. Молчу. Не понимаешь ты… Ведь это ж я к слову.

– И я к слову.

– Придешь ты к реке, – продолжал Петр, – а не к «предмостному укреплению»… мальчишки с удочками… и бабы семечками торгуют.

– Жареные семечки! – не унялся Фирсов.

– Конечно.

– Большой стакан – рупь, маленький – полтинник, – сказал Зубов.

– Точно, – кивнул Петр. – А мальчишки, как увидят, что ты идешь, побросают свои удочки и бегом к тебе: «Дядя Вась, а дядя Вась, расскажи что-нибудь про войну!» Ну, ты, конечно, поломаешься для виду, а потом присядешь на бугорок, на травку, достанешь коробку «Казбека»…

– Я «Беломор» уважаю, – сказал Зубов.

– «Беломор» – это ты потом будешь курить, а по первому дню купишь «Казбек». Да-а, закуришь… И начнешь примерно так: «Служили мы, ребятки, в пехоте, в гвардейской дивизии генерала Лукьянова… – Петр видит, что уже многие прислушиваются к его рассказу, и неожиданно заканчивает: – И хотя командовал нами товарищ гвардии генерал Лукьянов, но все же главней его был в нашем подразделении гвардии старшина Иван Михайлович Кузовков».

Все засмеялись, посмотрели на старшину. Тот шумно вздохнул.

– Артист ты, Бородин!.. Другим вот сейчас задача – на какую специальность после армии учиться, а у тебя порядок, все ясно: тебе в цирк на клоуна надо идти, большие деньги загребать будешь!..

Внезапно в дальнем конце сидячей шеренги начинается движение. Видно, как волна за волной солдаты вскакивают на ноги и, повернувшись, застывают на месте по стойке «смирно».

Вдоль шеренги идет генерал. Очень строгие глаза, плотно сжатый рот подчеркивают какую-то особенную суровость его облика. Не поворачивая головы, он идет вдоль строя, изредка, краем глаза, поглядывает на босые ноги солдат. От их ног маленькими ручейками растекается вода.

Равняясь на генерала, стоят в строю Петр Бородин, Зубов, Фирсов и другие.

На шаг впереди стоит перед строем старшина Кузовков.

Не меняя выражения лица, все такой же строгий, суровый, холодно сверкающий золотом нового мундира, приближается генерал Лукьянов.

Под его взглядом еще сильнее вытягиваются солдаты.

Петр негромко сказал:

– Хоть бы раз скомандовал «вольно».

Не разжимая губ, старшина яростно прошипел:

– Отставить.

Генерал поравнялся с ними. Чуть повернув голову в сторону площади, он скользнул взглядом по фашистскому флагу на карнизе и, как будто решив что-то, остановился. Оглядев солдат, он задержался глазами на стройной спортивной фигуре Петра, скомандовал:

– Гвардии сержант Бородин, выйти из строя.

Петр сделал шаг вперед. Смутившись, опустил глаза. Одно дело стоять босому в строю вместе со всеми, другое – вот так, одному, перед генералом, у которого сапоги и те блестят как зеркало.

Генерал тщательно оглядел его:

– Приведите себя в порядок, товарищ сержант.

Петр опустился на настил, ловко обернул ноги портянками, надел сапоги, бросил на голову пилотку, проверив ладошкой положение звездочки, и, закинув за плечо ремень автомата, вытянулся перед генералом.

Не повышая голоса, но добавив в него льда, генерал повторил:

– Я сказал: приведите себя в порядок, товарищ сержант.

Петр, скосив глаза, осмотрел себя и, не поняв, что требует командир, вытянулся еще сильнее.

Генерал, строго глядя на него, ждал.

Стоящий рядом старшина не выдержал и яростно прошептал, не поворачивая головы:

– Пуговку!

Петр, быстро пробежав по пуговицам гимнастерки, застегнул верхнюю на воротнике. Генерал повернулся к старшине:

– Делаю вам замечание, товарищ старшина!

Залившись краской, тот громко ответил:

– Есть замечание, товарищ генерал!

Генерал Лукьянов снова повернулся к Петру:

– Вы, кажется, спортсмен?

– Да, товарищ генерал. Еще в школе имел первый разряд по гимнастике, и в армии занимался, когда можно было.

– Сможете снять этот… эту тряпку?

Петр оценивающе поглядел на арку, на флаг:

– Постараюсь, товарищ генерал. Разрешите выполнять?

– Выполняйте.

– Есть!

Петр побежал к развалинам здания, примыкающего к арке.

Перекинул за спину автомат, начал карабкаться по камням вверх.

Генерал не спеша пошел через площадь к арке, остановился. Позади него собралась толпа любопытных солдат и офицеров.

– Шарахнуть бы с «самоходки», и был бы полный порядок, – сказал Зубов.

– Мало тебе… Не наломался еще! – ответил ему Фирсов.

Петр поднимается все выше и выше… Вот он уже на уровне карниза. На последнем уступе он останавливается. Передохнув, снимает автомат, кладет его на камень и осторожно ставит ногу на узкий выступ, идущий вдоль стены. Поставив на выступ другую ногу и раскинув руки, он впластывается в стену. Затем медленно-медленно начинает передвигаться по выступу. Пальцы рук его цепляются за малейшие ямки и трещины на кирпиче. Вот уже недалеко и флаг, но тут часть выступа сбита, и нужно сделать большой шаг, чтобы перебраться на продолжение его. Петр, напрягшись, пытается нащупать ногой продолжение выступа, но не достает.

– Сейчас загремит! – вскрикнул кто-то из молоденьких солдат.

– Тише ты! – оборвал его сосед.

И тут генерал подал команду:

– Отставить!

Она, дружно усиленная окружающими, понеслась к Петру:

– Отставить!.. Эй, сержант, отставить!

Петр виновато покосился вниз и, переведя дух, медленно двинулся назад… Вот он, спасительный уступ, и сержант с облегчением передохнул. Потом он посмотрел на флаг, подумал и вдруг схватил лежавший на камне автомат.

Прицелился в сторону карниза.

Загремела очередь – вспыхнули фонтанчики красной пыли, полетели осколки кирпича. Петр прицелился тщательнее. Еще очередь, еще… Металлическое древко флага дрогнуло и переломилось, перебитое пулями. Кувыркаясь, флаг полетел вниз, упал на мостовую.

– Ловко сработал сержант! – крикнули позади генерала, и все зашумели, заулыбались.

Петр, спустившись по камням вниз, подбежал к генералу. Доложил:

– Ваше приказание выполнено, товарищ генерал!

Тот, кивнув Петру, так же, как и прежде, спокойно сказал:

– Объявляю вам благодарность! Можете идти, товарищ сержант.

– Есть.

Петр четко повернулся и пошел к своим.

Генерал двинулся по улице дальше.

Он идет четким размеренным шагом, и, несмотря на невообразимую суету людей и машин вокруг, ничто не сбивает его с этого шага – все стараются уступить ему дорогу.

Подразделениями, группами и в одиночку проходят солдаты. Какой только военной одежды на них нет! Шинели, кители, гимнастерки, кожаные тужурки самых разных фасонов; каски, пилотки, шлемы, фуражки, сапоги, обмотки…

С озабоченными лицами пробегают адъютанты.

Гражданских лиц почти не видно.

Лишь изредка какой-нибудь пожилой немец, а чаще немка, проскользнут вдоль стены, испуганно поглядывая на солдат, но последние не обращают на них внимания.

На траве под уцелевшими деревьями сквера вповалку лежат солдаты. Многие из них спят, безмятежно раскинув руки.

Генерал останавливается. Ему преграждает дорогу большая колонна пленных немцев. Они понуро шагают за ведущим их сержантом – другой охраны нет. У сержанта скучнейшее выражение лица, какое только бывает у человека, делающего уже ненужную, смертельно надоевшую работу.

– Куда ты их ведешь, служба? – крикнул кто-то.

– Кормиться, куда ж еще! – ответил сержант.

Колонна вплотную обтекает стоящий у тротуара открытый, видавший виды, фронтовой «виллис». На его сиденьи, поджав ноги и склонив голову на спинку, крепко спит молоденький солдат. Одна рука его свесилась за борт автомобиля.

Солдат спит, по-мальчишески улыбаясь чему-то во сне, а рядом с его лицом шагают и шагают пленные немцы. Ряд за рядом, отбрасывая полосы тени на освещенное солнцем лицо спящего…

Генерал подходит к большому зданию с надписью «Штаб. Военная комендатура» на русском и немецком языках.

Часовой лихо откидывает винтовку, и полковник, козырнув, скрывается в темном подъезде.

Он проходит по огромному залу, сложенному из крупного тесаного камня. Шаги его гулко звучат в этой каменной тишине. Стены зала украшены тяжелой каменной лепниной.

Но вот, неожиданно для этого угрюмо-торжественного зала, откуда-то начинают доноситься звуки шутливой песенки, исполняемой мужским голосом в сопровождении гитары.

Генерал открывает новую дверь – это небольшая приемная или комната для секретарей со столами и пишущими машинками – здесь песенка звучит громче.

Генерал открывает еще одну дверь и попадает в обширный кабинет с высоким потолком, украшенным резным черным деревом.

В глубине кабинета на большом письменном столе сидит спиной к полковнику кудрявый капитан. Одна из ног его в ярко начищенном сапоге небрежно покоится на сиденье высокого кресла. Этот капитан и напевает песенку, мастерски аккомпанируя себе на гитаре. Вокруг него в довольно живописных для военнослужащих позах расположились три девушки – это ефрейтор Катенька, ефрейтор Сашенька и младший сержант Ниночка – штабная переводчица.

Генерал, не останавливаясь у дверей, спокойно идет по кабинету. Звук его шагов скрадывает длинная ковровая дорожка, проложенная до самого стола.

Случайно повернув голову, одна из девушек увидела генерала. Оторопело заморгав глазами, она замерла на некоторое время, а затем, спрыгнув на пол, скомандовала не совсем по-военному:

– Ах, смирно!..

Капитан и две остальные девушки, соскочив со стола, так же вытягиваются перед генералом. Капитан механически, словно винтовку, приставляет к ноге гитару, представляется:

– Товарищ начальник гарнизона, дежурный по комендатуре капитан Федоровский.

Он осторожно кладет гитару на стол и снова вытягивается.

Минута напряженного молчания. Генерал легким движением головы указывает девушкам на выход. Те торопливо покидают кабинет.

Генерал еще несколько секунд молча смотрит на вытянувшегося кудрявого капитана, говорит:

– Докладывайте, капитан Федоровский.

– О чем прикажете, товарищ генерал?

– Вам виднее… Что сегодня в городе? Как с питанием населения? Как функционируют пункты медицинской помощи? Докладывайте.

– Все будет исполнено, товарищ генерал. Теперь что – все успеем!.. Война-то ведь кончилась, товарищ генерал! – Он широко заулыбался. – Такая война кончилась, товарищ генерал!

– Война кончилась, а служба нет, и поэтому я надеюсь, что вы действительно все успеете. А потом пойдете на двое суток под арест… – Генерал взглянул на гитару и, чуть подумав, добавил: – Вместе с гитарой.

Капитан помрачнел и тихо ответил:

– Есть… надвое суток под арест… вместе с гитарой!

Генерал, четко повернувшись, пошел к дверям. Капитан исподлобья посмотрел ему в спину, а когда тот вышел, тихонько провел пальцем по струнам гитары и, небрежно тряхнув головой, с улыбкой сказал:

– Давай хоть десять, а война все равно кончилась!

Генерал проходит через комнату машинисток. За столиками, вытянувшись, стоят все три девушки.

Генерал, не взглянув на них, подходит к дверям, и тут младший сержант Ниночка решительно говорит:

– Разрешите обратиться, товарищ генерал?

– Да, – останавливается тот.

Девушка шагнула к нему. Она была очень красива, а глаза ее смотрели так горячо и так требовательно, что генерал, привыкший смотреть в разные глаза, здесь не выдержал и чуть отвел в сторону свой взгляд.

– Товарищ генерал, я подала вам докладную с просьбой о переводе в часть, где служит мой муж, и…

– И я вам ответил, – перебил ее генерал Лукьянов, – чтобы вы подождали демобилизации – теперь это недолго.

– Товарищ генерал, – голос молодой женщины зазвенел от волнения, – мы не можем больше ждать!

– Почему?… Вы же пишете, что у вас большая любовь, а говорят, большая любовь умеет ждать.

– Да, товарищ генерал, большая любовь умеет ждать долго, очень долго, когда это необходимо, и поэтому мы ждали конца войны… Но большая любовь не может ждать ни секунды, когда необходимости нет, и поэтому мы теперь хотим быть вместе!

Генерал Лукьянов помолчал.

– И все-таки вы подождете демобилизации.

Повернувшись, он вышел из комнаты.

Молодая женщина гневно посмотрела на дверь, не в силах вымолвить ни слова.

В комнате появился капитан Федоровский с гитарой.

– Что у вас там произошло, Костя? – спросила ефрейтор Катенька.

– Ничего особенного. Схватил двое суток легкого домашнего отдыха.

Ниночка ударила кулачком о кулачок:

– Абсолютно бессердечный человек!

– Делаю вам замечание, товарищ младший сержант, – сказал Федоровский. – Действия командира обсуждению не подлежат. А теперь, девушки, давайте тихонечко споем, последнюю, с горя… А вы, младший сержант Ниночка, попросите кого-нибудь из медсанбата.

– Есть, капитан Костя! – чуть игриво ответила она.

И, четко повернувшись, вышла.

Федоровский ударил по струнам гитары.

Опять гулко звучат шаги генерала, идущего к выходу через каменный зал. И снова до него начинают доноситься звуки гитары. Генерал остановился, достал массивный портсигар с вмонтированной в него зажигалкой. Закурил… Постояв некоторое время в раздумье, он обвел взглядом каменных чудовищ, налепленных на стенах, и пошел дальше, к выходу, в белом солнечном проеме которого торчал штык часового.

Капитан Федоровский, кончив петь, откладывает гитару, кричит в раскрытую дверь:

– Кобылко!.. Сержант Кобылко!

В дверях мгновенно, словно материализуясь из воздуха, появляется сержант.

– Есть сержант Кобылко!

– Узнать, что сегодня рубает Германия! Одна нога здесь…

– Есть узнать, что рубает Германия! Разрешите доложить? – Кобылко, отвечая, орал почти во весь голос.

– Валяй.

– Германия рубает хлеб, сало и гороховый концентрат!

– Как в очередях?

– Полный порядок. Тишина. Дети, старушки, котелки.

– Ясно. Можешь исчезнуть.

– Есть исчезнуть. Разрешите доложить?

– Что еще?

– Там фрицы. В смысле – немцы… пришли. Музыканты. Разыскали их по приказанию товарища генерала!

– Откуда?

– Из Европы!

Федоровский секунду подумал.

– Ладно, я сам их приму. Давай заводи. Да, а кто же переводить будет? Ниночку я отослал в медсанбат.

– Разрешите, товарищ гвардии капитан? – снова заорал сержант Кобылко.

– Ну?

– В роте у старшины Кузовкова – сержант Бородин, тот, что флаг давеча сшибал, видали?

– Ну?

– По-немецки чешет, как Риббентроп!

– Ну что ж, если как Риббентроп, годится. Давай немцев и этого сержанта ко мне… пулей!

– Есть! – бросился к дверям Кобылко.

В комендатуру, в просторный, лепной зал, входят немцы – музыканты – с инструментами в руках. Беленькие старички в аккуратных, но очень потертых фраках. Робко здороваются, выстраиваются вдоль стены.

Сюда же тихо входят ефрейторы Катенька и Сашенька.

– Здравствуйте, товарищи… то есть граждане немцы! – Федоровский прошелся, оглядывая музыкантов. Остановился около одного, потрогал футляр виолончели. Музыкант открывает футляр. – Это можете? – Насвистывает мелодию романса «Я встретил вас, и все былое…» – Музыкант усердно кивает, вынимает виолончель, усаживается, начинает играть. Это звучит так неожиданно прекрасно, что все замирают. Вбегает сержант Кобылко, за ним – Петр Бородин.

– Товарищ капитан, разрешите?… – заорал Кобылко.

– Тише! – шепотом остановила его Катенька.

Кобылко и Петр застывают у порога. Музыкант, доиграв фразу, останавливается. Ефрейтор Катенька и ефрейтор Сашенька аплодируют. Старый музыкант кланяется.

Федоровский повернулся к Петру:

– Немецкий знаешь?

– Более или менее, товарищ гвардии капитан.

Федоровский косится на Кобылко.

– «Риббентроп»! – Повернулся к Петру: – Переводить сможешь?

– Постараюсь, – пожал плечами Петр.

– Скажи им, чтобы собрали всех, ну и открывали сезон. В парке там эстрада уцелела. В общем, скажи… пушки кончили стрелять, время музыке играть!

Петр неожиданно с блеском переводит:

– Товарищ капитан просит вас собрать всех ваших коллег и открыть музыкальный сезон в парке, на летней эстраде. Товарищ капитан привел известное изречение, что «когда пушки стреляют – музы молчат», а теперь же пушки умолкли и… слово за музами!

Среди музыкантов оживление, возгласы: «Прекрасно сказано. Прекрасно».

Они робко аплодируют. Один из них, видимо, дирижер – он без инструмента, – делает шаг вперед.

– Прекрасно сказано!.. Господин офицер, мы с удовольствием подчиняемся вашему приказу. Ведь мы – музыканты. Музыка – наш хлеб.

– Чегой-то они хлопают? – спросил Федоровский.

– Они одобряют ваши слова, – переводит Петр. – Они просят сказать господину офицеру, что музыка их хлеб.

– И даже с салом! – заржал Федоровский.

Петр поворачивается к музыкантам:

– Товарищ капитан говорит, что вы получите специальный продовольственный паек.

– Мы очень благодарны! – кланяется дирижер. – Поверьте, нам было очень нелегко… мы очень боялись.

Федоровский, взглянув в окно, видит подходящих к подъезду комендатуры старика и девушку. Они толкают перед собой побитую тележку с каким-то убогим барахлом. Впереди же, на тележке, укреплены два небольших флага – французский и итальянский. У подъезда комендатуры старик с девушкой останавливают тележку. Старик – донельзя изможденный человек – одет в сермягу. Девушка одета в черное, кругом залатанное гимнастическое трико, коротенькую юбочку.

Федоровский, глядя на них, говорит:

– А это что еще за посольство?

Кобылко посмотрел в окно:

– Наверно, из концлагеря, а может быть, из каких других работ… Расползаются людишки по всей Европе. Я тут недавно четверых видал, они, правда, на лошади ехали, так у них на повозке четыре флага приделано – каждый свой навесил. Тоже француз был, итальянец, поляк, а один флаг я и не знаю какой.

Открывается дверь, и входят старик с девушкой, кланяются.

– Здравствуйте, бонжур!

– Бонджорно, – по-итальянски говорит девушка.

– Здравствуйте! – бодро здоровается Федоровский.

– Вы говорите по-немецки? – вступает Петр.

– Я говорю по-русски… – отвечает старик. – Я говорю на многих языках.

Федоровский отставил ногу.

– Чем могу служить?

– Мы идем из концлагеря. Есть много дорог и позади, есть много дорог и впереди… Мы низко склоняемся перед русской армией за нашу свободу, за нашу жизнь. – Старик, затем девушка снова низко кланяются. – Мы просим господина советского коменданта подать нам несколько хлеба, совсем немного хлеба… и разрешить отдохнуть. Очень длинная дорога – наш дом в Пари.

Федоровский поворачивается к Кобылко, чтобы отдать распоряжение.

– О нет, бесплатно… нет, бесплатно! – поднимает ладонь старик. – Зизи – танцовщица… Это ее шанс. Мы можем, как это по-русски… концерт… дать концерт. Зизи! – командует он.

Девушка выходит на свободное место. Замирает. Старик достает большую губную гармошку. Комендатуру заливают веселые звуки матчиша. Зизи, высоко вскидывая тонкие ножки, танцует канкан. Кончив танцевать, она опять замирает с опущенными глазами, тяжело дыша.

Ефрейтор Катенька и ефрейтор Сашенька аплодируют. Тихо аплодируют и немцы.

Федоровский одобрительно улыбается:

– Ничего танчик, только малость похабный.

– Я не понимаю, кес ке се «похабный»? – спрашивает старик.

Федоровский весело разводит руками.

– Ну, как вам попроще объяснить? В общем… в общем, идейно порочный.

– Товарищ капитан хочет сказать… – вступает Петр.

– Отставить, Бородин! – обрывает его Федоровский.

Старик делает шаг вперед, взволнованно говорит:

– Нет, нет!.. Нет порочный, нет порочный! Зизи очень скромная, очень деликатная, как это… Барышня. Ее мать была итальянка. Она очень боялась Бога. Зизи училась в студии искусств. Класс балета. Она танцевала Чайковского… Как это?… Танец маленьких лебедей. – Старик помолчал, печально вздохнул, посмотрел на Зизи. – Она не стала большим лебедем.

– Наша Катенька тоже танцевала танец маленьких лебедей! – взволнованно сказала Сашенька.

Катенька грустно усмехнулась:

– И тоже не стала большим лебедем.

– Зизи и теперь может танцевать маленьких лебедей, – продолжал старик. – Но это невозможно соло. Может быть, мадемуазель ефрейтор окажет нам честь? Я мог бы исполнить музыку.

– Ой, что вы!.. – залилась краской ефрейтор Катенька. – Нет, нет. Это же было так давно, тысячу лет назад. Я и спину-то держать не могу.

– Сможешь, Катенька!.. – кинулась к ней подружка. – Ты все сможешь! Миленькая, хорошенькая, родненькая, солнышко! Станцуй с этой девушкой. Это же будет так замечательно хорошо!.. Товарищ капитан, Костя, разрешите?

Федоровский, чуть нахмурясь, разрешил:

– Ну-ну, только чтоб!.. Учти – Европа!

– Нет, нет, а может быть, попробовать… – волновалась Катенька. – Боже мой, очень хочется попробовать!.. – Обводит всех глазами. – Так хочется попробовать!

Она, оставшись в форме, быстро сбрасывает сапоги. В чулках со спущенной петлей подбегает к Зизи, поправляет ремень. Взявшись за руки, Катенька и Зизи замирают в исходной позиции. Старик подносит к губам гармошку. Раздается мелодия танца маленьких лебедей. Катенька в своей защитного цвета юбке и гимнастерке и Зизи старательно, как впервые выпущенные на сцену юные балерины, исполняют танец. Немцы-музыканты вдруг один за другим начинают подыгрывать, каждый на своем инструменте. И вот уже звучит весь оркестр, громко, мощно. А когда танец кончается, все надолго застывают в молчании, как бы вспоминая каждый свое. Зизи и Катенька долго смотрят друг на друга, а потом вдруг обнимаются и начинают реветь.

Федоровский негромко говорит:

– Сержант Кобылко.

– Есть, сержант Кобылко! – вытягивается парень.

– Выдать артистам буханку хлеба и полкило сала.

– Есть выдать артистам буханку хлеба и полкило сала, – повторяет Кобылко.

Седой старик, грустно вздохнув, улыбается:

– Простите, господин комендант, но я не есть артист. Я есть профессор-лингвист… И я мог когда-то изъясняться в совершенстве на четырнадцати языках.

– Ясно! – рубит капитан Федоровский. – Сержант Кобылко! Выдать профессору две буханки хлеба и килограмм сала!

Каре, образованное длинными угрюмыми зданиями немецких казарм. В некоторых уцелевших зданиях расположились сейчас солдаты генерала Лукьянова. Сюда же выходят окна задней стены штаба.

На краю огромного квадратного плаца стоит небольшая шеренга. Перед строем прохаживается старшина Кузовков.

Поглядывая на своих видавших виды, разношерстно, но с шиком одетых солдат, ефрейторов и сержантов, старшина ведет воспитательный разговор:

– Глаза бы мои на вас не смотрели. Партизаны! Что главное в обмундировании?… Единообразие. Есть оно у вас? Нет у вас никакого единообразия в обмундировании… Строевым тоже ходить разучились. В общем – разболтались за время войны! А ведь какой у вас сегодня день?… Праздник, можно сказать: первое мирное увольнение!.. Ну ничего, война кончилась – теперь я вами займусь!

Зубов ласково говорит:

– Да не тяни ты, Иван Михайлович.

– Сержант Зубов, выйтить из строя! – приказывает старшина.

Зубов, позванивая орденами и медалями, которыми у него увешана вся грудь, делает шаг вперед:

– Ну, вот он я. Вышел.

– Ты что же, не знаешь – в строю я тебе не Иван Михайлович, а товарищ старшина!

– Ладно, Иван Михайлович, пусть будет «товарищ старшина».

– Орденов нахватал, а устав забыл! Не «ладно», а «есть», понял?

– Понял.

– Что понял?

– Что вы не Иван Михайлович.

Все заулыбались.

Старшина вздохнул.

– Дай сюда автомат.

Сержант протянул автомат. Старшина внимательно осмотрел на свет канал ствола.

– Так и есть, оружие не чищено!

– Точно, товарищ гвардии старшина. Двое суток, – охотно подтвердил Зубов.

– Почему?

– Спал.

– Двое суток?

– Минута в минуту. И третьи бы проспал, если бы ребята не разбудили.

Старшина покачал головой:

– Нельзя тебе с таким оружием в увольнение идти.

– Правильно! Нельзя, – тут же согласился Зубов. – Я лучше спать пойду. Это они меня уговорили, – указал он головой на стоящих в строю.

Старшина озадаченно посмотрел на него:

– Ты что же, не хочешь пойти по Европе погулять?

– Я по ней во как нагулялся! – Зубов провел ладонью по горлу и, вздохнув, сказал с тоской: – Мне бы сейчас по России пройтись!

– По России… – повторил старшина Кузовков, тоже вздохнул, но тут же нахмурился, протянул автомат сержанту, сердито приказал: – Гвардии сержант Зубов, слушать мою команду. Смирно! Направ-во! Строевым… Марш!

И тогда сержант с внезапной точностью и лихостью бывалого строевика проделал все команды и пошел по плацу, красиво печатая шаг. Он отошел довольно далеко, когда услышал новую команду: «Кру-гом!» – хорошо повернулся и пошел к старшине, так же печатая шаг и браво выпятив грудь. «Стой!» – сержант, щелкнув каблуками, остановился. «Сержант Зубов, ко мне!» – прозвучала очередная команда, и сержант, подбежав к старшине, четко доложил:

– Сержант Зубов по вашему приказанию прибыл!

– Можете встать в строй!

Сержант так же лихо и четко проделал очередную серию движений и с безукоризненной точностью занял свое место в строю.

– Значит, вспомнил! – с затаенной радостью улыбнулся старшина.

– Так точно, вспомнил, Иван Михайлович!

В строю рассмеялись.

Старшина сказал:

– А оружие чтоб завтра блестело, как яичко… и сапоги у товарища генерала.

– Есть, чтоб оружие блестело, как яичко у товарища генерала, а также, как и сапоги! – лихо отчеканил Зубов.

Все заржали снова.

Фирсов весело спросил:

– Товарищ гвардии старшина, а нельзя, чтоб оружие не брать с собой… Уж очень надоело таскать!

– Нет! – строго сказал Кузовков. – Пока разные происшествия имеют место… И поэтому без оружия ходить ни в коем случáе! – нажал он на «а» в последнем слове.

– Слýчае, – поправил Петр.

– Что? – спросил Кузовков.

– «Слýчае» правильно, а не «случáе», – опять пояснил Петр.

– А-а… – посмотрел старшина на опустившего глаза Петра, спокойно приказал: – Сержант Бородин, выйтить из строя! – Петр сделал шаг вперед. Остальные сдержанно прыснули. – Всем, кроме Бородина, слушать мою команду! – обратился к строю старшина. – Можете в город отправляться. Стараться вместе держаться! – получилось у него в рифму – Разойтись!

Строй зашумел, сломался, и все направились к выходу из части.

Старшина повернулся к Петру. Вздохнул.

– Да-а, Бородин… Образование у тебя, конечно, повыше. Но зато у меня полоски пошире, да и годков у меня за спиной поболе пробежало. А ты… вместо того чтобы вот так ляпать при всех, отозвал бы меня в сторонку да тихонечко и объяснил: «Так, мол, и так, товарищ старшина, вот эдак-то неграмотней будет». Я ведь за это только спасибо скажу. Да-а… А если так, как ты, действовать… – Он еще раз вздохнул и как-то грустно окончил: – Тогда зачем же оно и образование-то?

Петр густо покраснел, виновато взглянул на него:

– Простите меня, товарищ старшина!

– А в город я тебя не могу пустить по причине подворотничка. Где он у тебя?

– Что?

– Подворотничок.

– Нет у меня подворотничка.

– Я вижу, что нет. Я спрашиваю: где он?

– Я его, товарищ старшина, еще под Курском вместе с гимнастеркой потерял! – с вызовом ответил Петр.

– Ну вот, под Курском и пойдешь в увольнение! – ласково сказал старшина. Они некоторое время стояли молча друг против друга. – Эх вы, мало вас находчивости учили! А ну, следуй за мной! – приказал старшина.

Петр идет вслед за старшиной к выходу, к полосатой будке. Около нее, опираясь обеими руками на висящий на шее автомат, стоял изнывающий от скуки часовой.

На углу городской улицы остановилась группа солдат с сержантом Зубовым во главе. Вместе с ними ефрейтор Катенька и ефрейтор Сашенька в аккуратно отглаженных гимнастерках, в начищенных сапожках.

– Подождем еще малость!.. – сказал сержант Зубов, поглядывая на трофейные часики. – Я думаю, отбрешется Петька!

– Нет, не получится, – вздохнул Фирсов.

– Точно!.. Чего его ждать. Пошли! – сказала Сашенька.

Зубов удивился:

– Но ты же в него влюблена, Сашенька?

– Вот уж и нет!

– Погоди, что случилось?

– А ничего! Все люди как люди, а он, когда целоваться нужно, все время разговоры разговаривает или стихи читает! – храбро отрезала, видимо, давно обиженная Сашенька, опустила глаза.

– Понятно, – помолчав, сказал Зубов. – Тебе, Сашенька, я нужен. А еще лучше – капитан Федоровский. Плюнем на этих образованных – пускай помирают без ласки!

Сашенька отвернулась. Храбрости ей хватило не надолго, и глаза ее были очень грустными.

Старшина Кузовков и Петр Бородин подошли к одному из уцелевших на улице зданий. Это магазин. За большими, с потрескавшимися стеклами, витринами были видны костюмы, рубашки, шляпы.

У входа в магазин стоял часовой. Вернее, он не стоял, а сидел, насколько это возможно, на узеньком выступе стены.

Увидев старшину, он выпрямился. Старшина, подойдя к нему, деловито спросил:

– Стоишь?

– Стою, товарищ старшина!

– Ну стой. Я сейчас.

Старшина вошел в магазин.

Часовой, зевнув, поглядел на Петра:

– Закурить есть?

– Найдется.

Петр извлек из кармана массивный портсигар с зажигалкой.

– Ого!.. Как у генерала! – подмигнул часовой, взял сигарету, прикурил. Затянувшись и выпустив дым, он тоном человека, привыкшего курить только такой сорт, небрежно спросил: – «Кэмэл»?

– Нет, «Честерфилд», – так же небрежно, как граф, уронил Петр.

Часовой кивнул, затянулся еще несколько раз, заключил:

– Точно, «Честерфилд».

Послышался стук по стеклу. Повернувшись, они увидели за стеклом витрины старшину. Он выглядел довольно забавно среди фраков, шляп, галстуков и перчаток. Петр и часовой заулыбались. Старшина поманил Петра пальцем. Петр подошел ближе к витрине. Старшина жестом показал ему, чтобы он поднял подбородок. Сержант удивленно посмотрел на старшину и задрал голову вверх. Старшина внимательно посмотрел на его шею, стал примеривать взглядом шеи стоящих на подставках голов манекенов в шляпах и крахмальных воротничках. Наконец, остановившись на одной из голов, он подошел к ней, снял воротничок и, потрепав манекена по щеке, вышел из витрины.

Очутившись на улице, он молча подошел к Петру и сам примерил ему воротничок.

– Порядок. Иголка есть?

Петр снял пилотку. За отворотом торчала иголка в моточке черных ниток.

– Только нитка черная.

– Ничего. Там не видно. Действуй.

– Есть.

Петр сбрасывает автомат, снимает гимнастерку и начинает пришивать воротничок.

Кузовков поворачивается к часовому:

– Происшествий никаких не было?

– Какие могут быть происшествия, товарищ гвардии старшина, я же портки да шляпы охраняю. Если бы это винный магазин был, тогда бы и происшествия были… или в крайнем случае парфюмерный.

– Не уважаю одеколон, – поморщился Кузовков.

– Не скажите, товарищ старшина, по-моему, цветочный вполне. Хуже, если дорогие сорта.

– Самая жуть – это духи, – вздохнул старшина. – «Красная Москва», к примеру.

– Духи – это точно… – согласился часовой. – Противней уж ничего придумать нельзя. Не-ет, милое дело – «Тройной». И пьется легко, и никакой тебе потом изжоги.

Петр надел гимнастерку, привел себя в порядок.

– Разрешите, товарищ гвардии старшина?

Кузовков оглядел его:

– Вот теперь другой коленкор. Теперь, Бородин, ты нормальный сержант Советской армии. Понятно?

– Понятно, Иван Михайлович.

– Теперь тебе можно и в увольнение пойти, а мне можно отпустить тебя.

– Есть пойти в увольнение!

Музыка духового оркестра. Оркестр играет старинный ланнеровский вальс. Это сентиментальный медленный вальс.

На парковой эстраде музыканты-немцы. Седые и лысые старички в потертых стареньких фраках. Это знакомые нам музыканты бывшего городского оркестра.

Они играют грустно и старательно. Один из них, барабанщик, играя, жует, ибо у него заняты только руки и он успевает время от времени отщипывать кусочки от пайки хлеба.

Перед эстрадой, словно у себя на танцплощадке где-нибудь в Ярославле или Коломне, кружатся солдаты. Только вот девушек явно не хватает и приходится танцевать парню с парнем. Стоящие вокруг с откровенной завистью поглядывают на таких счастливчиков, как сержант Зубов, который чуть не по воздуху носит маленького ефрейтора Катеньку.

В парке появляется медленно идущий Петр. Он с любопытством оглядывается по сторонам.

У эстрады он ненадолго задерживается, а затем идет дальше, по аллее, расположенной вдоль реки.

Деревья парка, беседки, скульптуры – все изломано, искалечено войной.

Обрубленные снарядами сучья деревьев, снесенные кроны… Тевтонские рыцари с отбитыми головами, с вырванными из каменных рук мечами. Они отбрасывают длинные изуродованные тени, потому что вечернее солнце уже низко склонилось к реке.

Петр останавливается, потом бредет дальше, снова останавливается и опять идет по аллее. Он доходит до уцелевшего понтонного моста, наведенного через реку. На той стороне реки тоже парк. Петр идет по мосту. Посреди его опять останавливается и долго смотрит на уходящее в реку солнце. Потом идет по другому берегу дальше вдоль реки. И здесь такие же изломанные деревья и разбитые скульптуры.

Музыка от эстрады доносится и сюда. Впереди мелькает чья-то тень. Петр, не обратив внимания, идет дальше. Перед ним какая-то высокая угрюмая башня, тоже основательно побитая снарядами и, видно, не в одной только этой войне.

Петр подошел к ней поближе, и вдруг у его ног шлепнулся камень. Петр отскочил в сторону и тут же бросился к стене башни, прижался к ней. Тишина… Только издалека, с той стороны реки, еще доносилась музыка духового оркестра.

Петр снял с плеча автомат и, крадучись вдоль стены, начал обходить башню. Он увидел темный полуразрушенный вход. Осторожно поднялся по лестнице. Выглянул из-за уступа стены. В темноте, в углу, кто-то пошевелился.

– Выходи, гад!.. Стрелять буду! – крикнул Петр по-русски и тут же повторил эту фразу по-немецки.

Кто-то опять пошевелился в углу, и вдруг из тени на свет выскочила… девушка. Тоненький гибкий чертенок в стареньком порванном платье. Она с ненавистью смотрела на Петра и в отчаянии кричала:

– Стреляй!.. Ну!.. Я тебя не боюсь! Стреляй! – Петр опустил автомат. Изумленно уставился на девушку. – Чего смотришь? Стреляй! Я вас ненавижу! Тебя ненавижу! Стреляй!

Петр, придя в себя, нахмурился:

– А ну, пойдем! – Он повел автоматом на выход. – Тебе говорят!

Девушка вдруг послушно пошла по лестнице. Удивленный донельзя парень, закинув за плечо автомат, двинулся за ней.

Они молча проходят по аллеям парка… молча идут по мосту. Петр теперь идет рядом. Он то и дело косится на девушку. Теперь он разглядел, какая она красивая.

Они молча дошли до середины невысокого понтонного моста, и тут девушка остановилась.

– Ты куда меня ведешь?

– Куда?… – Он и сам пока не знал куда. – В комендатуру, куда же еще?

– Зачем?

– А зачем ты камни кидаешь? Там разберутся, кто ты такая.

– Я немка. Я тебя ненавижу!

Петр сердито хмурился и все равно не мог оторвать взгляда от ее лица – так она была красива. Может быть, она это поняла, потому что глаза ее вспыхнули еще большей ненавистью. Петр смутился, отвел взгляд, сказал грубовато:

– Ладно. Иди-иди.

Они молча прошли несколько шагов. Девушка, не поворачивая головы, спросила:

– Меня расстреляют? Или сошлют в Сибирь?

– Нужна ты… расстреливать тебя! – с сердцем сказал Петр, а потом, решив припугнуть ее, продолжил: – А если ты шпионка – могут и расстрелять.

– Я не шпионка! Я люблю Германию! Я буду с вами бороться!

– Опоздала. Раньше нужно было. А теперь что же – война кончилась.

– Все равно. Все равно! – Они прошли еще несколько шагов, и она снова остановилась. – Значит, я должна умереть? Ну что ты на меня смотришь? Зачем меня вести куда-то? Убей меня лучше здесь. Я и сама хотела это с собой сделать, но у меня не хватает сил. Убе-ей… – протянула она тоскливо. – Как ты убил мою Германию, мою родину.

– Ты… ты что? Совсем неграмотная?

– Я грамотнее тебя в десять раз. Я почти гимназию окончила.

– Окончила гимназию, а простых вещей не понимаешь. Да разве можно так говорить! Это же… ну просто грех – просить смерти, когда кончилась такая война!

Она порывисто отступает.

– Я знаю. Я все знаю! Ты хочешь отвести меня к своим солдатам, чтобы сначала надругаться надо мной! Все равно у вас ничего не выйдет: я вас всех искусаю и исцарапаю!

– Ты что плетешь?! – рассердился Петр. – Ты за кого меня принимаешь?

– Я знаю, ты боишься выстрелить, потому что я смотрю на тебя. Хорошо. Я отвернусь. Стреляй!

Поворачивается к Петру спиной. Видно, как она вся в ужасе сжалась.

Петр обалдело смотрит на нее, потом, улыбнувшись, неслышно подкрадывается к ней и негромко произносит:

– Бах!

– А-а-а!!! – визжит девушка.

Петр засмеялся:

– Трусиха! Испугалась.

– Ты издеваться, да? Все равно я вам не достанусь! Все равно!

Она вдруг метнулась в сторону, нырнула под перила моста и бросилась в реку. Петр подбежал к перилам. Девчонка, бурно разбрызгивая воду, уплывала от моста.

– Стой!.. Вернись! – Он сорвал автомат с плеча. – Вернись! Стрелять буду!

Петр растерянно смотрел на нее, на автомат – не стрелять же в самом деле! Девушка уплывала. Поняв, к какому берегу она плывет, Петр усмехнулся и побежал по мосту. Когда он выбежал на берег к месту, куда она должна была приплыть, девушка находилась метрах в пятнадцати от него. Она совершенно выбилась из сил, не рассчитав своего порыва. Увидев на берегу парня, она попыталась повернуть, но больше уже никаких сил не осталось. Вскрикнув, она погрузилась в воду. Петр понял, что она тонет.

– Держись! – закричал он и в чем был бросился в реку.

Добравшись до девушки, он протянул ей автомат. Она судорожно вцепилась в него, вырвала его у Петра из рук. Парень подобрался к ней ближе. Она обхватила его обеими руками, потянула вниз.

– Да отцепись же, дуреха!.. Отцепись, тебе говорят! – кричал Петр, борясь с ней.

Наконец он вырвался из ее рук, и она тут же скрылась в воде. Петр нырнул раз… другой… и поймал ее. Так, и сам нахлебавшись досыта, он еле-еле добрался с девушкой до берега и, уложив ее на песок, в изнеможении свалился с ней рядом.

Отдышавшись, Петр привстал и увидел, что она лежит с закрытыми глазами, хотя и дышит, правда, очень слабо. Петр дотронулся до нее, затормошил – девушка не открывала глаз.

Испугавшись, он поднимает девчонку с земли, несет ее еще сам толком не зная куда.

– Ты… Слушай, ты… Ты чего? – Он встряхивает ее на руках, как ребенка.

Она, вдруг очнувшись, кричит:

– Пусти! Слышишь, пусти! Что ты со мной делаешь? Пусти сейчас же!

Лупит его по щекам.

Петр выпускает ее, она хочет бежать, но без сил опускается на землю.

Петр потирает щеку.

– Ты что дерешься? Раскричалась!.. Что я с тобой делаю? Ничего я с тобой не делаю. Сама глаза закрыла и не дышишь. Думал, помираешь! Плавать не умеешь, а в реку бросаешься. Я с тобой сам чуть не утонул.

– А твое какое дело? Зачем ты меня вытащил?

– Как – зачем? Ты же тонула, глупая!

– Ну и пусть. Ну и пусть. Я и хотела утонуть!

– Нет… ты, наверное, ненормальная.

– Чего ты можешь понять? Азиат!

Петр не отвечает. Смотрит на девушку, оглядывает ее фигуру, обтянутую мокрым платьем, останавливает взгляд на ее голых коленях. Она поспешно натягивает на колени платье, гневно смотрит на него.

Петр отвел взгляд, вздохнул.

– Автомат утопил… Ох, и врежет мне теперь старшина. Отвернись.

Девушка не поняла. Петр начинает стаскивать гимнастерку. Она быстро отворачивается. Петр заходит за кусты, слышен всплеск. Это он нырнул. Он нырял долго, но каждый раз появлялся с пустыми руками. Наконец он нырнул и исчез.

– Боже мой! – прошептала девушка.

Петр вынырнул с автоматом. Выбрался на берег.

– Теперь все в порядке. Отвернись.

Она отворачивается. Петр заходит за кусты, одевается. Потом выходит и садится рядом с девушкой. Он здорово замерз, даже зубы стучат от холода. Улыбнулся ей:

– Дрожишь. Тоже замерзла?

– Не понимаю… Зачем ты меня спас? Вы же пришли сюда, чтобы нас всех уничтожить.

Петр усмехнулся:

– Ну скажи еще что-нибудь… скажи.

– Не понимаю.

Петр покачал головой:

– Представляю, что вам про нас здесь нагородили. Видали мы эти картинки – везде расклеили – азиаты, дикари с Востока, живых младенцев едят! Пришли вешать, грабить, жечь. Я бы этого вашего гада Гитлера!.. – Она вздрогнула, подняла голову. – Со всей его сволочью… голыми в муравейник посадил!

Они долго молчат. Петр смотрит и смотрит на девушку, даже в таком жалком виде она все равно хороша.

– Ты, наверное, очень плохой солдат, – вдруг заключает она.

– Это почему же?

– Увидел врага и не убил.

– Тебя?! Хм, враг!.. Хорошо. Вот ты кричала, что ненавидишь меня, да?

– Да.

– Что я твой враг.

– Да.

– Держи! – Петр сует ей в руки автомат. Отходит на три шага, выпрямляется. – Стреляй! – Она с ужасом смотрит на него. – Стреляй, ну что же ты? Вот я перед тобой, твой враг, дикарь, а ты представительница великой нации… Стреляй!

Она боязливо откладывает автомат, закрывает лицо руками.

– Теперь ты понимаешь, что значит убить человека? Понимаешь, что должно быть в твоем сердце, чтобы ты могла выстрелить в человека?

– Солдаты это делают легко, – тихо отвечает она.

– Нет. Легко это делают фашисты и бандиты. А солдат стреляет только тогда, когда не может не стрелять. Ну ладно, ты где живешь?

– Что?

– Дом твой где, спрашиваю?

Девушка сразу настораживается:

– А зачем тебе мой дом?

– Мне твой дом не нужен. Это тебе нужен твой дом. Вон – губы посинели. Беги домой, а то простудишься, заболеешь еще. Иди, ну?

– Ты меня отпускаешь?

– Отпускаю, отпускаю… Беги. – Она приподнимается и снова садится. – Ты что? Ноги не держат? Это ничего. Это ты сильно испугалась. Это сейчас пройдет. – Снова молчание. – Тебе-то, ладно, домой. А вот как мне в часть идти? Весь мокрый. Хорошо, что автомат нашел, а то бы мне выдали… А все ты. Плавать не умеешь, а в реку бросаешься! Ну ладно, вставай.

Протягивает ей руку.

Девушка хмурится и неуверенно говорит:

– Я тебя все равно ненавижу.

– Хорошо, хорошо – ненавидишь. Вставай!

Девушка попыталась встать, но не смогла. Петр садится рядом с ней.

– Это ты зря. Нужно сделать над собой усилие, и все. У тебя есть кто-нибудь дома?

Она коротко взглянула на него, вновь опустила голову. Они молчат, но мы слышим как бы внутренний монолог девушки:

«…Боже мой, как все это странно. Наверное, это потому, что я очень глупая! Наверно, я ни в чем не сумею разобраться. Всю жизнь я верила, знала… а вышло так, что я теперь должна его благодарить. Ведь он спас мне жизнь! Боже мой, как все глупо получилось!»

Она вдруг заплакала.

Петр поморщился, как от боли.

– Не надо. Вы не плачьте. Я понимаю. Но ведь самое главное – война кончилась. Такая большая… такая тяжелая война. Не плачьте, не надо.

Девушка подняла к нему заплаканные глаза, заговорила:

– Ты ничего не знаешь. Разве тебе понять!.. Мы так хорошо жили в этом городе. Моя мама, папа, моя маленькая сестренка. Папа был учителем. Его все любили здесь. Потом началась война. Папу взяли в армию, и он погиб на Восточном фронте!.. На Восточном… Это был ужас, как все боялись этого фронта. А потом однажды прилетели американские самолеты. Когда я прибежала домой, уже никого не было. Никого и ничего… И маму, и сестренку, и еще тетю, она в это время жила у нас… Всех… всех! И у меня теперь никого нет на свете. И города нашего нет. Только одни вот эти камни. А теперь еще и вы пришли, русские солдаты.

– Вы извините, – сказал Петр, – я неплохо знаю немецкий, даже переводить приходилось, но вы так быстро говорили. Я не все понял… Когда погибли ваши?

– В сорок третьем году.

– В сорок третьем… – покачал головой Петр. – В сорок третьем… А за два года до этого, в сорок первом, прилетели немецкие самолеты. Их никто не звал. Они прилетели и убили мою сестренку и маму. А в сорок первом погиб на фронте мой отец. И, если хотите знать, у меня тоже никого из родных не осталось… – Инга пристально посмотрела на него. – Кстати, мой папа тоже был учителем. И он преподавал немецкий. Я учился вашему языку с детства. Отец любил вашу немецкую литературу, немецкую музыку… а немцы убили его! Он плохо видел, он пошел в ополчение. Его убили сразу же… в первом бою. И я проклял все немецкое. Конечно же я был не прав… Шиллер или Бетховен – это совсем другое… Ладно… Надо идти.

Он поднялся.

– Ничего я не понимаю… – прошептала девушка и поднялась тоже, утирая слезы.

– До свидания, – сказал Петр и протянул ей руку.

Она колебалась. Петр нахмурился, опустил руку. Она быстро повернулась и пошла. Петр смотрел ей вслед. Она оглянулась раз, другой и остановилась. Они долго так стояли, молча глядя друг на друга. Вдруг глаза девушки расширились от страха.

– Ты не будешь в меня стрелять?

– Дура! – взорвался Петр. – Идиотка!.. Телка немецкая! – Круто повернувшись, он пошел через кусты.

– Подождите! – услышал он за спиной ее голос. – Подождите!.. – Петр остановился, не оглядываясь. Она тихо подошла к нему, дотронулась до его плеча. – Не обижайтесь на меня. – Петр, не взглянув на нее, в сердцах отмахнулся. – Не обижайтесь. Вы должны меня понять. – Петр молчал. Она зашла спереди, заглянула ему в глаза. – Скажите, почему вы не ушли?… Скажите.

– Я не знаю.

– Скажите… Может быть, это нужно сказать.

– Я сам не знаю. Я вдруг почувствовал, что мне не хочется уходить и… очень не хочется, чтобы уходили вы. Я не знаю, с вами бывает такое: вот встретишься с каким-нибудь человеком, поговоришь, а потом расстаешься с ним. Он уходит, а ты смотришь ему вслед и думаешь: я не знаю его имени, не знаю, где он живет… вот сейчас он скроется в толпе, повернет за угол, и я больше никогда в жизни не увижу этого человека, никогда! И становится очень страшно. С вами бывало такое?

– Да… бывало. Вы очень странный солдат. Я никогда в жизни не встречала таких солдат. – Она долго молчала. – Хорошо. Вы хотите знать, где я живу? Хотите проводить меня?

– Я не знаю, – смутился Петр. – То есть, конечно… да.

– Кстати, вы еще не совсем обсохли. Пойдемте. Я живу в замке. Как принцесса – в заколдованном замке. – Она тихо улыбнулась. – Вы не боитесь заколдованных замков?

– Нет… теперь не боюсь.

– Теперь?

– Да. Раньше я боялся заколдованных замков и еще многого другого. А потом понял: самое большое, что можно сделать с человеком, – это убить его. Меня много раз могли убить… Нет, теперь я ничего не боюсь.

– А мне всегда страшно… всегда! Пойдемте.

Она тронула его руку и повела за собой.

Оркестр в парке кончил играть. Сгустились сумерки. Шумя, разговаривая, расходятся солдаты. Музыканты укладывают инструменты в чехлы.

Зубов, отведя в тень аллеи Катеньку, крепко, не отрываясь, целовал ее в губы. Наконец Катенька отстранилась и с улыбкой подняла руки, чтобы поправить прическу. Зубов мычал что-то, но Катенька, приведя себя в порядок, сказала, что по случаю она замуж выходить не собирается и что, если Зубов действительно ее любит, пусть подождет демобилизации и зашлет к ней сватов. Она ушла, а Зубов обалдело смотрел ей вслед.

Петр и Инга снова прошли через мост и вышли к той самой башне в парке, где они так неожиданно встретились. Снова однорукие, безголовые скульптуры сопровождали их в пути…

В разрушенном замке, к которому примыкает башня, в первом этаже – полузасыпанная снаружи комната. Часть выбитых стекол заменена фанерой. В проеме двери висит серое солдатское одеяло, притулился к стене ломберный столик с порванным сукном. У другой стены – какие-то облезлые диван и кресло… На стене укреплен кусок разбитого трюмо – вот почти и вся меблировка этой комнаты.

Сюда привела девушка Петра. Зажгла огарок свечи – на стенах заколыхались тени.

Петр осмотрел все, покачал головой. Она пожала плечами. Так они стояли, поглядывая друг на друга.

– Садитесь, – предложила девушка.

Петр, положив на пол автомат, присел на край дивана.

Она забралась с ногами в кресло напротив. Тихий сквознячок колыхал пламя свечи. Вздрагивали, трепетали тени.

– К сожалению, мне нечем вас угостить, – смущенно сказала девушка.

– Что вы, что вы, мне ничего не нужно. – Петр достал портсигар, вздохнул. – Все сигареты размокли.

– О, я, кажется, все-таки могу вас угостить!

Она спрыгнула с кресла и, порывшись в столике, достала пачку сигарет, протянула ему.

– Спасибо. Вот за это – большое спасибо. Умираю – хочу курить!

– Только извините, сигареты не такие, как у вас. Кажется, их делают из буковых листьев.

Петр рассмотрел пачку, в ней были сигареты черного цвета.

– Эрзац!.. Все равно спасибо. Очень хочется курить. – Инга поднесла ему свечку. Он закурил. Она – тоже. Он удивленно спросил: – Зачем?

– Что – зачем? – не поняла девушка.

– Зачем вы курите?

– Да-да. Очень плохо, очень плохо, – согласилась она. – Но все-таки помогает, когда хочется есть. И когда хочется плакать – тоже хорошо одну сигарету. – Погасила сигарету, улыбнулась. – Все. Видите, я могу быть послушной.

Петр, улыбнувшись, передразнил ее:

– «Я тебя ненавижу!»

Девушка, смущенно помолчав, спросила:

– Как вас зовут?

– Петр.

– О!.. Пьетр. Это значит Петер… Петер! У нас до войны была очень хорошая картина «Петер». Там играет Франческа Гааль. Я пять раз смотрела эту картину.

– Я тоже смотрел. Правда, только три раза.

– Эта картина шла и у вас?

– Шла. Тоже до войны.

– Как интересно!.. Оказывается, мы смотрели одну и ту же картину.

Она вдруг пристально посмотрела на парня, спрыгнула с кресла и, взяв обгоревшую спичку, подошла к нему.

– Петер!.. Петер! – улыбаясь, повторила она. Кончиком обгоревшей спички она быстро нанесла черные точки-веснушки на щеки, на лоб парня. Отскочила в сторону, оценивающе пригляделась. Смущенный, покрасневший Петр хлопал длинными ресницами. В этот момент он действительно был похож на героя знаменитого довоенного фильма.

– Петер!.. – обрадовавшись этому сходству, воскликнула девушка, захлопав в ладоши. – Петер!.. – И она вдруг весело запела:

Тра-ля-ля-ля-ля-ля-лям-пам-пам!

Тра-ля-ля-ля-ля-ля-лям-пам-пам!

Это была мелодия известной всем песенки «Петера».

Развеселившись в этой убогой комнатушке, она стала еще красивее. Солдат смотрел и смотрел на эту совсем еще молоденькую немецкую девушку, с которой так странно столкнула его судьба.

Она напевала, пританцовывая перед ним… и как будто вдруг вспыхнул экран, и озорной мальчишка Петер пел свою песенку и превращался потом в очаровательную девушку, в ту, которая сейчас кружилась здесь, в этой комнате.

И внезапно все оборвалось! Девушка, перестав напевать, остановилась и… заплакала, по-детски громко и неудержимо. Она опустилась на диван рядом с солдатом и, уткнувшись в его грудь, плакала и плакала, горько плакала обо всем, что было отнято, убито, унесено войной.

Петр испуганно гладил ее голову и только приговаривал:

– Не надо, не плачьте… Не надо.

Девушка постепенно успокаивалась. Еще минуту – и она бы выскользнула из его объятий, но в этот миг за окном раздалось оглушительное пение множества птиц.

– Что это? – удивился Петр.

– Соловьи.

– Где?

– В парке… в городе… всюду.

– Откуда их столько? Их, наверное, тысячи. Откуда они взялись?… Так, вдруг, сразу?

Она, сама пораженная этим, ответила:

– Они были всегда. Я помню их с самого детства. Боже мой, они так давно не были в нашем городе… а теперь они всюду: в парке, на всех бульварах, на каждом дереве! Это значит – кончилась война. Вот теперь я поверила. В эти ночи, когда они прилетали, в нашем городе никто не спал. Это было счастье нашего города! И вот оно снова пришло. Разве теперь это счастье? Боже мой! – Она всхлипнула.

– Не плачь, – ласково погладив ее лицо, сказал Петр. – Бог мой, они поют так же, как и у нас дома. А я так далеко сейчас, в чужом немецком городе. И рядом со мной ты… чужая, нерусская девушка. Чужая… чужая. Какое тяжелое слово – чужая.

Петр вдруг притянул к себе Ингу и неловко поцеловал ее в лоб. Она вырвалась, откинула голову, с ужасом посмотрела на него. А затем, зажмурившись, крепко обняла парня и прижалась головой к его груди.

Они умолкли, а за окном все громче пели, неистовствовали соловьи.

– Как тебя зовут? – тихо спросил Петр.

– Инга.

– Инга… Инга. Я никогда не слышал такого имени. Инга. Я никогда не встречал такой красивой девушки. Я не могу тебе объяснить, что со мной… Я не знаю, как это сказать.

– Я понимаю… Я все понимаю.

И дальше зазвучали их как бы внутренние голоса, полные откровения.

В этот момент они, думая один о другом, молча вели диалог.

«Если бы ты все знал обо мне. Ведь я еще ни с кем из парней не целовалась… Ни разу. Меня даже никто еще не провожал домой. Сначала я сама не хотела, а потом, потом просто некому было провожать… Никого не было. Была только война!»

«Если бы ты знала, – вздохнул Петр, – что у меня еще не было ни одной девушки…» Он еще раз робко поцеловал ее и еще раз более смело.

Инга всполошенно вскинулась.

«Что я делаю?… Я ничего не могу понять. Ты человек совсем другого мира, ты мой враг, мой враг!.. А мне с тобой так хорошо!»

Петр тоже почти со страхом и смущением смотрел на нее.

«Я всегда думал, какая она будет, девушка, которую я вот так поцелую… Но мог ли я думать, что встречу ее здесь, в стране, которую я ненавидел все эти годы!»

Инга плакала светлыми слезами.

«Боже мой, какой же ты враг?… Разве могут быть такие враги. Нет. Нет. Мне так хорошо с тобой, Боже мой, как хорошо! Ты понимаешь это. Ты видишь – это в моих глазах. Это – в моих глазах». Слезы сверкали в ее глазах.

«Но ведь это я не тебя, не таких, как ты, ненавидел… И как прекрасно, что ты это поняла… поняла, что я тебе не враг. Это прекрасно!»

«Я хочу, чтобы ты поцеловал меня еще. Я хочу, чтобы ты поцеловал меня еще!» И она сама нашла его губы.

Потом мягко освободилась из его объятий, сказала:

– Пойдем… погуляем.

– Что?

– Пойдем. Будем бродить и слушать, как они поют.

– Куда?

– Я не знаю… Всюду… Пойдем.

– Хорошо, Инга, если ты хочешь.

– Да-да… Ты слушай меня, так нужно! – Она шагнула к Петру. – Одну минуту. – Взяла его за плечи и повернула лицом к стене. – Постой так и не оглядывайся, пока я не скажу.

Петр послушно стоял лицом к стене, а Инга, убежав в угол, достала небольшой потертый чемодан, вытащила юбку, яркую вязаную кофточку и туфли на высоких каблуках. Это весь ее гардероб. Быстро сбросив платье, переоделась. Причесалась у осколка трюмо, повернулась к Петру.

– Теперь можно… смотреть.

Она сейчас по-новому очень хороша, и Петр, в какой уже раз снова радостно удивившись ее красоте, восхищенно сказал:

– Какая ты!.. Ну почему же, почему я никогда не видел такой красивой девушки, как ты!

– Ты это первый понял, потому что я всегда знала, что я самая красивая… Пойдем!

Они вышли из «замка». Издали донесся звук трубы. Это горнист в части играл отбой.

– Ч-черт!.. Все! Мне пора, – с досадой сказал парень.

– Что?

– Мне пора домой.

– Куда?

– В часть. Слышишь, играют отбой. Увольнение кончилось. Я солдат. Я должен идти.

– Нет, нет! – схватила его за руку Инга.

– Я не могу.

– Нет, нет! Не уходи сейчас!.. Я тебя очень прошу, не уходи! Сейчас тебе нельзя уйти. Мы только что встретились. Мы должны гулять, бродить, слушать соловьев… Нас сейчас двое, ты понимаешь? Двое – и все! Во всем мире.

Петр постоял в раздумье.

– Ладно. Семь бед – один ответ. Я думаю, поймут. Все-таки война-то кончилась, как-никак!

– Что?

– Война, говорю, кончилась. Поймут. Должны понять. Идем.

Комендатура. Капитан Федоровский сидел один за столом, собирал пистолет. Насвистывал. Собрав пистолет, он долго целился в дверь, щелкнул. В этот момент дверь открылась и вошла младший сержант Ниночка.

– Разрешите, капитан Костя!

Федоровский бросил пистолет на стол.

– Прошу, сержант Ниночка.

– Младший сержант. Не надо меня повышать.

– Эх, Ниночка, если бы в армии присваивали звания за красоту, то ты была бы генералом.

– Трепач вы, капитан Костя. – Протянула ему коробку «Казбека»: – Вот, вам дружок, начпрод просит передать «арестанта ку».

– Спасибо… Да-а… Гуляют славяне, а я… «Сижу за решеткой в темнице сырой, вскормленный на воле орел молодой».

– Я понимаю, «орлу»-капитану – обидно, – рассмеялась Ниночка.

– А-а… – махнул рукой Федоровский. – В общем-то мне это все, Ниночка, слегка до фенички!.. Кадровому офицеру – другое дело. У того свои высокие заботы, честь мундира и так далее… А мне мое звание война дала, и потому пора переводить свою жизнь на одну только команду – «Вольно».

– В гражданке тоже нелегко будет, особенно поначалу, – вздохнула Ниночка. – Учиться нужно дальше, а все забыто напрочь.

– Ну уж нет, – засмеялся Федоровский. – Я лично сначала как следует отгуляю, за всю войну, за все мои боевые тревоги! Очень хорошо спеть под вечерок какой-нибудь синеглазой труженице тыла: «Когда простым и нежным взором ласкаешь ты меня, мой друг…»

– Ясно, капитан Костя, из вас, конечно, не получится настоящего офицера.

– А я и не стремлюсь. Мне бы вместо этих погон сейчас рубашечку шелковую да брючки пошире… Ну ничего, скоро демобилизация. Эх, Ниночка, а лучше всего найти бы мне такую, как ты, – все бы отдал! – Внезапно обеими руками обнял ее, прижимая к себе. – Ну почему ты такая недотрога?

Ниночка, не пошевельнувшись, спокойно сказала:

– Товарищ капитан, я вам когда-то уже объясняла – со мной нельзя разговаривать при помощи рук.

– Понимаю, понимаю! Муж, любовь и так далее, но я же ничего не прошу… только один поцелуй, за всю войну.

– Товарищ капитан!

– Ну разреши, я тебя поцелую. Ну хотя бы как победитель победителя.

– Последний раз вам говорю – отпустите меня.

– А если нет?… Один поцелуй.

– Я вас ударю.

Федоровский сделал удивленные глаза.

– Это старшего-то по званию?… Интересно. – Наклонился к ней. Ниночка, вырвавшись, сильно ударила его по щеке. Он вспыхнул. – Вы что?! – Подняв глаза, он увидел вошедшего в кабинет и остановившегося в дверях офицера. Это был капитан Тимофеев – офицер из особого отдела, с виду интеллигентный, как учитель, пожилой уже человек, носивший пенсне, видимо, из ополченцев… Несколько секунд длилась неловкая пауза, после которой Федоровский, вскочив, вытянулся и громко поприветствовал вошедшего с известной долей подхалимажа, поскольку звание Тимофеева – капитан из особого отдела – далеко не равнялось тому же званию у Федоровского.

– Здравия желаю, товарищ капитан! – Тимофеев молча козырнул, а Федоровский быстро приказал Ниночке, стоящей с опущенными глазами: – Вы свободны, товарищ младший сержант!

– Есть! – ответила Ниночка и быстро вышла.

Тимофеев, подойдя к столу, сказал:

– Товарищ капитан…

Федоровский взволнованно перебил его:

– Простите, товарищ гвардии капитан! Вы понимаете – все это шутка… и я хотел…

Тимофеев спокойно и строго сказал:

– Товарищ капитан, я ничего не видел. Ничего. Иначе мне пришлось бы сказать вам несколько очень неприятных слов.

– Ясно, товарищ гвардии капитан!

– Вот свежий приказ, капитан. – Тимофеев достал из планшета пакет. – Потрудитесь с ним как следует ознакомиться и немедленно довести до каждого из своих подчиненных.

– Есть, товарищ гвардии капитан! – Раскрывает бумагу. – Интересно, чей?

– Там есть подпись.

Федоровский взглянул на подпись, испуганно сказал:

– Ого!

Тимофеев достал сигарету, закурил.

Федоровский бегло просмотрел приказ, присвистнул:

– Меры – будь здоров!..

– Надеюсь, вы понимаете, – спокойно сказал Тимофеев, – что значит сейчас вопрос бдительности, когда наша армия находится в прямом соприкосновении со всем западным миром.

– Ясно, товарищ гвардии капитан!

– Поведение любого военнослужащего в данной ситуации должно быть абсолютно безупречным, и особенно во взаимоотношениях с местным населением.

– Ясно, товарищ гвардии капитан!

Тимофеев захлопнул планшет.

– Я сегодня дежурный по части. Вы знаете, где меня найти. Честь имею. – Он откозырял.

– Есть, – щелкнул каблуками Федоровский.

Тимофеев пошел к двери. Федоровский обогнал его и услужливо открыл дверь.

Тимофеев усмехнулся:

– Не ройте землю, капитан. Во-первых, вы же не немецкую девушку обнимали, что имело бы отношение к одному из пунктов приказа. А во-вторых, я же вам сказал, что я ничего не видел.

Он вышел, не взглянув больше на капитана.

Федоровский прошелся по комнате, стукнул себя по лбу:

– Ч-черт! Дубина!.. Не кругло получилось. Застукал меня с Ниночкой этот тихий особист. Да-а, капитан Федоровский, пора вам на гражданку, пора!

В расположении части, у входа в одну из казарм, старшина Кузовков докладывает дежурному по части, только что вернувшемуся из комендатуры, капитану Тимофееву:

– Товарищ гвардии капитан, с увольнения не явился помкомвзвода первой стрелковой роты сержант Бородин!

Не успел дежурный что-либо ответить на это, как из темноты появился генерал Лукьянов:

– Что случилось, товарищ капитан?

Капитан Тимофеев вытянулся, доложил:

– Товарищ гвардии генерал, не вернулся из увольнения один сержант роты лейтенанта Шумова!

– Фамилия сержанта?

– Бородин.

– Знаю его. Что решили предпринять?

– Пошлю на поиски людей, товарищ гвардии генерал.

– Немедленно поднять по тревоге роту и в несколько групп прочесать весь район города. Искать, пока не найдете. Иначе взыщу очень строго! Ясно?

– Есть, товарищ генерал! Ясно! – еще строже подобрался Тимофеев.

– Выполняйте!

– Есть выполнять, товарищ гвардии генерал!

Генерал козырнул и, повернувшись, растаял в темноте.

– Ч-черт!.. – прошептал капитан Тимофеев. – И откуда он только появляется… всегда – в самый момент! – Он взглянул на старшину: – Идите, Иван Михайлович, поднимайте роту по тревоге, а я разбужу лейтенанта Шумова.

– По боевой, товарищ капитан?

– Да, по боевой!

– Есть! – Старшина коснулся козырька и побежал к чернеющему во тьме длинному зданию. Капитан посмотрел ему вслед, вздохнул и пошел к дверям офицерской казармы.

И тут из темноты, как привидение, возник и преградил ему путь майор Ягодкин, начальник Тимофеева по отделу. Он требовательно спросил:

– Капитан, скажите точно, куда были отпущены люди в увольнение?

Тимофеев пожал плечами:

– Ну, в город… В парк – там танцплощадка вчера начала работать.

– Ясно! – сказал майор Ягодкин и так же быстро растаял в темноте.

Петр и Инга медленно шли по парку.

Под светом луны снова те же покалеченные статуи, побитые снарядами деревья… Из тени на свет, со света в тень бредут, прижавшись друг к другу, солдат и девушка. Мир этой ночи сейчас принадлежит им.

– Петер, – тихо сказала Инга.

– Что, Инга?

– Нет… ничего, Петер.

– Что, Инга?

Они не отрывают друг от друга глаз.

Инга решается на трудное признание.

– Как мне тебе рассказать… Сколько раз я гуляла здесь одна. Всегда одна… Я думала о каком-нибудь немецком парне. Но разве я могла представить, что первый человек, с которым я вот так здесь буду бродить, будешь ты, русский солдат. Боже мой, а может быть, я преступница? Может быть, я сейчас виновата перед моей Родиной?! – Она вдруг со страхом отпрянула от него, вскрикнула: – Петер!

– Что, Инга?

Он ласково посмотрел в ее испуганные глаза и сам, боясь того, что произошло, решил сказать ей о том же:

– Я понимаю твой страх. Я понимаю, что нам во многом еще будет трудно… Слишком много всего лежит между нами. Но пройдет всего несколько лет, и уже нам придется отвечать за многие вещи в этом мире! Но сейчас я думаю больше о другом. Я думаю о том, что мы должны были встретиться. Я думаю о том, какой была бы наша встреча, если бы между нами не лежала война. Я понимаю тебя… Не бойся ничего. Я все понимаю, Инга.

– Спасибо. – И это было единственное, что могла прошептать Инга.

Она на секунду прижалась к Петру. Потом отбежала к раскидистому клену, уселась на траву, позвала:

– Иди сюда, Петер, трава совсем сухая, никакой росы!

Петр, сняв с себя автомат, поставил его у подножия дерева, опустился на траву рядом с Ингой. Она, прильнув головой к его груди, закрыла глаза, потом, подняв голову, как девчонка, поцеловала его где-то около губ.

– А теперь… будем молчать и слушать, как поют соловьи.

– Да.

– Тихо, тихо.

Она пальцем дотронулась до его глаз. Он тоже закрыл глаза. Все так же пели, захлебываясь, тысячи соловьев. Постепенно стало немного яснеть и обозначаться вокруг. Приближалась пора рассвета. Петр и Инга сидели обнявшись. Она расстегнула его гимнастерку и уткнулась в его грудь.

– Наверно, за тобой много парней бегало? – ревниво спросил Петр, как мальчишка.

– Почему ты так думаешь?

– Как будто сама не знаешь почему… Потому что ты очень красивая.

– Спасибо, – улыбнулась Инга.

– Я ведь тебе правду сказал, что я никогда не видел такой красивой девушки.

– Спасибо… А что, у вас нет красивых девушек?

– Почему же, есть. Вон у нас Нина, переводчица, знаешь, какая красивая, но ты… Это другое. Ты мне нравишься. Ну ладно, будем молчать.

– Нет, говори. Это можно говорить.

– Ты хорошая, гордая.

– Спасибо.

– Только… очень глупая.

– Хорошо, больше не надо говорить.

Петр, улыбнувшись, еще крепче обнял ее.

– Петер.

– Что, Инга?

– Ничего. Мне нравится повторять твое имя. Петер.

– Мне тоже хочется повторять – Инга.

– Петер.

– Что, Инга?

– А ты знаешь, те камни… Я их не бросала в тебя.

– А кто же?

– Никто. Просто я оступилась, и они сами выпали из стены. Я очень испугалась.

– А чего же ты кричала: «Стреляй, я не боюсь тебя»?

– Это я от страха. Я думала, что ты меня убьешь, и от страха стала смелой. Смешно, правда? Осмелела от испуга.

– Ну вот, я же говорю, что ты глупая!

– Тс-с-с!.. Больше ни слова… Закрой глаза, и будем слушать, слушать.

Петр закрыл глаза. Свистят, щелкают соловьи. Петр ласково провел рукой по лицу Инги и почувствовал, что ее щека в слезах.

– Инга!.. Что ты?

– Молчи. Не смотри. Это так. Это хорошие слезы. Мне хорошо. Я вдруг сейчас впервые перестала бояться. Я каждый день всего боялась. И того, что будет сегодня, и того, что будет завтра. Я не знаю, может быть, за это я должна сказать спасибо тебе?… Я не знаю.

Они снова долго молчали… Петр, прислонившись спиной к дереву, закрыл глаза. Доверчиво положив ему голову на плечо, заснула усталая, успокоившаяся девушка. А вокруг, не унимаясь, пели и пели соловьи, особенно громко под утро. Соловьиная ночь была на исходе… Скоро из-за реки должно было подняться солнце…

И тут из-за деревьев, снова как привидение, вышел дивизионный особист майор Ягодкин. Увидел Петра и Ингу, подошел к ним. Долго стоял, смотрел. Усмехнувшись, поднял автомат Петра, спрятал его за деревом. Снова, с удовлетворенным тщеславием охотника за людьми, смотрел на парня и девушку, потом негромко скомандовал:

– Товарищ сержант… встать!

Сразу умолкло соловьиное пение, как бы оборванное этой командой. Петр открыл глаза. Смотрел некоторое время не понимая. Рывком поднялся с земли, вытянулся. Вскочила испуганная Инга.

– Что ж… Доброе утро в приятной компании! – с противной улыбочкой сказал Ягодкин.

Инга бросилась в сторону, побежала в кусты.

– Стойте! Остановитесь немедленно!.. Девушка, стойте! Буду стрелять! – закричал майор и, выхватив пистолет, поднял его вверх для предупредительного выстрела.

Петр, шагнув к нему, схватил его руку с оружием, рывком опустил вниз.

– Не нужно ее пугать, товарищ майор.

– Что-о?! – с изумление посмотрел на него Ягодкин.

– Не нужно ее пугать. Она и так напугана.

– Вы!.. Вы с ума сошли, сержант! Вы понимаете, что вы делаете? Да я вас за это!..

– Понимаю, – отпустил его руку Петр.

– Та-ак!.. Оч-чень хорошо, – процедил Ягодкин и язвительно спросил: – А может, вы скажете, где ваш автомат, товарищ сержант? – Петр бросился к дереву. – Отставить! – Петр остановился. – Так где же он?

– Вы его спрятали. – Петр с презрением посмотрел на Ягодкина.

– Если я его спрятал – это еще полбеды. А если его украли враги, пока вы здесь с этой немецкой шлюхой валандались?… И может быть, из него уже стреляют недобитые фашисты в ваших советских солдат.

– Слушайте… вы, майор! – вспыхнул Петр. – Вы не имеете права так говорить об этой девушке. Она не шлюха!

– А кто же? Может быть, это ваша школьная подруга, которой вы назначили свидание в шесть часов вечера после войны? Брось свои байки!.. Сколько дал? Буханку хлеба и банку консервов? Девочка вроде ничего, стоит!

Петр прикрыл глаза и тихо проговорил:

– Если бы на вас не было мундира нашей армии…

– Что бы тогда?… – оскалил зубы Ягодкин.

Не в силах больше сдерживаться, Петр шагнул к нему, схватил его за гимнастерку на груди, притянул к себе и сказал:

– Я попросту набил бы вам морду!.. – И он брезгливо отбросил майора к дереву. Тот на полусогнутых бросился к Петру и, протянув руки, хотел вцепиться в него, но, наткнувшись на спокойный взгляд сержанта и оценив его физические данные, понял, что лучше не суетиться, а Петр, приблизив к нему лицо, добавил: – Должен вам сказать, майор, что вы подлец!..

Из-за кустов появился старшина Кузовков со своими солдатами. Услышав последние слова Бородина, он подбежал к нему, сердито крикнул:

– Сержант Бородин, прекратите сейчас же!

Ягодкин, увидев старшину, тут же вцепился в него:

– Товарищ старшина, вы свидетель!.. Вы видели, что он здесь вытворял.

– Никак нет, товарищ майор! – ответил старшина. – Мы только что из-за кустиков, а там видимости – никакой!

Майор пристально посмотрел на стоявшего с невинным выражением старшину, оглядел солдат – те безразлично поглядывали по сторонам.

Петр отвернулся, прикрыв глаза.

Долгое молчание первым нарушил майор.

– Та-ак! – зловеще протянул он. – Прекрасно! Ну что ж, сержант… Даю слово – ты оч-чень пожалеешь о том, что сейчас произошло. Оч-чень!

Он быстро шагнул к дереву, обошел его и появился с автоматом Петра в руках. Повернувшись к старшине, сказал:

– Товарищ старшина, сейчас же доставьте арестованного в часть и немедленно приведите его ко мне. Его оружие я забираю с собой.

– Есть, товарищ майор! – небрежно приложил руку к козырьку старшина.

Ягодкин скрылся в кустах.

Старшина медленно повернулся к Петру, тот стоял, низко опустив голову.

Старшина вздохнул, покачал головой:

– Ну, Бородин… Бородин! Ну, наломал ты дров, Бородин!.. – Старшина снова сокрушенно покрутил головой. – Да ты знаешь, кто этот майор? Знаешь?

Петр отвернулся, пожал плечами.

– Это же из контрразведки майор. Из «Смерша». Ягодкин ему фамилия. Он недавно у нас, заместо майора Чекулаева прислан. Тот-то был мужик настоящий и погиб, как герой… А этого все как огня боятся – шурует и шурует цельными днями.

– Кто бы он ни был, ему никто не давал права так со мной разговаривать, – сказал Петр.

– А ты знаешь, что нам вчера приказ объявили: что мы в Европе и чтобы советским воинам никаких репутаций не допускать. И насчет всяких дел с немками – вплоть до строжайших наказаний!

– Все равно, он со мной не имел права так разговаривать, – упрямо повторял Петр.

– Тьфу!.. Заладил одно: «Право… Право!» Вот он тебе возьмет и покажет, где «право», а где «лево». Эх, сержант Бородин, умный ты, умный… А дурак! До демобилизации и недели не осталось, а ты взял и всю обедню себе испортил!

– А что он со мной может сделать?… Я ни в чем таком не виноват.

– Что может сделать?… Сосунок ты телячий… Пожил бы с мое, тогда бы знал, что может плохой человек сделать с хорошим. Моли Бога, чтобы теперь бока у тебя не трещали!.. Ладно, пошли в часть!.. – Старшина повернулся к одному из солдат: – Ты, Фирсов, дай одну зеленую, а то его до вечера остальные искать будут… Да-а, Бородин, все бы нормально, если бы не этот приказ.

– Подумаешь, приказ! – сказал Бородин. – Их каждый день по десятку объявляют.

– Нет, Бородин. Этот приказ совсем другой.

– А чей? Чей приказ?

Старшина вздохнул, долго молчал.

– Чей, спрашиваешь? Хуже нет – чей! Самого Верховного!

– Ну и пусть Верховного! А при чем здесь я?

Фирсов вытащил из-за пояса ракетницу и, подняв руку вверх, выстрелил в небо. Над парком взвился зеленый огонек ракеты.

Они шли по аллее к выходу из парка, а метрах в сорока позади них из-за кустов появилась Инга. Стараясь оставаться незамеченной, она приблизилась к группе солдат и у самого выхода, не выдержав, негромко сказала:

– Петер!..

Сержант, услышав ее голос, быстро обернулся. За ним обернулись солдаты и старшина. Девушка стояла метрах в пятнадцати от них. Видно было, как она боится и вот-вот готова убежать, но все-таки она не убегала, а стояла и смотрела на Петра.

Старшина усмехнулся:

– Смелая твоя кралечка.

Петр взмолился:

– Товарищ старшина, разрешите мне поговорить с ней?

– Нет, Бородин, не разрешаю. Теперь тебе ничего не разрешается… Ты арестованный. Слыхал приказ – немедленно в часть!

Тогда Петр посмотрел в сторону девушки и, сделав ей успокаивающий знак рукой, крикнул по-немецки:

– Не волнуйся, Инга!.. Иди домой. Все в порядке. Я приду к тебе. Не волнуйся!

Инга согласно кивнула в ответ, и солдаты, повернувшись, пошли дальше.

Кузовков спросил:

– Что это ты ей сказал?

– Чтобы шла домой.

– Ох, чуяло мое сердце, Бородин… – вздохнул Кузовков. – Было б мне не пускать тебя в увольнение.

Через некоторое время старшина оглянулся, оглянулись и солдаты.

Инга не ушла. Далеко отстав, она все-таки тихонько двигалась за ними.

Фирсов оглянулся, с чувством сказал:

– Красивая… твоя фрау!

– Не фрау, а мадемуазель, село! – поправил младший сержант Бутенко.

– Оба вы темнота… – засмеялся Зубов. – Не мадемуазель, а фрейлейн! И как только войну с такими выиграли. А вообще… девочка – в норме. Везет некоторым военным! – толкнул он Петра.

Старшина рассердился:

– Разговорчики!.. Что обозначает везет? Арестовали человека, а он – «везет»!

Группа солдат свернула за угол дома, на другую улицу.

Инга заторопилась к этому углу… Выглянув из-за него, она увидела, как в конце улицы Петр и сопровождающие его солдаты скрылись в воротах проходной, около которой маячила фигура часового.

Подождав немного, девушка повернулась и побрела обратно, по еще пустынной в эти часы, разбитой улице.

Когда Петр Бородин и сопровождающие его очутились в расположении части, то старшина Кузовков первым делом посмотрел в сторону высокого мрачного дома, где расположился штаб и офицерские казармы. Он посмотрел на окно генеральского кабинета… Посмотрел в тайной надежде, что генерал их не заметит, но окно в этот ранний час было распахнуто настежь, и в нем, как всегда подтянутый, в полной форме, был виден генерал Лукьянов. Больше того, видно было, что он их давно заметил, потому что из его окна просматривалась во всю длину улица города, по которой они шли к части… Генерал ждал, когда они подойдут поближе, поравняются с его окном. И тогда он спросил:

– Товарищ старшина, нашли сержанта?

– Так точно, товарищ генерал, вот он! – кивнул на Петра старшина, вытянувшись в струнку. Вместе с ним вытянулись и остальные.

Генерал внимательно оглядел Петра и строго приказал:

– Сержант Бородин, зайдите ко мне, а вы, старшина, подождите.

– Есть, товарищ генерал! – почти одновременно выкрикнули старшина и сержант.

Петр побежал к дверям казармы, а старшина, переступив с ноги на ногу, несмело спросил:

– Товарищ генерал, разрешите обратиться?

– Да.

– Майор Ягодкин приказал немедленно доставить сержанта к нему.

– Отставить майора Ягодкина! – сказал генерал.

– Есть отставить! – удовлетворенно повторил старшина и, увидев, что генерал повернулся спиной к окну, сказал солдатам-патрульным:

– А вы можете идти спать.

– Есть идти спать, товарищ старшина! – дружно ответили те и рванули через плац, напрямки к солдатской казарме.

Старшина подошел к стоящей в сторонке скамье и, усевшись на нее, закурил.

В генеральском кабинете замер с рукой, поднесенной к головному убору, сержант Петр Бородин. Он докладывал:

– Товарищ генерал, по вашему приказанию сержант Бородин прибыл!

Генерал долго смотрел на него, так долго, что у Петра от напряженной стойки дрогнуло колено… Наконец генерал сказал: «Вольно» – и Петр, вздохнув, ослабил ногу.

– А теперь рассказывайте мне все!.. И учтите – если то, что мне недавно о вас доложил майор Ягодкин – правда, вас немедленно следует отдать под трибунал!

Петр снова вытянулся, испуганно посмотрел на генерала:

– Товарищ генерал, я вам расскажу всю правду… Честное слово – одну только правду!

Сидя на скамейке, задумчиво курил старшина.

А по улице города тихо брела одинокая Инга. Она шла обратно к парку, той же дорогой. Из парка навстречу ей сначала тихо, а по мере ее приближения все громче и громче неслось соловьиное пение… Она вошла в парк, и снова оглушительное и самозабвенное пение птиц твердило ей об ее коротком счастье прошедшей ночи. Инга медленно добрела до того дерева, под которым они сидели, и, опустившись на траву, поджала ноги, обхватив их руками. Положив подбородок на колени, она крепко закрыла глаза и надолго замерла в этой позе.

Вокруг оглушительно пели соловьи.

В кабинете генерала взволнованный Петр заканчивал свой рассказ:

– Вот все, как было, товарищ генерал! Это точно. Я ничего не утаил, – сказал он и умолк.

Генерал, заложив руки за спину, медленно расхаживал по кабинету. Петр со страхом и надеждой следил за ним взглядом, ждал его решения.

Наконец генерал остановился, посмотрел на Петра и сказал:

– Я верю вам, товарищ сержант.

– Спасибо, товарищ генерал! – горячо воскликнул паренек, и глаза его засветились радостью.

– Но вы действительно хотели ударить майора?

– Очень хотел, но я сдержался!

– Сержант Бородин! – сурово, чуть повысив голос, продолжал генерал, и Петр опять невольно подтянулся. – За самовольную отлучку и грубость старшему офицеру объявляю вам пять суток строгого ареста!

– Товарищ гвардии генерал!.. – Губы парня дрогнули. – Товарищ генерал, хорошо… Пусть будет так, но разрешите мне сначала сходить к девушке, а то она совсем одна. Понимаете? Ей будет страшно, что я ее обманул, товарищ генерал!

– Десять суток! – еще суровее произнес генерал.

Петр сразу осекся и, опустив глаза, тихо ответил:

– Есть десять суток. Разрешите идти?

– Идите и передайте старшине, чтобы он вас сейчас же отправил на гауптвахту.

– Есть передать старшине, чтобы он меня отправил на гауптвахту.

– Выполняйте.

– Есть выполнять.

Сержант четко повернулся и вышел из кабинета.

На улице Петр подошел к сидящему на скамейке старшине, доложил:

– Иван Михайлович, генерал приказал вам сейчас же отправить меня на гауптвахту.

Старшина неспешно поднялся:

– Сколько?

– Десять.

– Простой?… Строгой?

– Строгой.

– Ого! Значит, почти на всю катушку!.. С праздником тебя, Бородин! Доигрался!

Петр только молча вздохнул в ответ.

– Ну-к что ж… Пойдем – отправлю тебя по всей форме. – Они тронулись с места, и старшина добавил еще: – Да-а, Бородин, может, ты первый солдат, который будет сидеть на заграничной «губе». Эх, чуяло мое сердце – было б мне не пускать тебя в увольнение!

Утро следующего дня.

На городской площади выстроилась длинная очередь местных жителей. В этой очереди нет ни молодых, ни среднего возраста мужчин. Одни только старушки и женщины. Это была, наверное, самая дисциплинированная и тихая очередь на свете. Даже дети обращались к матерям шепотом. Это была очередь за продовольствием.

Во главе ее стояла походная кухня, около которой орудовали старшина продовольственной службы, повар и два дежурных солдата.

Немцы получали пайки хлеба с салом, протягивали котелки или кастрюльки, которые повар щедро наполнял густым, как каша, супом… чинно и аккуратно укладывали все это в сумки и отходили, вежливо поблагодарив и попрощавшись.

У кухни появился веселый комендант капитан Федоровский.

– Что рубает сегодня Германия? – спросил он у старшины.

– Хлеб, сало и гороховый концентрат, товарищ капитан! – доложил старшина.

Капитан повернулся к очереди.

– Веселей, граждане немцы… веселей! – обратился он к очереди по-русски, подскочил к маленькой, дряхлой старушке. – Разрешите помочь, мамаша!.. – поставил ей в сумку котелок. – Битте!

Немка, вздохнув, поблагодарила его, отошла.

Капитан поднял глаза и… замер на месте: к кухне подходила Инга.

– Ни-ч-ч-его!.. – сочно протянул за его спиной чей-то голос.

Капитан оглянулся и увидел расплывшегося в восхищенной улыбке повара, который тут же забыл о своих обязанностях.

Старшина и оба солдата тоже во все глаза смотрели на девушку.

Инга, коротко взглянув на них, опустила глаза, ждала…

Старшина, крякнув, протянул ей хлеб и ляпнул на него два куска сала вместо одного – единственное, чем он мог отличиться в данной ситуации.

– Дай еще кусок!.. От меня, – с акцентом сказал солдат-грузин. – Скажи – от Гии Данелия!

Старшина, подмигнув, щедро ляпнул на хлеб еще один кусок сала.

Инга изящным движением опустила продукты в свою немецкую авоську и, ласково поблагодарив всех, пошла восвояси.

Очередь на некоторое время перестала двигаться: снабженцы провожали глазами девушку.

Капитан, зачем-то откашлявшись, повернулся к старшине и озабоченно сказал:

– Ну, я вижу, у вас порядок, а у меня еще полно дел!.. Продолжайте в том же духе, славяне!.. Благодарю за службу.

– Есть продолжать в том же духе! – ответил старшина, подмигнув повару.

Капитан пошел вроде бы и не за девушкой, а куда-то в сторону, но на самом деле это он делал «заход», темнил для старшины.

…Через некоторое время он уже шел по улице за Ингой.

Девушка, словно почувствовав его взгляд, оглянулась. Капитан широко улыбнулся ей. Тогда Инга так быстро пошла по улице, почти побежала… и капитан понял, что его улыбка не прошла. Он с сожалением вздохнул, остановился… долго смотрел девушке вслед. Потом посмотрел зачем-то в небо и, сделав озабоченное лицо, круто развернулся и пошел к реке, к причалам.

Вечер. Мрачное помещение немецкой гауптвахты.

В пустой камере этой временной тюрьмы сидел сержант Петр Бородин.

Он сидел на полу, прислонившись спиной к стене, ибо на строгой «губе» никакой мебели не полагалось, а койка откидывалась только на ночь – теперь она накрепко была привинчена к стене… В уголке стояла кружка с водой, накрытая ломтем черного хлеба.

Завизжала несмазанная в петлях дверь, и в камеру вошел старшина Кузовков.

Старшина сочувственно посмотрел на парня, подмигнул, протянул ему большой кусок сала на свежем ломте хлеба и котелок, полный какао.

– Рубай!.. Большой звон поднял этот майор, засранец Ягодкин, но ты держись. Я тебя выручу – всю вину беру на себя.

– Иван Михайлович, прошу… Я сам как-нибудь отбрешусь, тем более никакой особой вины за мной нет, – приложил руки к груди Петр.

– Молчи, говорю… Все продуманно!

Старшина подошел к стене, отпер и откинул дощатую, как в простом вагоне, койку.

– Отдыхай! – сказал Кузовков и скрылся за дверью «губы».

Петр сел на койку, опустил голову, задумался, снова завизжала несмазанная дверь, и в камеру вошел майор Ягодкин.

С явной неохотой Петр поднялся и вытянулся перед ним. Ему неловко в неподпоясанной, балахоном, гимнастерке: ремень и звездочка отобраны у него.

Майор пристально посмотрел на парня:

– Докладывайте, сержант!

Петр молчал.

– Вы будете отвечать или нет, Бородин?

– Что я вам должен отвечать? – устало спросил Петр.

– Правду!

– Я все, как было, рассказал товарищу генералу… Всю правду.

– Врешь! – крикнул майор.

Петр вытянулся, словно от удара, прикрыл глаза.

– Тогда почему ты не хочешь показать, где живет эта твоя немка?

Петр отрицательно покачал головой.

– Значит, ты боишься?

– Да, – сказал Петр.

– Вот!.. Но ты учти – мы и без тебя ее найдем и все узнаем!

– Это ваше дело, – вздохнул парень.

– Но тогда ты будешь наказан сильнее, много сильнее!.. Понял? А так – чистосердечное признание, смягчающее вину.

Петр молчал.

– Значит, я прав – ты боишься сказать правду! – заключил майор.

– Да нет же, товарищ майор!.. – не выдержав, горячо воскликнул Петр. – Неужели вы действительно не понимаете, почему я не могу вас к ней отвести, товарищ майор?

– Не понимаю. Я бы ее допросил, и все стало бы ясно.

– Вот именно, «допросили» бы!

– Ну?

– Да ведь тогда сразу все погибнет!

– Что погибнет?… Что?

– Все!.. – вздохнул Петр и добавил с глухой тоской: – После того как вы с ней поговорите, уж какое там может быть… между нами… доверие. Вы поймите, я же первый советский солдат, которого она встретила. А ведь это очень важно. А вы хотите вмешаться… и тогда она… и тогда все будет испорчено. Это все равно, что вмешаться в любовь!

– Любо-овь?! – с изумлением протянул майор и заливисто рассмеялся… Он смеялся противно и долго, до слез… Вытер глаза и повторил: – Любо-овь!.. Ну и насмешил ты меня, Бородин!.. Да ты хоть фамилию-то ее знаешь?…

– Нет, не знаю, – жестко ответил парень.

Майор снова рассмеялся:

– Ну вот, фамилии не знаешь, а говоришь – любовь.

– Да, любовь, – упрямо сказал Петр.

Майор покрутил головой.

– Это значит… Это значит, что со всеми шлюхами, с которыми я валялся под деревьями, у меня была любовь?! Ну, силен ты, Бородин!..

И майор снова было рассмеялся, но в это время Петр сделал шаг вперед. Майор увидел его лицо и… попятился, бросил испуганный взгляд на дверь, заговорил, повышая голос до крика:

– Товарищ сержант!.. Вы что?! Опомнитесь!.. Товарищ сержант!.. Отставить!.. Смирно!

Может быть, эти окрики остановили Петра, может быть, он сам сдержался из последних сил, будто на незнакомого посмотрел на майора и молча отошел в сторону, отвернулся. Но тут же, не выдержав, снова двинулся к нему, негромко, но яростно сказал:

– Слушай, майор, война кончилась!.. Понимаешь – война кончилась!.. И теперь мы начнем давить таких клопов, как ты!.. Я знаю, нам, может быть, придется трудно, очень трудно, но мы все равно передавим вас всех!

– Ты, сержант! Да как ты смеешь! Да я тебя сейчас же пристрелю, как… – Майор Ягодкин начал в ярости лапать кобуру пистолета.

Петр, шагнув к нему, перехватил его довольно хлипкую руку, усмехнулся и теперь уже с юмором, спокойно сказал:

– Дерьмо ты, майор! Ты говеный особист, а я сержант разведроты. Пока ты вытащишь свою пукалку, я тебя два раза убью!

Снова заскрипела дверь, и солдат, козырнув майору, доложил:

– Товарищ майор… Товарищ гвардии генерал приказал вам немедленно явиться к нему!

Не совсем еще пришедший в себя майор сказал:

– Хорошо. Я сейчас буду… Можете идти.

– Есть! – ответил солдат, подмигнул Петру и скрылся за дверью.

– Ну ты… тип, Бородин! Опасный тип, – сказал майор, обрадованный тем, что его выручили из сложной ситуации. – Мы с тобой теперь по-другому поговорим! – пригрозил он и быстро вышел из камеры.

Петр долго стоял на месте, потом медленно подошел к стене, опустился на пол, поджав ноги, обхватил их руками. Опустил на колени подбородок и закрыл глаза.

И тогда вдруг тихо-тихо засвистел, защелкал соловей… Потом к нему присоединился еще один… еще… Соловьиная песнь неслась над сидящим на полу гауптвахты сержантом.

Недалеко от штабной казармы перед генералом стоял майор Ягодкин.

– Я вам запрещаю заниматься этим сержантом!.. – строго отчитывал его генерал. – Он уже наказан. Вы что – устава не знаете?

– Знаю, товарищ генерал: в армии двух наказаний не бывает. Но по-моему, это дело темное и оно выходит за рамки армейского устава.

– А по-моему, ясное! – Генерал повысил голос. – И я за это отвечаю. Все. Идите!

– Товарищ генерал, моя служба…

– Я вам сказал – идите!

– Разрешите, товарищ генерал…

– Майор Ягодкин! Слушать мою команду!.. – загремел генерал. Майор вытянулся. – Смирно!.. Кру-гом! – Майор повернулся. – Шагом марш!

Майор пошел к штабу, морщась от досады и злости.

В одной из комнат штаба, где «скромно» размещался особый отдел, по телефону разговаривал капитан Тимофеев, тот самый пожилой человек в пенсне, дежуривший по части в злосчастную ночь. Он работал в одном отделе с майором Ягодкиным. По тому, как он стоял и как отвечал, видно было, что он говорит с высоким начальством. Слышны и ответы того, с кем он говорит.

– Нет, товарищ начальник… Никаких происшествий, которые бы могли заинтересовать нас в гарнизоне, нет… Все мелкие нарушения в рамках дисциплинарного устава.

– Смотрите, товарищ капитан! Мы и за мелкими нарушениями подчас должны угадывать тенденции к крупным проступкам… – рокотал начальственный баритон. – Учтите, и мы сейчас должны быть особенно бдительны… Армия разболталась за время войны… Радость победы кружит голову, а враг в это время не дремлет… – Капитан с безучастным лицом слушал всю эту болтовню. – И мы сейчас должны особенно остро отзываться на каждое имеющее место происшествие, чтобы все чувствовали нашу руку и знали, что мы на страже!.. Вам ясно, товарищ капитан, особенно в свете последнего приказа Верховного?

– Ясно, товарищ полковник!.. Но пока ничего нет.

– Ищите, ищите упорно!..

Во время всего этого разговора в комнату вошел майор Ягодкин. Некоторое время он стоял молча, а теперь шагнул к капитану, тихо спросил:

– Это начальник особого отдела армии?

Тимофеев кивнул.

Ягодкин протянул руку:

– Дайте мне трубочку, товарищ капитан!

– Товарищ начальник, с вами хочет говорить майор Ягодкин, – сказал капитан и протянул трубку майору, а сам сел и закурил.

– Товарищ начальник особого отдела армии! Докладывает майор Ягодкин, – стоя навытяжку, проговорил майор. – В гарнизоне имеет место ЧП, но его стараются скрыть!

– Что-что?! Чрезвычайное происшествие? Объясните сейчас же! – раздался голос в трубке, а капитан Тимофеев поднялся и, глядя на майора, застыл с папиросой в руке.

Майор продолжал докладывать:

– Один сержант вступил в весьма подозрительную и преступную связь с немкой. Не исключается попытка вербовки… Самовольно отсутствовал в части почти полсуток. Когда я их обнаружил, он еще не собирался в часть – самоволка перерастала в прямое дезертирство. Его боевое оружие валялось в стороне. Я его подобрал, он даже на это не обратил внимания.

– Где вы их обнаружили?

– В загородном парке.

– Они совокуплялись?

– Я не знаю, но точно совокуплялись!.. Лежали под дубом.

– Ясно!.. Дальше!.. – перебили в трубке.

– Там нет дубов, там клены… – произнес стоящий рядом капитан.

Майор глянул на него, не понимая, и продолжал:

– Когда я хотел выяснить личность немки, он применил по отношению ко мне силу и дал ей возможность скрыться, и до сих пор решительно не хочет указать ее местожительство, что весьма подозрительно, а когда я пытаюсь этого добиться – грозит прямым нападением на меня!

– Каким образом?

– Ударил меня по лицу… почти ударил!.. И вообще грозит мне все время.

– Так какого же черта вы возитесь?! – прокричала трубка. – Извините, майор, дело совершенно ясное, а вы тянете там резину!.. Немедленно оформляйте материал и сразу шлите нам!

– Товарищ начальник, мне категорически запретил заниматься этим делом командир гарнизона генерал-майор Лукьянов. Мне кажется, что он специально поторопился посадить этого сержанта на «губу», чтобы не было второго наказания… То есть решил вывести преступника из-под вашего удара.

– Хорошо. Генерала Лукьянова я возьму на себя! А вы немедленно высылайте материал… В общем, я доволен вами, майор! Это то, что нам нужно! Особенно сейчас.

– Благодарю вас, товарищ начальник!

– А капитану Тимофееву передайте, что я им не доволен!.. Все! – В телефоне щелкнуло.

Майор подержал еще немного трубку и мягко положил ее на место. Повернулся к капитану, сказал:

– Он вами не доволен, товарищ капитан!

Капитан тихо покачал головой, вздохнул и сказал:

– Зачем вы погубили парня, майор?

– Что значит «погубил»?… Доложил все, как есть!

– Вы же прекрасно знаете, что в такой ситуации ваш доклад может подвести парня под что угодно… Вплоть до «вышки».

– Ну уж это не наша с вами забота, товарищ капитан… или мы будем обсуждать действия начальства?

– Я старше вас годами намного, майор, и видел многое. Поверьте, в нашем деле за каждую, даже самую маленькую, несправедливость рано или поздно… рано или поздно приходится рассчитываться сполна. Рано или поздно наступит и в вашей жизни такой день, майор, и тогда вы захотите все, что угодно, за то, чтобы только не было в вашей биографии сегодняшнего доклада.

– Не нужно каркать, товарищ капитан, – усмехнулся майор. – Мое будущее, – в моих руках.

– Это совершенно точно, майор. И чем чище руки, тем лучше будущее и наоборот.

Капитан закурил, задумчиво покачал головой и снова сказал:

– Зачем вы погубили парня, майор?

– Извините, капитан, я вас не понимаю. Я доложил все как есть.

– А как есть?

– Очень просто – как он под дубом с ней в парке валялся, как…

– Там нет дубов, там клены, – перебил его Тимофеев.

– Что?

– Там нет дубов, там клены, в парке.

– Какая разница – дубы, клены… Какое это имеет значение? – развел руками майор.

– Когда дело касается человека, все имеет очень большое значение. Дубы или клены, сидел или лежал… или «совокуплялся», как вы говорите… Эх, майор, майор… Зачем вы погубили парня?… – Ягодкин молчал. – Послушайте, майор, еще не поздно. Вот бумага и чернила. Садитесь и напишите рапорт командующему. Напишите, что вы сгоряча наговорили лишнего, что ничего такого не было. Поймите – ведь он хороший солдат, прошел всю войну. Это же счастье, что он жив остался, в разведке.

– Извини, капитан…

– Подождите. Положим, он вас действительно, ну… обидел. Попробуйте простить. Будьте великодушны. Погорячился парень, тем более – защищая девушку!.. Ну и характер у него действительно трудный. Разведчик. Нелегко остаться спокойным человеком, служа в разведке.

– Да если бы он с ней просто так – я бы, тьфу, давно наплевал. Ну сунул бы ему пару суток «губы», и порядок!

– Врете, майор, вам отличиться нужно, первому в связи с приказом.

– Нет, капитан, он темнит, на человека кидается… как вы говорите, «защищает девушку». Тоже мне «девушка» – сучка немецкая. Мало они наших людей поубивали!

– При чем здесь она? Что вы плетете?

– Все они одинаковые! А у этого сержанта родителей тоже немцы убили, а он?… Вместо того чтобы их ненавидеть всю жизнь, сразу спутался с первой же немкой, да еще и защищает ее… и от кого? От меня, от своего!.. Раздавить грозится. Да ему за одно это!..

– А может быть, они поняли что-то такое, что очень важно понять после войны.

Ягодкин с презрением усмехнулся.

– Конечно, они все поняли, а я ничего не понял! И вообще, товарищ капитан, вы не хуже меня знаете нашего начальника особого отдела армии! Если я ему подам рапорт, что все наврал, – да что же он со мной сделает! Да он в два счета снимет с меня погоны… вместе со штанами. А я эту звездочку, – он постучал по своему погону, – между прочим, тоже не в дровах нашел!

Он заливисто засмеялся, достал сигарету, закурил.

Кабинет генерала Лукьянова. Он гневно говорит в трубку:

– Кто?! Кто имеет право через мою голову объявить ЧП?! Я не понимаю!

Генерал бросил трубку. Качая головой, хмуро смотрел на телефон. Послышался робкий стук в дверь.

– Войдите, – сказал генерал.

Дверь открылась, и на пороге объявился старшина Кузовков.

– Товарищ гвардии генерал, разрешите обратиться?

– Обращайтесь, – строго, но где-то и добродушно ответил Лукьянов.

– Я насчет сержанта Бородина, товарищ гвардии генерал.

– Что же насчет сержанта Бородина?

– Было б мне не пускать его в увольнение, – вздохнул старшина.

– Теперь об этом поздно.

– Разрешите начистоту, товарищ гвардии генерал?

– Да.

– Кого солдаты больше всех ругают? Старшину. Почему? Потому что старшина то, старшина се. Обратно же анекдоты про старшину рассказывают.

– Про генералов тоже рассказывают, – усмехнулся Лукьянов.

– Я не про то. Вы не обижайтесь, но генерал – что?… Далеко генерал. А старшина солдату первое начальство. Вот и выходит, что я больше всех в ответе за Бородина. Недоглядел. Так что он свое на «губе» отсидит, как положено, а уж по всей строгости с меня спросите. Со старого дурака.

– Не торопитесь, Иван Михайлович, за сержанта Бородина с нас всех спросят, – покачал головой Лукьянов.

– Да уж!.. Раз определили ЧП – понятно! Разрешите еще, товарищ гвардии генерал? Сержанта Бородина вы под арест посадили. Так что он свое получил. По уставу за одну вину дважды не наказывают. Так?

– Так.

– Вот и ладно! Ну а по следствию обратно же виноватый должен быть в наличии. – Встал смирно. – Вот он я. Я и есть виноватый. Не доглядел за Бородиным, не довел до него последний приказ. Судите. Заслужил.

Лукьянов после долгого молчания спросил:

– У вас все?

– Все, товарищ гвардии генерал!

– Можете идти, товарищ старшина. И больше не говорите об этом. – Старшина стоит неподвижно. – Идите. – Старшина стоит. – Ну!

Кузовков грустно вздохнул:

– Извините, товарищ гвардии генерал!.. Но ведь плохой-то человек и сам за себя постоит, а вот хорошему… другие помогать должны. Извините!

Четко повернувшись, старшина уходит.

Генерал в раздумье смотрит ему вслед.

На улице, недалеко от проходной стоит Инга и внимательно рассматривает всех, кто проходит в часть и из части. Она долго не может решиться подойти к часовому – то подойдет поближе, то отойдет снова назад. Наконец, набравшись смелости, она подходит к проходной.

Мы видим издалека, как она что-то горячо объясняет часовому, помогая себе жестами.

Солдат выслушал ее, отрицательно покачал головой.

Девушка попыталась еще что-то сказать. Солдат снова так же покачал головой. Инга, опустив голову, отошла в сторону, постояла и, видимо, задумав еще что-то, побежала вдоль забора, окружающего территорию части.

…Еще одна проходная.

Девушка с надеждой подошла к часовому, что-то сказала ему, но тот, так же, как и первый, в конце концов молча покрутил головой: «Нельзя!»

Инга пошла дальше… и наконец очутилась перед входом в штаб. Теперь она больше не обращалась к часовому. Она просто стояла и смотрела на дверь. И тут из штаба вышла младший сержант Ниночка. Увидев женщину, Инга метнулась к ней.

Инга сначала робко, а потом все взволнованнее и горячее начала что-то объяснять Ниночке… Та вдруг всплеснула руками, склонилась к девушке, обняла ее, отвела в сторону. Они говорили, а в это время из проходной не спеша, мимо вытянувшихся часовых, вышел генерал Лукьянов.

Ниночка решительно бросилась ему наперерез. Генерал удивленно и строго взглянул на нее.

– Разрешите обратиться, товарищ гвардии генерал?

– Опять любовь? – чуть усмехнулся Лукьянов.

Ниночка с некоторым вызовом ответила:

– Да. Может быть.

– Я уже вам сказал.

– Извините, товарищ генерал. Но в данном случае речь идет не о моей любви.

– Не понимаю.

– Я вас прошу принять и выслушать девушку, немку.

– Немку?. – удивился генерал.

– Да, ту самую, из-за которой сержант Бородин опоздал в часть.

– Где вы ее нашли?

– Нигде. Она сама пришла. Долго бродила. Обращалась к часовым, но потом увидела меня. Знаете, женщина женщину скорее поймет.

– Мне нечего ей сказать.

– Вы должны ее принять, товарищ гвардии генерал! – сверкнула глазами красавица – младший сержант.

– Должен? Ого!.. Товарищ младший сержант, я не умею наказывать женщин, потому что считаю, что женщины не должны служить в армии. Но скажите – вас в детстве хотя бы наказывали?

– Нет, товарищ генерал. Меня воспитывали по-другому!

Лукьянов нахмурился.

– Хорошо. Где она?

Ниночка с улыбкой кивнула стоящей неподалеку Инге. Генерал с любопытством посмотрел на нее.

Инга, подойдя, сделала книксен, быстро сказала:

– Господин генерал. Я очень волнуюсь! Я прошу извинить мою дерзость… Я ищу одного вашего солдата, моего друга… Его зовут Петер. Мне очень нужно его увидеть, господин генерал!

Ниночка перевела.

– Товарищ генерал. Она волнуется. Она просит извинить…

Лукьянов жестом остановил ее.

– Зачем вы переводите, я же говорю по-немецки. Вы свободны.

– Разрешите идти? – спросила довольная Ниночка.

– Идите.

Ниночка пошла в часть, ободряюще улыбнувшись Инге.

Кабинет генерала Лукьянова.

Инга робко сидела на кончике стула. Раскрасневшаяся, взволнованная, она очень хороша сейчас. Генерал задумчиво смотрел на нее, совсем молоденькую девчонку.

– Я вас слушаю, – наконец сказал он.

Инга очень боялась этого сурового человека в сверкающем мундире, но тем не менее, пересилив свой страх, она решительно начала:

– Мне оказана большая честь говорить с вами, господин генерал. – Голос Инги звенел. – Благодарю вас. Мне очень надо видеть его, господин генерал.

– Сейчас его нельзя видеть. Он наказан.

– Я знаю. Это ужасно! Я пришла просить вас, господин генерал… Простите его, он ни в чем не виноват.

– Он совершил проступок и справедливо наказан.

– Нет-нет! Петер ни в чем… ни в чем не виноват! Это я виновата. Я задержала его. Он спас мне жизнь.

– Как спас жизнь? – удивился генерал.

– Я тонула. Он вытащил меня из реки, но это не самое главное. Он самый лучший ваш солдат, господин генерал.

– Вот как? – поднял голову генерал.

– Да, он самый лучший ваш солдат! Он смелый, добрый. Он… он благородный человек. Будьте великодушны, господин генерал!

– Ч-черт знает что!.. Простите… Вы что? Влюбились в него? Так. Сразу.

Инга опустила голову:

– Не знаю, господин генерал. Я ничего не знаю. У меня никого нет. Я совсем одна. И вдруг появился он, Петер. Но я не понимаю ваш вопрос. По-моему, люди всегда влюбляются сразу! Вот так и я и Петер.

– Петр, по-русски.

– Да, да… Пьетр. Я не знаю… имею ли я право. Он достоин любви самой лучшей девушки, а я не самая лучшая девушка, нет! Господин генерал, разрешите мне хотя бы увидеть его.

– Этого я вам обещать не могу.

– Но почему, господин генерал? Ведь это так важно, чтобы он знал, что я пришла. Сейчас, когда ему плохо. Ведь он же из-за меня попал в беду. Господин генерал! Поверьте, это я… я во всем виновата. Он хотел уходить, это я его задержала, упросила его. Мне было страшно снова остаться одной. Он остался ради меня. Это я… я… я… во всем виновата!

Она вдруг горько заплакала.

Лукьянов растерялся.

– Черт знает что!.. Простите. Немедленно перестаньте плакать – не унижайте себя!

– Я понимаю, он вернул меня к жизни. Я снова поверила, что в мире не одно только зло. Господин генерал… господин генерал! Я впервые перестала бояться будущего. Все последние годы, прожив каждый день, я со страхом думала: «Что меня ждет завтра?» А теперь я вдруг перестала бояться того, что будет завтра!.. И все это сделал он, ваш солдат, которого я считала врагом, так же как и вас. А теперь я пришла к вам… У меня все перепуталось в голове. Я сама никак до конца не могу понять, почему он так отнесся ко мне. Он был так добр и все про меня понял. Я так ему за это благодарна!.. А теперь он наказан. Разве можно наказывать человека за то, что он сделал другому добро? – Лукьянов как-то неловко поморщился. – Как же тогда жить, если людей будут наказывать за добро? – Лукьянов молчал. – О, простите, господин генерал. Я наговорила много лишнего. Вы недовольны. Теперь я буду бояться, что моя глупая болтовня навлечет еще большую беду на Петера. Простите, господин генерал!

Она встала, чтобы уйти.

Лукьянов задумчиво смотрел на нее:

– Как вас зовут?

– Инга.

– До свиданья, фрейлейн Инга.

– До свиданья, господин генерал!.. Извините, господин генерал… Простите и спасибо вам, господин генерал!..

Сделав книксен, она быстро направилась к двери, вышла.

Генерал Лукьянов хмуро смотрел на дверь, за которой скрылась девушка… Очень долго смотрел… Затем, взяв трубку телефона, приказал:

– Машину мне. Быстро!

…По автобану на большой скорости мчалась машина. Генерал Лукьянов, откинувшись на сиденье, прикрыв глаза, думал о своем.

Генерал Лукьянов в просторном кабинете командующего армией. Они сидели за столом. Стояла нераспечатанная бутылка водки, на тарелках розовое сало, колбаса.

Командующий того же возраста, что и генерал Лукьянов, хотя у него на две звезды на погонах больше. Но разговаривали они друг с другом как старые и самые близкие друзья.

– Я все узнал, Митя… – хмуро сказал командующий. – Это дело дошло до самого ихнего верха, и оттуда вышел приказ отдать парня под трибунал и расстрелять перед строем.

– Та-ак… – Генерал Лукьянов опустил голову, долго сидел молча, потом, чуть усмехнувшись, сказал: – Зачем же тогда трибунал, если уж и приговор обозначен?

– Все-таки форма… – сказал командующий.

Они снова долго молчали.

Командующий вздохнул.

– Я пытался остановить. На меня так очень вежливо цыкнули и… все. Эх, Митька, ты этого еще не отведал, а мне приходилось стоять на тех коврах… Неуютно. И знаешь, что ни в чем не виноват, а все равно почему-то чувствуешь себя кругом виноватым.

– Понимаешь, Иван… Никак не могу я с этим смириться. Словно это все во мне что-то убивает.

– Ты зачем мне все это говоришь? – сердито спросил командующий.

– Не знаю, Иван… – Генерал Лукьянов опять надолго задумался. – А что, если я нарушу их приказ?

Командующий усмехнулся:

– Тут тебе, брат, мало не будет!.. Это, по-моему, все равно что ты себя подставишь под этот приказ.

– Да-а… – протянул генерал-майор.

– Нужно подумать, как бы родителям этого парня сообщить, чтобы…

– У него нет родителей.

– Тогда легче… – вздохнул командующий.

– Кому легче, Иван?… – спросил генерал Лукьянов и поднялся. – Ну, прощай. Мне нужно ехать.

– Ты что?! Сейчас пообедаем вместе. Водка у меня отличная.

– Нет, – покачал головой генерал-майор и задумчиво добавил: – Не нужно мне водки! Прощай.

Он пожал руку командующему и быстро вышел из кабинета.

Командующий, нахмурив брови, сердито смотрел на дверь.

Через некоторое время он услышал, как от штаба отошла машина.

По прямому, как стрела, широкому бетонированному шоссе с огромной скоростью мчалась машина генерала Лукьянова. Вокруг – на что ни посмотришь – на всем следы только что закончившейся войны: изрытая воронками земля; рухнувшие в воду мосты; сгоревшие, разбитые строения; черные остовы мельниц с заломленными в небо перебитыми крыльями…

Генерал ни на что не смотрел. Он сидел в глубокой задумчивости.

Смеркалось, когда машина подъехала к его части.

У штаба генерал вышел. Поднялся к себе в кабинет, бросив на ходу дежурному:

– Попросите ко мне начальника штаба.

В кабинете Лукьянов уселся за стол и, достав свой массивный портсигар, закурил.

В дверях появился худощавый, с выправкой старого кадрового офицера полковник.

– Товарищ генерал…

Генерал поднялся, протянул руку:

– Здравствуйте, Владимир Александрович… Прошу вас, садитесь.

Начальник штаба сел к столу, сказал:

– Слушаю вас, Дмитрий Сергеевич.

– Скажите, когда у нас завтра уходит первый эшелон с демобилизованными?

– Утром. В девять ноль-ноль.

– Очень хорошо. А теперь слушайте меня внимательно. Это, если хотите, приказ, но и моя дружеская просьба к вам, Владимир Александрович.

– Ради бога, Дмитрий Сергеевич!

– Внесите в списки демобилизованных сержанта Бородина, оформите все соответствующие документы и завтра с первым эшелоном отправьте его на родину.

Начштаба с откровенным удивлением посмотрел на генерала:

– Простите, Дмитрий Сергеевич, но ведь уже есть приказ, по которому мы должны отправить этого сержанта… совсем в другом направлении.

– К этому приказу я напишу объяснительную записку, и вы пошлете его с ней обратно. В этой записке будет сказано, что я демобилизовал сержанта и отправил его домой… Что я считаю этот приказ несправедливым… и, таким образом, с парнем все будет в порядке.

– С парнем-то, может быть, да!.. Хотя я думаю, они его везде достанут.

– Достанут, а может, и не достанут.

– Но вы понимаете, что будет с вами, Дмитрий Сергеевич? – испуганно спросил полковник. – Когда там доложат об этой вашей записке? – почти шепотом закончил он.

Генерал молча пожал плечами.

– Это же значит принять весь огонь на себя! – сказал начальник штаба.

– А-ля герр ком а-ля герр, – усмехнулся генерал. – Иногда приходится принимать огонь на себя.

– Дмитрий Сергеевич… Товарищ генерал! – снова волнуясь, заговорил начштаба. – Я тысячу раз знаю: когда вы приняли решение – спорить с вами бесполезно, но в данном случае…

– И в данном случае бесполезно, – мягко перебил его генерал. – Очень прошу вас, Владимир Александрович, идите и сделайте все, что нужно.

Начштаба покивал головой, помолчал.

– Хорошо, я сделаю, все что нужно.

Он повернулся и пошел к дверям. Прежде чем выйти, он с последней надеждой оглянулся на генерала. Тот молча склонил голову, но полковник, остановившись, сказал:

– Товарищ гвардии генерал!.. Может быть, я так называю вас в последний раз. Но то, что вы сделали, мне недоступно, но, поверьте, я восхищаюсь вами!

Он быстро вышел, плотно закрыв за собой дверь.

Глубокая ночь стояла над гарнизоном. Все спали, кому полагалось спать.

Не спали часовые, не спал дежурный по части офицер, не спали дневальные в ротах, не спал наряд на кухне, наполняя бездонные бочки чищеной картошкой, – не спали все, кому полагалось не спать.

Но из тех, кому полагалось спать, не спали еще три человека.

…Во всем мрачном здании штабной казармы светилось только одно окно. Окно кабинета генерала Лукьянова. Подперев голову руками, в глубокой задумчивости сидел он за столом.

…В помещении гауптвахты лежал на откинутой на ночь койке, глядя в потолок, сержант Петр Бородин. Он еще не знал, что его ждет утром.

…И за несколько улиц от него, у себя в башне, свернувшись калачиком, лежала с открытыми глазами Инга.

А на следующий день, к вечеру, когда роты расходились с ужина и песни набегали одна на другую, генерал, как всегда, стоял у окна, наблюдая за своими солдатами.

Прошла последняя рота, и песня кончилась, и стало вдруг очень тихо.

Из окон напротив, видимо, из приспособленного под клуб помещения, понеслись звуки исполняемого на трофейном аккордеоне вальса «В лесу прифронтовом»…

Генерал, слушая вальс, смотрел на своих солдат, куривших перед отбоем у врытой в землю бочки.

Больше из них никому не нужно было погибать. Война окончилась, и можно было слушать музыку, петь, играть, хулиганить, любить…

Думая обо всем этом, растроганно слушал вальс генерал.

Внезапно позади него раздался громкий стук в дверь. Генерал, словно очнувшись, повернулся – в кабинет вошли майор Ягодкин и за ним крайне смущенный капитан Тимофеев.

– Товарищ генерал, разрешите вручить вам этот приказ! – с оттенком злой радости в голосе сказал майор Ягодкин и протянул генералу бумагу…

Генерал взял ее… прочитал один раз, другой… и, усмехнувшись, сказал:

– Быстрая работа.

– Я получил распоряжение немедленно доставить вас по указанному адресу! – почти истерично от волнения воскликнул майор. В это время послышался шум подошедшего к штабу автомобиля. – Машина внизу! – снова крикнул майор.

– Хорошо, – спокойно сказал генерал. – Подождите меня за дверью. Через десять минут я буду готов.

– Товарищ генерал, я отвечаю головой!

– Подождите меня за дверью.

Майор не уходил.

– Вы слышите?… Вон отсюда! – сказал генерал и положил руку на пистолет. Майор, стиснув зубы, повернулся и вышел из кабинета.

Генерал постоял немного молча и, вдруг, грустно улыбнувшись, сказал капитану:

– Я понимаю вас, Василий Васильевич. И в одном отделе могут служить совершенно разные люди.

– Да, да… Я сейчас… – пробормотал тот и тронул очки. – Я только…

Генерал протянул ему руку. Они обменялись долгим рукопожатием, и капитан, опустив голову, вышел.

Генерал снова шагнул к окну и увидел, что к воротам части на большой скорости подошла машина. Часовой, подняв шлагбаум, вытянулся. Машина подлетела к штабу, резко затормозила. Из нее выпрыгнул командующий армией. Войдя в штаб, он почти бегом понесся по коридору к дверям кабинета генерала Лукьянова. Увидел стоявших недалеко от дверей майора Ягодкина и капитана Тимофеева.

– Здравствуй, Василий Васильевич! – протянул он руку капитану.

– Здравствуйте, товарищ генерал-полковник! – почтительно ответил тот.

Командующий круто, на каблуках повернулся к майору Ягодкину. Брезгливо оглядел его с головы до ног, сказал:

– И из-за этого… – он выдержал паузу, – погорел такой человек? – Глаза его сузились. – Счастье твое, майор, что война кончилась, а то бы я с тобой поговорил! Ну ничего… Жизнь – она штука длинная, а память у меня хорошая! – И он, повернувшись, пошел дальше.

– Товарищ генерал, я выполняю свой долг! – истерически выкрикнул майор, и он успел еще дважды повторить эту фразу, пока командующий входил в кабинет. – Я выполняю свой долг!

У окна, прислонившись к косяку плечом, стоял генерал Лукьянов.

Чуть повернув голову, он сказал:

– Спасибо, Иван. Я боялся, что ты не успеешь.

– Что ты наделал, Митя!.. Что ты наделал! – Командующий подошел к другу, встал рядом. – Как был ты всегда солдатом… Как был прямой, как штык!..

– Иван, не нужно слов… Давай вот так постоим, помолчим.

Они помолчали… Командующий снова заговорил:

– А этот сержант даже не узнает, что ты сделал ради него.

– Это не имеет значения, Иван. Пойми, это не только для парня, это и для меня очень важно, что Я до конца сделал все, что мог. Понимаешь – для меня! Ведь проще всего сказать: «Этому человеку все равно нельзя помочь» – и пройти мимо. Один раз пройти мимо… другой… и потом ничего не останется святого. А без этого жить нельзя… Нельзя!

Командующий в последней надежде сказал:

– Но там… в прокуратуре… они, может быть, смогут разобраться?

– В прокуратуре? – усмехнулся Лукьянов. – Сейчас же разберутся! Им ведь что нужно? Немедленная реакция на приказ Верховного. Примерно и строго наказать первого, кто попадется… Даже расстрелять. Но главное, тут же доложить!.. А дальше до лампочки, доложили первыми, отличились, и все!.. – Он махнул рукой.

– Да я все знаю, – поморщился командующий. – Но может быть, твой сержант совсем не стоит такой твоей заботы?

– Стоит, Иван!.. – Лукьянов подошел к окну. – Ты посмотри на этих ребят… Кажется, совсем недавно и мы были такими. И их юность, так же как наша, пришлась на войну. Они доказали, чего они стоят! Нам уже недолго осталось… скоро их черед владеть этим миром. И они должны получить его из чистых рук… – После долгого молчания он заговорил о том, что его поразило в последние сутки: – Вот ведь как получается, Иван. Вроде кругом был виноват сержант, а высшая правда оказалась на его стороне. А эта немецкая девушка, почти ребенок… Если бы ты видел, как она его защищала! И кого защищала? Нашего солдата, которым ее до смерти годами стращали. Ты только вдумайся в это. А я, старый солдафон, не смог в этом сразу разобраться. Ладно, давай прощаться. Ты знаешь, в жизни у меня нет другого друга. Я только тебя и ждал!

Они обнялись.

От штаба отходила машина. В ней, рядом с сопровождающим его майором Ягодкиным, сидел прямой, как свеча, суровый генерал Лукьянов.

Из окна его кабинета эту машину мрачным взглядом провожал командующий…

Он смотрел ей вслед до тех пор, пока она не скрылась вдали, и еще долго стоял, не двигаясь. Потом он отошел от окна и тяжело опустился в кресло.

В кабинет тихо вошел капитан Тимофеев:

– Разрешите, товарищ командующий?

– Что тебе, Василий Васильевич?

Капитан вздохнул:

– Опечатать здесь надо… Полагается так.

– Погоди… Давай посидим, покурим немного. Садись, Василий Васильевич.

Капитан присел к столу, а командующий подошел к окну, крикнул шоферу:

– Савелий, быстро ко мне!

Буквально через несколько секунд в кабинет влетел здоровенный патлатый парень с непонятно как державшейся на его голове пилоткой.

Он, пройдя к столу, лихо водрузил на нем литровую бутылку «Корна» (немецкой водки) и уже вскрытую банку тушенки. Положил на стол алюминиевые вилки. Кроме того, он поставил на стол, как пизанскую башню, стопу воткнутых один в другой стаканов.

– Можешь идти, – сказал командующий, и Савелий так же, без слов, покинул кабинет.

Командующий поставил на стол два стакана, наполнил их водкой.

– Выпьем за моего друга Митьку! – предложил он капитану и, долго не раздумывая, опрокинул в себя целый стакан.

Капитан робко пригубил, вздохнул, потрогал очки.

Командующий, сокрушенно покачав головой, сказал:

– Эх, Василий Васильевич, не было у меня ближе друга, чем Митька Лукьянов, и не будет! – Капитан снова вздохнул и потрогал очки, а командующий, наполнив свой стакан водкой, снова опрокинул его. – Знал бы ты, что он за человек!.. Из всех этих двадцати пяти лет, что прошли после революции, половина падает на войны. И Митька воевал. Со всеми воевал!.. Тут тебе и КВЖД, и Халхин-Гол, и Хасан, и Западная Украина, и Испания, и Финляндия… И еще, чего тебе никогда не узнать… А-а! – махнул рукой командующий. – У меня хоть семья, а он и жениться толком не сумел. Так за службой и остался один: вся его жизнь в этом и вся честь! – Он плеснул в стакан водки. – Ты выпей, Василий Васильевич, прошу тебя! – Тимофеев снова пригубил. Командующий, склонившись через стол, приблизил к нему свое лицо. – Я тебе скажу, Василий Васильевич… только между нами, понял?…

– Конечно, товарищ генерал-полковник, – ответил Тимофеев. – Естественно, если вы хотите, то я…

– Да, хочу! – хлопнул ладонью по столу командующий. – Только между нами. Знай – я слабак перед Митей Лукьяновым… Слабак!.. Я, конечно, могу сказать, что я не понимаю, на что он решился, но… но, может быть, моя жизнь, моя судьба все-таки малость поломала меня… Тогда, в тридцать восьмом, были арестованы почти все командиры Красной армии, вплоть до полковников. Ну, сам понимаешь, я оказался в одном из лагерей… Ладно, об этом не будем. Но потом Сталин поручил маршалу Тимошенко порекомендовать ему, кого бы он освободил, поскольку началась война и все-таки нужны были опытные командиры… Тимошенко составил список и внес туда только тех людей, кого он лично знал. К счастью, мне повезло – я с ним вместе учился, – и вот я перед тобой…

– Простите, товарищ генерал-полковник, – взволнованно сказал Тимофеев. – Вы выиграли войну, и вы теперь можете рассчитывать на любую благодарность Верховного.

– Может быть, и могу, – усмехнулся командующий. – А теперь я прошу тебя еще раз выпить за моего лучшего друга Митю Лукьянова, настоящего генерала и воина!

Командующий встал. Быстро поднялся и капитан Тимофеев. Они стоя выпили, и на этот раз Тимофеев опорожнил свой стакан до конца.

Было раннее утро, когда по высокой насыпи подошел к границе эшелон с демобилизованными. Он весь был украшен зелеными ветками. Все двери вагонов были широко открыты, и в них толпилось полно солдат.

Паровоз, с шумом распустив пары, остановился у самой границы.

Внизу, в лощине, клубился и таял под первыми лучами солнца туман.

В распахнутом на все двери товарном вагоне стоял Петр с его попутчиками-солдатами. Он улыбался, глядя на эту мирную красоту занимающегося утра. Он вспоминал свое прощание с Ингой. Он вспоминал парк, в котором он встретился с девушкой, и утро, в которое простился с ней.

…В парке, как в храме, стояла торжественная тишина. Все было залито ярким солнцем.

Меж деревьев замелькала фигура солдата. Это со всех ног через парк бежал он, Петр Бородин. За плечами у него тощенький «сидор»… Петр пробежал через парк, побежал дальше. И очутился у «замка», в котором жила Инга.

– Инга!.. Инга!.. – позвал он девушку.

За старым одеялом, закрывающим вход, раздались непонятные восклицания, и на улицу, прямо из сна, выбежала девушка и бросилась к солдату:

– Петер! Ты пришел!.. Господи, ты пришел! Я знала, что ты придешь, я знала!.. Я так ждала!

– Инга, я уезжаю, – сказал Петр.

– Что?

– Я уезжаю домой… на родину.

– Когда?

– Сейчас. Сию минуту! – Издалека доносились звуки духового оркестра. – Ты слышишь?… Это провожают наш эшелон. Бежим скорее!..

Взявшись за руки, они побежали через парк, затем вдоль улицы…

Петр и Инга стояли на платформе. Вокруг них – невообразимый шум, ор, суетня. И над всем этим гремел ликующий марш.

А парень и девушка не замечали ничего. Они не отрывали друг от друга глаз.

– Петер!.. А как же я?… Как же я, Петер?

– Инга, милая, я сейчас не могу, не имею права взять тебя с собой. Не могу остаться.

– Но что же теперь будет, Петер?… Что будет? Если так могло случиться, что я полюбила тебя, значит – это на всю жизнь. Ты понимаешь, Петер, – на всю жизнь!

– Ну конечно, Инга, милая… Если бы ты знала, как я люблю тебя! Это конечно же на всю жизнь!.. Мы встретимся. Я еще не знаю как, но я знаю, что это будет. Теперь все будет по-другому в этом мире. Ведь это была последняя, самая последняя война на земле… Иначе зачем же пролито столько крови!.. Ты понимаешь, теперь все люди в мире будут счастливы. – Гудит паровоз. – Инга, Инга, мне пора. Мы скоро встретимся. Я очень люблю тебя и очень прошу – не забывай меня!

– Хорошо. Иди, – тихо сказала Инга.

– Инга.

– Иди. Я буду тебя ждать. И если нужно, буду ждать долго… Ведь это все равно большое счастье, когда есть кого ждать. – И она порывисто обняла его.

– Прощай, Инга! – сказал Петр, и слезы покатились по его мальчишеским щекам.

– Нет, до свидания, – сказала Инга и заплакала громко, безудержно, как плачут девчонки.

– До свидания, Инга, не забывай меня!

Он, стесняясь, утирал слезы.

Петру подали руки и втащили в вагон. Эшелон тронулся… Инга пошла за ним… быстрее… быстрее. Она побежала… Эшелон уходил. Инга бежала за ним, бежала… пока высокий край платформы не остановил ее.

Издалека в последний раз донесся голос Петра «Инга-а!» – и заглушился протяжным гудком паровоза.

– Петер, – тихо ответила ему Инга, глядя на последний, качающийся вагон поезда.

Все стихло, а в городе, в их парке, где они встретились, вновь защелкали, засвистали соловьи…

Эшелон стоял у границы… Медленно таял туман под утренним солнцем. Трепались, стоя в открытых, как их называли, телячьих вагонах, солдаты.

Внезапно косо, по краю насыпи, подлетел автомобиль «виллис», остановился неподалеку от вагона Петра. Из машины выскочили стройный, почти мальчишка, лейтенант и за ним несколько солдат-патрульных.

Лейтенант прокричал:

– Бывший сержант Бородин в этом вагоне?

– А хрен его знает! – тут же ответил один из солдат.

Петр молча спрыгнул на насыпь, подошел к лейтенанту, негромко ответил:

– Ну, я бывший сержант Бородин.

Мальчишка-лейтенант восхищенно оглядел два десятка орденов и медалей, занимавших всю грудь Бородина, почтительно сказал:

– Товарищ сержант, приказано доставить вас в часть для дачи дополнительных показаний.

– В какую часть?

– В ту, из которой вы демобилизованы.

– Ясно. А нельзя сделать так, что вы меня не нашли?

Лейтенант, покраснев, оглядел своих патрульных, сказал:

– Нельзя. Приказ!

В маленькой, уцелевшей от бомбежки часовенке, стоявшей на краю парка, из которого сквозь все шумы доносилось неумолчное пение соловьев, молилась Инга.

Она стояла на коленях перед скульптурой Иисуса Христа, как полагалось изображать его по канонам католической религии, перед такими же изображениями всех святых и страстно просила, умоляла, кланяясь до пола. Это даже была не молитва, какой ей полагалось быть, а просто просьба девушки к Богу, как у маленьких детей:

Господи, Ты все видишь!

Господи, Ты все видишь!

Господи… Господи… Господи!

Сделай так, чтобы людей

больше не убивали на земле.

Ну что Тебе стоит, Господи!

Люди и так мало живут.

Я, простая маленькая дочь

Земли, прошу Тебя об этом,

Господи!

Если Тебе нужно – возьми мою жизнь. Только

в последний раз, и чтобы потом все другие

люди жили и больше не убивали друг друга!

Я очень хочу жить, Господи!

Я очень хочу жить так, чтобы мне больше не

было страшно в этом мире…

Господи, сделай так, чтобы в мире

остались только добро и любовь!..

Добро и любовь!

Господи… Господи… Господи…

Закрыв лицо ладонями, она надолго замерла, склонившись к коленям.

…По России мчался поезд с демобилизованными.

Полная тишина… Ни стука колес. Ни скрипа сцеплений. Кажется, что поезд летит над землей.

В широких проемах дверей – лица солдат. Они задумчивы и торжественны. Русоголовые, темноволосые, совсем молоденькие пареньки и ветераны-усачи – все, кого пощадила война. Они сделали свое дело: освободили мир и теперь спешили домой…

В. Ежов, Н. Готовцева, П. Которобай

Вольная жизнь

Киноповесть с элементами здоровой эротики

На залитой океанским солнцем палубе, в кормовой части большого корабля-плавбазы свободные от вахты моряки играли в «жучка», или, по-другому, в «сало».

Гриня Потемкин, средних лет матрос первого класса, отвернувшись, выставил через подмышку ладонь… Один из стоявших за его спиной моряков сильно ударил по этой ладони. Гриня повернулся и, внимательно оглядев корчивших рожи матросов, ткнул пальцем не в того, кто бил. Все, заржав, отрицательно замотали головами. Пришлось снова вставать в «позу».

К играющим подошел дружок Грини, приблизительно его же возраста, боцман Пал Палыч. Растолкав матросов, он встал позади Грини, сложил впереплет свои здоровенные ладони и, размахнувшись, со страшной силой двинул в гринину ладонь. От этого удара Гриня взмыл над палубой и, дугой перелетев через борт, упал в океан.

– Человек за бортом!!! – закричали все, и тут же раздались громкие прерывистые звонки корабельной тревоги.

Вынырнувший из воды Гриня тоскливо посмотрел на огромный, высотой в десять этажей, борт корабля, затем глянул на воду, и лицо его перекосилось от ужаса: к нему, разрезая волны, приближался косой плавник акулы. На корабле звучали звонки. Эти звонки и разбудили Гриню.

Спящий у себя в каюте Гриня открыл глаза. К нему склонился боцман, тормоша за плечо.

– Подходим, Гриня!

На плавбазе продолжали звучать звонки: «Палубной команде – аврал!»

Обалдевший от сна Гриня ткнул в него пальцем, как в игре.

– Ты?

Боцман удивился:

– Я, а кто же?

Гриня, окончательно освобождаясь от сна, покрутил головой:

– Ну, боцман!..

– Опять акула приснилась? – спросил боцман.

Плавбаза, которую тащили два крохотных буксира, проследовала маяк и медленно вошла в акваторию порта приписки.

Боцман и его дружок Гриня Потемкин стояли в группе сгрудившихся на палубе моряков. Все смотрели на медленно приближавшийся причал, вдоль которого с цветами в руках, как всегда, стояли женщины.

Неподалеку выстроился духовой оркестр мореходного училища.

Плавбаза медленно приближалась к причалу. Гриня, всмотревшись, первым заметил молодую, ярко одетую женщину, грудь которой с трудом помещалась в кофточке.

– Паша, вижу Клаву!

– Где? – испуганно спросил боцман.

Из толпы встречающих дородная женщина строго прокричала:

– Павел, я очередь в кассу заняла. Швартуйся быстрее!

Гриня тут же повернулся в сторону капитанского мостика, сложил рупором ладони:

– Кэп, Клава приказала швартоваться быстрее.

Капитан поднес к губам переговорное устройство, и на всю акваторию прозвучал металлический голос:

– Внимание палубной команде!.. Клава приказала швартоваться быстрее!

Дирижер духового оркестра взмахнул палочкой, и грянул марш. Но его перебил мощный маг, который врубил радист плавбазы.

В пароходстве, у окошка кассы, стояли рядом боцман и Клава, за ними – Гриня, и дальше – остальные моряки.

Боцман обеими руками принимал из окошка пачки денег и спускал их в объемную Клавину сумку… После этой операции Клава закрыла «молнию», повесила сумку на плечо и намертво прижала ее к своему боку. Отошла вместе с боцманом в сторонку. По выражению ее лица было понятно, что теперь эту сумку у нее можно было отнять только вместе с жизнью.

У Грини в руках был объемистый кейс с наборным замком. Он сунул кейс в окошко и сам с головой влез туда.

– Насыпай полней, Зиночка!

Смазливая, лет тридцати пяти, кассир Зиночка начала быстро заполнять пачками денег кейс Грини.

– На Клавкиной сестре жениться едешь?

– Да, Зинуля. Отшелестели юные деньки.

– Дураком будешь: тебе не такая жена нужна.

– Конечно, Зинок. Но что сделаешь – дал слово моряка.

– Откажись.

– Не могу Зинаида… Да и рыбку ловить – вот так надоело! – провел ладонью по горлу.

Зиночка вздохнула:

– Ну и пропадай тогда. – Закрыла набитый деньгами кейс, взяла лежавшую в стороне пачку денег, протянула Грине. – Заначка боцмана.

Гриня, кивнув, незаметно спрятал пачку в карман, взял кейс и вылез из окошка.

Поджидавшие его боцман с Клавой пошли к дверям. Боцман завел руку с раскрытой ладошкой за спину. Гриня достал «заначку» и положил ее в ладонь боцмана. Тот быстро сунул деньги в задний карман брюк. Боцман подмигнул и сказал:

– Встречаемся вечером – прямо в ресторане. Как всегда.

Иностранная машина подъехала к разноцветной веренице припаркованных у ресторана автомобилей. Все они были также иностранного происхождения. Из подъехавшей автомашины вышел средних лет иностранец с женой.

Разухабистая мелодия неслась из раскрытых дверей ресторана. Тротуар и часть мостовой были заполнены людьми не совсем обычного вида: такой люд не толпится возле ресторанов, а больше ошивается возле винных магазинов и пивных. Казалось, здесь собрались босяки со всего города, почти все небритые, с помятыми лицами. Но одна общая черта их объединяла: у большинства из них под расстегнутыми рубахами и куртками были видны вылинявшие тельняшки.

Чета иностранцев, косясь на рожи босяков, пробралась к дверям ресторана.

В дверях швейцар преградил им дорогу.

– Извиняюсь, граждане, ресторан закрыт.

Элегантный господин поднял бровь, сказал, старательно выговаривая русские слова:

– Вы ошибаетесь, ресторан открыт!

– Правильно, ресторан открыт, но закрыт – плавбаза пришла!

Господин не понял:

– Что это – «плавбаза пришла»?

В это время перед дверьми показались два, не хуже одетых, чем иностранец, молодых моряка с молодыми женщинами.

Швейцар с готовностью пропустил их. За моряками гордо шествовали несколько босяков-бичей. Указав на них швейцару, один из моряков сказал:

– Это со мной.

Господин удивился:

– Они тоже «плавбаза пришла»? – кивнул на босяков.

– Точно, – ответил швейцар.

Гремела музыка. В ресторане гуляла плавбаза. Хорошенькая певица в мини-платье хриплым голосом исполняла любимую песню рыбаков:

Ты морячка, я моряк! Ты рыбачка, я рыбак!

Ты на суше, я на море, мы не встретимся никак!

В помещении стоял дым коромыслом, на столах – море разливанное. У эстрады, высоко вскидывая ноги, отплясывали девицы и моряки помоложе. За столиками, в белоснежных рубашках и черных галстуках или в шикарном заграничном шмотье, сидел плавсостав вперемежку с босяками-бичами в тельняшках. Кроме того, в ресторане было полно веселых девиц, подруг и строгих жен. Подруги прижимались к морякам, жены безуспешно старались контролировать количество выпитого, а веселые девицы, не стесняясь, «страстно» обнимали своих кавалеров, целовали их, забирались на колени. В общем, шел загул моряков после долгого и трудного рейса.

За столиком, у раскрытого окна, сидел боцман, Пал Палыч, его супруга Клава, его друг Гриня Потемкин и два, по давнему обычаю, приглашенных бича. Один из них был патлатый, другой лысый.

Музыка кончилась, танцевавшие моряки зааплодировали. Сидящий ближе к окну патлатый бич налил в фужер водки и произнес с убийственной вежливостью:

– Простите, можно сказать тост? – Он посмотрел на боцмана.

Гриня тут же повернулся к Клаве:

– Клава, можно сказать тост?

Клава, как всегда, ответила без тени юмора:

– Можно.

Бич встал, поднял рюмку. Оркестр в это время играл медленную мелодию.

– Предлагаю выпить за Пал Палыча, лучшего боцмана рыболовной флотилии, не один раз обогнувшего земной шар!.. И за тебя, Гера!

– Вообще-то я Гриня, но это все равно, – спокойно заметил Гриня.

Патлатый смущаться не привык:

– За тебя, Гриня! За всех нас, тоже немало похлебавших соленой океанской водицы!.. Как сказал мой близкий кореш, моряк и поэт Гриша Уголек: «Мы живы друг другом, друзья! У нас одно плечо».

Все выпили.

Клава растрогалась:

– Хороший тост. – И тоже пригубила.

На улице за раскрытым окном появилась голова еще одного бича. Протянув руку через подоконник, он подергал за рукав патлатого, собачьими глазами смотревшего на него. Тот повернулся к боцману:

– Можно угостить человека?

Гриня быстро спросил у Клавы:

– Клава, можно угостить человека?

Клава, как всегда без юмора, разрешила:

– Можно.

Патлатый, плеснув в фужер водку, протянул через подоконник. Бич, жутко сморщившись, выпил и пожелал всем:

– Семь футов под килем!

Клава между тем повернулась к Грише, насмешливо посмотрела на него.

Ты, Потемкин, чем выгребываться, лучше б о себе подумал, о своей жизни дальнейшей.

– А у меня все о’кей… Симпл лайф.

– Чего-чего? – не поняла Клава.

Гриня взял с колен свою матерчатую кепочку с пришитым к козырьку верхом, повернул ее тыльной стороной к Клаве, спросил:

– По-английски сечешь? Видишь, что написано? – Доказал пальцем на надпись. – Симпл лайф.

– Ты мне дурочку не запускай. – Клава повернулась к мужу: – Павел, что тут написано? – спросила строго.

Боцман вздохнул.

– Все прилично, Клава. Лайф – это кайф, то есть жизнь, а симпл – не знаю.

– Этого, Клава, никто не знает, – сказал Гриня.

Клава с укором покачала головой.

– Докатился. Сам не знаешь, какая у тебя жизнь! Ну, ничего – завтра новую начнешь. Билет не потерял? – Гриня, сунув два пальца в верхний карман куртки, вытянул железнодорожный билет. – Повтори маршрут. – Она требовательно смотрела на него.

– Все помню, Клава.

– Повтори.

Гриня заученно отбарабанил:

– Сутки на поезде, два часа на электричке… Село Кукушкино. Спросить Антонину Грушину.

– Забыл: дом под красной крышей!

Гриня кивнул, помолчал, робко спросил:

– Клава, а может, я еще пару дней покантуюсь? Напоследок?

Клава округлила глаза.

– Ты что!.. Ты что! Слово дал, а теперь девушку обмануть хочешь?

Гриня вздохнул. Боцман хлопнул его по плечу.

– Не тужи, Гриня! Тоська – баба что надо!

Гриня усмехнулся:

– Лучше Клавы?

– Лучше!.. Ровно в два раза! – Он развел руки, показывая габариты Грининой невесты. – Во!.. Выпьем за нее!

Этого предложения только и ждали Патлатый и Лысый. Они опрокинули свои фужеры разом. А боцману Клава не дала налить, отобрала бутылку.

– Тебе хватит – грубить начал! – Повернулась к Грине: – Я бы тебя сама отвезла, но этого, – кивнула на боцмана, – не могу оставить.

Боцман обиделся:

– Не доверяет!.. А мне, между прочим, корабль доверяют!

– На море тебе можно все доверить, на суше – ничего! – отбрила Клава.

Оркестр перестал играть, и сразу в зале раздался громкий возглас:

– Маша, стриптиз!

Этот возглас подхватили по всему ресторану:

– Ма-ша, стрип-тиз! Ма-ша, стрип-тиз!!!

Маша, улыбаясь, вышла на авансцену. В зале наступила тишина. Поднялся барабанщик, несколько раз ударил по тарелочке.

– Объявляется лотерея-аукцион… Лот номер один – стриптиз Маши с поцелуем! Начальная цена поцелуя десять долларов США. Кто больше, господа?

Голос из зала:

– Пятнадцать!

– Пятнадцать – раз!.. Пятнадцать – два!..

Голос из зала:

– Двадцать!

– Двадцать – раз!.. – начал барабанщик.

Голос из зала:

– Тридцать!

– Тридцать – раз!.. Тридцать – два!.. Тридцать…

Голос из зала:

– Сорок!

Барабанщик начал выкрикивать медленнее:

– Поцелуй Маши – сорок долларов – раз… Поцелуй Маши – сорок долларов – два… – Он сделал паузу. – Сорок долларов… – Он сделал очень большую паузу. Зал молчал.

– Сто! – громко сказал Гриня в тишине.

– Идиот! – еще громче сказала Клава в этой же тишине.

Стриптизерша Маша, посмотрев в сторону Грини, ласково улыбнулась. Лицо Клавы описать было трудно.

Барабанщик зачастил:

– Сто долларов – раз. Сто долларов – два. Сто долларов – три! – Ударил по тарелке.

Он сел, раздалась барабанная дробь. Свет погас. С двух сторон прожекторы осветили Машу. Маша несколько раз повернулась вокруг себя, демонстрируя длинные полные ножки. Снимать ей с себя было мало чего. Она расстегнула пояс, помахала им, потом одним движением руки сверху донизу расстегнула «молнию» своего мини-платья. Сдернула его с себя. Высокая грудь ее оголилась, бедра тоже, она осталась только в маленьких, отделанных кружевами трусиках. Маша повернулась еще раз, демонстрируя свою высокую грудь и крутые бедра. Зал зааплодировал. Не выдержав, из зала кто-то закричал:

– Даю еще сто! Раздевайся совсем!

Маша нежно улыбнулась:

– Совсем – только вместе с тобой, голубок!.. Выходи!

Зал заржал и снова зааплодировал. Кричавший не вышел. Маша надела на себя платье. Свет зажегся, и она, сойдя с эстрады, направилась к столику Грини. Гриня поспешно крутил цифровой замок кейса, в нем что-то заело. Кейс открылся, как раз когда Маша подошла к столу. Он был наполнен пачками денег. Гриня достал из отдельного кармана кейса небольшую пачку двадцатидолларовых купюр, отсчитал пять штук и, поднявшись, вручил их Маше. Маша с улыбкой приняла деньги, изящным движением сунула их за отворот платья и, обвив двумя руками шею Грини, очень крепко поцеловала его в губы. Снова раздались аплодисменты. Боцман сидел не дыша, косясь на кругленькие ягодицы Маши, которые находились в одном сантиметре от его глаз.

Маша, поцеловав Гриню, ласково потрепала его ладошкой по лицу и пошла к эстраде. Боцман залпом выпил стопку водки. Гриня сел и тоже налил себе, не спеша выпил, повернулся к Клаве:

– Ты права, Клава, надо жениться.

Клава сидела насупившись, строго поджав губы. Под шумок хватил свой фужер и патлатый бич. Лысый ударил ладонью по столу, крикнул:

– Надо жениться! – опрокинул в рот фужер.

Клава, покачав головой, презрительно скривила губы.

– Ну до чего ж бесстыжие девки пошли. Я бы, например, и за миллион не разделась.

Захмелевший Пал Палыч не удержался:

– Ты, конечно, извини, Клава, но, я думаю, тебе этого никто и не предложит.

Клава с тем же презрением ответила:

– Конечно! Я порядочная женщина! – Сообразив, что имел в виду муж, вскочила.

– Хам! – Со всего размаха она влепила боцману пощечину и, крепко стиснув сумочку, быстро двинулась к выходу.

За соседним столиком зааплодировали.

Полуобернувшись, Клава бросила:

– Придешь пьяный – будешь ночевать за дверью. На коврике!

Боцман, проводив ее взглядом, усмехнулся.

– Как всегда она думает, что унесла все деньги, – подмигнул Грине боцман. Он приподнял ногу, отвернул брючину и, запустив руку под носок, вытянул пачку денег, хлопнул ею о стол. – Что ж, значит будем ночевать на коврике!.. Витек! – подал знак официанту.

Официант сделал ручкой.

– Пал Палыч, уже! – Подбежал к боцману. Тот вручил официанту несколько купюр.

Через некоторое время в оркестре снова поднялся барабанщик, ударил палкой по тарелке, объявил:

– По просьбе всеми любимого боцмана Пал Палыча – любимая песня плавбазы.

Оркестр заиграл вступительные такты. Маша подошла к микрофону, запела:

В Кейптаунском порту, с какао на борту,

«Жанетта» поправляла такелаж…

И прежде чем уйти в далекие пути,

На берег был отпущен экипаж.

Весь зал подхватил:

У них походочка, как в море лодочка,

У них ботиночки, как сундучки…

Лысый, улыбаясь, кивал в такт головой и, вдруг закатив, как ребенок, глазки, клюнул носом и опустил лицо в тарелку.

Патлатый с трудом поднялся и утвердился на ногах. Со стеклянным блеском в глазах налил полный фужер водки, коротко объявил:

– Тост!

Лысый приподнял из тарелки измазанное гарниром лицо, повторил:

– Тост! – И снова уронил голову.

Гриня взглянул на часы.

– Мне пора идти, ребята.

– Тост! – не унимался Патлатый.

– Я тебя провожу, – сказал Грине боцман и стал разливать «на посошок».

Патлатый рявкнул в третий раз. Он стекленел все больше.

– Тост!

– Валяй! – разрешил Гриня.

Патлатый торжественно начал:

– Мой кореш Гриша Уголек сказал… – Оглядел зал и громко задекламировал: – «Не стригите деревья, кому это надо»?… – И вопросительно уставился на боцмана.

Не издав больше ни звука, он рухнул на пол между столом и подоконником, исчез из глаз.

Боцман спокойно повернулся и сделал знак швейцару. Тот, кивнув ему в ответ, нырнул в подсобку.

Гриня и боцман выпили, бросили в рот закуску.

Быстро подошли швейцар и официант. В руках у них были носилки. Деловито завалив на них Патлатого, они рысцой, словно санитары, помчались к выходу.

Гриня встал, взял свой кейс.

– Наливай по последней!

Швейцар и официант с носилками, на которых лежал вырубившийся Патлатый, быстро перебежали улицу и очутились в небольшом скверике. На скамейке сидела парочка.

– Извиняюсь, молодые люди, – попросил швейцар.

Парочка молча снялась.

Швейцар и официант бережно вывалили на скамейку Патлатого и, свернув носилки, пошли назад.

У дверей они столкнулись с выходящими из ресторана Гриней и боцманом.

Боцман вынул купюру, сунул в верхний карман фирменной тужурки швейцара.

– Как жизнь, Степаныч… Нормально?

– Сейчас нормально, Пал Палыч, – носилки выдали, а раньше на руках приходилось таскать!

– Тогда свистни такси, Гриня опаздывает!

Швейцар передал носилки официанту, вынул свисток и громко засвистел.

От стоянки к ресторану направилась машина, и в это время перед ними резко затормозило другое такси, шофер приоткрыл дверь, спросил:

– Вам куда?

– На вокзал, – ответил Гриня.

– Падай.

Пал Палыч обнял Гриню.

– Сразу сообщи! Приедем с Клавой на свадьбу.

Гриня кивнул, уселся на переднее сиденье.

Шофер развернулся, и когда машина еще раз проезжала мимо ресторана, Гриня увидел, как оттуда швейцар и официант выносили очередного клиента.

Порядком закосевший, он развалился на переднем сиденье. Но кейс, лежащий на коленях, держал крепко. Таксист, посмотрев вперед, покосился на него, притормозил.

– Возьмем матрешку?

Гриня поднял глаза. На краю тротуара стояла миловидная блондинка с поднятой рукой. Через плечо у нее висела большая сумка на длинных ремнях. Короткая юбка едва прикрывала колени стройных ног. Грине она показалась очень красивой.

– Возьмем, если по дороге.

Таксист, перегнувшись через колени Грини, крикнул:

– Мы на вокзал.

– Ой, как хорошо! Мне тоже на вокзал! – обрадовалась блондинка.

Шурша плиссированной широкой юбкой, она уселась в машину. Салон сразу наполнился запахом дорогих духов. Гриня, втянув носом воздух, полуобернулся и небрежно бросил:

– «Магриф»?

– Ого! Редкий мужчина так разбирается в духах, – удивилась молодая женщина.

– Так я ж моряк! И, как говорится, «загранзаплыву»… Закурим?

Гриня вытащил пачку «Мальборо», протянул блондинке.

– Спасибо, не курю.

Гриня угостил таксиста, они закурили.

Гриня повернулся к блондинке, окинул взглядом ее высокие круглые колени, спросил:

– А вы на какой поезд спешите?

– На двадцать один ноль пять.

– И я на двадцать один ноль пять. Совпадение!

Блондинка усмехнулась:

– Ну, какое же это совпадение. Сейчас все торопятся на этот поезд, другого нет.

Они свернули в переулок, и тут машина чихнула и остановилась. Таксист начал ее заводить, стартер выл, но машина не запускалась.

– Старушка уже!.. Карбюратор не карбюрирует, генератор не генерирует, стартер не стартирует, – весело трепался таксист.

Он выскочил из машины и, подняв капот, нырнул под него.

Ковыряясь в моторе, он время от времени поглядывал через лобовое стекло на пассажиров, делал успокаивающие жесты.

Гриня взглянул на часы:

– Ч-черт! Можем опоздать!

– Это было бы ужасно! – воскликнула блондинка.

Гриня громко постучал в стекло, показал таксисту кулак.

Таксист, подняв голову, проговорил что-то неслышное, явно не совсем цензурное, снова нырнул под капот.

Гриня махнул рукой, забрал свой кейс и выскочил из машины. Открыл заднюю дверцу.

– Побежали! Может, успеем!

– Какой ужас! – прошептала его попутчица.

Гриня надел себе на плечо ее сумку, и они побежали… Добежав до конца переулка, она начала отставать: ей мешали каблуки. Гриня, оглядываясь, жестами подгонял ее. Они выбежали из переулка на улицу и увидели здание вокзала.

Первым выбежал на перрон Гриня с сумкой и кейсом, за ним из последних сил ковыляла блондинка. Взглянув на пути, они увидели только красный фонарь уходящего поезда. Блондинка обессиленно прижалась спиной к чугунному столбу.

– Я маме телеграмму дала… Они с дочкой встречать меня будут!

Она тяжело дышала. Ее высокая грудь волновалась, она раскраснелась и была очень хороша собой. Гриня, любуясь, смотрел на нее.

– Не огорчайтесь, уедем завтра. Ваш муж только обрадуется.

Блондинка сердито отвернулась.

– Нет у меня никакого мужа.

Еще не протрезвевший Гриня наивно удивился:

– Как нет? А дочка откуда взялась?

– В капусте нашла… Ладно, мне пора домой. Дайте сумку.

– Я вас провожу, можно?

– Как хотите, – ответила она холодно.

Они не спеша направились к площади, где была длинная очередь на стоянку такси. Гриня решил кинуть пробный шар.

– Вам-то хорошо, есть где ночевать. – Он вздохнул, посмотрел на часы. – А мой корабль уже заперли.

– Разве корабли запирают?

– На ночь – всегда!

– А у вас что, в городе друзей нет?

Гриня снова вздохнул:

– Нет. Я человек одинокий.

Она приостановилась, внимательно посмотрела на него.

– Вот что, одинокий человек, я пригласила бы вас, место найдется, но, откровенно сказать, боюсь.

– Боитесь?… Чего?

– Вы не совсем трезвы, – строго сказала она.

– Да что вы?! Это я так, с приятелями! На прощание! – с жаром оправдывался Гриня. – Чисто символически!

– Только что вы сказали, что у вас нет приятелей.

Гриня махнул рукой:

– А-а-а! Какие это приятели. Так, шелупонь одна.

– Ну хорошо. Только дайте мне честное слово, что все будет…

– Честное слово моряка! – перебил ее Гриня.

Дом, где жила блондинка, был довольно далеко от вокзала. Гриня даже немного устал после этого суматошного дня.

Они тихо прошли через подъезд. В лифт блондинка вошла первой, Гриня остановился ближе к выходу, протянул руку к кнопкам:

– Какой этаж?

– Подождите… – подняла палец блондинка. – Прошу вас соблюдать абсолютную тишину. У меня сосед больной человек, плохо спит. И вообще я не хочу, чтобы обо мне что-то говорили.

– Вас понял. Какой этаж?

– Я живу на девятом, но мы доедем до восьмого. Чтобы не шуметь дверью.

– Все будет о’кей! – нажал на кнопку Гриня.

Лифт тронулся, она опять откинулась к стенке.

Гриня видел очень близко перед собой ее высокую грудь, губы. Не сдержавшись, он обнял ее, привлек к себе. Она гневно оттолкнула его, нажала на кнопку ближайшего этажа. Лифт, громко щелкнув, остановился.

– Уходите сейчас же! – сверкнула она глазами.

– Нет-нет. Это случайность. Это чистая случайность!.. – горячо начал оправдываться Гриня. – Вы такая красивая, и я случайно не удержался.

– Теперь понятно, что значит честное слово моряка. А я, наивная и глупая женщина!..

Гриня взмолился:

– Нет. Даю честное слово!.. Не моряка, не моряка!.. Честное слово нормального человека!

– Вот и сочувствуй после этого людям. Дура я!

– Нет, не дура! Не дура!.. Это я дурак!

Блондинка чуть-чуть улыбнулась, и Гриня радостно нажал кнопку восьмого этажа.

Щелкнул лифт, и она поднесла палец к губам. Гриня молча закивал, выпустил ее из лифта, закрыл дверь, стараясь, чтобы она не щелкнула. Но дверь все равно громко щелкнула, блондинка опять поднесла палец к губам. Гриня показал пальцем на свои ботинки, она утвердительно наклонила голову. Гриня снял ботинки и так, с сумкой через плечо, с кейсом в одной руке и с ботинками в другой, в белых носках, почапал наверх. Блондинка бесшумно следовала за ним. У дверей квартиры она вынула из кармана изящного пиджака связку ключей, стала открывать дверь, но замок плохо поддавался. Гриня молча отстранил ее руку и одним движением открыл дверь.

Они сидели в кухне хорошо обставленной однокомнатной квартиры. На столе стояла тарелка с сыром и колбасой, два яблока и чай.

– Простите, я очень устала и, честное слово, готовить не могу.

– Что вы? Я после ресторана. На два дня наелся.

Он все еще находился в порядочном подпитии, но держался вежливо и достойно.

– Хотите выпить? – предложила она.

Гриня отвел глаза в сторону.

– Вообще-то я совершенно не пью. Сегодня – это случайно.

– Это хорошо, терпеть не могу пьяниц. У меня в сумке бутылка хорошего вина. Везла в подарок.

– Ну, если капельку.

Она быстро вышла из кухни и вскоре вернулась с бутылкой марочного вина.

– Простите… но штопор куда-то затерялся.

Гриня небрежно усмехнулся:

– Имеется много способов.

Он ударил донышком бутылки об ладонь, пробка наполовину вылезла. Гриня зубами вынул пробку, поднес бутылку к фужеру блондинки. Та загородила его рукой.

– Нет, нет. Я вообще не пью.

– Символически.

Он плеснул ей немного, а себе налил доверху. Поднял фужер.

– Выпьем за вас. Вы такая красивая. Я вам желаю хорошего мужа.

Он с удовольствием, не отрываясь, выпил до дна.

Блондинка к своему еле прикоснулась, сказала:

– Наливайте еще. Это марочное вино – его нельзя оставлять! Испортится.

Гриня снова налил себе полный фужер, выпил.

– Очень хорошее вино! – Он пристально посмотрел на хозяйку. – Скажите откровенно: вот вы такая… могли бы выйти замуж за такого… в общем, за такого, как я?

– Я не девочка. И давно поняла, что в мужчине главное, чтоб он был человек хороший.

Гриня заулыбался.

– Это как раз я… «человек хороший»!

Блондинка рассмеялась.

– Мы заболтались. Давайте лучше отдыхать. Уже поздно.

В большой комнате на широкой кровати лежала под одеялом блондинка. Гриня под постельным покрывалом, покряхтывая, крутился на узеньком «дворянском» диванчике. Его кейс стоял в изголовье. В комнате был розовый полумрак от небольшого торшера.

Гриня, перевернувшись в очередной раз, приподнял голову, тихо спросил:

– Вы спите?

Блондинка открыла глаза.

– Нет. Что-то разволновалась, не спится.

– Я вам что хочу сказать… Я никогда не видел такой прекрасной, как вы. Можно мне к вам на минуточку?

– Вы с ума сошли!

– Нет, нет! – поднялся и сел на диванчике Гриня. – Вы не думайте, я же слово дал! Я просто полежу рядом с вами. Я ничего такого, честное слово!.. Можно?

Блондинка помолчала.

– А вдруг вы больны? Откуда я знаю? Может, у вас СПИД?

– Ни в коем случае. Нас проверяют. Мы рыбаки. Рыбу ловим!.. И вообще, я только что из рейса. Полгода в океане болтался. А там одни акулы.

– А в Африке?

– И в Африке – ни в коем случае!.. Там нас не выпускают. Запрещено Министерством здравоохранения! Можно?

Блондинка промолчала… Потом широким движением откинула одеяло, открыв свое обнаженное тело.

Гриня, ахнув от восхищения, одним прыжком преодолел расстояние до кровати, накрыл ее собой. Она крепко обняла его шею руками, прижала к себе, впилась губами в его губы. Через несколько секунд голова ее откинулась на подушку, она простонала раз… другой – и зашлась в продолжительном, страстном крике.

…На залитой солнцем палубе матросы играли в «жучка». Гриня, отвернувшись, выставил ладонь.

Боцман размахнулся обеими, сцепленными в замок, руками, изо всех сил врезал по Грининой ладони. Гриня дугой взмыл в воздух и, перелетев через борт, упал в воду.

– Человек за бортом!!! – закричали матросы, и раздались громкие прерывистые звонки корабельной тревоги…

К барахтающемуся в воде Грине приближался косой плавник акулы… Оглянувшись, он с ужасом увидел, что плавник был уже рядом с ним.

Звенели звонки…

Гриня один лежал на широкой кровати. Тревожные звонки продолжали раздаваться, потом к ним присоединился громкий стук в дверь. Гриня обалдело потряс головой, поморщился, сел в постели, оглядел комнату. С трудом сообразив, где он находится, сполз с кровати и, широко зевая, в одних трусах пошел к двери. Не отпирая, спросил:

– Это ты, рыбка?

На лестничной площадке у квартирной двери стояли два дюжих омоновца с автоматами, в бронежилетах и касках, рядом с ними – следователь в гражданском, его молодой помощник и маленькая старушенция-соседка.

– Я спрашиваю, кто там? – снова спросил Гриня из-за двери.

Следователь, кивнув старушке, дернул ее за рукав. Соседка старательно подыграла «нежным» молодым голосом:

– Это я… твоя рыбка. Открой.

Щелкнул замок. Омоновцы, распахнув дверь, ворвались в прихожую. Схватили голого Гриню, повалили и за волосы прижали к полу.

Следователь повернулся к соседке:

– Вы знаете этого человека?

– Первый раз вижу, – перекрестилась старушка.

Гриню подняли и поволокли на кухню, соседка заторопилась следом, приговаривая на ходу:

– Вот жулики проклятые!.. Соседи на даче, а они здесь шуруют!

На кухне, в солнечном луче, пересекавшем стол, лежал раскрытый пустой кейс Грини. Рядом светились бокалы, стояла бутылка из-под вина, сдвинутые в сторону тарелки с недоеденной закуской. Следователь сидел за столом, разложив на чистом месте бумаги, Гриня напротив него на табурете, омоновцы подпирали косяки двери. Из щели между ними выглядывала соседка.

Следователь вел допрос.

– И много денег она у тебя увела?

– Много. Полный был, – понуро ответил Гриня, кивнув на кейс.

Соседка просунулась из-под руки омоновца:

– С ума сойти!.. – И доложила следователю: – А ведь какая нахальная: ты запиши – всю ночь орала, как зарезанная!

– А почему орала? – недоуменно посмотрел следователь на Гриню.

Гриня отвернулся, опустил глаза.

Следователь кивнул:

– Понятно!.. Пили?

– Она нет. А я пил, – показал на бутылку Гриня. – Вот это вино, – усмехнулся. – Марочное.

– Понятно. – Следователь повернулся к помощнику. – Миша, возьми на экспертизу.

Миша двумя пальцами поднял за горло бутылку, опустил в целофановый пакет, поглядел на смурного Гриню:

– Я и без экспертизы могу сказать – клофелин.

– И это понятно. Проверь на пальчики.

Миша быстро достал мягкую кисточку с порошком, нанес его на поверхность бутылки, тщательно оглядел.

– Вроде не видно.

– Фужерчики.

Миша помазал фужер блондинки.

– Тоже не видно. – Мазнул по бокалу, из которого пил Гриня, жирный узор выступил на стекле. – А здесь навалом.

– Это мой бокал, – сказал Гриня.

Следователь снова кивнул.

– Конечно… Опытная стерва. Значит, фамилию ты ее не знаешь?

– Не знаю, – вздохнул Гриня.

– А имя?

– Тоже не знаю. – Гриня стыдливо покраснел.

Омоновцы заулыбались. Один из них весело спросил:

– А частушку знаешь?

Гриня не понял вопроса:

– Какую еще частушку?

Омоновец радостно продекламировал:

– За окном сирень цветет,

Ветка долу клонится…

Парень девушку… —

– помолчал, прищурил глаз, -

целует,

Хочет познакомиться.

– Тьфу! – скрылась в щели между омоновцами соседка.

– Внешние данные можешь описать? – спросил следователь.

Гриня помолчал.

– Ну, что тебе сказать… Красивая… Ну, прямо красавица!

– Ясно, что красавица. После рейса они у вас все красавицы. Еще что?

– Блондинка.

– И это ясно. Блондинок у нас в городе навалом, если считать крашеных. Мне нужны особые приметы.

Гриня снова подумал.

– Груди у нее красивые! – И жестом пояснил: – Вот такие!

– А особые приметы? – спросил Миша. – Родинки?… Шрамы?

Гриня в третий раз задумался.

– Не заметил. Говорила, что дочка у нее… Что сама кандидат наук.

Следователь усмехнулся:

– Судя по тому, как она тебя сделала, она не кандидат, а уже доктор.

– А может быть, и член-корреспондент! – добавил Миша.

В разговор вступил второй омоновец, улыбнулся Грине:

– Не знаю, член она корреспондент или нет, а вот уж ты – точно член!

– Согласен, – опустил голову Гриня.

Плавбазу, с подвешенными на кильблоках тунботами, бросало на океанской волне, как игрушку.

Раздалась длинная трель свистка, затем крики команд по громкоговорящей связи, грохот заработавших лебедок… и началась адская работа.

Тунбот вздрогнул на кильблоках, приподнялся и упал на океанскую волну.

По брезентовому рукаву в него посыпалось мелкое крошево искусственного льда. За ним – по штом-трапу – экипаж, которому нелегко попасть в маленькое суденышко, то проваливающееся в пропасть, то взлетающее к небесам.

Тьму океана рассекали только прожекторы плавбазы. Ревел ветер. Ревел мотор ярусоподъемника. До боли в зубах скрежетал барабан, наматывая стальной трос, с большими острыми крючьями. Они угрожающе вылетели из воды, – и вот она – бешено бьющаяся туша тунца… За ней другая.

Боцман Пал Палыч стоял за рычагами управления двигателя. Он, напрягаясь, что-то кричал команде, но в страшном грохоте и свисте ветра его не было слышно. Только по движению губ можно было понять, каким количеством «этажей» сопровождались эти команды.

Тунбот круто бросило, и боцман, не удержавшись за обледенелый поручень, свалился на дно, прямо на бьющегося в ледяном крошеве тунца. Матерясь, он поднялся, широко расставил ноги. Оскалив в улыбке зубы, поглядел на задохнувшегося от порыва ветра Гриню. Переломившись пополам, тот зашелся в кашле. Боцман, склонившись к нему, хрипло прокричал:

– Что, Гриня, не нравится?! А деньгу у Зиночки получать – нравится?!

Гриня выпрямился, стер стекающую с рук рыбью кровь и прохрипел в ответ:

– Пропади она пропадом, эта деньга!.. Все! Теперь уж точно завязываю!

Они оба исчезают в пене накрывшей тунбот волны.

Кейптаун. С грохотом упал трап с пришвартованной в африканском порту плавбазы. Стая разноцветных волнистых попугайчиков, усеявших такелаж, оглушительно вереща, взмыла в жаркое африканское небо. Радист врубил на полную мощность маг, и зазвучала любимая песенка плавбазы:

В Кейптаунском порту, с какао на борту,

«Жанетта» поправляла такелаж.

И прежде чем уйти в далекие пути,

На берег был отпущен экипаж…

Экипаж плавбазы двинулся к трапу. Впереди шли боцман и Гриня. Чуть поодаль – остальные.

В увольнение Пал Палыч и Гриня оделись с тропическим шиком. Боцман выступал в желтых ковбойских сапогах, в джинсах и клетчатой рубахе, на голове его был закнопленный «стетсон». Его натура предпочитала ковбойский стиль. Гриня же тяготел к облегченно-колониальному стилю: на нем были узкие, до колен, светло-зеленые с пальмами и океанским пейзажем шорты, легкая майка с надписью «Шанель № 5». На голове – сдвинутая к носу кепочка «Симпл лайф», на ногах – греческие открытые сандалии с ремешками, переплетенными на икрах.

Не успел боцман ступить на трап, как перед ним попыталась проскочить корабельная обезьянка, сидевшая до сих пор на вантах. Боцман легонько поддал ей носком сапога под зад. Та, взвизгнув, поднялась на ванты и начала возмущенно гримасничать и плеваться в сторону боцмана.

Друзья сошли по трапу на берег.

Боцман и Гриня, покачиваясь в такт еще доносившейся с корабля мелодии, двинулись к одной из торговых улиц города. Серебристый «кадиллак», припаркованный на набережной напротив входа в порт, тронулся с места и медленно поехал за ними, держась метрах в десяти-пятнадцати позади.

Боцман с удовольствием огляделся вокруг и, хлопнув в ладоши, потер их.

– Красоти-ща!.. Теплынь! Программа, значит, такая…

Гриня тут же перебил его:

– Сначала ударяем по шампанскому!

– Нет. Сначала по магазинам, а потом по шампанскому. Клава велела так.

– Но Клавы здесь нет. Как она узнает?

– Узнает. С шампанского я размеры путаю.

– Но мы же не ящик берем!

Боцман удивился:

– А сколько?

– Сначала по бутылке.

– По бутылке – другое дело.

Они шли вдоль шумной улицы, на тротуарах которой раскинулся сплошной базар. Здесь продавалось все.

Поравнявшись со стоявшим на тротуаре высоким креслом, боцман остановился. Кресло было увешано разнообразными украшениями, словно рождественская елка. Боцман уселся в него. Почти невидимые в руках, замелькали вокруг его сапог щетки уличного чистильщика.

Между тем серебристый «кадиллак» тоже остановился и замер в десятке метров от них. Гриня, рассматривая цацки, висящие на кресле, поднял голову чуть выше и замер: на стене дома над креслом был наклеен плакат с большим портретом на нем. На портрете был изображен его друг, боцман Пал Палыч. Надпись на плакате гласила, что Интерполом разыскивается опасный международный преступник Джонатан Карпентер по кличке «Лисица Джо». За предоставление сведений о его местонахождении обещалась награда в пятьдесят тысяч долларов США. Грине хватило знания английского, чтобы разобрать, что написано на плакате. Он внимательно поглядел на сидящего в кресле боцмана в его «стетсоне», затем поднял глаза на портрет преступника, точно в таком же «стетсоне», и не нашел между ними ни малейшей разницы.

Боцман, удовлетворенно оглядев свой зеркально начищенный сапог, поднял голову и удивился выражению Грининого лица.

– Ты чего?

– Ну, ты даешь, боцман!

– Не понял.

Гриня мотнул головой в сторону портрета:

– Узнаешь?

Боцман быстро слез с кресла, повернулся к стене. Увидел себя и тоже остолбенел. Начал читать.

Гриня хихикнул:

– Может, я сдам тебя, Пал Палыч?… Шутка – пятьдесят штук в свободно конвертируемой! Потом поделим пополам!

Боцман заволновался.

– По-моему, этот тип на меня совсем не похож! – Он еще раз взлянул на портрет и огляделся по сторонам. – Мотаем отсюда!

Они бросились в толпу. Серебристый «кадиллак» снова двинулся, прибавив скорость.

Отбежав немного и осмотревшись вокруг, Гриня и боцман оглядели рыночный люд. Заметили двух «козырных» девиц, блондинку и брюнетку, с огромными сумками на колесиках, которые рассматривали висящие на высоких бамбуковых полках кофточки. Подкатились к ним.

Боцман поднес два пальца к шляпе:

– Гут монинг, девушки. Рашен бизнес?

Брюнетка пренебрежительно взглянула на него:

– А в чем, собственно, дело?

– Постой, Люба, – остановила ее блондинка. – Вы что-нибудь можете предложить? – по-деловому спросила она.

– Срочно требуется пара бутылок шампанского. – Боцман указал на две пробки в золотой фольге, торчащие из незастегнутой до конца сумки. – Вот это!

– Это не для вас, – отрезала брюнетка.

– Погоди, Люба! – снова остановила подругу блондинка.

– А вы, собственно, кто будете, военные моряки?

– Накрыли цель точно, – охотно подтвердил Гриня. – Наносим визит.

Боцман тут же подхватил:

– Понимаете, праздник у нас сегодня: новый линкор на воду спускаем. Полагается бутылку об нос разбить… Кстати, разрешите представить моего подчиненного, – кивнул на Гриню. – Контр-адмирал Потемкин, правнук известного фельдмаршала. Только что назначен командиром этого линкольна.

Брюнетка усмехнулась:

– А вы, надо полагать, вице-адмирал?

– Погоди, Люба, – опять перебила подругу блондинка. – Короче, мы вам дарим шампанское! Пятнадцать долларов бутылка.

Гриня возмутился:

– Сколько?

– В магазине, между прочим, двадцать! – ответила ему блондинка.

– А вы пробовали сдать в магазин? – спросил боцман.

Девицы молча переглянулись.

Ни моряки, ни туристки не видели, что серебристый «кадиллак» стоял уже в трех метрах от них. Через его стекло видно было, что в нем сидели трое чернокожих молодцов, один за рулем, двое сзади. Они были одеты в дорогие светлые костюмы, на глазах у всех темные очки. Они, как бы готовясь к чему-то, не отрывали глаз от моряков.

Полицейский «форд», стоящий за «кадиллаком», вдруг обогнул его и встал впереди, почти вплотную к морякам. В нем сидела четверка полицейских. У одного из них на коленях лежал портрет разыскиваемого бандита, Джонатана Карпентера, по кличке Лисица Джо.

Старший из полицейских, не отрывая глаз от боцмана, кивнул:

– Точно, это он!

На тротуаре треп и торговля продолжались.

– Пять! – предлагал боцман.

– Десять, – сбавила блондинка.

– Шесть долларов… И личное приглашение адмирала на торжественный спуск!.. Гриня, выпиши нашим гостям контрамарку.

– Это можно, – сказал Гриня.

Он вытащил маленький блокнотик с листами в клеточку, авторучку и стал что-то писать.

Брюнетка улыбнулась.

– Ладно, Катя, отдаем по шесть. Наши адмиралы нищие!

Боцман подтвердил:

– Конечно, девушки. Откуда у адмиралов деньги?

Люба отодвинула «молнию» на сумке и достала бутылки с надписью «Советское шампанское». Боцман взял бутылку в руки, с удовольствием прочитал:

– Полусладкое.

В патрульной машине старший полицейский, увидев в руках боцмана бутылку, быстро скомандовал:

– Надо брать. Пьяный он очень опасен!

Раскрылись дверцы патрульной машины. Трое полицейских выскочили наружу. Оттолкнув Гриню, они навалились на боцмана, защелкнули на его руках наручники, потащили в машину. Боцман не успел даже произнести и звука, как дверцы закрылись, но бутылку шампанского, несмотря на наручники, из рук не выпустил. Взревев сиреной, полицейская машина рванула с места. Гриня остолбенело смотрел вслед машине, но в это время четыре мощных руки заграбастали его в охапку и кинули в серебристый «кадиллак».

– Мужики, в чем дело?! – завопил Гриня.

Двое черных красавцев в черных очках осклабились с двух сторон в ослепительной улыбке, успокаивающе кивнули. «Кадиллак», нарушая правила, развернулся на широкой улице и помчался в противоположную полицейской машине сторону.

Девицы испуганно посмотрели одна на другую, одновременно воскликнули:

– А деньги?

Ревя сиреной, патрульная машина на большой скорости подлетела к зданию полицейского комиссариата. Дюжие полицейские почти на руках вынесли «знаменитого преступника» из машины и скрылись за дверью комиссариата. Боцман успел только прокричать:

– Охренели, менты!.. Я не бандит, я боцман!.. Боцман я!

Серебристый «кадиллак», оставив за собой окраины города, выехал на широкую трассу (хайвей) и помчался с предельной скоростью. Сменялись картины африканского пейзажа.

В машине Гриня Потемкин требовал справедливости. Он поворачивался то к одному, то к другому из своих соседей, стараясь объясниться. Темнокожие слушали его, улыбались, очень почтительно кивали.

Гриня громко, по складам, кричал:

– Я ра-шен фиш-мен!..

Чернокожие почтительно кивали, улыбались.

– О’кей, – сказал один из них.

– Я требую рашен амбасадор!.. – продолжал Гриня. – Посольство! Понимаешь?… Я не бандит, это наш боцман бандит. – Он повернулся ко второму чернокожему: – Понимаешь?

Тот дружелюбно закивал, широко улыбнулся, сказал:

– О’кей!

Наклонившись, он открыл дверцу большого бара, находящегося перед сиденьями.

– Плиз!.. Бир, виски, кока-кола?… Кафе?…

Гриня взглянул в уставленный бутылками бар и замер в восхищении, он не мог и подумать, что в машине есть такое прекрасное место.

Он решил на время прекратить выяснение отношений, посмотрел на одного, на другого.

– Вообще-то я не пью… Тем более – с утра… Ну, разве только шампанского.

– Шампань? О’кей! – заулыбались, закивали чернокожие.

Достали из бара бутылку шампанского, фужер, протянули его Грине.

– Один я не пью, – пояснил Гриня. – Значит, так: водителю нельзя, – исключил он шофера. – Ты, ты и я, – ткнул по очереди в каждого. – Разливай на троих!

– О’кей! – снова дружно закивали чернокожие, взяли себе по бокалу и разлили бутылку шампанского на троих.

Машина шла по зеркально ровному шоссе так плавно, что жидкость даже не дрогнула в бокалах. Гриня с наслаждением, закрыв глаза, медленными глотками опорожнил бокал. А когда он открыл глаза, то увидел, как далеко, у самого горизонта, на краю саванны, вереница слонов шла на водопой. С этого расстояния они казались игрушечными.

В полицейском комиссариате на стене висели портреты разыскиваемых преступников. В центре, крупнее других, была фотография Джонатана Карпентера по прозвищу Лисица Джо. Напротив этого стенда, посреди комнаты, на металлическом кресле, привинченном к полу, сидел боцман, закованный в наручники. В сторонке, на столе, стояла конфискованная бутылка шампанского. Рядом с ней лежали перочинный нож, деньги, носовой платок – все, что было в карманах боцмана. Лисица Джо на фотографии без шляпы, и с боцмана тоже сняли шляпу. Сходство было еще более разительным, поскольку прически у них были одинаковые. В одном шаге от стола, широко расставив ноги, стоял здоровенный полицейский, держа обеими руками кольт, направленный на боцмана. Остальные полицейские расположились вокруг.

Боцман, потрясая руками в наручниках, повторял:

– Я рашен фишмен. Сколько вам объяснять. Я требую рашен консул!

Сержант полиции, постукивая резиновой палкой по голенищу, шагнул к нему, сказал, естественно по-английски:

– Не валяй дурака, Джо. Придет комиссар, он тебе покажет, какой ты русский рыбак.

– На этот раз ты нас не облапошишь, Лисица Джо, – добавил старший полицейский.

– Комиссар, говоришь?… Где комиссар?! – закричал боцман, услышав единственное знакомое слово.

– Заткнись, Джо!.. А то получишь! – показал боцману дубинку сержант.

Мчится по широкому шоссе серебристый «кадиллак». Саванна сменилась зарослями. Джунгли подступают к дороге все ближе. В машине веселый Гриня командует:

– Ладно, наливай еще по одной!

Теперь в руках у все троих хрустальные стаканы со льдом, сидящий впереди чернокожий похититель разливает по стаканам виски. Все трое выпивают.

Гриня, подавшись вперед, кладет руки на плечи своих друзей, обнимает их.

– Ребята, а на хрена вы меня украли?… Ведь за меня вам никто и рубля не даст: государству я не нужен, родных у меня нет, я детдомовский. А капитан только рад будет от меня избавиться: я его бинокль утопил, двенадцатикратный, цейсовский. Попросил на девчонок посмотреть. Глянул – и уронил за борт: они, оказывается, у вас тут на пляже все голые.

Машина свернула с главной дороги на проселок и вскоре подкатила к большой поляне. Здесь стояла хижина. Перед ней на корточках сидело человек двенадцать полуголых черных людей в одних набедренных повязках.

Увидев машину, они вскочили. Дверцы машины раскрылись. Закосевший Гриня и его похитители, поддерживая друг друга, вылезли наружу. Чернокожие поднесли к машине поставленный на носилки роскошный паланкин. Поклонившись Грине, они раздвинули шелковые занавески и жестами показали, чтобы он забрался внутрь. Гриня не двигался. Тогда один из провожатых что-то сказал на своем наречии. Голые чернокожие быстро сгребли Гриню в охапку и засунули в паланкин. Рывком подняли носилки на плечи, бегом кинулись в джунгли. Гриня, высунув голову, завопил:

– Вы куда меня тащите?! Я ж на судно опоздаю! В девятнадцать ноль-ноль мой корабль домой!.. Мой шип ту-ту-у!..

Оставшиеся около машины похитители махали ему руками.

В полицейском участке ждали комиссара, но он все не приходил. Тогда полицейские заперли боцмана за решетку в «телевизоре», но наручников не сняли. Сами же уселись за домино.

Боцман бегал по клетке и громко возмущался:

– Ну, где же этот ваш вшивый комиссар! Вот менты. Везде одинаковые! – Приник лицом к решетке. – Я же ничего не успею. У меня в девятнацать ноль-ноль отход! Вот козлы, ничего не понимают! Ту-туу! – загудел. – Ту-туу. Май шип домой!.. Понимаете?

– Во чешет. Ничего не поймешь! – засмеялся старший полицейский. – Мозги пудрит. Дай ему пива, чтобы заткнулся.

Полицейский привстал, достал из холодильника банку пива, открыл ее и поставил через решетку на столик, находившийся в «телевизоре». Боцман растерянно уставился на банку.

Сквозь джунгли крупной рысью, на ходу сменяя друг друга, двигались по еле заметной тропинке чернокожие, несущие паланкин с Гриней. Бегущие впереди рубили широкими ножами ветви зеленых зарослей, мешающих движению.

Время от времени из корзин, висящих за спинами, они протягивали Грине банан или кокос, отрубая верхушку ножом. Гриня жевал бананы и запивал кокосовым молоком.

Издалека послышался нарастающий звук «там-тамов».

Носильщики пробежали мимо высокого дерева, на котором была укреплена площадка. На ней один из аборигенов бил в «там-там», а второй, увидев носильщиков, сразу зажег костер из сырых листьев. Густая струя дыма поднялась в небо. Видно было, как над джунглями поднялся еще один дым, потом еще… Загремели новые «там-тамы», отмечая продвижение Грини по джунглям.

Наконец заросли расступились и открылось свободное пространство. Здесь, в окружении нескольких хижин и хозяйственных строений, стояло огромное, роскошное бунгало. Носилки с паланкином опустились, и Гриня выбрался наружу. Дробь «там-тамов» усилилась. Разукрашенные чернокожие воины выстроились.

Из бунгало появилась высокая красивая негритянка. Она была в парчовой набедренной повязке, ее руки сплошь были украшены браслетами, груди скрывались под нитками бус, в ушах и в носу сверкали золотые кольца. Ей было лет под сорок, и она была здесь кем-то вроде распорядителя-мажордома.

Она приблизилась к Грине, и он увидел, что в руках у нее был журнал «Лайф».

Негритянка открыла журнал. Во всю страницу его была цветная фотография. Под надписью «Русские рыбаки в водах Атлантики» красовались трое моряков плавбазы. Они стояли над лежащим у их ног тунцом.

Боцман Пал Палыч был в центре. Гриня стоял рядом с ним по правую руку. Капитан, в полной форме, скромно стоял слева от боцмана. На голове Грини была лихо заломленная брезентовая шляпа, штаны были приспущены, а рубаха слегка разошлась на его кругленьком белом животике.

Распорядительница внимательно вглядывалась в Гриню, в его фотографию в журнале и удовлетворенно наклонила голову.

Гриня в ответ тоже наклонил голову.

– Здравствуй, Григорий! – сказала она по-русски.

Гриня от удивления разинул рот.

– Ты что, русская?

– Я похожа на русскую? – подняла бровь негритянка.

– Не-е, совсем непохожа… А по-русски здорово говоришь!

– Я говорю на всех языках, – спокойно пояснила она, повернула голову и что-то скомандовала на незнакомом Грине наречии.

Тотчас же к нему подбежали полдюжины молоденьких, гибких чернокожих красавиц. Они тоже все были в разноцветных набедренных повязках, украшены бусами, браслетами и серьгами, их крепкие груди торчали, как кокосовые орехи. Гриня охнул и зажмурился – такого количества оголенных грудей разом он не видел с тех пор, как уронил за борт капитанский бинокль. Когда он открыл глаза, девушки уже быстро несли его на руках в небольшую купальню под крышей из банановых листьев. Раздели и опустили в душистую пену огромной ванны-бассейна.

«Там-тамы» продолжали громко бить.

«Мажордом», стоя на краю бассейна, наблюдала за мытьем. Девицы, весело переговариваясь и смеясь, мыли, терли Гриню в две дюжины рук. Гриня, утирая со лба пену, подгреб к краю бассейна и обратился к «мажордому». Он уже начал трезветь.

– Может, скажешь, зачем меня сюда приволокли?

Она склонилась над краем бассейна, поднесла к лицу Грини журнал с фотографией.

– Это ты? – Она ткнула пальцем в гринин живот на фотографии. Гриня удивился.

– Я!.. Мать честная, когда же это нас сфотографировали? А это наш боцман! – обрадованно воскликнул он. – Его сегодня забрали – бандитом оказался! А это наш кэп. Жуткий тип!

– Он тоже красивый, – констатировала «мажордом».

Девицы вывели Гриню из бассейна, стали вытирать полотенцами, умащивать его тело благовонными мазями. Гриня повизгивал от щекотки. Между тем распорядительница инструктировала его:

– Слушай меня внимательно. Тебе выпала большая честь. Моя госпожа влюбилась в тебя, как только увидела эту фотографию. И приказала доставить тебя к ней. Тебе будет очень хорошо, если ты ей понравишься.

– А если нет? – спросил Гриня.

– Тогда тебе будет очень плохо. Смотри!.. – Она показала рукой в сторону забора, над которым на шестах торчали подсушенные человеческие головы. Слабый ветерок шевелил их волосы. – Видишь, там еще много свободных шестов.

Гриня глянул на головы, и его чуть не хватила кондрашка. Он поднял руки и быстро проговорил:

– Я постараюсь, но только в следующий раз. Я на корабль опаздываю. Понимаешь?

– Успеешь.

Они двинулись в сторону бунгало. «Там-тамы», переменив ритм, стали отбивать ритм брачного танца. Девушки образовали «хоровод», запели мелодию и начали танцевать, все убыстряя темп, свою африканскю «ламбаду». «Мажордом» подвела Гриню ко входу в бунгало, но, прежде чем запустить его туда, вспомнила о чем-то.

– Постой, ты на СПИД проверялся?

– Конечно, нас каждый день проверяют. Мы же рыбаки. Рыбу ловим, приказ Министерства здравоохранения!.. Погоди, а звать-то ее как?

– Все равно не выговоришь… Зови ее просто Пуся.

Открыв дверь бунгало, она легонько подтолкнула Гриню.

В бунгало был розовый полумрак. Войдя с яркого света, Гриня прищурил глаза, отгляделся. Бунгало было установлено дорогой белой мебелью. В алькове, под шелковыми занавесками с помпонами стояла широкая кровать. На ней лежала чернокожая красавица. Под легким шелковым покрывалом вырисовывались соблазнительные формы ее крупного крепкого тела. Гриня, увидев ее, почтительно наклонил голову, шмыгнул носом и поправил свою набедренную повязку, которой заменили ему всю одежду.

– Здравствуй, Пуся! – вежливо поздоровался он.

Красотка, окинув его длинным внимательным взглядом бездонных очей, плавным движением руки откинула покрывало. Открылось ее блестящее, как черное дерево, тело. Она поманила его пальцем, Гриня вздохнул, в два прыжка преодолел расстояние до алькова и накрыл собой обнаженное тело красавицы. Та крепко обвила его шею руками, притянула к себе…

На площадке перед бунгало громко отбивали ритм «там-тамы». Неистово крутя круглыми задами, на полусогнутых ногах, в бурном ритме двигались вокруг клумбы чернокожие девушки с подпрыгивающими на их обнаженных грудях нитками бус. Они исполняли танец, посвященный «новобрачным». Страстный женский крик донесся из бунгало. Не прерываясь, он все нарастал и нарастал, достигая экстаза.

Вместе с этим нарастающим криком нарастал и ритм «там-тамов». Все быстрее двигались и извивались чернокожие плясуньи.

В полицейском участке шло дознание. Боцман был распластан животом на столе, его ноги стояли на полу, штаны были приспущены. Появившийся наконец комиссар и двое полицейских, словно хирург со своими ассистентами, внимательно рассматривали его задницу.

Боцман верещал во весь голос:

– Наденьте штаны обратно!! Немедленно вызовите консула!

Не обращая внимания на крики боцмана, полицейские продолжали рассматривать его задницу, почему-то озадаченные ее видом. Рядом со столом стоял сержант и держал в руках, для сравнения, фотографию, на которой была изображена точно такая же задница, но только со шрамами от двух пуль на ее правой ягодице. На заднице же боцмана не было никаких следов от пуль, и даже наоборот, была татуировка – спасательный круг с якорем внутри и с надписью по этому кругу: «Не могу жить без моря».

Крайне удивленный комиссар сказал:

– Черт побери!.. Все приметы сходятся, а особые нет. Я сам лично, во время налета на банк, три раза стрелял ему в задницу. Один раз промазал. Это подтверждается и на фото. Ничего не понимаю.

– Может, он сделал пластическую операцию? – предположил сержант и начал тыкать резиновой палкой в татуировку.

Боцман панически завопил:

– Что ж вы делаете, гады?! А-а-аа! Извращенцы!

– Никаких следов. Все гладко, – заключил сержант.

Комиссар развел руками:

– Что ж поделаешь. Придется отпустить.

Вскоре, истошно ревя сиреной, полицейская машина мчалась по улицам города. По приказанию комиссара боцмана доставляли в порт.

Довольный благополучно разрешившимся конфликтом, боцман держал в руке возвращенную ему бутылку шампанского.

– Сержант, стакан есть? – весело спросил он.

Сержант, взглянув на бутылку, заулыбался.

Открыл «бардачок», достал стакан из толстого стекла, почти как русский граненый.

Боцман, выстрелив в окно пробкой, откупорил бутылку. Брызнула пенная стуя. Пал Палыч быстро наполнил стакан. Протянул его сержанту…

– Ноу, ноу! – отказался тот.

Боцман, один за другим наполняя стакан, быстро выпивал его, пока не опорожнил всю бутылку. Протрубив шумной отрыжкой, он, оправдываясь, сказал:

– Понимаешь, капитан у нас зануда, ко всему придирается. И вообще – чокнутый. Представляешь, этому лопуху, дружку моему, Грине Потемкину, свой бинокль дал, цейсовский, на девочек посмотреть, а тот его за борт уронил… Нашел кому давать!

Сержант, ничего не понимая, с удовольствием кивал, улыбался. Машина с сиреной подлетела к самому трапу. На борту, у трапа, заложив руки за спину, стоял капитан. Лицо его не обещало ничего хорошего. Боцман выпрыгнул из машины, громко хлопнул дверцей, протянул руку сержанту. Сержант с улыбкой пожал ему руку.

– Бай-бай! – улыбнулся полицейский.

Машина рванула с места и, гудя сиреной, умчалась в город.

Боцман, как кролик к удаву, пошел к капитану, медленно ступая по трапу… Подошел, встал по стойке «смирно». Капитан выразительно постучал пальцем по часам.

– Где твой дружок?

Боцман развел руками, доверительно заговорил:

– Понимаешь, кэп… Еще утром – только с трапа спустились – он мне говорит: «Сначала ударим по шампанскому!» А я…

Капитан, не дав ему договорить, кивнул:

– Все ясно. – Повернулся к мостику и отдал команду: – Старший помощник, приготовиться к отходу! Поднять трап!

– Погоди, кэп!.. А как же Гриня?

Капитан снова повернулся к нему, сквозь зубы сказал:

– Все. Надоело. Лучше бы он утонул вместе с моим биноклем!

Простояв ночь на рейде, плавбаза ранним утром двинулась в открытый океан. Птицы провожали корабль. Скрылся из глаз африканский берег, только самые высокие холмы были видны на горизонте.

На палубе шла обычная приборка. Боцман, наблюдая за работами, ходил по палубе. Капитан стоял на мостике. Раздался голос вахтенного:

– Справа по борту вертолет!

Все увидели, как в ярком небе к ним приближалась сверкающая на солнце стрекоза.

Догнав плавбазу, вертолет завис над ней.

– Стоп машина! – отдал распоряжение капитан.

Ход плавбазы замедлился. Маленький вертолет опустился ниже и завис над палубой. Откинулась стеклянная полукруглая дверца, веревочная лестница коснулась палубы. По ней, закрывая носовым платком лицо, спустился Гриня. За ним черная рука пилота спустила на веревке огромную корзину.

Пилот, помахав рукой, сделал над плавбазой круг и унесся в сторону берега.

На Грине были его любимые длинные шорты с пальмами, к носу спускалась кепочка «Симпл лайф», а на шее в несколько рядов висели длинные нити разноцветных бус.

Гриня указал на корзину, доверху заваленную разными тропическими фруктами, среди которых торчали горлышки, отсвечивающие янтарной жидкостью, глухо произнес из-под платка:

– Ребята, это вам.

Изумленная команда двинулась к корзине. Сам же Гриня, не отрывая руки с платком от носа, бегом бросился наверх по трапу в радиорубку. Из нее выходил Костя-радист. Гриня затолкал его обратно, закрыл дверь и быстро спросил:

– Костя, кусачки есть?

– А как же!

– Кусай!

Гриня отнял руку с платком от носа, и Костя увидел, что в ноздре у того висело большое свекрающее золотом кольцо.

Костя сделал большие глаза, шепотом спросил:

– Золотое?… Контрабанда?… Потому и вертолет нанял, чтоб мимо таможни?

– Кусай!

Костя быстро достал кусачки, перекусил кольцо, вынул его из Грининого носа, повертел в руках и попробовал на зуб. Вздохнув, сказал:

– Это не золото. Тебя обдурили.

Гриня вырвал кольцо из его пальцев, положил в карман.

– Не важно. Это сувенир, Костя, – снял с себя одну нитку с бусами, набросил на шею Косте. – Это твоей Нинке.

Два маленьких буксира, миновав маяк, втянули плавбазу в акваторию порта. После долгого плавания корабль швартовался в родном порту.

Столпившиеся у борта моряки смотрели на причал, который, как всегда, был забит множеством ярко одетых женщин.

Гриня, толкнув локтем боцмана, негромко сказал:

– Вижу Клаву. Что сейчас буде-е-ет!..

Боцман вздохнул.

– Надо же – ничего не успел купить. До самого гудка в полиции задницу разглядывали.

– Так и скажи. Правда всегда лучше!

– Клава не поверит, – снова вздохнул боцман. – Мне сейчас лучше вообще с борта не сходить.

– Правильно! Не сходи! Переночуем здесь, а к утру она перегорит.

– Клава не перегорит, – с тоской смотрел на причал боцман.

Последние моряки и их жены, нагруженные покупками, покидали порт. Уходили, неся под мышками трубы, молоденькие оркестранты. И только одна Клава, уперев руки в бока, мертво стояла на причале.

На палубе, за лебедкой, прятались Гриня и боцман.

– Глянь, не ушла? – спросил боцман.

– Стоит, – сказал, выглянув из-за лебедки, Гриня.

– До смерти стоять будет. Надо идти.

Приняв бодрый вид, они вышли из-за лебедки и направились к трапу. Клава стояла на прежнем месте.

Друзья с пустыми руками, не считая кейсов, подошли к ней.

– Здравствуй, Клава, – быстро сказал Гриня.

Клава, ничего не ответив, смотрела на мужа. Боцман, переминаясь с ноги на ногу, заговорил:

– Понимаешь, Клава, так получилось… Хороший магазин, где я все покупаю, был закрыт на санитарный день… А барахло, как у них… – показал в сторону моряков, грузивших в машину коробки с «аппаратурой», – я решил больше не брать.

Клава спокойно выслушала его и так же спокойно врезала ему два раза по физиономии, круто повернулась и пошла.

Гриня, забежав вперед, преградил ей путь.

– Постой, Клава. Он пошутил. Как ты могла так плохо о нас подумать! – раскрыл кейс, достал пакет, весь перевязанный разноцветными ленточками с бантиками. – Магазин был и правда закрыт, зато, смотри, что мы тебе купили на морвокзале… Всю валюту ухлопали!

Клава насторожилась:

– Что это?

– Разверни.

Клава тут же стала развязывать ленточки. Гриня помогла ей. Наконец Клава вынула из пакета кучу тяжелых разноцветных бус, которые были подарены Грине негритянкой.

Гриня взял длинные нити и накинул ей на шею. Бусы закрыли грудь и живот Клавы. Сложные, противоречивые чувства отражались на ее лице.

Боцман, приободрившись, сказал:

– Это, Клава, сейчас самое модное за границей украшение!

– Точно! Все бабы умрут! – подтвердил Гриня. – Только эти бусы, Клава, носят не так.

Клава растерялась.

– А как? – Она перебирала бусы руками.

– На тебе должна быть только одна юбка и эти бусы. – Гриня достал из кейса свернутый плакат одного из туристских бюро Африки, развернул его. – Вот так!

На цветном проспекте была изображена полная африканка с голой грудью, которую прикрывали многочисленные нити разноцветных бус.

Клава оглядела негритянку, ехидно заметила:

– На ней, между прочим, и юбки тоже нет! – Сорвав с шеи всю связку бус, швырнула их Грине. – Ты эти цацки лучше своей б… подари, которая сейчас на твои денежки гуляет! – Она снова пошла к выходу из порта.

Гриня с боцманом двинулись за ней. Последний подмигнул Грине.

– Легко отделались.

– Конечно. Всего два раза по морде схлопотал.

В пароходстве Гриня с головой влез в окошко кассы, подал кассиру Зиночке свой кейс.

– Сыпь, Зиночка, в последний раз… Все! Завязываю я с этой каторгой!

– Не зарекайся. А у меня для тебя две новости.

– Одна хорошая, другая плохая?

– Нет. Обе хорошие.

– Давай.

Зиночка не спеша укладывала пачки денег, щебетала:

– Начну со второй: Клавкина сестра, твоя невеста, замуж вышла. Клава тебе сказала?

– Не, она злится на меня… Говори первую, Зинок.

– Галю помнишь, мою подругу?… Я когда-то на танцах вас познакомила, в клубе моряков.

– Помню – черненькая такая… Очень симпатичная была!

– А теперь еще лучше!

– Но ты же сама тогда запретила ей звонить.

– Потому что муж и дети. А теперь она развелась. Теперь можешь звонить – я с ней договорилась.

– О чем? – слегка удивился Гриня.

– О том, что ты ей нравишься!

Гриня решительно рубанул:

– Все, Зинуля!.. Приглашаю в ресторан!

– Можешь и в загс пригласить!

Гриня оторопел:

– В загс?… А дети?

– А что – дети?… Уже готовые – и растить не надо. А у тебя еще неизвестно какие получатся!

Гриня помолчал.

– Значит, в загс… Вот так, с ходу?… – Тряхнул головой. – А что – я люблю с ходу!

Поскольку Гриня действительно любил все делать «с ходу», в тот же день он и Галя вышли из дверей загса. Хорошенькая, лет тридцати пяти, Галя улыбалась, а в глазах ее блестели слезы радости. Гриня обнял ее, прижал к себе. Так, в обнимку, они пошли по улице, о чем-то разговаривая… Потом они остановились, и Гриня оглядел Галю с головы до ног, ее невзрачную кофточку, юбчонку, дешевенькие босоножки.

– А-теперь слушай меня, Галя, и не перебивай. С этой минуты я за тебя в ответе, и поэтому немедленно приступаю к своим мужским обязанностям. – Галя испуганно посмотрела на Гриню. – Поскольку я матрос первого, – подчеркнул он, – класса, то и невеста моя должна выглядеть тоже по первому классу. Поняла?

– Нет, – робко ответила Галя.

– Сейчас поймешь. Короче – берем курс на супермаркет, что в цивилизованных странах означает – универмаг.

В «супермаркете» они сначала прошли в ювелирный отдел. Здесь людей почти не было. Галя, смущенно стоя у прилавка перед зеркалом, примеряла большие золотые серьги.

Гриня оценивающе посмотрел на серьги.

– Они тебе нравятся?

Раскрасневшаяся Галя шумно вздохнула:

– Нет-нет!.. Это же безумно дорого!

Гриня спросил у молодой красивой продавщицы:

– Они правда хорошие?

Продавщица усмехнулась:

– Чудак ты, капитан. Я бы за эти серьги тут же отдалась.

Гриня улыбнулся и пошел к кассе. Открыв кейс, он начал «швырять» одну за одной пачки денег кассиру.

…Гриня с нечуявшей под собой ног Галей вышли из секции, где продавались женские костюмы. Гриня нес в руках большой фирменный пакет. Они направлялись к отделу, где висели дорогие шубы…

Напоследок Гриня, с большими пакетами в обеих руках, стоял около витрины «Салона красоты», расположенного на приморской улице. Он изучал перечень услуг, которые оказывал салон. По черному стеклу золотыми буквами был обозначен длинный список. Упоминались разные виды причесок, макияж, маникюр, педикюр, уход за лицом и пр., пр.

Изучив вывеску, Гриня открыл кейс. В нем осталось всего две пачки денег. Одну из них Гриня протянул Гале. Та смотрела на него уже с каким-то благоговейным ужасом.

– Зачем столько?

– Как раз! – Гриня кивнул в сторону стеклянной доски. – Гуляй по этому списку сверху донизу!.. И чтоб ничего не пропустила, а я пока покурю.

Галя робко открыла дверь салона, в котором она никогда в жизни не была. Гриня зубами достал сигарету из пачки в верхнем кармане кителя. Несколько девиц, чему-то смеясь, шли по этой приморской улице, подражая походке манекенщиц. Девицы, все как одна, были в совсем коротеньких плиссированных юбочках, а выше никакой одежды больше не было. Только многочисленные нити цветных бус прикрывали загорелые груди. Гриня шагнул к ним.

– Красавицы, огонек найдется?

– Сколько угодно, – достала одна из «косметички» зажигалку.

Прикуривая, Гриня разглядывал ее крупную грудь сквозь нити бус. Подняв голову, спросил:

– Случайно, не из Африки будете, девочки?

– Ты, тюлькин флот, – басом ответила другая. – За границей бывал?

– Молодой ишшо, не приходилось.

– Потому и не догоняешь, что там сейчас носят, село! – сказала третья.

Смеясь, девицы побежали к морю, синеющему за деревьями парка.

Вечером в ресторане, как всегда, шел большой загул по поводу прихода плавбазы. Играла музыка. У эстрады танцевали моряки. За столиком у прохода сидели боцман и Клава. Сбоку от них – Патлатый. Напротив стояли два пустых стула. Не было ни Грини, ни лысого бича. Клава надела на себя бусы, но мужа пока игнорировала и очень вежливо разговаривала с Патлатым:

– Извините, а где ваш друг?

– Какой, простите?… – напыщенно спросил Патлатый. – У меня тысяча друзей!

– Ну, этот… – Клава провела ладонью по голове.

– Лысый! – перевел боцман.

– A-а, мой верный товарищ… – грустно покачал головой бич, вздохнул. – Почивает в бозе.

– Неужели умер?! – испугалась Клава.

– Нет еще, но… Находится в реанимации при ЛТП. Выпьем за него, чтоб выздоровел!

Боцман тут же подхватил:

– За это нельзя не выпить! – Покосившись на Клаву, налил, и они с Патлатым выпили.

Патлатый, похрустев редиской, взял фужер, наполнил его до краев водкой, встал.

– Можно тост?

– Погоди, не гони, – сказал боцман.

Клава поджала губы:

– Не мешай человеку. Он очень хорошие тосты говорит.

Патлатый признательно поклонился Клаве, не расплескав, поднял фужер, помолчал немного и торжественно заговорил:

– Мой лучший друг, моряк и поэт Гриша Уголек написал обо мне такие стихи:

Я старомоден, как ботфорт

На палубе ракетоносца,

Как барк, который не вернется

Из флибустьерства в новый форт…

Клава удивленно подняла голову:

– Надо же, ни слова не поняла!

Патлатый презрительно усмехнулся. Запрокинув голову, он медленными глотками начал опорожнять фужер с водкой… Боцман, сообразив, чем это кончится, поднял руку и снова сделал знак швейцару. Тот, кивнув, нырнул в подсобку.

Когда Патлатый опорожнил фужер и обвел всех горящим взглядом, у столика уже стояли носилки, а к нему с двух сторон протягивали руки швейцар Степаныч и официант. Патлатый, оттолкнув их, шагнул к носилкам.

– Я сам!.. – Он улегся на носилки, скрестил на груди руки и, глядя в потолок, объявил: – Все. Сегодня возвращаюсь в родную гавань!

В это время Гриня, в своей шикарной фирменной куртке, светлых брюках и любимой кепочке «Симпл лайф», слегка надвинутой на глаза, подходил к ресторану. Держа его под руку, с ним рядом шла красавица. С первого взгляда в ней невозможно было узнать скромную Галю. На ней была короткая светлая шубка. Платье ее было гораздо выше колен и открывало ее стройные ножки в элегантных туфельках на высоких каблуках. Лицо ее, ухоженное тщательными процедурами, ослепительно сияло. Волосы, которые она до этого стягивала в пучок, были подстрижены и уложены, как у манекенщицы Пьера Кардена.

– Гриша, может, я зря надела шубу? – тихо спросила она.

Гриня строго ответил:

– Галя, еще раз тебе говорю – все нормальные женщины в развитых странах так ходят и летом.

Они подошли к ресторану. Толпившиеся около него мужчины уставились на Галю. Гриня с гордым видом подвел ее к дверям. Все расступились, швейцар Степаныч с приветливой улыбкой поклонился. И тут из толпы шагнул к ним лысый бич. Он умоляюще поглядел на Гриню. Гриня кивнул ему, бросил швейцару:

– Это со мной.

Гриня и Галя не спеша шли по проходу. Лысый деликатно держался в отдалении.

Сидящие за столиками моряки и их подруги реагировали однозначно: все не спускали глаз с раскрасневшейся и еще более похорошевшей Гали. Клава, сразу заметившая ее и Гриню, поджала губы, протянула:

– Теперь поня-я-тно, почему он опоздал.

Боцман тут же потянулся к бутылке шампанского, стоящей рядом с Клавой. Клава ударила его по руке.

Гриня подвел невесту к столику друзей. Клава, окинув Галю взглядом, опустила глаза. Гриня снял с Гали шубку, повесил ее на спинку стула и вежливо отодвинул его. Галя уселась, а Гриня громко сказал:

– Дорогие Пал Палыч и Клавдия Васильевна!.. Разрешите вам представить Галю. Сегодня мы с ней подали заявление.

– Ого!.. – Боцман тут же схватил стоящую перед Клавой бутылку шампанского. Клава только шумно выдохнула. – Ну, уж за это – только шампанское!

Он выстрелил пробкой и стал разливать пенистое вино. Как-то незаметно оказавшийся за столом Лысый деликатно пододвинул и свой фужер. Боцман, увидев его, вытаращил глаза. Клава удивленно покачала головой.

– Гляди, Клава!.. – подлизывался боцман к жене, – Уже выздоровел! Значит, не зря за него пили!

Лысый слегка наклонился:

– Благодарю вас. Я совершенно здоров.

Боцман встал, поднял фужер:

– Предлагаю выпить за молодых!.. За моего друга Григория Александровича Потемкина. Сегодня он потерял свободу!.. А это горько – мужчине потерять свободу!.. Очень горько! – громко закончил он.

– Горько! – подхватил Лысый.

Гриня без лишнего смущения сграбастал Галю и влепил ей поцелуй. Все выпили. Лысый, чокаясь с Галей, наклонился к ней:

– А я вас где-то видел.

Галя, пожав плечами, отвернулась. Боцман под шумок стал снова наливать себе, но Клава, отстранив бутылку, накрыла фужер ладонью.

– Хватит. Ты в Африке хорошо попил!

Боцман шумно вздохнул:

– Эх, Клава, ничего ты не понимаешь – в Африке муха цеце живет! Скажи ей, Гриня!

Гриня поднял палец:

– Укус мухи цеце смертелен.

– И единственная защита – шампанское! – добавил боцман.

– Да, – кивнул Гриня. – Против шампанского муха цеце слаба!

Гриня стал ухаживать за невестой: положил ей салат, ветчину… Клава иронично наблюдала за ним.

– Григорий, а где, между прочим, твой кэйс? – «по-иностранному» произнесла Клава последнее слово.

Гриня, улыбнувшись, взглянул на Галю, весело ответил:

– У Гали дома лежит… На рояле!

Оркестр заиграл медленный танец. К Грине подошел молодой моряк, наклонился к нему:

– Разрешите пригласить вашу даму?

– Нет-нет, я не танцую, – отказалась Галя.

– Танцует, – сказал Гриня. – Но сначала ей нужно подрубать.

Моряк удалился. С соседнего столика повернулись двое и, улыбнувшись Гале, приподняли рюмки, показав, что они пьют за нее. Галя опустила глаза, успех ее был очевиден.

Лысый снова наклонился к Гале:

– И все-таки, девушка, я вас где-то видел.

Из глубины зала раздался громкий возглас:

– Маша, стриптиз!

Весь ресторан дружно подхватил:

– Ма-ша, стрип-тиз!.. Ма-ша, стрип-тиз!

Оркестр перестал играть. Из-за барабана вышел ударник.

– Дорогие друзья, – обратился он в зал. – С великим сожалением сообщаю вам, что с очаровательной Машей мы расстались надолго. Маша подписала контракт на работу за границей в совместном предприятии. Теперь вместо нее будет выступать Юра.

– Ууу-у-у-у-у!!! – разочарованно загудел зал.

Оркестр заиграл снова. К Грине подошел, под большим градусом, здоровенный матрос, покачнувшись, спросил:

– Раз-зрешите?

Галя испуганно взглянула на Гриню. Гриня поднялся с места и, как девица, приглашенная на танец, приподнял руки.

– С удовольствием.

Это он сделал зря. Матрос сначала ничего не понял, потом озверел.

– Надсмехаешься, падла?!

Размахнувшись, он врезал Грине так, что тот повалился на колени невесты. Боцман встал, взял бутылку и спокойно опустил ее на голову матроса. Тот сел в проходе. Сидящие за тремя сдвинутыми столиками морячки, откуда пришел матрос, вскочили на ноги. Сидящие за столиками по обе стороны от боцмана тоже вскочили… Швейцар Степаныч пронзительно засвистел и вырубил свет.

– У-у-у-у!!! – дружно завопил зал.

В темноте сверкали только сигареты. Степаныч выждал и снова включил свет.

Сидящий на полу матрос поднялся и, приложив руку к груди, наклонился к Грине:

– Прости, кореш… Перебрал.

На эстраде появился парень в расстегнутой до пупа красной рубахе, в белых брюках. Он колесом прошелся до микрофона. Это был новый певец Юра.

Юра объявил в микрофон:

– По традиции – любимая песенка экипажа плавбазы!..

Оркестр грянул песенку. Юра запел:

В Кейптаунском порту, с какао на борту,

«Жанетта» поправляла такелаж…

И прежде чем уйти в далекие пути

На берег был отпущен экипаж…

Выход Юры понравился, и весь зал подхватил песенку.

Утомленные жених и невеста подошли к Галиному дому. Галя, взглянув на Гриню, ласково потрогала огромный «фонарь» под его глазом.

– Это все из-за меня!

– А-а-а, чепуха!.. Не так били.

– Спасибо тебе за все. За ресторан, за эту лунную ночь… И вообще за все!

Они зашли в подъезд. Гриня тут же сграбастал ее и крепко поцеловал в губы.

Галя ласково отстранилась.

– Какой ты ненасытный.

– Я у тебя переночую, да?

– Только прошу тебя, потише. Сам понимаешь – коммунальная квартира, восемь семей живут, а в комнате дети спят.

– Понятно, снимаем ботинки.

Гриня сбросил свои светлые мокасины, пошел на второй этаж. Галя тихо шла за ним. Неслышно открыла дверь. Они на цыпочках прошли по коридору забарахленной коммуналки. За углом перед кухней Галя открыла дверь своей комнаты. Гриня поставил у порога туфли, Галя сбросила свои и сняла шубку. В комнате было темно. Они шептались.

– Чай поставить? – спросила Галя.

– Ну его. Давай скорей баиньки.

– Раздевайся. Только свет не включай.

И первой сняла с себя платье, чулки. Гриня стащил брюки, куртку, разделся до трусов. Коротенькая комбинация Гали высоко открывала ее белевшие в темноте стройные ноги.

Подойдя к кровати, Галя включила небольшой торшер… В кровати, наполовину прикрытой одеялом, спал здоровенный волосатый мужчина. Галя остолбенела, окаменел и Гриня. Мужчина открыл глаза, прищурился и сел в кровати, опустив ноги на другого мужчину. Тот спал у кровати, на коврике.

Гриня узнал в сидящем Патлатого. На коврике же спал Лысый. Патлатый пошире открыл глаза и удивился:

– Гера… ты?

Лысый тоже открыл глаза, приподнял голову и посмотрел на Галю.

– Я ж говорил вам, девушка, что мы где-то встречались.

В это время проснулись спящие «валетом» на диванчике дети. Они радостно закричали, перебивая друг друга:

– Мама, к нам папка вернулся!

– Папа дома!.. Папа дома!

Они кинулись к отцу. Девочка обхватила его за шею, парень тоже прижался к нему. Оба с ненавистью глядели на Гриню.

В широко раскрытых глазах Гали появились слезы, она закрыла лицо руками.

Гриня все понял и покорно кивнул:

– Все ясно. Всем привет!

Сгреб под мышку свою одежду, взял в руки ботинки и в трусах вышел из комнаты… На лестничной площадке натянул брюки, надел рубаху. Дверь открылась, на площадку вышел Патлатый с шубкой в руках, заговорил вполне дружелюбно:

– Я все понимаю, Гера… Сам кругом виноват. – Гриня молча одевался, но, как ни странно, особой горечи он не чувствовал. – Ты тут кое-что прикупил – возьми! – протянул шубку Патлатый.

– Извини, друг. Купленные вещи назад не принимаем.

– Тогда одолжи на пузырь, – тут же попросил Патлатый. – Сам понимаешь – к жене вернулся. Надо отметить!

Гриня достал тонкую пачку оставшихся у него денег, отделил купюру. Патлатый изящно выхватил ее из его рук.

– Хороший ты парень. Заходи как-нибудь.

– Спасибо, – чиркнув «молнией» куртки, Гриня побежал по лестнице.

– Кепарик забыл!.. – Гриня оглянулся. – Патлатый держал в руках его кепочку, рассматривая этикетку. – «Симпл лайф». Все правильно!

Гриня усмехнулся:

– Может знаешь, что там написано?

– А как же!

– Ну?…

Патлатый трезво и остро взглянул на Гриню.

– Тут написано: красиво жить не запретишь.

Подначка попала точно. Гриня сказал:

– С меня двадцать копеек.

Он надел кепочку, засунул руки в карманы и, насвистывая любимую песенку плавбазы, побежал по ступенькам вниз.

Штормило за ревущими сороковыми. В океане тьма, светили только прожектора плавбазы.

Плясал на бешеной океанской волне маленький тунбот. В него посыпался из брезентового рукава мелко накрошенный лед, за ним по штом-трапу – экипаж…

В унисон ревели ветер и мотор ярусоподъемника, скрежетал барабан, наматывая стальной трос с острыми крючьями. Отчаянно бьющаяся туша тунца упала в тунбот, за ним – другая… В сто «этажей» матерился боцман, сопровождая свои команды, но «слова» трудно было расслышать в свисте ветра и грохоте двигателя.

Гриню швыряло от борта к борту. Он схватился за поручень, стер с рук рыбью кровь. Боцмана швырнуло на него.

– Все!.. – заорал Гриня. – Теперь уж точно завязываю!

Боцман ощерился, прокричал в ответ:

– Не любишь?! – Подмигнул. – А шубы дарить любишь?!

Нагруженная под завязку рыбой плавбаза пришвартовалась в африканском порту. Ей, как всегда, предстояла суточная стоянка, чтобы пополнить запасы воды и топлива, а экипажу погулять в городе и прибарахлиться.

Радист Костя врубил на всю мощность магнитофон с любимой песенкой экипажа. У борта нетерпеливо толпились моряки. Наконец, с грохотом упал трап, и сидящие на мачтах волнистые попугайчики, словно воробьи, разом взлетели в яркую синеву африканского неба.

Боцман и Гриня в своих «тропических» одеждах двинулись к трапу. Боцман поддал носком сапога под зад обезьяне, пытавшейся проскочить впереди него. Обиженная обезьяна, вскочив на ванты, с гримасой плюнула ему вслед.

Моряки поднялись на набережную.

Боцман и Гриня, как всегда покачиваясь в такт мелодии, двинулись вдоль улицы. Гриня на всякий случай оглянулся, ища глазами знакомый «кадиллак», но ничего подозрительного не заметил. Боцман, как всегда, с удовольствием оглядевшись, потер руки, сказал:

– Надо же, всегда тепло!.. Программа, значит, прежняя…

– Ударяем по шампанскому, – привычно закончил Гриня.

– Нет. Чистим сапоги и покупаем Клаве люстру, ты сам ей слово дал!

– Да, но сначала по шампанскому.

– Сначала в банк, меняем валюту, – вспомнил боцман.

Они подошли к зданию одного из международных банков. Прошли через массивные сверкающие никелем и стеклом двери.

Неизвестно откуда взявшийся серебристый «кадиллак» с чернокожими друзьями Грини подъехал и остановился напротив этих дверей. Почти тут же подъехал большой черный «бьюик» и пристроился за «кадиллаком». В нем сидели четверо белых в черных костюмах, черных очках и черных шляпах. На коленях у переднего лежал автомат, а у сидящих позади большая мягкая сумка.

Передний, положив на сиденье автомат, пошел в банк, а сидящие позади завязали черными платками лица до самых глаз. Неожиданно их товарищ выбежал из банка, сел в машину и захлопнул дверцу.

– Что делать?… – взволнованно сообщил он. – Там Лисица Джо!

– Проклятье! – выругался второй. – Опять он нас обошел!

– Тихо! Может, это и лучше, – сказал третий. – Пусть берет банк, а мы заставим его поделиться.

– Правильно. И стрелять не надо!

В банке у кассы был всего один клиент. За ним стояли боцман и Гриня. Клиент, получив деньги, пошел к выходу. Боцман, встав на его место, наклонился к окошечку. Гриня с сумкой, стоящей на стеклянном прилавке, придвинулся к нему. Боцман протянул руку с купюрой в кассу, сказал на своем английском:

– Чендж.

Девушка-кассир, подняв к нему голову, на секунду оцепенела и ахнула. Все служащие банка, увидев боцмана, мгновенно вскочили со своих мест, бросились к стенам, повернулись к ним лицами и вытянули вверх руки. Девушка открыла сейф, через окошко проворно схватила сумку Грини и стала наполнять ее пачками банкнот. Боцман не успел ничего понять, как она подала ему сумку, полную денег, через окошко. Наконец, боцман сообразил в чем дело, широко улыбнулся:

– Ноу, ноу… – Быстро вытряхнул всю сумку девушке на стол и снова протянул ей свою купюру. – Чендж!

– Дурак ты, боцман, – тихо сказал Гриня.

Кассирша быстро обменяла купюры того и другого, и они оба, сказав «сенк ю», пошли к выходу. Девушка изумленно смотрела им вслед. Остальные служащие продолжали стоять у стен. Когда боцман с Гриней вышли, девушка прошептала:

– Джо заболел!

Боцман и Гриня вышли из банка и, считая деньги, остановились перед серебристым «кадиллаком», не видя ничего вокруг. Из черного «бьюика», стоящего позади «кадиллака», выскочили трое с черными платками на лицах и кинулись к боцману. В это же время из распахнувшейся дверцы «кадиллака» вытянулась черная рука, схватила боцмана за ремень джинсов и втянула его в машину. Дверца захлопнулась, и «кадиллак» помчался по улице. Гриня, увидев людей в черных масках, рванул со своей сумкой бегом. Гангстеры на секунду растерялись.

– Опять под носом ушел! – скрипнул зубами первый.

– Черт с ним. Берем его кассира! Сумка у него! – кивнул его напарник в сторону убегающего с сумкой Грини.

Гангстеры, сорвав платки, бросились вслед за Гриней. Гриня, обернувшись, припустил быстрее, но понял, что ему не уйти. Тут он увидел какую-то дверь, открытую в сторону тротуара, в ней торчал большой ключ. Гриня юркнул в эту дверь, быстро закрыл ее, повернул ключ. Перевернул табличку на стекле двери и задернул занавески. Гангстеры подбежали к двери, дернули ее – она не открывалась.

– Ломать? – спросил первый.

– Тихо! Там есть запасный выход? – спросил второй.

– Нет. Я точно знаю, – сказал третий.

– Тогда подождем, – усмехнулся второй. – Куда он из этого заведения денется.

На стене, по одну сторону двери, у которой они стояли, был нарисован на большой стеклянной вывеске русский самовар, с другой стороны – румяная девица в кокошнике и сарафане. На табличке, перевернутой Гриней, было написано по-русски «обед», по-английски «закрыто». Над всем этим красовалась большая вывеска, тоже на русском и английском языках: «У самовара я и моя Маша».

Не успевший прочитать вывеску и вообще не понявший, куда он попал, Гриня оказался в небольшом уютном холле, главной достопримечательностью которого был стоящий на столе огромный самовар. Все остальное напоминало чем-то обстановку приемной частного врача. По стенам стояли диванчики, а над ними висели портреты девиц в кокошниках и сарафанах в разных позах, а с небольшой лесенки, ведущей на второй этаж, спускалась молодая женщина, тоже в кокошнике и сарафане. Гриня посмотрел на нее и ахнул – он тут же узнал Машу, певицу и стрипзвезду из ресторана его родного города.

Гриня радостно заорал:

– Не может быть?! Это ты, Маша?!

Маша присмотрелась.

– С ума сойти. Кажется, Гриня?!

– Точно!

– Плавбаза пришла?

– Точно!

– Заходи.

Она повела Гриню наверх.

Наверху был также холл, только еще более уютный. У стены – стойка бара. За стеклом были видны бутылки с разнообразными напитками. Посредине – стол с высокими стульями. По стенам – мягкие пуфики, диванчики, над ними тоже висели фотографии смазливых девиц в сарафанах, экстравагантных костюмах и вовсе без них.

Гриня оглядел все, спросил:

– А что ты здесь делаешь, Маша?

– Так. Руковожу небольшим коллективом. Можно сказать, маленькое совместное предприятие… Ударим по шампанскому? – Маша пригласила Гриню к бару.

Гриня оглядел бутылки.

– Можно, но мне не до этого!.. Маша, здесь есть другой выход?

– Нет.

– Я там дверь запер – за мной какие-то бандиты гонятся!..

– Бандиты? – удивилась Маша. – Ладно. Что-нибудь придумаем. Двери крепкие.

Она хлопнула в ладоши, пять дверей в простенках холла открылись, и пять молоденьких девиц вышли в холл, четыре белых и одна черная.

Маша повела рукой:

– Знакомьтесь, это мой русский друг!

Девицы представились, благовоспитанно приседая.

– Катя, Лора, Нина, Наташа, Лулу.

Маша объяснила:

– Эти все наши, а Лулу – местная. Хочешь побеседовать с Лулу наедине?

Гриня оглядел озорную полненькую негритянку, вздохнул.

– Хорошо бы!.. Но мне правда не до этого, Маша. Мне бы выбраться отсюда.

– Успеешь. Я же сказала – что-нибудь придумаем.

Гриня подумал и лихо махнул рукой.

– Давай Лулу! Только сначала по шампанскому!

По зеркально гладкому шоссе на большой скорости мчался «кадиллак». В нем сидели боцман и те же чернокожие парни, которые когда-то сопровождали Гриню. Сменялись картины африканского пейзажа.

– Ладно! – махнул рукой уже хорошо принявший боцман. – Ваших имен я все равно не выговорю. Лучше так: ты будешь Коля, ты – Петя, ты – Вася, – указал на каждого. – А я Паша. Наливай!

Сидящий впереди «Вася» достал из раскрытого бара еще бутылку, разлил по стаканам, кинул в них кусочки льда. Все выпили, боцман блаженно откинулся на сиденье, посмотрел в окно. На горизонте вереницей шли игрушечные слоники.

Боцман обнял «Васю» и сидящего с ним «Петю».

– Мне, главное, быстрее назад. Мне люстру надо купить. Понял, Вася?…

– О’кей! – улыбнулся «Вася».

– О’кей! – улыбнулся «Петя».

Напротив заведения Маши, на улице, рассредоточившись, стояли трое гангстеров, преследовавших Гриню. Они делали вид, что читают газеты, а на самом деле сквозь дырки в них посматривали на дверь машиного заведения. Ждали. У одного из них пола черного пиджака чуть-чуть отошла, и можно было увидеть торчащую из-под мышки рукоятку пистолета. Внезапно из раскрытого окна второго этажа машиного заведения раздался громкий и продолжительный страстный вопль Лулу.

Гангстеры подошли друг к другу.

– Что это?! – спросил первый гангстер.

– Может, у него наши деньги отнимают? – предположил второй.

– Ломать? – спросил третий.

– Подождем, – сказал первый.

Четверо носильщиков бежали с паланкином сквозь джунгли. Боцман повторял путь Грини. Высунувшись из паланкина, крепко закосевший, он зычно подгонял, словно своих матросов, несущих его туземцев, которые уже научились понимать его русские команды.

– Быстрее!.. Еще быстрее!..

Били «там-тамы». Сигнальный столб дыма поднимался к небу.

– Стоп! – скомандовал боцман. Носильщики тут же исполнили команду.

Боцман плеснул из бутылки в стакан, залпом выпил, закусил протянутым ему бананом и снова скомандовал:

– Вперед! Я говорю – полный вперед!

Гриня сидел в кресле перед большим зеркалом, а вокруг него хлопотали четверо девиц во главе с Машей. Они весело смеялись, примеряли на Грине женские парики разного цвета, с разными прическами. Гриня сидел в майке и трусах. Одна из девиц старательно гриммировала его, румянила щеки. Другая, замазав его брови, наводила тонкие дуги повыше их. Две девицы натягивали на его ноги черные колготки. В общем, они превращали Гриню в молодую красивую женщину.

Из своей комнатки вышла Лулу. Она была одета в ярко-желтую кофту, широкую юбку всех цветов радуги. Встала перед Машей. Та оглядела ее, потом «обмеряла» взглядом Гриню.

– Годится!.. Раздевайся.

Лулу быстро скинула с себя юбку и кофту.

Стоящие «на стреме» гангстеры увидели сквозь отверстие в газетах, как дверь машиного заведения открылась, оттуда вышла молодая фигуристая женщина с рыжими волосами, в туфлях на небольших каблуках. Большая дамская сумка висела у нее через плечо.

Гангстеры переглянулись, подмигнули друг другу и двинулись было к заведению, но дверь быстро защелкнулась. Табличка же не была снята, и они разошлись по своим местам.

Гриню так искусно загримировали под женщину, что его и сам боцман не узнал бы. С перетянутой широким лакированным ремнем талией Гриня, вихляя бедрами, быстро-быстро пошел по улице и, дойдя до первого угла, тут же свернул, смешался с толпой.

Гриня шел по краю тротуара, все время оглядываясь – бежать в туфлях он не мог. Гангстеров не было видно. Но зато его заметили из полицейской машины. Она тихо пристроилась за ним. Двое полицейских обменялись репликами.

– Ты знаешь эту шлюху?

– Первый раз вижу. Такой в нашем районе не было.

– Надо проверить.

Сидящий за рулем прибавил газу, и машина поравнялась с Гриней.

Выскочив на тротуар, полицейские быстро подхватили под руки Гриню и сунули его в машину. Гриня отчаянно закричал, зажестикулировал.

– Я рашен фишмен! Рашен фишмен! – Он рванул с себя парик.

Полицейские засмеялись, один из них сказал:

– Смотри, голубой!

Путешествие боцмана закончилось у того же бунгало.

Чернокожие девушки с оголенными грудями приготовились мыть стоявшего в воде у края бассейна боцмана. Импозантная управительница-мажордом склонилась к нему, показывая страницу журнала «Лайф», на которой был помещен большой цветной снимок Грини, боцмана и капитана. Над головой Грини стояла «галочка»-отметка. «Мажордом» наклонилась к боцману, ткнула пальцем в его изображение.

– Это ты?

Боцман по-прежнему находился в большом подпитии и продолжал «гулять».

– Я!.. – обрадованно заорал он. – А это мой дружок Гриня! Матрос первого класса. А это наш капитан, видный мужик, но лопух – без меня ничего не может!

«Мажордом» кивнула. Девушки с веселым смехом и возгласами занялись боцманом. Ритмично били «там-тамы».

Полицейские втащили Гриню в участок под руки. Гриня, отбиваясь, кричал свое.

– Я рашен фишмен!.. Дайте мне рашен консул!

– Заткнись, голубой! – показал дубинку один из полицейских.

Второй, открывая решетку «телевизора», сказал:

– Придет комиссар, он разберется, какой ты рыбак.

Гриню заперли. Он тяжело рухнул на стул, надулся.

Сидевший на полу в углу «телевизора» здоровенный парень в туго обтянутых джинсах поднялся и, слегка вихляя бедрами, подошел к нему. Очень ласково улыбнулся Грине, глядя ему в глаза, нежно провел рукой по его голове.

Гриня удивился.

– Ты чего? – оттолкнул он руку парня.

Парень еще ближе придвинулся к Грине, еще нежнее улыбнулся ему.

Наконец сообразив в чем дело, Гриня вскочил.

– Ты что!.. Эй, ты что! Уйди! – отмахнулся от парня. – Чего он ко мне пристает, мужики?!

Парень, не обращая ни на кого внимания, продолжал так же улыбаться, достал конфетку, протянул ее Грине.

– Уйди!!! – завопил Гриня и замахнулся на него.

Полицейские ржали. Один из них заметил:

– Не понравился.

Парень грустно вздохнул, обиженно заморгал глазами и ушел в свой угол.

Девушки, кончив умащивать боцмана душистой косметикой, надели на него набедренную повязку, подвели его к «мажордому».

– Спасибо, девушки!.. – от души поблагодарил боцман. – Давно так не мылся. Но мне нужно скорее назад.

«Мажордом» властно повернула его к себе, строго сказала по-русски:

– Успеешь! Тебе выпала большая честь. Моя госпожа влюбилась в тебя. И если ты ей понравишься – тебе будет очень хорошо. А если нет – тебе будет очень плохо!.. Смотри.

Она указала на шесты с черепами. Боцман глянул на черепа с шевелящимися от ветра волосами и начал трезветь на глазах.

– Будет сделано! А назад меня быстро отправите? – спросил, пугаясь, боцман.

– Конечно. Мы ведь не жениться тебя привезли.

– Пошли!.. – храбрясь, подкрутил усы боцман. – Еще не было женщины, которой бы я не понравился!

Управительница подвела боцмана к дверям бунгало, по обе стороны которого стояли раскрашенные воины в набедренных повязках. Открыв дверь бунгало, она легонько подтолкнула туда боцмана. Захлопнула дверь.

«Там-тамы» начали отбивать ритм «брачного» танца. Девушки в одних набедренных повязках запели и затанцевали свою африканскую «ламбаду». Они все убыстряли и убыстряли темп, все громче били «там-тамы»… Но страстного крика из бунгало не доносилось. Еще больше усилили темп «там-тамы», все громче пели и кружились в танце девушки. В бунгало было тихо. Прошла еще минута, и дверь бунгало распахнулась настежь. Из-за занавесок показалась черная женская рука, держащая боцмана за волосы, мелькнуло черное полное женское колено, поддавшее боцману под зад. Он взлетел над крыльцом и рухнул под ноги девушек. Музыка сразу оборвалась. Боцман, вскочив на ноги, посмотрел на нахмурившуюся управительницу. Она плавным движением руки указала на шесты с головами.

Взвизгнув от страха, боцман опрометью бросился от бунгало по направлению к джунглям. На бегу он успел только подхватить джинсы и рубаху, лежавшие около купальни.

Управительница, улыбаясь, смотрела ему вслед, пока он не скрылся в зарослях. Затем развернула журнал с фотографией и поставила галочку над головой боцмана. Без галочки остался один капитан.

…Солнце клонилось к закату, когда боцман в одной только набедренной повязке выбрался из джунглей к шоссе. Тяжело дыша, он остановился за кустиками, натянул на себя джинсы и рубаху. Из кармана достал часы, пристегнул на запястье, глянул на них и босиком помчался вдоль шоссе в сторону города. Пробежал он немного: сил уже не было. Остановившись на краю дороги, он начал энергично «голосовать» пролетающим мимо машинам. Машины не обращали на него внимания. Боцман, махнув рукой, побрел в город пешком.

Вскоре его обогнал черный «бьюик» и остановился впереди. Знакомые нам гангстеры в черных шляпах смотрели через черное стекло на приближающегося боцмана.

– Точно, это он! – сказал первый.

Обрадованный боцман подбежал к «бьюику». Задняя дверца раскрылась, и его быстро втащили в машину.

– Тебе не уйти от нас, Лисица Джо!

– Взял банк – надо делиться!

– Где прячешь деньги, Джо?

Боцман посмотрел на одного, на другого, вздохнул.

– Надоели вы мне, мужики, во!.. – Он провел ладонью по горлу и приподнялся, подавшись вперед. Перегнулся через спинку переднего сиденья и приспустил штаны.

Гангстеры, взглянув на его голую задницу, удивленно переглянулись, а один сказал:

– Лажа. Это не он!

Капитан стоял у трапа, поглядывая на часы. До отхода плавбазы оставались минуты.

На причале показался Гриня, он уже был умыт и переодет в свою одежду. На плече у него висела большая женская сумка, которую ему подарили девушки. В ней он и носил свои вещички, когда был «женщиной». Капитан подождал, пока он поднимется по трапу, поманил его к себе пальцем.

– Пришел… А я думал, опять тебя с вертолета скинут. А где боцман, твой дружок?

– Понимаешь, кэп… Как утром вышли, он мне тут же говорит: «Сейчас ударим по шампанскому»…

– Все ясно! – Капитан поднес ко рту микрофон, на весь корабль прозвучало: – Палубной команде, приготовиться к отходу!

Капитан повернулся, чтобы подняться в рубку, но тут увидел, что к трапу на большой скорости подъехал длинный черный «бьюик». Четверо в черных костюмах и шляпах выскочили из него, помогли вылезти боцману. Он держал перед собой, обнимая обеими руками, скромную коробку. Улыбаясь, кивнул своим «друзьям»; те разом, приподняв шляпы, осклабились, быстро сели в черную машину, и она умчалась.

Гриня, узнав гангстеров, которые за ним гнались, слегка обомлел. Боцман, ничего не видя перед собой, медленно карабкался по трапу. Капитан спросил у Грини:

– Что за машина?… Кто такие?

– Да так… – небрежно ответил Гриня. – Боцмана кореша. Люстру ему помогали купить.

Капитан кивнул головой, пошел на мостик, а боцман двинулся по палубе дальше. Гриня хотел ему помочь, но боцман оттолкнул его бедром. Он осторожно двигался по палубе, ничего не видя перед собой.

Не раз обиженная им обезьянка сидела на вантах, чистила банан. Когда боцман с ней поравнялся, она кинула ему под ноги шкурку. Боцман сделал еще шаг, другой и наступил на шкурку. Поскользнулся и с размаху грохнулся на палубу, накрыв своим телом картонную коробку. Раздался громкий звон разбитого вдребезги стекла. Боцман сел возле коробки и тупо уставился на нее. Подбежавшие к нему Гриня и двое матросов открыли коробку, извлекли из нее огромную, в несколько ярусов люстру. За исключением двух, все плафоны в ней были разбиты. На вантах ликовала обезьянка.

– Что ж я теперь Клаве скажу? – с ужасом проговорил боцман.

Радист Костя деловито предложил:

– А ничего!.. Железяки я поправлю. А эти два целых – выкинешь, – указал на плафоны. – И скажешь, так и было… мол, плафоны в магазин не подвезли.

Ранним утром плавбаза, покинув рейд, вышла в океан. Позади были видны вершины гор оставленной земли. На палубе шла приборка. Хмурый боцман наблюдал за приборкой, время от времени, как кошка, отпрыгивая от брызг воды. Раздался крик:

– Справа по борту – вертолет!

Капитан, стоящий на «балкончике» рубки, задрал голову. Вертолет приблизился к плавбазе и, спустившись, завис над палубой. Открылась дверца, и черная рука выкинула из кабины какой-то предмет. Вертолет развернулся, ушел в сторону земли. Предмет шлепнулся в лужу воды на палубе – это были ковбойские сапоги боцмана. Окружив сапоги, все недоуменно уставились на них.

Гриня посмотрел на боцмана, подмигнул и тихо сказал:

– Значит, ты у Пуси не прошел?

Боцман вздохнул.

– Ничего не помню: здорово перебрал.

Матросы были явно разочарованы, один протянул:

– Да-а-а, вот когда Гриня прилетел!..

– Хоть бы бутылку прислала! – обиженно сказал другой, шагнул к валявшимся в луже сапогам. – Может, там есть? – Поднял сапоги, залез в голенище и вытащил смятый «стетсон» боцмана, залез рукой в другое голенище и вынул… трусы боцмана.

Все засмеялись. Боцман вырвал у матроса вещички и, посвистывая, пошел в каюту.

Через пару недель два небольших буксира втянули плавбазу в родной порт. Они миновали маяк – невдалеке открывался причал, как всегда забитый женщинами.

…Боцман с Клавой, получив деньги, отошли от кассы. В окошко, как обычно, просунулся Гриня, подал кейс Зиночке.

– Насыпай, Зиночка. Сегодня уж точно в последний раз!

– Да ну тебя!.. – отмахнулась Зиночка, укладывая в кейс пачки. – Ты скажи лучше – Клава тебе ничего не говорила?

– Нет, Зинуля. А что?

– У ее сестры муж помер.

– Ну да?! От чего?

– Не знаю… Теперь уж Клавочка тебя не выпустит! Женит на вдове!

– Да-а… Помер – это серьезно. Помер – значит домой не вернется.

– Я понимаю тебя, – вспомнив про Галю, вздохнула Зиночка, взяла лежащую в стороне пачку денег. – Заначка боцмана.

Боцман и Клава ждали Гриню. Тот, наконец, вылез из кассы. Все пошли к дверям, и Гриня с боцманом провели операцию по вручению «заначки». У дверей Клава обернулась, властно посмотрела на Гриню.

– Сегодняшний день побудешь у нас.

– А на фига?

– Так надо.

– Ничего… – толкнул его локтем боцман. – Сейчас пока пивка выпьем, а вечером отметим, как полагается.

Вечером Гриня с кейсом в руках, Клава и боцман шли в ресторан. Клава была одета в ярко-желтую кофту, в широкую юбку всех цветов радуги, чулки и туфли, короче – на ней был тот самый наряд, в котором Гриня когда-то маскировался от гангстеров. У ресторана толпы бичей и босяков не было, крутились только отдельные алчущие. В сторонке, неподалеку от дверей, стоял здоровенный амбал в пятнистой форме десантника, без погон. Сквозь расстегнутую рубаху был виден кусочек тельняшки на заросшей волосами груди.

Клава остановила мужчин около него, значительно произнесла:

– Знакомьтесь, это и есть Федя. – Она повернулась к Грине, подняла палец: – Твоя личная охрана.

Гриня и боцман окинули взглядом Федю.

– Подходяще, – кивнул боцман.

Федя пожал мужчинам руки, даже здоровенная лапа боцмана утонула в его пятерне.

– Федя, между прочим, мастер спорта! – гордо объявила Клава.

Федя деловито обратился к Грине:

– С условием ознакомлены? – Гриня неопределенно кивнул. – Беру пять процентов от суммы. Деньги вперед.

– Прямо сейчас? – спросил Гриня.

– Желательно.

Он деликатно отвернулся, чтобы не видеть, как будет оперировать цифрами замка Гриня. Гриня, подняв колено, положил на него кейс, открыл. Отогнул запасную рубашку, под ней лежали плотные пачки денег. Гриня, помедлив, прикинул, сколько будет пять процентов, и вынул пачку купюр. Протянул их Феде. Тот взял их и снова отвернулся. Гриня запер замок. После этой операции Федя отобрал у него кейс, и они двинулись к ресторану.

Двери ресторана были новые, глухие. Сбоку краснела кнопка звонка. Боцман нажал на кнопку. В глазок кто-то посмотрел, и дверь открылась. В новой форме перед ними стоял швейцар Степаныч. За его спиной виднелась пара нехилых парней из охраны ресторана. Со стороны скверика, где кружком расположились бичи, к дверям подбежал Лысый, схватил за руку Гриню.

– Гера!.. Понимаешь, приехал наш кореш Гриша Уголек! Прикажи для меня пузырь. Новая хозяйка, сука, поломала нашу морскую дружбу!.. Нас теперь не пускают.

Гриня сказал швейцару:

– Выдай ему бутылку, Степаныч, за мой счет.

– Слушаюсь, – наклонил голову Степаныч.

Все вошли в ресторан. Парни-охранники поздоровались с Федей.

Зал ресторана теперь выглядел по-другому: новые обои, в простенках узкие длинные зеркала, окна зашторены тяжелыми портьерами с кистями. Задняя стенка на эстраде переливались зеркальной мозаикой.

Официант провел их к небольшому столику, снял табличку с надписью «Заказано». Играла музыка, моряки танцевали, сидели за столиками с женами и девицами, бичей среди них не было.

Едва официант открыл бутылку, боцман тут же начал всем разливать.

Федя накрыл рюмку своей огромной лапой.

– На работе не пью. – На коленях у него лежал кейс Грини.

Музыка прекратилась, и к краю эстрады подошел знакомый нам барабанщик. Теперь он был одет в белый с блестками костюм, как и все музыканты. Громко объявил:

– Господа! Поздравляю вас с возвращением в родной порт и спешу сообщить радостную весть – к нам вернулась наша Маша!.. Извиняюсь, Мария Николаевна! Она приватизировала наш ресторан! Теперь вы можете веселиться до самого утра!

Вышла Маша, все зашумели, зааплодировали.

Кто-то из-за угла сразу закричал:

– Маша, стриптиз!

И тут же весь ресторан грянул:

– Ма-ша, стрип-тиз!.. Ма-ша, стрип-тиз!

Со вкусом одетая, похорошевшая, ухоженная Маша, теперь Мария Николаевна, стояла и поглядывала в зал со снисходительной улыбкой. Переждав крики, она сказала:

– Программа у нас обширная, господа, будет и стриптиз. А сейчас разрешите вас познакомить с новой певицей, очаровательной Лулу.

Заиграла музыка, на сцену выскочила фигуристая негритянка в коротком обтягивающем платье «стрейч». Гриня тут же узнал свою черную подружку из бывшего заведения Маши. Оркестр заиграл мелодию: «Ты морячка, я моряк…» Лулу, ритмично двигаясь, запела в микрофон, безбожно коверкая русские слова:

Я рибаська, ты рибак,

Я на сусе, ты на морье,

Се ни стретимся никак.

Залу нравился ее акцент, все шумно аплодировали.

Гриня не отрывал глаз от Лулу, улыбаясь про себя, затем оглядел одежду Клавы. Еще раз улыбнулся, покачал головой.

Клава недоуменно посмотрела на него, спросила:

– Ты что смотришь?

– Все нормально, Клава. Хорошо выглядишь!

– А моя сестра еще лучше! – Клава поглядела на часики. – Между прочим, твое время подходит, – повернулась к телохранителю Феде. – Проверь билеты.

Федя двумя пальцами достал из кармана железнодорожные билеты, показал и спрятал.

– Маршрут помнишь? – строго спросила Клава.

– Помню, – ответил Федя.

– Повтори.

– Поезд. Электричка. Станция Васильки. Село Кукушкино. Антонина Васильевна Грушина.

– Дом под красной крышей!.. Забыл?

Боцман покачал головой, улыбнулся.

– Обложили тебя, Гриня, как зайца!

– Замолчи! – цыкнула Клава. – Человеку счастье выпало, а он!..

– Ладно. – Боцман обнял Гриню. – Давай выпьем на посошок!.. Приедешь, скажи Тоське, что я неделю на свадьбе гулять собираюсь.

Все, кроме Феди, выпили. Тот молча поднялся, крепко сжал ручку кейса и, кивнув, направился к выходу.

Гриня натянул свою кепочку, оглядел ресторан, посмотрел на оркестр, на Лулу… Очень ему не хотелось расставаться со всем этим.

– Иди, иди, – строго приказала Клава. – Раз договорились – держи слово!

Гриня вздохнул, а боцман ободряюще подмигнул ему.

На стоянке такси около ресторана никого не было. Подошла машина.

– Первую пропускаем, – сказал Федя и махнул машине рукой, та отъехала.

Появилось второе такси. Федя открыл заднюю дверцу, пропустил Гриню, сам сел рядом, захлопнул и запер за собой дверцу, сказал шоферу:

– Вокзал.

Они проехали улицу, свернули на другую. Шофер, повернувшись, спросил:

– Возьмем матрешку?

– Исключено, – спокойно сказал Федя. Они проехали мимо молоденькой девушки, стоящей с поднятой рукой.

– Мне бы заправиться надо… – начал шофер.

– Исключено, – повторил Федя.

Шофер уважительно посмотрел в зеркальце на могучего Федю.

– Слушаюсь, командир.

Через несколько минут по застланному ковром проходу спального вагона шли Федя и Гриня. У одного из купе Федя остановился, пропустил вперед Гриню. Купе, как и полагалось в «СВ», было двухместным, Федя закрыл за собой дверь, спросил:

– Спать будешь?

– Хорошо бы!.. Неделю не спали – штормило.

– Тогда ложись, я посижу.

Федя запер дверь на замок и пристроил рядом с рукояткой особую скобу, чтобы дверь снаружи нельзя было открыть. Гриня прилег поверх одеяла. Вскоре кто-то попытался из коридора открыть дверь вагонным ключом.

– Кто? – строго спросил Федя.

– Откройте. Начальник поезда, – послышалось из-за двери.

– Исключено, – спокойно сказал Федя.

После паузы из-за двери спросили:

– Федя?

– Да.

– Тогда порядок.

Поезд дернулся.

Веселье в ресторане было в самом разгаре. Барабанщик из оркестра исполнил дробь, ударил палочкой по тарелке. Громко объявил:

– Стриптиз Лулу с поцелуем. Начальная цена поцелуя – двадцать долларов.

Из зала тут же донеслось:

– Двадцать пять.

– Двадцать пять – раз! – начал считать барабанщик.

– Двадцать пять…

В зале перебили:

– Тридцать!

И тут же:

– Сорок!

– Сорок долларов – раз!.. Сорок долларов – два!.. Сорок долларов… – Барабанщик сделал паузу.

Сидевший за столом, точно за спиной боцмана, красавец-штурман, окруженный четырьмя девицами, крикнул:

– Сто!

Зал притих.

– Сто долларов – раз, сто долларов – два, сто долларов – три! – зачастил барабанщик и ударил палочкой по тарелке.

Повернулся к Лулу и улыбнулся ей. Затем взял стоящий рядом пуфик и поставил перед оркестром. Из-за ширмы вышла хозяйка Маша. Она остановилась в сторонке.

Свет был притушен, только ярко высвечен круг на сцене, в центре которого помещалась Лулу. Звучала «интимная» музыка. Лулу, пританцовывая, начала медленно раздеваться: не спеша сняла пояс, скатала, кинула назад через плечо. Не спеша расстегнула «молнию» своего облегающего платья, пританцовывая, спустила его с одного плеча, потом с другого, наконец, сняла его совсем, и снова отбросила назад… Затем уселась на пуфик, сбросила туфли и стала по очереди снимать с полных ног чулки, скатывая их книзу…

Клава, оставшаяся за столом вдвоем с боцманом, строго смотрела на мужа, а он не спускал восторженных глаз с Лулу.

Клава дернула его за рукав:

– Не пяль зенки!

Боцман тут же сделал вид, что ему все это безразлично.

– Что ты, Клава, она ж черная. Ее же не видно – одни только зубы!

Оставшись в узеньком бюстгальтере и таких же трусиках с кружевами, Лулу подошла к краю эстрады. Музыка зазвучала громче, как в цирке. Раздалась дробь барабанщика. Сделав еще несколько «па», Лулу повернулась лицом к залу и неуловимым движением скинула с себя бюстгальтер, обнажив полную высокую грудь… Зал на секунду затих и разразился восторженными криками и аплодисментами. Лулу, постояв немного, взялась двумя пальчиками за край трусиков. Чуть оттянув их, вопросительно посмотрела на Машу, Марью Николаевну. Та отрицательно замотала головой.

– С ума сошла!.. Они тебя растерзают!

Лулу, громко рассмеявшись, поклонилась… Схватила одежду и убежала за ширму.

Боцман, забывшись, снова не отрывая от Лулу глаз, проводил ее взглядом. В зале зажегся свет.

– С тобой стыдно ходить на люди! – прошипела Клава.

Боцман скорчил невинное лицо:

– Да что ты, Клава. Вечно ты всем недовольна. Я вон тебе какие наряды привез! Сама говорила – первый раз так угодил!

– Когда захочешь – у тебя хороший вкус, но сейчас мне за тебя стыдно!

Весь зал смотрел, как в своем коротеньком платье со сцены спустилась Лулу и пошла по проходу к красавцу штурману. Штурман встал, когда Лулу обняла его. Соблазнительные бедра ее оказались как раз рядом с лицом боцмана. Он покосился на эти бедра, схватил рюмку и выпил.

Лулу крепко поцеловала штурмана. Зал зааплодировал. Повернувшись, чтобы уйти, Лулу вдруг узнала свою желтую кофточку, которая плотно облегала грудь Клавы. Она быстро оглядела Клавину юбку – узнала свою одежду и широко заулыбалась. Потрогала рукав кофточки, прикоснулась к юбке и снова улыбнулась Клаве, закивала ей.

– Оо-о! Мой сувенир!.. – потрепала еще раз за рукав кофточки. – Бьютифул. Карашо. Очень карашо, – ласково посмотрела на боцмана. – Хороший рашен фишмен, – потрепала его по щеке. – Иметь вкус, как Лулу!

Боцман, побледнев от ужаса, опустил голову. Лулу еще раз потрепала его по щеке и отошла. Боцман сидел бледный, уставившись в тарелку. Клава, вспыхнув, впилась в него взглядом, зловеще протянула:

– Та-ак!.. Говоришь, одни только зубы видно?… Подлец!

Поднявшись, она врезала боцману по физиономии и, подхватив сумочку, побежала к выходу. За соседним столиком зааплодировали.

Боцман, вскочив, закричал:

– Клава!.. Это ж Гринина баба!.. Я сам только что понял!.. Я тебе все объясню!

На следующий день Гриня и Федя сидели у окна в электричке, поглядывали на багровый закат. Вокруг них сидели одни женщины. Федя выбрал место специально для полной безопасности. На полу, между ними, на четверть выдвинутый из-под скамейки, стоял Гринин кейс.

Динамик прохрипел:

– Следующая остановка «Якутино».

– Наша после нее, – сказал Федя.

Гриня, подремывая, кивнул головой.

В вагоне быстро смеркалось, поезд подошел к остановке. Раскрылись двери, в вагон ввалилась шумная ватага парней. Это была команда футболистов, с чемоданчиками, кейсами, сумками в руках, с большой сеткой, набитой мячами. Они начали располагаться в свободных отсеках. Поезд двинулся дальше.

Один из футболистов кинул сетку с мячами в проход, сам уселся у окна, на скамью, по другую сторону от Феди и Грини, затылком как раз к Феде. Он поставил на пол кейс, в точности похожий на кейс Грини, пяткой ноги послал его дальше под скамейку. А сам прислонился к простенку окна и тут же задремал.

Сумерки уже сгустились, когда из динамика снова прозвучало:

– Следующая – «Васильки-Кукушкино».

Федя толкнул Гриню:

– Наша.

Гриня и Федя быстро шли по дороге, вьющейся по жнивью. Невдалеке показалось небольшое село с разрушенной церквушкой.

– Ну, вот и дошли, ты можешь возвращаться, – сказал Гриня.

– Клавдия Васильевна сказала до крыльца – значит до крыльца, – отрезал Федя.

Федя и Гриня вошли в село. У половины домов накрест были заколочены двери и окна. Пройдя до последних изб, они увидели стоящую на отлете усадьбу, поверх ветел поднималась красная крыша дома. Они свернули к этой усадьбе и наконец подошли к крыльцу бревенчатого дома-пятистенки. Федя передал кейс Грине, пожал ему руку.

– Бывай.

– Может, зайдешь?… – предложил Гриня. – Ударим по стопарю!.. Думаю, у невесты найдется. Ты ж больше не на работе.

– Нет. Все рассчитано до минуты. – Федя поднял руку. – Салют!

Гриня долго смотрел ему вслед, потом вздохнул, взошел на крыльцо.

В избе на широкой лавке, за длинным столом, сидела Тося, краснощекая, упитанная молодка. Она была очень похожа на свою сестру Клаву, только ее грудь и стан были в два раза больше. Напротив нее на стуле сидел Гриня. Стол был заставлен закусками, стояла бутылка. В углу, над столом, висели иконы, светилась лампадка. В другом углу стоял цветной телевизор, перед ним сидел шустрый дедок и все время крутил головой, то на гостя, то на экран, где шел международный футбольный матч.

Тося наливала Грине, пододвигала закуски. Кофточка, обтягивающая ее могучую грудь, потрескивала при каждом ее движении.

Тося взглянула на осоловелого Гриню, кивнула, залпом допила остатки водки, потянулась, пропела:

– Будем ложиться?… – Повернулась к дедку: – Дедуль, пора тебе на сеновал.

– Погоди минутку, угловой подают. – Дед впялился глазами в телевизор. – A-а, мазилы эти испанцы! – встал, выключил телевизор. – Мне лично спать рано, пойду на крылечке поиграю.

Он вышел за дверь.

Тося выдернула шпильки, и ее длинные волосы рассыпались по плечам и спине. Шагнула за перегородку, где в небольшой каморке, между печкой и окном, стояла широкая кровать с огромной пуховой периной и множеством подушек. Тося быстро разобрала кровать и стала раздеваться.

Гриня заглянул за перегородку:

– А где мне ложиться?

Тося удивилась:

– Как где? Со мной. Мы ж не чужие.

Гриня быстро скинул с себя одежду, бросил на лавку и в одних трусах вошел в каморку. Тося лежала в кровати, розовый свет торшера освещал ее. Тося откинула одеяло, призывно взглянула на него. Гриня, увидев ее огромные белые ляжки, зажмурился и юркнул к ней под бок. Тося, навалившись сверху, утопила Гриню меж своих грудей, влажными толстыми губами впилась в его губы. Протянув свою толстую белую руку, она нажала кнопку торшера и выключила свет.

…На ступеньке крылечка сидел дедок и наяривал на старом трофейном аккордеоне плясовую, все увеличивая темп. Из дома несся громкий протяжный крик. Но это был не крик страсти, а крик ужаса. На этот раз кричал Гриня. Залаяла во дворе собака, из деревни тотчас же послышался ответный лай.

Дедок наяривал плясовую, до предела взвинчивая темп.

На корме плавбазы матросы играли в «жучка». «Водил» Гриня. Отвернувшись, он ждал удара. Боцман, сложив ладони, двинул Грине так, что он взмыл вверх и, перелетев через борт, упал в океан.

– Человек за бортом! – закричали матросы.

Раздались громкие звонки корабельной тревоги… Все увидели, как к барахтающемуся в воде Грине приближался косой плавник акулы.

– Акула! – снова закричали матросы и кинули вниз конец линя.

С выпученными от ужаса глазами Гриня вцепился в линь. Матросы выдернули его из воды в самый последний момент – белое пузо акулы мелькнуло в воде под ним.

Звонок корабельной тревоги продолжал громко звучать… Это в темноте громко звенел будильник. Утонувший в перине Гриня проснулся. Тося включила свет, заглушила будильник. Гриня со сна очумело смотрел на нее.

– Что случилось? Мы еще и часа не спали!

– Вставай. Папаню с маманей встретить надо. Они комбикорм привезут.

Гриня, широко зевая, сполз с кровати. Тося быстро оделась в старенькую одежду, приказала:

– Полезай на печку, возьми там папанины старые штаны и рубаху.

Засунув руки в рукава телогрейки, Гриня стоял рядом с Тосей на перроне станции. Рассвет едва занимался. Тося была свежа, как огурчик, а Гриня полусонно пошатывался из стороны в сторону. Зевота по-прежнему раздирала ему рот.

Подошла электричка. Не успели двери ее раскрыться, как раздался истошный голос Тосиного папани:

– Тоська, тут я!!!

– Папаня!!! – Схватив за руку Гриню, Тося бросилась к вагону.

Электричка стояла минуту, но не прошло и тридцати секунд, как папаня с маманей, при помощи Тоси, вышвырнули из тамбура восемь попарно связанных здоровенных мешков с комбикормом.

Электричка ушла, папаня окинул взглядом Гриню.

– Принимай, жених.

Схватив два мешка, папаня накинул их на плечи Грине, наперевес. Под огромной тяжестью колени Грини согнулись, но он все-таки выпрямился.

Папаня подмигнул дочери:

– Слабоват в коленках твой суженый.

Папаня, Тося и маманя лихо вскинули по два мешка на свои плечи и бодрым шагом тронулись вперед. Гриня, мотаясь из стороны в сторону, старался поспевать за ними.

Когда Гриня подходил к крыльцу, все, уже сгрузив мешки, поджидали его. У крыльца Гриня рухнул, выбрался из-под мешков.

Папаня приветливо улыбнулся.

– Вот что, женишок, пока бабы приготовят пожрать, мы успеем сделать пару ходок в поле – навоз надо вывезти!

Всходило солнце. Во дворе папаня накладывал на двуколку с высокими бортами навоз. Гриня, почти по колено в дерьме, стоял между оглоблями, держась обеими руками за поперечину. Бросив вилы в переполненную телегу, папаня скомандовал:

– Трогай!

Гриня, судорожно вздохнув, навалился грудью на поперечину, но воз с места не сдвинулся. Папаня подсобил сзади, и опять, мотаясь из стороны в сторону. Гриня вывез телегу со двора.

Полевая дорога все время шла в гору. Гриня, задыхаясь, тащил телегу, пот с него уже не капал, а, соединяясь на подбородке, почти струей стекал на землю. Даже его кепочка «симпл лайф» промокла почти до самого затылка.

Папаня, держась сзади рукой за обшивку двуколки, утешал Гриню:

– Ничо… В будущем году лошадку прикупим. А пока придется нам с тобой.

Папаня оставил Гриню около небольшой кучки навоза, сваленной на стерне. Упершись в двуколку двумя руками, они, как с самосвала, сбросили навоз, остатки папаня выгреб вилами. Гриня рухнул на землю, дрожащей рукой достал сигарету «Мальборо».

– Курить бросай – табачок нынче дорог. – Папаня задрал голову кверху. – Только бы дождика не было. Сегодня надо весь вывезти, а завтра будем раскидывать.

Гриня, сидя, покивал головой.

Наконец, все собрались за столом к завтраку. Гриня сидел босой, в рубахе и портках папани. Посреди стола стояли огромная сковорода с яичницей, блюдо с картошкой.

– Пища у нас здоровая… – сказал папаня и повернулся к супруге: – Мать, плохо встречаешь женишка-то!

Мать кивнула Тосе, та сбегала на кухню, приволокла бутыль самогону. Маманя между тем отрезала всем по кусочку колбасы и завернула ее снова в бумажку.

Папаня разлил по стопкам самогон.

– Ну, за молодых!

Измочаленный Гриня залпом хлопнул свою стопку и задохнулся. Выпучил глаза.

Папаня похвастался:

– У меня он восемьдесят градусов. Меньше гнать нет расчету. – Степенно выпил, занюхал кусочком колбасы, положил его обратно на стол.

Маманя, дедок и Тоська сделали то же самое.

Гриня наконец выдохнул, запихнул в рот колбасу и, как собака, проглотил ее. Слезы катились по его щекам. Все уплетали яичницу. Гриня, посидел немного, спросил:

– Извините за любопытство – а от чего помер муж Тоси?

Папаня спокойно пояснил:

– Легко помер, царство ему небесное! Ночью, в кровати, – кивнул на стоявшую за перегородкой кровать, где ночевал с Тосей Гриня. – Тоська проснулась, а он у ей под боком уже холодненький.

Гриня понимающе покачал головой. Маманя перекрестилась. Тося спокойно поджала губы.

Папаня разлил еще по стопке.

– Теперь слушай пропозицию, зятек. Вон, видишь это поле. – Папаня ткнул пальцем в окно. – Пока оно колхозное, значит ничье! Так мы его решили прикупить… Лошадку, сам понимаешь, тоже нужно.

Насчет лошадки Гриня сразу согласился.

– Лошадку обязательно.

– И потом мы решили домик вам с Тоськой пока не покупать, проживем и так. В тесноте – не в обиде. Вы с Тоськой будете в каморке, мы с матерью – тут.

Дедок опрокинул стопку и сразу что-то запел, замурлыкал про себя, предложил:

– Может вам сыграть? – Он кивнул на аккордеон, стоящий на комоде.

– Погоди, папаня!.. Свадьбу играть тоже погодим. Набегут и все жрут в три глотки, на халяву-то, а денег у нас лишних – ни-ни! – Он спросил у Грини: – Ты-то много-ль привез?

– Да денег хватит, – небрежно махнул рукой Гриня.

Он достал свой кейс и поставил его посреди стола.

Все впились глазами в кейс. У папани глаза даже слегка округлились.

– Желаешь сказать, что весь этот чемоданчик – деньги?

Гриня с улыбкой вздохнул:

– Они, проклятые.

Он не спеша поднялся, покрутил замки и широким движением распахнул кейс… То, что он у видел в кейсе, ошарашило не только остальных, но, в первую очередь, и его самого. Вместо его рубашечки, которая прикрывала деньги, в чемодане лежала выцветшая красная футболка с номером десять.

Папаня растерянно спросил:

– Это что?

Маманя перекрестилась. Тоська разинула рот.

Гриня поднял майку, под ней лежали: потрепанные бутсы, трусы, гетры, пара помидоров, бутылка местного пива. Кроме того, все дно кейса было усеяно незавернутыми в упаковку презервативами, пересыпанными тальком. Лицо папани багровело.

– Я тебя спрашиваю, что это?

А Гриня уже оправился от оторопи и преобразился. Облегченно улыбаясь, покрутил головой.

– Ну, ребята!.. Ну, молодцы!

– Кто ж ты такой есть? Клавка писала одно… А ты, выходит, мячик гоняешь? Шантрапа несчастная! – Голос папани зазвенел.

– Староват он мячик гонять, – заметил дед-болельщик.

Настроение Грини с каждой секундой улучшалось. Он, улыбаясь, повернулся к деду:

– А я играющий тренер, дедок.

Дед взял майку, развернул ее, распрямил, авторитетно сказал:

– Номер десять… Как у Марадоны!

– И еще лыбится, паразит! – взвизгнул папаня.

Маманя продолжала креститься.

Тоська оскорбилась:

– С вашей стороны – это даже нахально!

– Что ж, извините, граждане! В общем все ясно – я пошел, – весело объявил Гриня. – Мне еще второй круг доиграть надо!

Гриня стянул с себя папанину рубаху, сгреб лежащие на лавке со вчерашнего дня свои вещички и еще раз весело повторил:

– Ну, ребята!.. Ну, молодцы!

– Вот паразит!.. А Клавке я рожу начищу! – сжал кулак папаня.

Оскорбленная Тоська, высоко вскинув голову, убежала в каморку, ничком кинулась на кровать.

Гриня покопался в карманах.

– Граждане, дорогие, прошу вас, дайте денег на обратный билет, я тут же вышлю.

– Вот паразит. И еще денег просит!.. – Папаня повернулся к дочке: – Тоська, он вчера жрал здесь?

– Жра-ал! – плаксиво потянула та.

– Сегодня тоже. И все на халяву! – Папаня снова повернулся к каморке. – А ночью он спал с тобой?

– Спа-а-ал!

– Такую кралю на халяву употребил, сучий потрох! – Папаня сгреб в ладони горсть презервативов из кейса, швырнул их в лицо Грине. – Убирайся сейчас же с наших глаз!

Гриня увернулся от презервативов, улыбнулся.

– Погоди, Васька! – остановил сына дед и предложил Грине: – Ладно, шут с тобой. Дам я тебе денег на билет, только ты мне свои шмотки оставь, понравились.

– А в чем же я домой поеду? – удивился Гриня.

– А в форме, скажешь – от команды отстал.

Тоська от обиды начала реветь, за ней заголосила маманя.

Гриня, в полной форме футболиста, в бутсах, гетрах, трусах и красной майке с номером 10 на спине, шагал вдоль деревни. На душе было легко и покойно. Ему наперерез спешила к речке ватага ребятишек, от восьми до двенадцати лет, трое мальчиков и две девочки. Увидев одинокого футболиста, они озадаченно остановились. Гриня подошел, подмигнул пацанам.

– Пацаны, английский язык знаете?

– Она знает, – указал один на хорошенькую длинноногую девочку с косичками, лет двенадцати.

Гриня содрал с головы свою кепочку, повернул этикеткой к ней.

– Что написано?

Девочка, дернув плечиком, спокойно прочитала:

– Симпл лайф.

– А что это значит?

Девочка снова дернула плечиком:

– Вольная жизнь.

– Умница!.. – восхитился Гриня. – Вот это самый правильный перевод! – Обхватив руками талию девочки, приподнял ее. – Тебя как зовут?

– Екатерина, – без улыбки ответила та.

– Ого!.. А я Григорий Потемкин!.. Расти, Екатерина, может царицей будешь. Тогда и я при тебе как-нибудь перекантуюсь!

Он опустил девочку, взял свой кейс и пошел по полевой дороге. Глядя ему вслед, девочка пояснила:

– Генерал-фельдмаршал князь Григорий Александрович Потемкин был фаворитом Екатерины Великой.

«Фаворит» удалялся по проселку, насвистывая свою любимую песенку…

В Кейптаунском порту с какао на борту

«Жанетта» поправляла такелаж…

В. Ежов

Кровавая фиеста молодого американца

Киноповесть

Мексика. 1913 год

Через пустыню, к встающим неподалеку горам, под жарким зимним солнцем бежал человек… Силы его подходили к концу. Он остановился, огляделся вокруг. Прошел несколько метров шагом и снова побежал, раскачиваясь и спотыкаясь. Длинное пальто мешало ему. Тяжелый фотоаппарат, болтаясь, бил его по ногам – он бросил его на землю. Затем сбросил и пальто. Он совсем задыхался от бега, этот высокий здоровый парень, курносый, с огромным лбом и горящими зеленовато-коричневыми глазами. Он уже не дышал, а хрипел. Судороги сводили его ноги. Горы были совсем близко. Уже начались заросли чапараля, и вдруг впереди на холме появился всадник. Слева, на другом холме, вырос еще один. Позади послышались выстрелы, крики, топот коней. Парень в страхе заметался, стараясь спрятаться среди колючих кустов. Он скатился в овраг и замер.

В десятке метров от него проскакал отряд людей, с огромными сверкающими шпорами, в живописно расшитых сомбреро. Они не заметили его. Осторожно выкарабкавшись из оврага, он выглянул. Люди на конях, на всякий случай, еще раз стреляли в мертвых, лежащих на земле.

И тут Джон Рид – а это был он – от страшного потрясения вдруг заснул, прямо здесь, под кустом, почти на виду у людей, которые могли бы расстрелять его немедленно, просто так, шутя, как американца, как проклятого гринго.

Он спал всего две-три минуты. Проснулся. Над ним кружился огромный гриф, недоумевая, пора ли клевать этому мертвецу глаза или этот человек еще жив. Увидев, что человек открыл глаза, гриф взмыл ввысь и удалился. Кругом никого не было, стояла звонкая жаркая тишина…

Джон Рид, или, как его звали близкие, Джек, прикрыл глаза, и перед ним на минуту встало видение.

…Он бежит по зеленому полю с мячом в руках – игрок сборной футбольной команды Гарварда. Ему бросаются под ноги такие же крепкие парни, как и он, вешаются на него, стараются сбить с ног, отнять мяч. Уклоняясь, перепрыгивая через игроков, стряхивая их с себя, он в лихом азарте прорывается к воротам противника и забивает гол. Взрываются шумом трибуны:

– Дже-ек!!. Браво, Дже-ек!!!

Счастливый, смеющийся Джек получает от красивой девушки букет цветов…

Джек открыл глаза, поднялся с земли. Перед ним расстилалась выжженная солнцем пустыня, по которой он только что бежал. Джек побрел обратно… Поднял с земли свое пальто, потом отыскал фотоаппарат, повернулся и пошел вновь в сторону гор.

Перед ним начались длинные гряды унылых холмов. Джек поднимался с холма на холм, пробегая по их вершинам, а в ложбинах шел шагом. Солнце жгло нещадно. Пот заливал глаза. Высокий чапараль рвал на нем одежду, царапая лицо. Длинные крепкие колючки пробивали его ботинки, раздирали в кровь ноги.

Огромные силуэты испанского штыка, издали удивительно похожие на людские фигуры, четко рисовались на фоне неба, пугая его.

Измученный Джек находился в каком-то полубредовом состоянии, и картины его прошлого вставали перед ним.

Америка. 1910 год

Традиционный торжественный обед в богатом, построенном еще дедом Джека доме в Портленде. Дом-замок окружает большой сад с беседками, гротами, с ручными оленями, бродящими среди деревьев.

Бесшумно прислуживают слуги, почти все китайцы.

Мать и отец влюбленными глазами смотрят на своего сына. Осуществилась их мечта: он окончил Гарвард – самый привилегированный университет Америки.

Джек, держа в одной руке бокал с вином, а другую положив на плечо соседа, говорит:

– Итак, завтра мы с моим другом Уолдо отправляемся в Европу! Мы пройдем пешком всю Англию, Францию, Испанию, как менестрели или… дервиши. Пожелайте нам успеха, друзья!

Старый Рид и мать Джека, красивая, средних лет женщина, стоят в глубине комнаты и, глядя на пирующего с друзьями сына, тихо разговаривают.

– Что ж, миссис Маргарет Рид, похоже, мы все сделали для нашего старшего.

– Я думаю, Джеку не в чем нас упрекнуть.

– Теперь, после Гарварда, перед ним открыты все дороги и даже та, что ведет к президентскому креслу.

– Нет, наш мальчик слишком честен для этого. Он поэт, а не политик. Пусть он идет своей дорогой и, главное, чтобы он был здоров… Я так боюсь этой Европы. Что они там едят? Вдруг у него снова начнутся эти проклятые приступы его почечной болезни!

– Их у него не было уже пять лет.

– Да, но ты помнишь, сколько ему пришлось проваляться в кровати.

– Когда это было?… Тогда он был слабак, а сейчас, гляди, во что он вымахал! Ведь это что-нибудь значит, черт возьми – быть лучшим защитником университетской команды. Кроме того, он прекрасный пловец, и не так уж много парней в Америке, которые смогут пробежать милю быстрее его!

– Это все так. И все же главное для него – это строгий режим, хорошее питание и спокойная работа.

– Похоже, ты его с кем-то путаешь, нашего мальчика, – засмеялся отец.

Под вечер Джек бродил по улицам родного города. Он как бы прощался с ним перед долгим расставанием. Было грустно, но радость предстоящего путешествия побеждала эту грусть, и он еле сдерживал себя, чтобы не запрыгать, как мальчишка.

Он забрел в городской парк с «вечными» аттракционами – деревянными горками, каруселями, качелями. Попробовал по очереди их все.

Потом он снова бродил по парку и на одной из аллей увидел длинноногую, с темными волосами девчонку. На ней была юбка колоколом и блузка. Около нее кружились, взявшись за руки, четверо парней. Девчонке было лет семнадцать, а парни были сверстниками Джека. Сначала он прошел мимо, думая, что это игра, а потом, остановившись, пригляделся и понял, что парни нагло издеваются над перепуганной насмерть молоденькой мисс. Они прыгали вокруг нее, гоготали, хватая ее за что попало руками.

Джек бросился к ней на помощь.

– А ну, уберите лапы, подонки!..

Парни тут же охотно повернулись к нему, окружили. Один проговорил, обращаясь к самому здоровенному из них:

– Он, кажется, сказал что-то нехорошее, Билл!

Билл положил ладонь на плечо Джека.

– Вы невежливы, мистер. Вам придется встать на колени и извиниться.

– На колени – это хорошо! – подхватил первый.

Девчонка, отбежав в сторону, остановилась, смотрела на них.

Джек движением плеча сбросил руку Билла. Тогда тот схватил Джека за ухо и больно потянул вниз.

– На колени. Иначе вам будет очень плохо.

– И больно! – подхватил еще один и заржал.

Джек понял, что нужно бить первому. Прямым правой он свалил с ног Билла, тут же повернулся и ударил второго… Билл вскочил на ноги, и вспыхнула драка. Жестокая и молчаливая.

Джек, дюжий защитник университетской футбольной команды, успел изрядно попортить физиономии двоим, но его противники были парни тоже ничего, и в конце концов драка превратилась в избиение четырьмя одного.

Парни повалили Джека на землю и начали беспощадно бить его ногами…

Девчонка пронзительно закричала. Может быть, от этого крика парни опомнились и убежали.

Молодая мисс вытирала своим платочком кровь с разбитой губы Джека. Она ласково погладила огромный синяк под его заплывающим глазом. Избитому Джеку вдруг опять стало очень хорошо.

Теперь они вдвоем бродили по городу его детства, и Джек, не умолкая, читал ей свои стихи, бесконечное количество плохих стихов. Она слушала его, не перебивая, улыбаясь чему-то своему.

Потом он сказал:

– Завтра я уезжаю в Европу. Пройду пешком по всей Англии и Франции. Буду ночевать в рощах у дороги, на сеновалах… и писать стихи. Много стихов. А когда вернусь – издам их и сразу стану знаменитым поэтом Америки. Мою книгу раскупят все, и таким образом я сделаю свой первый миллион.

– Это прекрасно, мистер Рид! – засмеялась молоденькая мисс. – Посвятите мне какое-нибудь стихотворение в этой книге.

– Я посвящу вам ее всю! Вы будете дамой моего сердца. Хотите быть моей Лаурой?

– С удовольствием, мистер Петрарка!

Они остановились около неприветливого здания Портлендской академии, школы, в которой когда-то учился Джек. Он сказал:

– Вот она – моя знаменитая академия. Вы в какой школе учитесь?

– Моя школа далеко. Мы ведь всего месяц, как переехали сюда, в Портленд.

– Не дай вам бог попасть сюда! Всю жизнь буду я ненавидеть эту мою школу. Хуже ее нет во всей Америке. Все учителя здесь сплошные идиоты, они любят только тупых зубрил. Нет, здесь я не был счастлив!.. А вон там, через заднюю ограду, я удирал от мальчишек, которые собирались меня колотить. Я всегда был порядочным трусом в том, что касалось физической боли. Но странно, когда меня действительно загоняли в угол и заставляли драться, то сами побои были в сто раз менее ужасными, чем страх перед ними.

Они пошли дальше вдоль улицы. Она спросила:

– А сегодня вам было страшно?

– В первый момент – очень.

– Тогда почему же вы?…

Джек не ответил, посмотрел на нее. Она отвела взгляд.

– Мы пришли, – сказала она.

Джек мял в ладонях ее руку. Под глазом у него набух здоровенный синяк. И распухшая губа тоже не очень украшала его.

– Вы хотите, чтобы я вас поцеловала? – спросила девчонка.

Она поднялась на цыпочки, дохнула ему в щеку и убежала в свой дом при парке.

– Простите, но я даже не знаю вашего имени!.. – крикнул Джек.

Мисс остановилась, сверкая во тьме колоколом юбки.

– Это прекрасно! – весело ответила она. – Когда вы вернетесь из Европы, вы узнаете его… Прощайте, до свидания, Джон Рид, будущий знаменитый поэт!

– Помните, что теперь вы моя Лаура! – сказал Джек.

– Не забуду. Я сама найду вас, как только прочту вашу книгу.

Счастливый поэт постоял, глядя вслед убежавшей мисс, потом, насвистывая, двинулся вдоль улицы.

Мексика. 1913 год

Залитый солнцем двор, обнесенный служебными постройками. У колодца овцы и несколько мулов. В сторонке, на земле, лежат четверо оборванных крестьян-пеонов: пожилой – это отец, а рядом – трое его сыновей, одному тринадцать лет, другому – пятнадцать и третьему, здоровенному мужчине с обнаженным могучим торсом – двадцать пять. Он тоже бывший крестьянин-пеон, а теперь – майор повстанческой армии Вильи по имени Сальвадор Гонсалес, или Чава Гонсалес, как зовут его друзья. На каждом из лежащих сидело по веселому красивому мужчине в расшитых золотыми галунами одеждах, в широких красочных сомбреро, а Чава Гонсалес был распластан под троими. Другие такие же красивые и веселые мужчины, как и те, что сидели на лежащих, занимались тем, что надрезали бритвами кожу на подошвах у пеонов и лоскутами сдирали ее, обнажая кровавое мясо… Крестьяне не плакали, не кричали – они просто заходились в каком-то зверином мучительном вое. Один только майор Чава Гонсалес не издавал ни звука. Волосы на голове его слиплись от крови. К нему шагнул один из мужчин, лет двадцати трех, одетый богаче других. Это был Анастасио Аредондо, молодой хозяин асиенды, и, кроме того, капитан армии федералистов, по прозвищу Красавчик.

Капитан Аредондо ткнул сапогом в раненую голову лежащего, ехидно осклабившись, сказал:

– Восхищаюсь вашим мужеством, компаньеро!.. И сочувствую.

Чава, придавленный тремя дюжими мужчинами, поднял голову и, найдя еще в себе силы улыбнуться, хрипло произнес:

– Боишься меня, Красавчик?

– Я понимаю – обидно… – продолжал капитан Аредондо. – Майор, а попался, как щенок!.. Впрочем, ты такой же майор, как твой Вилья генерал. – Он не выдержал интонации и сорвался. – Бандит! Неграмотная скотина!

Чава Гонсалес снова приподнял голову.

– Два раза ты ускользал из моих рук. В третий – не уйдешь!

Капитан снова осклабился.

– Третьего не будет, компаньеро. И вообще для тебя уже больше ничего не будет. Через несколько часов твои глаза будут клевать грифы. – Он оглядел своих приятелей и весело добавил: – Но сначала вы всей семьей станцуете нам «Кукарачу!».

Веселые мужчины громко рассмеялись.

…Вконец измученный Джек поднялся на холм. Остановившись здесь и оглядевшись, он увидел за границей кустов равнину и обширную асиенду на ней с высоким помещичьим домом из камня.

Но он больше не мог сделать и шага. Ноги его дрожали, подкашивались. Рухнув на землю, Джек полулег, опираясь спиной и затылком на ствол небольшого дерева.

Он все смотрел и смотрел на асиенду, на помещичий дом, окруженный высокими деревьями, на которых цвели красные цветы. Потом он прикрыл глаза и перед ним снова поплыли картины его недавнего прошлого, казавшегося ему сейчас, здесь, невозможно далеким и почти неправдоподобным.

Америка. 1912 год

На свежей могиле с надписью «Чарльз Джером Рид» Джек со слезами на глазах выводил строки стихов, посвященных своему отцу. Они начинались так:

«Спокойно он лежит здесь

В доспехах из храбрости,

Которые мог носить только он один…»

Джон Рид отпрянул от могилы, очутился между убитой горем матерью и другом его отца, знаменитым журналистом Линкольном Стеффенсом, маленьким, щуплым и вместе с тем очень элегантным. Он крепко взял Джека за руку. В тишине звонко щебетали птицы. Позади стояли остальные родственники и горожане, пришедшие на похороны. И еще, вроде бы как-то рядом и не рядом, с Джеком стояла его невеста француженка Николь, которую он привез из Европы.

Люди расходились с кладбища. Линкольн Стеффенс увлек вперед Джона Рида.

– Прости, Джек. Ты знаешь, как я любил твоего отца. Ты имеешь право сегодня плакать и ни о чем не думать, но мне необходимо немедленно уехать в Нью-Йорк и поэтому ты должен выслушать меня.

Джек вздрогнул, его взгляд остановился на группе горожан, которые уступали ему дорогу.

– Я ненавижу вот этих, – сказал он Стеффенсу сквозь слезы. – Лицемеры, зачем они пришли сюда? Я знаю – они рады, что мой отец умер.

– Ты становишься взрослым, мой мальчик. Конечно, рады. Твой отец, как федеральный судья, попортил им немало крови. Честнейший человек, он терпеть не мог этих свиней, наживающих деньги незаконным путем.

Они отошли в сторону.

– Я слушаю тебя, Стеф.

– Итак, во-первых… – начал Линкольн Стеффенс, – ты должен как можно быстрей приехать ко мне в Нью-Йорк, и я завалю тебя такой кучей работы, что ты меня возненавидишь за это.

– Спасибо. Именно это мне сейчас и необходимо.

– Мы организовали новый журнал «Мэссиз». Собрались неплохие парни… Во-вторых, прости меня, но кто эта кукла, что все время крутится около тебя?

Джек малость обиделся.

– Это не кукла. Это моя невеста. Ее зовут Николь.

– Любовь с первого взгляда?

– Да, – с некоторым вызовом ответил Джек. – Мы познакомились в Париже и в первый вечер объяснились.

Линкольн Стеффенс ласково сказал:

– Джек, послушай меня. Ты начинаешь новую жизнь. Начинать новую жизнь с женитьбы – катастрофа. Я не против женитьбы вообще, я имею в виду данный случай.

– Что ты имеешь против Николь, Стеф?

– Все. Вся моя жизнь против таких, как она. Девяносто процентов француженок, впрочем, так же и американок, как бы они ни притворялись экстравагантными, в сущности своей – недалекие расчетливые мещанки. А Литература и Расчет не могут ужиться в одном доме.

– Моя Николь не такая.

– Я разговаривал с твоей матушкой, Джек. Она конечно же никогда ничего тебе не скажет, но она в ужасе от твоей очаровательной французской куколки.

Джек наморщился, помолчал.

– Но я же… Я люблю ее, – не очень уверенно сказал он. – И вообще уже поздно: я привез ее сюда, мы обручились… я дал слово в конце концов!

– Нет, Джек, еще не поздно. Пока это все исправимо.

– Нет.

Джек отвернулся и вдруг увидел стоящую у входа на кладбище ту самую мисс – его «Лауру», которую он когда-то проводил до дома и так не узнал ее имени. Она не решалась подойти, не решалась сказать слова. Только печально смотрела на Джека.

Он тоже не смог подойти к ней и тоже только печально смотрел на нее. Линкольн Стеффенс проследил за их взглядами, усмехнулся и сказал:

– Тем более.

Мексика. 1913 год

Лежащий под деревом Джек открыл глаза и увидел, что на пространстве, раскинувшемся перед ним, произошли изменения: от асиенды по направлению к нему через выжженную солнцем равнину двигалась странная процессия: три всадника ехали шагом, а перед ними какие-то люди то прыгали, то приседали, то наклонялись, то снова выпрямлялись… Это было похоже на танец еще и потому, что в руках у одного из всадников можно было различить гитару, только звуки ее не долетали до Джека.

Во всяком случае там не стреляли, и он решил пойти к этим людям.

Спустившись с холма, он двинулся по узкой тропинке, проложенной через колючие кусты, которые снова скрыли от него и асиенду, и людей на равнине.

«Танец», который видел Джек, можно было назвать «танцем смерти». Этот танец на равнине исполняли пеоны, наказываемые за побег.

Старый крестьянин и двое его младших детей, крича и завывая от мучительной боли, стонали, приседали, падали на колени. Живое кровоточащее мясо на их лишенных кожи подошвах терзали острые камни, горячий песок и колючки, на которые им приходилось ступать… Кровавые следы оставались за ними.

И только майор Чава Гонсалес не дергался, не приседал. Он медленно ступал на прямых ногах, не сгибая их в коленях. От чудовищного напряжения пот ручьями лился с его лица. Стиснув кулаки и челюсти, он не издавал ни звука и лишь с великой болью глядел на отца и младших братьев. Ударами длинных бичей их заставляли подниматься с земли. Бичами орудовали двое всадников, один из которых был капитан Аредондо по прозвищу Красавчик. Бледные как мел щеки его подергивались. Хмельной огонь убийства пылал в красивых глазах. Третий всадник сидел в седле с гитарой и громко наигрывал веселый танец «Кукарачу».

Щелкали бичи, рвали, рассекали кожу пеонов, образуя длинные раны, из которых сочилась кровь… Чава и его старый отец были в изодранных в лохмотья белых штанах. Младшие братья были совершенно голыми.

Убийственно жаркое солнце должно было скоро доконать истекающих кровью людей… Первым упал, чтобы больше уж не подняться, старый пеон. Он перевернулся на спину, вытянулся и замер, закрыв глаза.

Чава шагнул к упавшему, опустился на колени, низко склонился к его лицу, и тотчас же на спину майора обрушились удары бичей. Не обращая на них внимания, Чава позвал:

– Отец! – Веки старика дрогнули, приоткрылись. – Прости, отец… Я отомщу за тебя. Я убью их… и еще пятьсот колорадос!

– Дай бог тебе выжить, сынок, – тихо ответил старик.

– Клянусь, отец!.. Я убью за тебя тысячу колорадос!

– Храни тебя, дева Гваделупская, – прошептал старый пеон, закрыл глаза и умер.

Чава, пошатываясь, поднялся, повернулся к своим мучителям, но те уже двинулись к сидящим на земле его братьям. Пятнадцатилетний паренек, обняв тринадцатилетнего, прижал его лицо к груди и смотрел на подъезжающего к нему капитана глазами, полными ненависти. «Красавчик» и его напарник, подняв бичи, начали хлестать паренька по лицу, по этим глазам, горящим ненавистью.

И тут Чава впервые застонал от бессилия. Поравнявшийся с ним гитарист весело осклабился. И тогда майор повстанческой армии Сальвадор Гонсалес, или, как звала его вся армия, Чава, сделал невозможное. Преодолевая немыслимую боль и слабость от потери крови, он огромным прыжком метнулся к лошади и, схватившись за седло, птицей взлетел на круп, сдавил своими тяжелыми руками шею гитариста, сломал позвоночник, сбросил всадника, как куль, на землю, перебрался на седло, смочил ладонь кровью, хлеставшей из растерзанной ноги, и поднес эту окровавленную ладонь к ноздрям лошади. Та, почуяв кровь, всхрапнула и, с места взяв в галоп, понесла… Все это Чава проделал в считанные мгновения. Пока капитан и его напарник разворачивали лошадей и, выхватив кольты, бросились в погоню, Чава уже был метрах в сорока от них. Они мчались за майором, стреляя на ходу, но с такого расстояния попасть из револьвера со скачущей лошади в цель было почти невозможно… Бешеная скачка длилась недолго. Чава с ходу влетел в кусты – что сейчас значили для него их острые колючки, рвущие его голые грудь и плечи! Его лошадь чуть не опрокинула Джека, замершего на тропинке, как только раздались выстрелы. Едва успев отскочить в сторону, Джек со страхом проводил глазами окровавленного всадника.

Преследователи, доскакав до кустов, осадили коней.

Они выстрелили еще несколько раз, когда Чава вылетел на холм по ту сторону кустарника и тут же снова пропал, потом на секунду появился на другом холме… на третьем и, наконец, исчез.

Красавчик, проследив весь его путь, зло сказал:

– Ничего, мы еще с ним встретимся.

– Не дай бог теперь с ним встретиться! – вздохнул напарник.

– Трус! – не поворачивая головы, бросил капитан Аредондо. – Отведи домой его братьев. И чтоб были живы! Он обязательно приедет за ними.

– Слушаюсь, сеньор капитан! – ответил напарник и ускакал.

Капитан убрал кольт, достал портсигар, закурил. Начал медленно поворачивать коня, и в это время позади его раздался голос:

– Одну сигарету, ради бога! – прозвучало на плохом испанском.

Капитан быстро обернулся – из кустов вышел, волоча по земле свое длинное пальто, Джек. Вся его одежда – огромные ботинки, грубой вязки гольфы, разодранные колючками, клетчатый репортерский пиджак типа френч – была покрыта толстым слоем пыли.

И лицо его было покрыто той же серой пылью с грязными разводами от пота. Джек улыбался, с трудом раздвигая пересохшие потрескавшиеся губы.

Капитан, с удивлением оглядев его, остановил взгляд на огромном фотоаппарате, спросил:

– Кто такой?

– Меня зовут Джон Рид. Я корреспондент американской газеты «Метрополитен».

Красавчик нахмурился, помолчал и заговорил на прекрасном английском:

– Как вы здесь очутились?

Джек снова улыбнулся, развел руками.

– Приехал из Нью-Йорка.

Капитан усмехнулся.

– Любите шутить, мистер Рид?

– А что же еще остается делать человеку, который только что чудом избежал смерти, сеньор капитан?… Там солдаты… – Он повел головой назад. – Они гнались за мной и едва не застрелили.

Капитан снова усмехнулся.

– Вам действительно повезло. Эти солдаты – мои колорадос. Они очень не любят гринго.

– Что делать, капитан, при моей профессии приходится совать нос туда, где тебя не любят. Я приехал писать правду о том, что здесь происходит.

Капитан, помолчав, спрыгнул с коня, представился:

– Аредондо. Анастасио Аредондо, капитан федеральной армии, командир отряда колорадос. – Он протянул Джеку портсигар. – Курите.

Джек жадно закурил, сказал:

– Еще бы глоток воды.

В это время послышались далекие звуки духового оркестра. Можно было разобрать мелодию вальса «Над волнами», очень известного мексиканского вальса, который стал популярным даже в России.

Джек поднял голову, прислушался. Звуки оркестра доносились от асиенды.

Капитан Аредондо улыбнулся.

– Вам повезло дважды, мистер Рид: моя мать чистокровная американка и, кроме того, у нее сегодня день рождения. Я прошу вас быть нашим гостем! – Он поклонился, указывая в сторону своего дома.

– Благодарю вас, господин капитан. – Джек пошатнулся. – Боюсь, мне не пройти и ста шагов.

Два огромных грифа, грузно спружинив, опустились около трупа старого пеона. Третий сидел около мертвого, со сломанной шеей, гитариста. Птицы поводили большими изогнутыми клювами, готовясь приступить к трапезе, но вдруг все разом повернули головы в одну сторону, замерли и, лениво разбежавшись, снова тяжело поднялись в воздух. А музыка вальса звучала здесь громче.

Птиц спугнул капитан Аредондо, ведший за повод коня, на котором сидел Джек. Последний, покосившись на мертвых, некоторое время молчал, а потом заговорил, развивая ранее начатую тему:

– …и все же, капитан, революции не возникают сами по себе. Простите, но ведь это вы должны были довести народ до такого отчаяния, чтобы он восстал против вас.

– Неимущие во все времена завидовали имущим и старались посягнуть на их имущество, – спокойно сказал капитан. – Тупым, ленивым скотам всегда легче отнять чужое, чем изыскать пути к собственному благополучию.

– Простите, капитан, но неужели ваша приверженность к богатству столь велика, что вы из-за него можете убивать себе подобных?

– Но ведь они тоже убивают нас из-за того же самого богатства, причем принадлежащего нам, заметьте! Вы приехали узнать правду?… Вот и напишите в вашей газете: два года назад простой, неграмотный пеон убил испанского дворянина Хосе Мануэля Аредондо… моего отца. Этот пеон – известный вам теперь бандит и двоеженец Вилья! Я поклялся отомстить ему и всем пеонам заодно. Я поймаю Вилью и повешу его за ноги!.. Так и напишите.

– Наверное, это нелегко, – сказал, помолчав, Джек.

– Что?

– Поймать Вилью.

– Нелегко. Но я поймаю его и повешу за ноги.

В красивой, убранной с испанской пышностью зале собирались к празднику гости. На хорах играл оркестр. За высокими распахнутыми окнами открывался уютный патио с фонтаном, газонами и клумбами. На зеленой лужайке росли высокие деревья с яркими крупными цветами.

Недалеко от дверей стояла роскошно одетая, красивая, холеная, хорошо сохранившаяся женщина средних лет. Она встречала гостей. Это была хозяйка асиенды и виновница сегодняшнего торжества донья Эллен Аредондо. В зале шумно беседовали, смеялись разнаряженные гости. Несколько пар кружились под звуки вальса.

Пожилой, в расшитом золотом мундире генерал, оторвавшись от руки Эллен Аредондо, сказал:

– Вы неподражаемы, донья Эллен!.. Я думаю, вы единственная женщина в нашей стране, которая могла бы себе позволить это пышное торжество в такое время.

Эллен Аредондо улыбнулась.

– Я думаю, генерал, не может быть такой войны, которая помешала бы мне отпраздновать день моего ангела.

– Вы несравненны в своем очаровании, Эллен! – Генерал снова склонился к ее руке, потом спросил: – А где же мой Течо?… Мой бравый капитан?

– Сын здесь. Сейчас придет – он задержался там… с беглыми пеонами.

– Да, да, – подхватил генерал, – бегут. Я своих тоже порю, расстреливаю – все равно бегут. Бегут к этому проклятому Вилье!

– Генерал, прошу, об этом сегодня ни слова!

– Конечно, конечно, моя прелесть. Сегодня все слова только о вас! – Генерал улыбнулся. – Однако у меня всего два часа времени, дорогая.

Хозяйка рассмеялась.

– Вы успеете напиться, генерал. Скоро будут просить к столу.

– Надеюсь! – пошутил генерал и, громко заржав, двинулся вдоль залы.

Хозяйка тоже было двинулась к гостям, но в это время в залу вошли Джек и капитан Аредондо. Джек был чисто выбрит, умыт, причесан; костюм его был, насколько возможно, приведен в порядок.

Донья Эллен, увидев вошедших, шагнула к ним, с упреком сказала:

– Анастасио, как можно!

Капитан Аредондо, улыбаясь, подвел к ней Джека.

– Мама, разреши тебе представить мистера Джона Рида, американского корреспондента.

– Какой приятный сюрприз! – воскликнула хозяйка. – Здравствуйте, мистер Рид.

Джек поклонился.

– Поздравляю вас, миссис Аредондо!.. Прошу извинить, мой костюм не совсем соответствует…

– Пустяки. Вы ведь, как говорится, «с корабля на бал».

– Если бы с корабля, миссис Аредондо! Гораздо хуже, гораздо, – улыбнулся Джек.

– Кто виноват, что здесь происходит эта дурацкая революция, – сказала Эллен Аредондо. – Вообще, Мексика – глупая страна, мистер Рид.

Джек внимательно рассматривал Эллен Аредондо и вдруг сказал:

– Бог мой, миссис Аредондо, как вы похожи на мою мать. Редкое сходство!

– Я тоже американка, мистер Рид.

– Она, конечно, выглядит старше, но… такое сходство…

– Не имею чести знать ваших родителей, но о вас я достаточно наслышана, мистер Рид, – улыбаясь, сказала донья Эллен. – Раз, другой мне приходилось бывать в одном из известных салонов на Пятой авеню.

– Вы знакомы с Мэбел Додж?! – удивился и обрадовался Джек.

– Да, и считаю ее самой очаровательной женщиной в Нью-Йорке! – Джек довольно улыбнулся. – Но я вас осуждаю… ваше отношение к ней.

– Помилуйте, миссис Аредондо! – засмеялся Джек. – Единственная моя вина в том, что я очень влюблен.

– Вот именно. Тогда почему же вы не женились на ней? Я пуританка, мистер Рид.

Джек снова рассмеялся.

– На этот вопрос трудно ответить однозначно, миссис Аредондо.

– Вас пугает разница в возрасте? Но я вам скажу, что для таких женщин, как миссис Додж, возраст не существует!

– Дело не в этом. Совсем не в этом. Ну, как вам сказать? Вы знаете, что миссис Додж очень богата?

– Ну и что? Насколько я знаю, вы тоже не пролетарий?

– Да, но она слишком богата!

– Прекрасно. А вы что же, хотите жениться на парвеню, на Золушке?

Джек громко расхохотался.

– Ваш язык страшнее кольта, миссис Аредондо!

– Мама, – наконец вмешался Анастасио Аредондо. – Мистер Рид считает богатство огромным грехом!

– Вы социалист? – спросила Эллен Аредондо.

Джек улыбнулся.

– Не совсем, но мне хотелось бы в этом честно разобраться.

– Очень любопытно! Мы с вами еще обязательно об этом поговорим, мистер Рид. А сейчас прошу к столу.

Все перешли в просторную, роскошно обставленную столовую. Длинный стол был уставлен всевозможными яствами.

Джек, глядя на все эти произведения изысканной мексиканской кулинарии, с улыбкой сказал сидевшей рядом с ним хозяйке:

– Последнее время я в основном питался кукурузными лепешками, которые пекли мне на кострах солдадеро.

– Вы, кажется, к этому сами стремитесь, – улыбнулась в ответ Эллен Аредондо. – Итак, мистер Рид, вы считаете, что богатым быть дурно?

Джек тихо и серьезно ответил:

– Я считаю, что богатым быть стыдно, сейчас, когда в мире столько не имеющих даже куска хлеба бедных людей.

– Но это же невозможно, чтобы все были богатыми!

– Последние годы, миссис Аредондо, я как раз только и думаю об этом – почему это невозможно… Скажите, вам ни разу не приходил в голову один проклятый и очень простой вопрос: почему одни люди рождаются в канавах, а другие в роскошных постелях роскошных апартаментов? Почему одни люди вечно голодают, а другие вечно объедаются? Почему?… Может быть, это даже не исторический, не социальный закон, а какая-то биологическая закономерность… Возникает человеческое общество, и вдруг все люди начинают жить по-разному. И заметьте, это относится только к людям. В остальной природе не так. Ласточки и те вьют одинаковые гнезда и на одинаковых условиях воспитывают свое потомство. А люди, существа, наделенные высшим разумом, для которых жизнь также существует только один раз, почему-то за этот очень маленький период существования должны грызть, топтать и уничтожать друг друга? Почему?

– Вы сами сказали – потому, что наделены разумом. Значит – умные живут хорошо, глупые – плохо.

– Правильно! – подхватил капитан Аредондо и залпом осушил бокал. Он уже был изрядно навеселе.

– Если бы! Если бы это зависело от ума или от таланта, даже от гениальности. Нет. Сократ был самый гениальный человек на земле, а жил в нищете, – продолжал Джек.

– Потому что не хотел! А если бы захотел, то с его умом был бы богатым, – с замечательной непосредственностью заключила донья Эллен.

Джек рассмеялся.

– Я сдаюсь, синьора Аредондо.

Капитан подлил вина Джеку, себе, сказал:

– Давайте лучше выпьем за маму, мистер Рид.

– С удовольствием!

Сидящие рядом зашумели, подхватили этот тост. Анастасио Аредондо залпом осушил бокал и спросил у Джека:

– Вы играете в карты, мистер Рид? В покер, например?

Джек покачал головой.

– Мне нельзя.

– Почему?!

– Я не умею блефовать. По моему лицу всегда видно, какая у меня карта.

– Это прекрасно! – закричал капитан. – Это прекрасно. Вы – мечта картежника, мистер Рид! Сегодня мы обязательно составим партию!

Ночь. В длинном сарае на земляном полу, завернувшись в серапе, вповалку спят люди. Это пеоны сеньоры Аредондо.

Среди них и младшие братья майора Чавы Гонсалеса.

Их ноги обмотаны окровавленным тряпьем.

Пятнадцатилетний, крепко обняв, прижимает к своей груди голову тринадцатилетнего. А тот, пылая в жару, по-собачьи скулит, стонет, не в силах терпеть боль в искалеченных ногах.

Старший не стонет. Он только страстно, исступленно шепчет:

– Не плачь, Лупе. Держись. Ты помнишь, как молчал наш Чава?… Брат обязательно приедет! Вот увидишь! Он приедет и всех их поубивает!

Раннее утро. На асиенде сеньоры Аредондо полно солдат. Капитан Аредондо вывел за ворота Джека. Тот шел, держа за повод коня.

– Прощайте, мистер Рид. Надеюсь, мы еще встретимся!

Джек уселся на коня, сказал:

– Я постараюсь вернуть вам коня, капитан.

– Не надо, – рассмеялся капитан Аредондо, держа коня за ремешок уздечки. – Он не стоит и одной десятой вашего проигрыша! Да, вам не стоит играть в покер, мистер Рид. – Он сморщился. – Черт! Ужасно трещит башка, надо выпить. Ну, гуд бай! – Капитан отпустил уздечку.

– Адиос.

– Увидите этого бандита Вилью, передайте, чтоб лучше со мной не встречался! – самодовольно сказал Красавчик и грозно нахмурился.

– Непременно, – скрывая усмешку, ответил Джек и, тронув коня, поскакал по равнине в сторону гор.

Солнце перевалило на вторую половину дня, ближе к закату. Джек продолжал ехать на коне. Утомленный конь, поматывая головой, шел шагом. Пейзаж несколько изменился: не было видно гор. Но все такая же равнина бесконечно расстилалась впереди. Разморенный долгой ездой, Джек сидел в седле, опустив голову, и снова думал о своем.

Америка. 1912 год

Джек сидит за столом в нью-йоркской редакции журнала «Мэссиз» («Массы»). На столе горы писем. Время от времени к нему забегают какие-то стертые личности, бросают конверты и каждый из них говорит:

– Джек, на это необходимо ответить!

Он тихо и грустно скулит, глядя на эти горы писем.

Входит смешной, худощавый, с профилем Мефистофеля художник Бордмен Робинсон.

– Джек, кончай эту бодягу, пойдем в порт, напьемся, будем писать матросов, – он одним движением на бумаге рисует одного матроса, затем другого, – потом найдем пару девочек и переночуем с ними в корзинах для кальмаров. Ничего программка?

В ответ Джек снова выразительно заскулил, кивнул на письма.

Робинсон, подняв руки, вышел.

Появился Линкольн Стеффенс. Не здороваясь, улыбаясь, он смотрел на Джека. Тот вскочил, отвесил ему глубокий поклон.

– О, Великий Мистер Стеффенс!.. Благодарю Вас! Вы сделали все, чтобы я превратился в импотента.

Линкольн Стеффенс рассмеялся.

– Слава богу, это тебе пошло на пользу. Во-первых, ты расстался со своей французской куклой. Во-вторых, перестал писать стихи. Я ведь читал твою последнюю поэму. Быть плохим поэтом, это все равно, что быть плохим автором. И тот и другой в большинстве случаев приходят к одному концу: спиваются от зависти.

– А плохим журналистом быть лучше?

– Плохого журналиста вообще не бывает, ибо события принадлежат жизни, а не ему. Журналист может быть посредственным или отличным. Посредственный – это лентяй. Отличный – это тот, кто не жалеет рвать штанов и бросается в самые горячие точки планеты.

В дверь снова заглянул художник Робинсон.

– Есть идея! – крикнул он и исчез.

Джек слабо покачал головой.

– Устал? – вдруг мягко спросил Стеффенс.

– Я не знал, что в Америке существует такое количество идиотов и графоманов, которые пишут даже хуже, чем я, – сказал Джек, указывая на гору писем.

Стеффенс улыбнулся.

– Ну что ж, пожалуй, пора тебе на время вылезти из этой берлоги. Дно Нью-Йорка вы с этим бродягой Бордменом, – он кивнул на дверь, – основательно поворошили. Теперь тебя, как перезревшую гимназистку, пора вывозить в свет. Есть у меня один хороший сюрприз для тебя.

– Хороший сюрприз – это женщина?

– Разумеется.

– Интересная?

– Она моя приятельница.

– Понятно.

– И если воспользоваться терминологией твоего подонка-дружка, эта женщина на три «очень».

– Что это значит?

– Очень красива, очень умна, очень богата.

– Ого! Как ее имя?

– Мэбел Додж.

Мексика. 1913 год

Едущий на коне Джек очнулся, поднял голову. Вдали послышались выстрелы. Слева от него, на краю обозримой равнины, мчался отряд всадников в цветных серапе. Они просто так, для забавы, стреляли в воздух.

Джек проводил их глазами и поехал дальше. Впереди, посреди выжженной солнцем равнины виднелся какой-то непонятный предмет. Подъехав ближе, Джек различил сидящего на земле человека… А когда он совсем приблизился, то увидел, что на земле сидел молодой парень в рваной одежде и с забинтованной головой, а рядом с ним лежал труп старика. Его грудь перепоясывали пустые патронташные ленты. Джек остановил коня и сочувственно сказал:

– Здравствуй, друг.

Парень не ответил, не поднял головы.

Джек подождал немного и спешился.

– Послушай, дружище… ты слышишь меня?

Молодой пеон наконец поднял голову и долгим безучастным взглядом посмотрел на Джека. Тот осторожно дотронулся до его плеча.

– Ты слышишь меня?

Что-то мелькнуло в глазах парня. Он безо всяких интонаций заговорил:

– Это мой отец… Меня ранили, а его убили. – Джек достал блокнот и смущенно тут же убрал его. Парень продолжал: – Он сказал, чтобы я похоронил его около нашего дома. Он так сказал… Он так хотел.

Джек тихо спросил:

– А это далеко?

– Пятьдесят километров.

– Разве ты сможешь туда дойти с ним?

– Не знаю, – ответил парень. – Он так хотел… Я прошел уже двадцать километров, – вдруг наивно улыбнулся он.

– Зачем же ты позволил такому старому человеку идти воевать?

Теперь парень смотрел только на лицо мертвого отца. Лицо это выражало какое-то огромное облегчение. Оно было красиво, как лицо апостола. Парень продолжал:

– Панчо Вилья дал нам клочок земли… и мы должны были пойти драться за нее. Разве нет?…

Молодой пеон уткнул лицо в ладони и застыл. Джек постоял, еще раз дотронулся до его плеча, но тот не пошевельнулся.

Джек уселся на лошадь и поехал дальше.

Солнце совсем склонилось к закату. Джек ехал шагом по равнине и, сидя в седле, что-то записывал в свой блокнот.

Впереди виднелись постройки небольшой асиенды. Когда Джек приблизился к ней, то несколько всадников, которые, видимо, следили за ним, вдруг окружили его.

Одеты они были весьма живописно: один, например, был во фраке, разрезанном выше пояса, чтобы удобнее было сидеть на коне; другой был голый по пояс, и грудь его перекрещивали несколько патронных лент, а на голове у него было сомбреро, украшенное пятью фунтами золотого галуна; третий был в куртке пеона; а на четвертом сверкал китель генерала, но зато ноги его были босы.

Громко крича, они стащили Джека с лошади, и солдат во фраке сказал:

– Смотрите-ка, это моя лошадь! Где ты ее нашел?

– А седло мое! – воскликнул второй. – Я сразу его узнал!

– Нет, – сказал солдат во фраке. – Я потерял лошадь вместе с седлом! – И он положил руку на револьвер.

Второй, покосившись на его руку, не стал спорить и, вздохнув, произнес:

– Очень похоже на мое седло.

– Друзья, это моя лошадь, – сказал Джек. – Я еду к генералу Франсиско Вилье.

– Зачем ты к нему едешь?

– Я репортер. Я хочу написать про вас в газете.

Все недоуменно переглянулись.

– Что такое «репортер»?

Джек хотел ответить, разъяснить, но один из солдат сказал:

– Я знаю этого гринго. Он шпион и порфирист. Его надо расстрелять!

– Нет! – вскричал Джек. – Меня уже и так хотели расстрелять колорадос, а теперь… и вы?

Генеральский китель сказал:

– Подождите. Расстрелять гринго конечно хорошо, но пусть он нам ответит… Скажи, ты любишь Мексику?

– Да, да, конечно! И мексиканцев тоже! – горячо сказал Джек.

– А еще что ты любишь? – Они окружили его плотнее.

– А еще… – На Джека вдруг напало вдохновение. – Еще я люблю сотоль, агвардиенте, мескаль, текилью и… пульке! – перечислил он почти все виды мексиканской водки.

На секунду наступила тишина, и затем раздался взрыв хохота.

Один из солдат протянул Джеку бутылку:

– Давай! Посмотрим, что ты можешь!

– Мгновенно, – сказал Джек, примериваясь к бутылке. Все молча смотрели на него.

Джек, решившись, опрокинул бутылку и осушил ее до дна.

– Нет, он не порфирист! – убежденно сказал босоногий солдат. – Ни один порфирист не выпьет залпом столько текильи!

– Все равно он шпион и его нужно расстрелять! – опять раздался мрачный голос.

Неизвестно, чем бы это все кончилось, если бы не подъехал еще один отряд кавалеристов. Джек увидел веселые улыбающиеся лица. Раздались возгласы:

– Смотрите, Хуанито!

– Наш гринго, Хуанито!

– Здравствуй, Хуанито, ты еще жив?!.

Они называли его Хуанито, поскольку Джон соответствовало мексиканскому Хуан.

С коня спрыгнул командир, невысокий, крепкий и очень молодой парень. Это был капитан Лонгинос Терека, славившийся во всей армии абсолютным бесстрашием. Широко улыбаясь ртом, в котором были выбиты почти все зубы, он обнял Джека.

– А мы уже распрощались с тобой, Хуанито.

Джек радостно смеялся.

– Я пробежал половину Мексики. Колорадос чуть не пристрелили меня! И здесь вот тоже…

– Понятно. – Капитан Терека повернулся к солдату во фраке и строго сказал: – Хулиан Рейес, ты ни черта не понимаешь. Этот компанеро приехал за тысячу миль, чтобы рассказать своим землякам правду о том, как мы боремся за свободу. Он идет в сражение безоружным, значит, он храбрее тебя, потому что у тебя есть винтовка… Он наш друг и друг Панчо Вильи. Тот, кто его обидит – будет иметь дело со мной!.. – Он снова широко улыбнулся своим щербатым ртом. – Хулиан Рейес, ты хочешь иметь дело со мной?

Все засмеялись, а Хулиан Рейес, захлопав глазами, пробормотал:

– Нет, Гино, не хочу.

Через минуту Гино Терека вел в поводу лошадь и говорил идущему рядом с ним спотыкающемуся Джеку:

– Тебе сейчас нужна хорошая кровать и хорошая женщина, но сначала мы поедим.

– Нет, Гино, женщина доконает меня!

– Я сказал – хорошая женщина, а хорошая мексиканская женщина, наоборот, восстанавливает силы.

– Нет, Гино, я выпил целую бутылку текильи и, боюсь, она повредит моим почкам.

– Мексиканская текилья никому не может повредить, иначе зачем ее делал народ?

В хижине с чисто подметенным и политым водой земляным полом сидел на кровати задумавшийся Джек. Пьяненькая улыбка блуждала по его лицу.

В комнате был зажжен светильник перед столом, служившим алтарем, на котором стояло изображение Богоматери. Над дверью висела гирлянда бумажных цветов.

Джек начал было снимать ботинки, но в это время под его окном вдруг заиграла музыка. Оркестр исполнял серенаду. Джек поднял голову, удивленно слушая, и тут в комнату вошла молодая женщина. Это была высокая мексиканка. Приблизившись к Джеку и в упор глядя на него, она сказала:

– Меня зовут Беатриса. Мой друг, Гино Терека, приказал мне на сегодняшний день быть твоей женой!.. Я ненавижу проклятых гринго и смертельно устала, но я сделаю все, что велел Гино. Он сказал, что ты знаешь только своих дохлых американок и никогда не видал настоящей мексиканской женщины!

С этими словами она одним движением освободилась от платья и осталась в легкой ночной рубашке. Рубашка была очень коротка, а смуглые ноги ее были очень длинны.

Джек посмотрел на ее ноги, на высокую грудь и моментально отрезвел.

Он поднялся, хотел что-то сказать и только смущенно развел руками.

– Ты что молчишь? Может быть, я не нравлюсь тебе?! – грозно сверкнула очами женщина.

– Нет… Что вы, сеньора! – забормотал Джек. – Как можно! Но вы сами говорите, что очень устали.

– Очень, но мне же нужно зарабатывать доллары, черт возьми! И потом, ты слышишь, Гино нанял оркестр на нашу свадьбу. Они нам будут играть всю ночь.

– Доллары? – спросил Джек. – Но… это можно, сеньора!

Джек достал из кармана горсть серебряных долларов, протянул Беатрисе.

– Это мне?! – воскликнула женщина, взяв деньги.

– Простите, сеньора.

– Ох, проклятый гринго! Да это же целое богатство! – И, вдруг опустившись на кровать, она залилась громким смехом. Затем вскочила, открыла окно и закричала: – Слушайте!.. Слушайте! – Оркестр прекратил играть. – Этот гринго платит до работы!

За окном раздался громкий хохот. Беатриса захлопнула окно. Снова послышалась веселая музыка.

Беатриса перестала смеяться, потянулась и скользнула под одеяло. Посмотрев на стоящего посреди комнаты слегка онемевшего от всего этого Джека, она сказала:

– Ну, чего ты стоишь?… Ложись. – Зевнув, она пробормотала: – До чего же глупы эти гринго, – и, едва коснувшись щекой подушки, моментально заснула.

Джек постоял, глядя на ее смуглое лицо, на волну длинных, иссиня-черных волос и, не раздеваясь, улегся поверх одеяла. Он лежал и, улыбаясь, смотрел в потолок.

За окном оркестр исполнял их свадебную серенаду и слышно было, как начались танцы – не пропадать же музыке!

Америка. 1913 год

Роскошный дом в Нью-Йорке на Пятой авеню. При входе в огромную залу стояла очень красивая, очень элегантная, очень холеная и совершенно незаметно, что уже не очень молодая женщина. Она протягивала руку Джону Риду.

Линкольн Стеффенс, увидев выражение его глаз, усмехнулся, сказал:

– Миссис Мэбл, это тот самый молодой львенок, о котором я вам говорил.

– Я очень рада, мистер Рид. Здесь вы увидите массу людей, которые считают себя взрослыми львами, но, к сожалению, они не стали ими, поэтому входите, не смущайтесь и смело рычите!

Взяв под руку Джека, она ввела его в обитую шелковыми обоями гостиную, и огромный курносый парень, может быть, впервые оробел. Здесь был представлен, как принято называть, «весь цвет» тогдашнего Нью-Йорка. А хозяйка, самая красивая женщина из всех присутствующих женщин, ласково держа его под руку, торжественно обходила с ним гостиную. Джек, не веря в свое счастье, чувствовал, что он, самый незнаменитый из всех, кто был здесь, нравится ей, больше того – волнует ее и она хочет влюбить его в себя. И он впервые в жизни почувствовал себя мужчиной, которому все доступно.

Миссис Мэбл приняла еще несколько «знаменитостей» и почти весь вечер посвятила Джеку. Потом она увлекла его в зимний сад.

– Джек!.. Разрешите мне вас так называть, я ведь намного старше вас.

Джек, осчастливленный, перебил ее:

– Разве это имеет какое-нибудь значение для такой женщины, как вы, миссис Мэбл.

– Скажу вам прямо, Джек, я не хочу, чтобы наше знакомство, так прелестно начавшееся, вдруг сразу оборвалось и вы забыли дорогу в мой дом.

– Я тоже, миссис Мэбл!

– Приходите ко мне, Джек. И не только по моим средам, а в любое время, запросто. Я чувствую, мы должны с вами подружиться.

Джек склонился к ее руке. Мэбл погладила его голову и чуть-чуть, ласково прижала ее к груди.

– Я думаю, мы уже подружились с тобою, Джек!

Позади их прозвучал голос:

– Вот такую любовь с первого взгляда я понимаю!

В дверях стоял Линкольн Стеффенс. Мэбл рассмеялась и сказала как-то воркующе:

– А кто в этом виноват? Старый, сводник, Стеф!..

Джек смотрел на Мэбл уже совсем обожающими глазами. Она была очень хороша сейчас.

Мексика. 1913 год

В своей хижине проснулся Джек. Беатрисы не было. Он одним движением поднялся, как молодой, хорошо выспавшийся человек. Толкнул дверь на улицу. Утро было ослепительно синее с золотом. Пустыня переливалась всеми красками.

Женщины в черном, с красными глиняными кувшинами на головах, гуськом тянулись к маленькой речке, а ветер играл их шалями. Кричали петухи. Блеяли козы, ожидая доения. Сотня лошадей, стуча копытами, направлялась к водопою.

Неподалеку от дома горел небольшой костер. Перед ним сидела на корточках Беатриса и пекла кукурузные лепешки. Рядом с ней стоял Лонгинос Терека с двумя своими кавалеристами и над чем-то громко смеялся.

Джек подошел к ним.

Беатриса не обратила на него никакого внимания. Гино протянул ему горячую лепешку, улыбаясь, спросил:

– Выспался?… Хочешь опохмелиться?

– Ну уж нет! – ответил Джек, замотав головой. Гино рассмеялся, сказал:

– Панчо начинает большое наступление.

Бесконечная песчаная пустыня, кое-где покрытая кустами мескита. Она усеяна конными солдатами Вильи.

У железной дороги стоит разбитая водокачка, разрушенная станция. Рядом со станцией небольшой запасной путь – вот и весь поселок.

Сухие ветры гонят по пустыне тучи желтой пыли.

На единственном пути, проложенном посреди пустыни, стоят десять огромных поездов, исчезая за горизонтом. Поезда эти – огненные столбы – ночью, и столбы черного дыма – днем.

По обе стороны пути, под открытым небом расположились лагерем девять тысяч человек; лошадь каждого солдата привязана к кусту мескита, рядом за этим же кустом висят единственное серапе этого солдата и тонкие ломти сушащегося мяса.

…Из пятидесяти вагонов выгружали лошадей и мулов. Покрытый потом и пылью оборванный кавалерист проскальзывал в вагон с лошадьми, в гущу мелькающих копыт, вскакивал на спину первой попавшейся лошади и с диким шиканьем вонзал ей шпоры в бока.

Слышался громовой топот испуганных животных. Вагон начинал извергать колышащуюся массу лошадей и мулов. Они падали, быстро вскакивали на ноги и в ужасе бежали прочь, храпя и раздувая ноздри, почуяв запах пустыни. И тогда широкое кольцо зрителей-кавалеристов превращалось в вакеро. Мелькали огромные кольца лассо, и пойманные животные в панике мчались по кругу.

Офицеры, ординарцы, генералы со своими штабами, солдаты с уздечками, разыскивающие своих коней, бежали и неслись галопом в полной неразберихе.

Вдруг появился дикий кролик, и сразу десятки солдат открыли по нему стрельбу, а когда из зарослей мескита выскочил койот, то целый отряд кавалеристов бросился вдогонку за ним, крича, стреляя, тратя даром невообразимое количество патронов.

С крыш товарных вагонов и с платформ смотрели вниз сотни солдатских жен, окруженные выводками полуголых детишек. Женщины визгливо спрашивали, ни к кому особенно не обращаясь, – не видал ли кто их мужей, какого-нибудь Хуана Монероса или Хесуса Эрнандеса.

Какой-то солдат, волоча за собой винтовку, бродил вокруг и громко кричал женщинам: «Вы не видали мою жену? Мне теперь никто не печет лепешки, я уже два дня ничего не ел!»

Женщины на крышах вагонов смеялись, сочувствовали. Кто-то кинул ему несколько засохших лепешек. Их пекли здесь же на маленьких кострах, разложенных прямо на крышах вагонов.

Возле двенадцати цистерн с водой царила невообразимая толчея. Люди и лошади пробивались к маленьким кранам, из которых непрерывной струей текла вода.

Надо всем этим стояло огромное облако пыли километров семь в длину и около километра в ширину.

Десятки, сотни гитар звенели у костров на крышах вагонов, где солдаты, положив головы на колени своих жен, распевали бесконечную «Кукарачу».

Наблюдая за всем этим, вдоль шеренги поездов шел такой же грязный, запыленный, с фотоаппаратом на шее и с тяжелым кольтом на ремне веселый и с виду очень довольный Джон Рид. Он живо отвечал на приветствия знакомых солдат, подмигивал женщинам на крышах, угощал сигаретами старух, которые благодарили его за это именем Богоматери Гваделупской… Наконец Джек остановился у небольшого красного вагона с ситцевыми занавесками на окнах.

Красный вагон внутри был разделен на две половины – кухню и спальню. Последняя была также и штабом Вильи.

Эта комнатушка была сердцем армии конституционалистов, и пятнадцать генералов, принимавших участие в военных действиях, с трудом умещались здесь.

Стены вагона были выкрашены в грязную серую краску, и к ним во множестве были приколоты фотографии прекрасных дам в живописных позах. Среди них висел и большой портрет самого генерала Вильи.

К стене были приделаны две широкие откидные полки. На одной спали Вилья и генерал Анхелес, на другой – еще один генерал и личный врач Вильи.

Солдаты, толкавшиеся здесь без дела, лениво пропустили Рида.

– Что вам нужно, дружище? – спросил его генерал Франсиско Вилья. Он сидел на краю полки в одном белье.

– Мне нужна лошадь, мой генерал!

– Черт возьми, нашему другу потребовалась лошадь! – саркастически улыбнулся Вилья, и все присутствующие рассмеялись. – Сеньор корреспондент, известно ли вам, что около тысячи солдат моей армии не имеет коней? Вот вам поезд… Зачем вам еще лошадь?

– Затем, чтобы поехать с авангардом.

– Нет, – улыбнулся Вилья. – Слишком много пуль летит навстречу авангарду. А ты еще не все написал про нас, курносый.

Разговаривая, он быстро одевался в свою «генеральскую» форму, которая ничем не отличалась от формы присутствующих здесь солдат, и время от времени потягивал кофе прямо из жестяного кофейника.

Он вышел из вагона. Все вышли за ним.

Он постоял минуту, задумчиво глядя на длинные ряды живописно одетых всадников, вооруженных самым различным образом, но непременно с перекрещивающимися патронными лентами на груди… Затем Вилья бросил что-то адъютанту и тот, отобрав у первого попавшегося кавалериста лошадь, подвел ее к Джеку.

Джек с благодарностью взглянул на Вилью, но генерал усмехнулся и подмигнул ему.

– Садись. Пока мы едем не на войну – тут неподалеку, у моего приятеля, свадьба. Ты никогда не увидишь столько красивых девушек разом.

Вилья вскочил на своего жеребца, и они небольшим отрядом поскакали через пустыню.

Они двигались навстречу солдатам. Те узнавали своего любимого генерала, махали ему сомбреро, кричали: «Вива Панчо!», «Вива Вилья!».

Он отвечал им, потом наклонился к Джеку и сказал:

– У нас есть пара дней до наступления. Ух и попляшем же мы! Ты куришь и пьешь, курносый?

– Да, – гордо ответил Джек.

– А я вот за всю жизнь ни разу не пил и не курил. Я могу проплясать без перерыва ночь, день и еще одну ночь и потом сразу пойти в бой, а тебе это ни за что не сделать, хотя ты почти в два раза моложе меня и в два раза здоровее. – Он довольно рассмеялся, как ребенок и, пришпорив коня, рванулся вперед.

«Вива, Вилья!»… неслось ему навстречу и вслед.

На небольшой городок уже опустился вечер, когда туда приехали Джек и Вилья. На круглой площади был садик-сквер. Там, в беседке, духовой оркестр наигрывал вальс «Над волнами».

Вокруг садика двигалась бесконечная процессия экипажей с местными щеголями и щеголихами, которые показывали себя всем и друг другу.

Мальчишки-чистильщики сапог зазывали клиентов.

– Надо обязательно почистить сапоги, – сказал Вилья.

Они уселись на высокие стулья, украшенные лентами и бумажными цветами, а мальчишки старательно чистили, красили, надраивали их обувь, которая вообще уже потеряла всякий цвет.

Скоро сапоги Вильи и ботинки Джека блестели гораздо лучше, чем новые.

Вилья протянул пареньку-чистилыцику деньги. Тот, сверкнув глазами, гордо сказал:

– Панчо, я работаю для революции бесплатно!

Вилья рассмеялся.

– Но ведь за работу каждый должен получать деньги.

Паренек задорно посмотрел на него.

– Панчо, а ты много получаешь за революцию?

Вилья снова рассмеялся и даже слегка растроганно сказал Джеку:

– Слыхал, курносый?

Танцы, или, как их называют в Мексике, баиле, происходили на окраине городка, в доме сбежавшего помещика.

Все окна и двери залы были залеплены любопытными. Человек двести толпились внутри.

Вдоль стен стояли девушки и мужчины. Среди местных красоток уже находилась и Беатриса, которая иногда с усмешкой поглядывала на Джека.

Одни мужчины были обуты в сапоги, другие – босы, но при всех револьверы и патронные ленты, а у некоторых за плечами висели винтовки.

В центре внимания всех был, конечно, Франсиско Вилья. Он танцевал посреди залы все подряд, что играли музыканты: хоту, вальс, тустеп, мазурку… Он радостно смеялся, менял партнерш.

Вконец замотанный, потный, тяжело дышащий Джек старался спрятаться от него за спинами стоящих, но Вилья с громким злорадным смехом все время находил его, вытаскивал за руку, бросал ему на грудь очередную партнершу и кричал:

– Танцуй, курносый, я тебе приказываю! Танцуй!

– Пощадите, мой генерал, я больше не могу, пощадите! – молил Джек и, спотыкаясь, делал круг, думая только об одном – не очень сильно наступать даме на ноги. Вилья выхватил из толпы Беатрису и заставил Джека танцевать с ней. Джек сделал несколько па и вдруг покорно уселся на пол.

Все захохотали, и Вилья громче всех.

– Я говорил тебе, говорил! – торжествующе кричал он. – А всего-то танцуем вторую ночь!

А Беатриса, смертельно оскорбленная тем, что Джек ее бросил, топнула ногой и гневно закричала:

– Антонио! Доминго!.. Этот гринго оскорбил, опозорил меня! Застрелите его!

Двое молодцов, чуть покачиваясь, стали пробираться к Джеку. Все замолчали, с интересом ожидая, что же будет дальше.

Лонгиноса Гереки, друга Джека, здесь не было. Молодцы шли к Джеку, лениво вращая барабаны револьверов.

Вилья погрозил им пальцем – те нехотя остановились.

Снаружи послышался шум.

Расталкивая толпу у двери, в комнату вбежал кавалерист и, наклонившись к Вилье, что-то быстро стал шептать ему на ухо.

Вилья посуровел, несколько раз кивнул головой, пошел быстро к дверям. Из толпы за ним сразу двинулись несколько кавалеристов из его окружения. Вилья остановил их жестом:

– Нет, я один.

Потом, уже на самом пороге, еще раз обернулся и позвал Джека.

На улице прежде, чем сесть на своего жеребца, Вилья сказал Джеку, подмигнув:

– Тебе лучше уйти отсюда, курносый. Парни выпили, а из-за девицы любой мексиканец даже в трезвом виде черт знает что может натворить.

Он вскочил на коня и ускакал в ночь.

Постояв, Джек побрел по длинной запущенной улице в город.

Проехала конка, запряженная одним мулом и набитая подвыпившими солдатами.

Пронеслись открытые коляски, в которых сидели офицеры с женщинами на коленях.

Под пыльными голыми деревьями аламо в каждом окне торчала сеньорита, внизу, закутавшись в плед, стоял ее кабальеро.

Фонарей не было. Ночь была полна неуловимой экзотики: во мраке бренчали гитары, слышался смех, обрывки песен и тихий разговор.

Изредка из тьмы появлялись группы пешеходов или отряды всадников в высоких сомбреро и серапе, наброшенных на плечи, и тут же снова растворялись в ночи.

Видимо, происходила смена караулов.

Когда Рид вышел на площадь, он увидел автомобиль, мчавшийся из города.

Джека догнал какой-то всадник. Фары машины осветили его и всадника – молодого офицера в широкополой шляпе.

Заскрипели тормоза, автомобиль остановился, и сидевший в нем закричал:

– Стой!

– Кто говорит? – спросил всадник, поднимая своего коня на дыбы.

– Я! – И из автомобиля выскочил человек, оказавшийся на свету толстяком-мексиканцем со шпагой на боку.

– Как поживаете, капитан? – спросил офицер толстяка и мгновенно соскочил с коня.

Они обнялись.

– Прекрасно!.. А вы? Куда едете?

– К Марии.

Капитан расхохотался.

– Не советую, – сказал он. – Я сам еду к Марии. Если застану вас там, то застрелю на месте.

– Я все-таки поеду. Я стреляю не хуже вас, сеньор.

– Но согласитесь, – сказал капитан кротко, – что нам обоим там делать нечего.

– Несомненно.

– Эй! – крикнул капитан шоферу. – Поверни машину, чтобы свет падал прямо вдоль тротуара, а мы встанем спиной друг к другу и будем расходиться, пока ты не сосчитаешь до трех… Кто из нас первый прострелит другому шляпу, тот и поедет к Марии!

Они вынули револьверы и начали быстро вращать барабаны.

– Быстрей, быстрей, – сказал капитан. – Мешать любви всегда опасно.

– Готов! – закричал всадник.

– Раз! – крикнул шофер. – Два!..

При тусклом свете фар толстяк вдруг круто повернулся, и в ночной тишине прогрохотал выстрел. Широкополая соломенная шляпа всадника, еще не успевшего встать лицом к сопернику, смешно запрыгала в десяти шагах от него.

Всадник повернулся, как ужаленный, но капитан уже садился в автомобиль.

– Я победил! – весело закричал он. – До завтра, амиго!

Автомобиль рванулся и скрылся в темноте.

Всадник медленно подошел к шляпе, поднял ее и начал осматривать. Потом неторопливо подошел к своему коню, с минуту о чем-то подумал, спокойно сел в седло и уехал.

Слегка потрясенный всем случившимся, Джек сидел за столом в маленькой гостинице-харчевне и быстро строчил корреспондентский отчет.

Вдруг в коридоре послышались чьи-то нетвердые шаги и дверь тихо распахнулась. На пороге появился офицер с огромным револьвером в руке. Секунду он постоял, злобно щуря глаза, потом шагнул вперед и захлопнул дверь. Это был один из тех, кого на танцах позвала красавица Беатриса.

– Я лейтенант Антонио Монтейя… к вашим услугам, – сказал он. – Я пришел застрелить гринго.

– Садитесь, – ответил Джек насколько можно приветливее.

Проникнутый пьяной решимостью, лейтенант снял шляпу, вежливо поклонился и пододвинул к себе стул. Затем из-под полы своего мундира он достал другой револьвер и положил оба револьвера на стол.

– Хотите папиросу? – спросил Джек, протягивая ему пачку.

Офицер взял папиросу, помахал ею в знак благодарности и прикурил от лампы. Потом взял оба револьвера и прицелился в Джека. Пальцы его нажали на собачки, затем вдруг расслабились.

– Вся беда в том, – сказал офицер, опуская оружие, – что я не могу решить, каким револьвером воспользоваться.

– Извините, – сказал Джек дрожащим голосом. – Но мне кажется, они оба устарели. Этот кольт, безусловно, модель 1895 года, а что касается «смит-и-весона», то это не больше, чем игрушка.

– Правильно, – пробормотал офицер, печально глядя на револьверы. – Извините, сеньор, раз нет другого выхода, придется обойтись этими.

Джек приготовился было вскочить, увернуться, закричать, но в это время взгляд лейтенанта упал на стол, где лежали двухдолларовые ручные часы.

– Что это? – спросил он.

– Часы! – обрадованно воскликнул Джек и стал показывать, как они надеваются.

Лейтенант смотрел на часы горящими глазами, как ребенок на какую-нибудь интересную игрушку.

– Ах, – вздохнул он, – какие они красивые!

– Они ваши, – сказал Джек, снимая часы.

Лицо офицера просветлело. С трепетным благоговением он застегнул браслет на своей руке, затем встал, уронив револьверы на пол, и бросился Джеку на шею.

– Лейтенант Антонио Монтейя ваш амиго навсегда!

Когда он вышел, Джек, в который уже раз потрясенный всем, что с ним случилось в этой стране, улегся на кровать и устало прикрыл глаза.

Утром Джек проснулся в своей гостинице-харчевне от громкой пальбы, шума и крика. С минуту он сидел на кровати, не понимая, что происходит, казалось, что стреляли по его гостинице, казалось, что кто-то сейчас ворвется… Потом он быстро оделся, схватил фотоаппарат и побежал к выходу из гостиницы.

У дверей его остановила хозяйка.

– Не ходите, мистер!.. Остановитесь! Вас убьют! – кричала она в ужасе. – Там колорадос. Они убили всех в городе! Они не тронули меня, потому что я отдала им всю выпивку!.. Мистер, мистер! – Она хватала его за одежду. – У нас в городке было четыре тысячи мирных людей, пацификос… Они убили всех! Осталось несколько человек… Это звери! И самый страшный из них «Красавчик»! Будь проклята мать, которая его родила.

Джек выбежал на улицу.

Около его гостиницы никого не было, только навстречу промчались три обезумевших лошади без седоков. Седло у одной, непонятно за что зацепившись, волочилось по земле.

Джек бросился туда, где слышались выстрелы. Пока он бежал, выстрелы становились все реже и реже. Еще несколько лошадей без седоков промчались мимо него.

Пробежав еще немного, он увидел автомобиль с убитыми солдатами, воткнувшийся в витрину небольшой лавки.

Джек вышел на площадь, где был скверик-сад.

Какие-то люди стаскивали убитых в один ряд и клали их под стену, снимая с них сапоги, одежду и все, что представляло мало-мальскую ценность.

Кроме убитых мужчин на улице валялись убитые женщины, старики.

Небольшая толпа женщин – все, что осталось от жителей городка, – стояла около скверика-сада. А рядом стояли музыканты духового оркестра и тоже как-то отрешенно, автоматически исполняли вальс «Над волнами», извлекая не очень стройные звуки из своих инструментов. А в садике, упав головой на ящик, около которого валялись щетки, лежал убитый мальчишка, день назад чистивший сапоги Панчо Вилье… Все это потрясенный Джек отметил каким-то полубессознательным взглядом, и вдруг он увидел стоящую в толпе женщин Беатрису. Она была живой фигурой среди этих отрешенных людей. С гневом и презрением она смотрела на человека, который властвовал над всем, что было вокруг. Этим человеком был восседающий на коне капитан Аредондо, командир отряда колорадос, который на рассвете ворвался в этот город и уничтожил его.

Красавчик был пьян, бледные щеки его подергивались.

Увидев Джека, он даже как будто обрадовался, улыбнувшись, сказал:

– А-а, мистер Рид!.. Вот мы и встретились.

– Вы чудовище, капитан! – сказал Джек.

Капитан Аредондо рассмеялся.

– Вы думали, что мы здесь играем, мистер Рид. Вы приехали искать правду. Так вот, знайте – мы уничтожим всех, кто даст приют бандитам!

– Вы убийца! Вы хуже убийцы – вы палач, – сказал Джек.

– Все ясно, – улыбнулся, дергая щекой, капитан Аредондо. – Вы все-таки связались с этим сбродом. Вы думаете, что я не могу вас расстрелять, потому что вы американец? Я с удовольствием вас расстреляю, мистер Рид, хотя мне очень бы не хотелось потерять такого партнера по игре в покер!

Из толпы женщин раздался крик Беатрисы.

– Эй, Красавчик, ты можешь меня расстрелять вместе с ним, потому что я с тобой все равно не лягу! Ни одна порядочная проститутка не ляжет с тобой в кровать, дерьмо!

Капитан Аредондо снова заулыбался.

– Я с удовольствием расстреляю вас обоих! Но сначала я займусь вот этим, – он указал на трупы, уложенные вдоль длинной стены. – Они неправильно убиты. Они должны быть официально расстреляны, и сейчас я займусь этим!

Он спрыгнул с коня, что-то сказал своему подчиненному, и тот, подбежав к одному из трупов, попытался поднять его и приставить к стене. Но трупы еще не остыли до такой степени, чтобы они могли стоять. Убитый все время выскальзывал из рук и падал, и один человек не мог справиться с ним. Тогда подбежал второй. Они подняли убитого, приставили к стене, а его руки положили себе на плечи, так, как будто он обнимал своих друзей.

Капитан Аредондо еще раз что-то сказал, и несколько колорадос бросились к другим трупам и таким же образом приставили их к стене.

В страшной тишине, глядя в окровавленное лицо, полузакрытые глаза первого по порядку убитого, капитан Аредондо сказал:

– Капитан Доминго Домингес, как изменник родины и бандит, вы приговариваетесь к расстрелу! – И, приставив дуло своего маузера ко лбу трупа, он выстрелил.

Двое поддерживающих труп отпрянули от убитого, и он второй раз упал на землю.

Красавчик подошел к следующему трупу и снова проговорил свою формулу, и снова выстрелил ему в лицо. И этот труп тоже во второй раз упал на землю.

Потом он также расстрелял еще одного, потом еще и еще…

Джек вдруг увидел, что следующие колорадос держали труп лейтенанта Антонио Монтейя, который вчера приходил в гостиницу убивать его и которому он подарил свои часы. Теперь их на руке убитого не было, впрочем, как и верхней одежды.

Едва капитан Аредондо произнес свою формулу, как случилось чудо – лейтенант Антонио Монтейя, видимо, был не убит, а тяжело ранен – он вдруг полураскрыл веки и взглянул на «Красавчика». Лейтенант Монтейя не мог выговорить ни одного слова. Он хотел только плюнуть своему убийце в лицо. Он напрягся изо всех своих последних сил, плюнул, но плевок не получился, слюни потекли по его подбородку.

Капитан Аредондо не выстрелил. В мертвой тишине они долго смотрели друг на друга, и лейтенант Монтейя закрыл глаза, потому что он умер.

И в это время послышались шум, крики, выстрелы совсем неподалеку от площади.

Выскочивший дозорный в панике завопил:

– Вилья!.. Вилья! – и бросился вниз по улице, ведущей из городка.

Страшная паника охватила всех колорадос капитана Аредондо. Он сам еле пробился к своему коню, вскочил на него. Через несколько секунд площадь опустела.

Ворвался Панчо Вилья со своим отрядом.

Часть отряда бросилась преследовать колорадос. Сам же Вилья осадил коня. Спешился. Как-то виновато взглянул на Джека.

Часть всадников из его окружения тоже спешилась.

Вилья подошел к трупам, снял сомбреро и долго стоял молча. Все стояли молча. Наконец Вилья тяжело вздохнул и тихо сказал, глядя на убитых – на тех, с кем вчера танцевал, с кем до этого ходил в бой:

– Простите, друзья… Я немного опоздал.

Он повернулся к своим кавалеристам и отдал приказ:

– Поднять землю!

Немногие женщины, которые стояли на улице и хранили до сих пор молчание, бросились к убитым, упали на колени, начали вопить, плакать, рвать на себе волосы, и Вилья сказал еще раз:

– Поднять землю! (По-мексикански это значит – похоронить убитых.)

И тут Вилья увидел труп паренька, который чистил ему сапоги.

Он подошел к нему, бережно поднял его на руки, прижал к себе, словно сына. Прикрыв глаза, помолчал, а потом сказал Джеку:

– Если бы у меня были деньги, я сделал бы ему памятник из чистого золота.

Он отнес паренька к стене, у которой солдаты начали копать ров, и бережно опустил его на землю.

В городок ворвался еще один отряд кавалеристов. Впереди всех на огромном коне мчался Чава Гонсалес. Его ноги были толсто замотаны бинтами. Осадив коня, он спросил:

– Где Красавчик?

– Ушел, – ответили ему.

Чава длинно выругался, а затем, подняв руки к небу, взмолился:

– Пресвятая Дева Гваделупская! Помоги мне поймать его!

Вилья, не обращая на него внимания, стоял не двигаясь и только смотрел на своих убитых солдат.

Словно поняв, что ему требуется разрядка, к нему подошел капитан Гино Терека и, улыбаясь во весь свой щербатый рот, негромко сказал:

– Панчо! Говорят, есть хороший бык!

Вилья круто повернулся к нему, долго смотрел в глаза:

– Действительно хороший?

– Да. Сам Луис Леон спиливает ему рога.

К майору Чаве Гонсалесу, постоянно сидящему на своей лошади, ибо он не мог ступать покалеченными ногами по земле, подъехал солдат во фраке.

– Чава, они там лежат.

– Сколько?

– Сто сорок шесть.

– Поехали.

В центре импровизированной арены, плотно окруженной зрителями, сидящими на конях, пригнув к земле голову, стоит огромный бык.

Франсиско Вилья, матадор Луис Леон и все желающие берут красные плащи и вступают в круг.

К Вилье быстро подходит встревоженный Джек. Он горячо говорит:

– Мой генерал, там, на окраине, майор Гонсалес собирается расстреливать пленных. Это нехорошо, мой генерал!

Вилья с грустной усмешкой посмотрел на него.

– Я никогда не расстреливаю солдат регулярной армии. Их заставляют служить насильно… А это – колорадос. Ты видел, что они здесь натворили?… Если бедный пеон добровольно идет убивать своего брата – пеона, разве можно такого жалеть? – он отвернулся и пошел к центру арены.

Пустырь на окраине городка. Здесь, у глубокого рва, лежат ничком полтораста голых солдат-колорадос.

Майор Чава Гонсалес смотрит на них, медленно проворачивая барабан револьвера.

Он должен сейчас осуществить кару во имя клятвы, данной им своему замученному отцу: но что-то мешает ему. Тогда Чава вдруг спрыгивает с коня, и чудовищная боль в еще незаживших ногах заставляет его мучительно сморщиться… Бинты, обматывающие его ступни, начинают постепенно пропитываться кровью, а Чава, ступая вдоль строя лежащих ничком колорадос, стреляет им в затылки, с ненавистью считая:

– Триста сорок один… триста сорок два… триста сорок три…

На арене матадор Луис Леон движется с профессиональной осторожностью, а Вилья, упрямо и неуклюже, как тот же бык, ходит медленно, зато его торс и руки очень подвижны. Вилья идет прямо на разъяренное животное и, сложив плащ, дерзко хлопает его по морде. Начинается опасная забава.

Но вот бык упирается лбом в спину Вильи, бешено толкает его перед собой по арене. Вилья изворачивается, хватает быка за голову и, весь обливаясь потом, борется с ним, и тут человек шесть компанерос хватают быка за хвост и оттаскивают его назад, а он ревет и роет копытами землю.

Вдоль шеренги лежащих пленных колорадос шаг за шагом ступает Чава Гонсалес. Бинты на его ногах красны от крови. Видно, с каким чудовищным напряжением дается ему каждый шаг. Но он все равно нажимает на спуск револьвера и считает:

– Четыреста тридцать четыре… четыреста тридцать пять… – и вдруг, больше не выдержав, он падает на землю и, швырнув револьвер, говорит:

– Текильи!

Ему подносят бутылку. Чава только успевает сделать глоток, как снова появляется солдат во фраке и говорит:

– Чава, «Красавчик» скрывается на асиенде у своей матери!

Отшвырнув в сторону бутылку, Чава кричит:

– Коня!

Солдаты, бережно подняв его с земли, сажают в седло.

На импровизированной арене продолжается коррида. В холку быка втыкаются шпаги и даже сабли. Он ярится и ревет, бросается на всех, и снова Вилья хлещет его по морде красным плащом, и снова борется с ним, пока обливающегося кровью быка снова не оттаскивают друзья генерала.

Джек и Гино, все позабыв, наблюдают за этой игрой. Наконец, быка убивают и Вилья довольно и весело кричит всем присутствующим:

– Можете взять его себе на ужин!

Асиенда и помещичий дом Эллен Аредондо.

В большой зале, где недавно обедал Джек в день ангела хозяйки, теперь за столом сидит важный Чава Гонсалес. Забинтованные ноги его покоятся на кресле рядом. Здесь же сидят и его младшие братья, также с замотанными тряпьем ногами. Здесь же сидят и его кавалеристы, и пеоны сеньоры Аредондо, и слуги ее. К стенам прислонены винтовки, седла. На полу валяется и прочая амуниция кавалеристов.

А за окном, на дереве, покрытом огромными букетами красных цветов, привязанный за ноги к суку, висит капитан Анастасио Аредондо по прозвищу Красавчик… На хорах оркестр играет вальс «Над волнами».

В залу ввели донью Эллен Аредондо. Потрясенная случившимся, она все равно держалась с достоинством.

Чава Гонсалес при общем молчании долго смотрел на нее и потом сказал:

– Слушай, сеньора, эти люди тебе служили всю жизнь. Сейчас ты будешь ухаживать за ними и подавать им пищу.

Эллен Аредондо с презрением посмотрела на него.

– Нет, брат, ты этого не дождешься!

Чава усмехнулся и стал крутить барабан своего револьвера.

– Тогда я застрелю тебя рядом с твоим сыном.

– Я только этого и хочу, – ответила донья Эллен. – Грязный убийца! Скотина!

– Грязный убийца твой сын. Тебя прокляли все женщины Мексики за то, что ты родила его.

Он поднял револьвер. Наступило гробовое молчание. Даже музыканты перестали играть. Эллен Аредондо, не дрогнув, с презрением смотрела на Чаву.

– Играть! – крикнул он музыкантам, и снова полились тихие звуки вальса.

Чава весь напрягся на секунду и вдруг бросил револьвер на стол.

– У меня палец устал нажимать на спуск, – сказал он. – И потом – мы не воюем с бабами, как твой сын.

– Мои соотечественники все равно отомстят тебе, бандит, – сказала миссис Аредондо.

Чава снова усмехнулся.

– Я отпускаю тебя. Уезжай… Граница недалеко. Я даже скажу тебе пароль: «Мадеро»! Этот пароль будет действовать до восьми вечера, и пеняй на себя, если ты задержишься!..

По равнине двигалась конная армия Вильи.

Бок о бок ехали шагом Джек и Лонгинос Терека. Последний, улыбаясь, говорил:

– Теперь мы с тобой компадрес и всегда будем вместе. Я повезу тебя к своим, и мой отец назовет тебя моим братом. Я покажу тебе золотые прииски испанцев, самые богатые в мире. О них никто, кроме меня, не знает. Мы вместе начнем их разрабатывать, хорошо?… Мы с тобой разбогатеем, да?

Он улыбнулся своей обаятельной улыбкой щербатого, как у ребенка, рта, и Джек, растроганный, ответил.

– Спасибо, Гино!

– Хуанито, ты образованный человек, скажи, есть за океаном страны, такие же большие, как Мексика или Америка?

– Есть, Гино.

– Я слышал, что там есть страна, в которой всегда лежит снег, как у нас в горах.

– Да, это Россия.

– А теплые страны есть?

– Конечно. Испания, например.

– Про Испанию я знаю. Ты бывал там?

– Да, я прошел ее пешком. Хочешь, я тебе расскажу о том, что однажды случилось там со мной?

– Расскажи, компадре.

Джек начал рассказывать историю, которая однажды с ним случилась в Испании в Мадриде три года тому назад.

«…В баре низкого пошиба, полным каких-то однотипных личностей и однотипных проституток разных национальностей, за стойкой сидит хорошо подвыпивший Джек со стаканом спиртного в руке. Он снисходительно оглядывает зал и вдруг видит, как в дверях появляется совершенно не похожая на всех, удивительной красоты молоденькая девушка. Она скромна и изящна. Она смущенно пробирается к стойке. Смущенно присаживается на высокий табурет рядом с Джеком и очень смущенно заказывает себе порцию совершенно безалкогольного напитка. Джек поражен, растроган, удивлен. Он сдержанно пылко и элегантно начинает ухаживать за этим неземным созданием, предлагает ей хоть чуточку выпить. Она с великим смущением соглашается пригубить из бокала и объясняет ему, что она никогда в жизни не бывала в подобного рода заведениях, что она зашла сюда потому, что у нее сегодня большое горе: умерла ее любимая тетя, единственный близкий на этом свете человек. Джек готов вместе с ней разрыдаться от горя. Она с трудом соглашается провести с ним сегодняшний вечер, чтобы только не остаться одной в этом огромном, полным чужих для нее людей, мире. Прихватив бутылку спиртного, Джек провожает ее до дома, и только от великого горя она стыдливо разрешает ему зайти к ней на минутку. Она бедна, живет в мансарде, у нее в комнате только одна девичья кровать, маленький столик и окно с видом на бурлящий большой город. Она смущенно соглашается распить с Джеком бутылку вина и забыть сегодня все на свете.

Окончательно покоренный ее красотой, чистотой и скромностью, Джек спрашивает, верит ли она в любовь с первого взгляда. Да, она верит. Тогда он начинает говорить ей, что всю жизнь мечтал встретить такую девушку и что, если она согласна выйти за него сейчас же, немедленно, замуж, он будет самым счастливым человеком не свете. Он достаточно богат и знатен, чтобы ей также принести счастье. Для начала они поселятся где-нибудь в маленькой красивой деревушке. Он будет писать стихи, а она разводить коз, и весь мир будет завидовать их счастью.

Заплакав, юная красавица говорит, что принцев она встречала только в сказках и никогда не думала, что она встретит принца в жизни. Она соглашается стать его женой. Смущенно раздевшись, они ложатся в ее девичью постель, в которой еще не спал никогда ни один мужчина, а когда Джек увидел ее стройные ножки, неземной красоты грудь, ощутил девическое дыхание ее рта и нежность сладостных поцелуев, он понял, что ему досталось единственное сокровище в мире. Утомленный ее ласками, он уснул под колыбельную песенку, которую она спела только для него.

Утром, проснувшись, не открывая глаз, он протянул руки к своему сокровищу и ощутил… пустоту. Его милой женушки в комнате не было. Он думал, что она, конечно, побежала за продуктами, чтобы приготовить завтрак своему принцу. Когда он начал одеваться, то обнаружил, что у него всего-навсего отсутствует бумажник со всеми его деньгами. Он разыскал хозяйку, и та сказала, что она ни сном ни духом не ведает, кто эта девица, как ее зовут и что она сняла комнату у нее всего на одну ночь.

Джек ринулся в бар, чтобы навести справки, и там бармен, старый мудрый человек, посоветовал ему заткнуться и прекратить всякие поиски. Он должен быть доволен, что так счастливо отделался, потому что он мог остаться лежать в кровати с ножом в груди…»

Склонившись к гриве коня, заливался смехом молодой капитан армии Вильи Гино Терека.

– Ой, какая хорошая история, Хуанито!.. Нет, меня бы она никогда не провела. Я знаю, как с ними обращаться! Скажи, Хуанито, а какие там есть еще страны?

– Франция.

– Не слыхал.

– Италия.

– Скажи, как много там стран! А я про них ничего не знаю.

– Италия – прекрасная страна, – сказал Джек и глядя вдаль, на кавалеристов, задумался…

Италия. 1913 год

Перед его мысленным взором возникла прекрасная страна. Великие произведения великих мастеров. Великие храмы. Великие скульптуры. Великие картины. И сама Италия: лазурное теплое море, цветущие долины и яркие пляжи, ее звонкие города… И, наконец, летняя Флоренция и вилла Мэбл Додж. Это роскошная, отделанная в стиле XVI века вилла. Цветущие олеандры, кипарисы, оливковые деревья топят виллу в своей зелени, окружают ее дворы и дворики.

Роскошная гостиная. Тишина. И только музыка рояля. За роялем Артур Рубинштейн. Сам великий Артур Рубинштейн.

Джек, Мэбл и их многочисленные друзья, знаменитые художники и артисты, затаив дыхание, слушают великую музыку.

После долгого ужина все уезжают к морю и купаются в нем под ночным лунным небом… На рассвете – обратная дорога во Флоренцию. Вереница автомобилей движется по этой живописной дороге.

Они въезжают в небольшой городок, останавливаются. Этот городок состоит из маленьких домишек, расположенных вдоль реки. Напротив каждого домика – мостки, и сотни женщин, мужчин, детей стирают, полощут белые простыни.

Автомобили останавливаются.

Известный художник, друг Мэбл, вынимает блокнот, начинает делать зарисовки и весело объясняет:

– Это один из самых знаменитых городков Италии. Он обслуживает гостиницы Рима. Сюда свозят постельное белье из всех гостиниц и весь город занимается его стиркой. Только стиркой. Это единственная профессия всех здешних жителей.

И снова прекрасная вилла Мэбл Додж.

В роскошной спальне, в роскошной кровати лежат Джек и Мэбл. Она ласково гладит его. Он говорит:

– Я жил не так уж плохо, но в такой роскоши – прости… А в общем, это прекрасно: твоя вилла, твоя Италия, твои друзья.

– Наша вилла, наша Италия, наши друзья.

Джек обнимает ее.

– Тебе хорошо здесь? – воркует она.

Джек целует ее.

– Ты, наконец, успокоился, мой неистовый Одиссей? Вспомни, как ты плохо выглядел. Как ты уставал все эти месяцы. Эта твоя бесконечная репортерская беготня… А я ненавижу эту машинную Америку, этот бездарный Нью-Йорк… А здесь мы свободны, как дети, любим друг друга, и нас окружают только самые красивые вещи и самые красивые люди.

– Да! Мне давно не было так покойно, так покойно по-детски. А эта кровать… – Он рассмеялся. – Мне кажется сейчас, что кроме этой нашей роскошной кровати больше ничего не существует на свете. Такое ощущение, что в этой кровати мы путешествуем по всей Италии.

– Это ты хорошо придумал. Это смешно и очаровательно. – Она поцеловала его.

– Правда. В этой кровати я плаваю с тобой по каналам Венеции. Облетаю вокруг куполов соборов. Качаюсь в теплом море… Спасибо тебе за все это, моя Мэбл – моя самая лучшая из женщин.

– Спасибо и тебе Джек, мой малыш! Я так рада.

Она протягивает руку потянув за шнур, задергивает огромную, как театральный занавес, тяжелую штору.

Мексика. 1913 год

Взгромоздившись на крышу вагона, Джек фотографировал все, что происходило внизу. У того же вагона стоял Панчо Вилья, засунув руки в карманы. На нем была шляпа с обвисшими полями, рубашка без воротничка и сильно потертый, лоснящийся коричневый костюм.

Как по волшебству, вся окутанная пылью равнина покрылась лошадьми и людьми…

Всадники поспешно седлали коней.

Надтреснуто рожки трубили сбор.

Сарагосская бригада шла в наступление.

На Запад через пустыню к отдаленным горам скакали кавалеристы – первые отряды, уходившие на фронт.

Они двигались десятью колоннами, расходившимися, как спицы в колесе.

Звенели шпоры, развевались красно-бело-зеленые флаги. Тускло сверкали патронные ленты, надетые крест-накрест, подпрыгивали положенные поперек седла винтовки, мелькали тяжелые высокие сомбреро и разноцветные серапе.

За каждым отрядом брели пешком десять-двенадцать женщин, тащивших кухонные принадлежности на головах и спинах, гнали мула, навьюченного мешками с кукурузой.

Джек ехал на передней площадке паровоза, где поселились две женщины и пятеро детей. На узкой железной площадке они разложили костер из веток мескита и пекли лепешки. Над их головами ветер трепал протянутую веревку со свежевыстиранным бельем. Джек лежал, смотрел в вечернее небо и раздумывал о своей жизни.

«Почему я здесь?… Я, довольно богатый свободный человек, которого любит одна из самых очаровательных женщин Америки, – почему я здесь? Почему мне так хорошо и легко с этими людьми, несмотря на все опасности, несмотря на то, что идет война?… Война, в которой могут меня убить. Почему я не могу просто уехать и жить „как все люди нашего круга“, как мне говорила моя Мэб?… Может быть, это в моей судьбе?…»

Маленькая девочка подошла к Джеку и протянула ему горячую кукурузную лепешку.

– Поцелуй ее и дай ей доллар, проклятый гринго! – услышал Джек веселый голос, и к нему на площадку откуда-то сверху, с вагона очень медленно идущего поезда, спрыгнула Беатриса. В руках у нее была винтовка, а ее высокую грудь перепоясывали патронные ленты. Она стояла и смеялась, освещенная лучами закатного солнца на этом медленно тащившемся поезде.

– Я сделаю все, что вы скажете, сеньора, – сказал Джек и, подняв чумазую девочку, поцеловал ее и протянул ей серебряный доллар.

Мать девочки, пожилая изможденная крестьянка, бросилась к Джеку.

– Спасибо, мистер! Спасибо!.. Приходи к моему костру, и я всегда накормлю тебя.

Беатриса подошла к Джеку и положила свои длинные руки на его плечи.

– Я переменила профессию! – сказала она, смеясь. – Теперь ты можешь действительно жениться на мне. – И она поцеловала его в губы страстно и горячо.

У Джека закружилась голова. Положив подбородок на ее плечо, он сказал:

– Да, да. Я женюсь на тебе! Я останусь здесь в Мексике с тобой! Может быть, это действительно моя судьба.

Беатриса откинула голову и звонко рассмеялась.

– Какой ты глупый, глупый гринго!.. Приходи ко мне в вагон сегодня ночью, моя постель отгорожена одеялом. Сегодня это тебе не будет стоить ни одного доллара. – И она вновь поцеловала его.

– Обязательно приду! – сказал Джек.

Италия. 1913 год

В своей роскошной кровати лежит Джек с книгой в руках.

Мэбл Додж, его очаровательная жена, любовница, ласково гладит его, говорит:

– Сегодня я никого не звала, милый. Мы будем одни. Какое счастье!

Раздается долгий телефонный звонок.

– Боже! – воскликнул Джек. – Неужели опять какой-нибудь из этих идиотов хочет приехать к нам напиться. Боже, как они мне все надоели!

Он нехотя вылезает из кровати, подходит к резной тумбе с вмонтированным в нее телефоном, снимает трубку и через минуту ликующе, радостно кричит:

– Алло, Стеф?! Стеф, родной!.. Стеф, если бы только знал, как я по тебе соскучился! Стеф… Тебе даже не может присниться, насколько я счастлив!.. Насколько я талантлив, красив и насколько я лучше всех живу на свете… Боже, как я ценю твой сюрприз!.. – Поворачивается к кровати: – Мэб, это Стеф! Да, я тебя слушаю… Я тебя слушаю, я хочу тебя обнять!.. Ты мой самый лучший Стеф!.. – Он надолго умолк. – Да… Да… Да… Это удивительно, как ты меня знаешь!.. Да… Я согласен!.. Обнимаю тебя, Стеф!

Он положил трубку, повернулся к встревоженной Мэбл и сказал:

– Мисс Мэбл Додж. Вашему мужу, вашему любимому, вашему пажу предлагается от имени двух крупнейших газет Америки «Метрополитен» и «Уорлд» срочно отправиться в качестве военного корреспондента в восставшую Мексику!.. Джон Рид согласен!

Растревоженная, как птица, вылетела из кровати Мэбл, бросилась на грудь Джеку.

– Нет, нет!.. Ты не поедешь туда! Там убивают! Там нехорошо! Там неуютно. Там грязно. Неужели ты можешь считать, что где-нибудь тебе может быть лучше, чем здесь, со мной! Ты не поедешь туда!.. Вся любовь моя, вся жизнь моя просят тебя об этом. Джек! Джек, ты поедешь туда? Правда? Скажи мне: «Милая Мэбл, я остаюсь с тобой!» Скажи! Скажи!

Мексика. 1913 год

Это ночной бой. Только огоньки и мрак, обозначающие этот бой. Огоньки, огни, взрывы, вспышки… Лишь в просветах видны силуэты фигур, силуэты раненых, силуэты убитых…

По крутому склону горы, охватывая его с трех сторон, медленно поднимается огненное кольцо – это атакующие ведут непрерывный огонь. Вершина горы тоже вспыхивает огоньками, учащавшимися по мере того, как огненное кольцо, ставшее теперь зубчатым, продвигается вверх. Через секунду доносится звук орудийных выстрелов. Огненное кольцо теперь разрывается во многих местах. Но движение его не замедляется, и, наконец, оно начинает сливаться со вспышками света наверху горы. А потом, снова, только отдельные светлячки скатываются вниз по склону, – это все, что остается от цепи атакующих.

И вновь огненное кольцо поднимается вверх…

И так несколько раз.

Растерянный Джек стоял у подножия горы и не знал, что ему делать.

Тут он услышал негромко произнесенное:

– Вива Вилья!.. – Это тихо прокричали солдаты.

Рядом с Джеком оказался Вилья. В одной руке он держал динамитную бомбу с запалом. В другой руке – сигарету, которая нужна была, чтобы поджечь запал. Вилья, смеясь, сказал Джеку:

– Это единственный случай, когда я курю сигарету, курносый.

– Дайте и мне бомбу, – сказал Джек. – Я пойду вместе с вами.

– Зачем? – спросил Вилья, а затем, пристально посмотрев на Джека, добавил: – А в общем, иди!.. Это не самая плохая смерть.

Джек, держа в одной руке бомбу, а в другой – сигарету, бросился за Вильей, который перебрался через канал и затем, нырнув в кустарник, побежал к высоте. Все бежали за Вильей и, запалив шнуры бомб, вдруг бросили их по направлению к первой линии траншей.

Раздались взрывы. Вспышки их ослепили Джека.

К утру бой закончился. Быстро наступил рассвет.

Измученный Вилья говорил Джону Риду:

– Какие мы, мексиканцы, храбрые. – Он показал на семь четких валов из убитых солдат, обозначенных на склоне горы. – Гляди, курносый, как мы убиваем друг друга.

Вскоре под горой, по всей равнине начали зажигаться высокие погребальные костры. К ним свозили убитых… Столбы черного дыма вставали над равниной, уходили ввысь к яркому синему небу.

Вилья посмотрел на Джека и как-то грустно улыбнулся:

– Поедем со мной. Сегодня мы будем хоронить Авраама Гонсалеса, моего друга, губернатора. Он был убит бомбой год назад. От него мало что осталось. – Вилья помолчал. – А потом меня будут награждать мои артиллеристы. Пора уже что-нибудь повесить на грудь. Все-таки я генерал, а у меня нет ни одного креста.

По узким улицам города Чиуауа двигался катафалк. Десять тысяч человек в невыносимой духоте и пыли двигались за ним. Вилье был дан автомобиль, но он сердито отказался сесть в него и брел сквозь пыль, потупив глаза. Он шел за катафалком, глядя в землю и не обращая ни на кого внимания.

Вечером в «Театре Героев» состоялась «веллада» – торжественная церемония, выражающая самобытный мексиканский обычай при похоронах значительных лиц, во время национальных праздников и в честь годовщины вступления на пост президента.

Кольцо лож блистало парадными мундирами офицеров, а выше все пять балконов были забиты оборванными солдатами Вильи.

Вилья сидел в левой литерной ложе и руководил всей процедурой позваниванием колокольчика.

Сцена была великолепна в своей оригинальности: черные траурные полотнища, огромные букеты искусственных цветов, раскрашенные фотографии президента Мадеро и самого убитого губернатора, а также красные, белые, зеленые электрические лампы.

И где-то внизу, подо всем этим, стоял маленький черный ящик, в котором покоились останки Авраама Гонсалеса.

«Веллада» неторопливо и утомительно шла около двух часов. Местные ораторы декламировали приличные случаю пышные кастильские фразы. Кто-то играл на рояле; потом следовала патриотическая песня, исполняемая писклявым хором школьниц-индианок… Потом соло из «Трубадура» в исполнении жены местного чиновника.

Вилья сидел, устремив взгляд на черный гроб, не шевелясь и не произнеся ни слова. Время от времени он машинально звонил в колокольчик, но в конце концов вдруг не выдержал. Когда какой-то тучный мексиканец огромного роста исполнял на рояле «Ларго» Генделя, Вилья вдруг вскочил, перекинул ноги через барьер ложи, прыгнул на сцену, опустился на колени и поднял небольшой ящик-гроб. Музыка смолкла. Театр онемел. Нежно, словно мать ребенка, обнимая черный гроб, не глядя ни на кого, Вилья опустился по ступенькам в проход Театра.

Все зрители, как по уговору, встали.

А когда Вилья вышел на площадь, безмолвно последовали за ним. Стуча волочившейся по земле саблей, он прошел между шеренгами ожидавших снаружи солдат и направился к губернаторскому дворцу, где и поставил гроб на приготовленный для него усыпанный цветами стол в приемном зале. Свечи бросали слабый свет на стол, освещая лишь небольшой круг. Двери были забиты безмолвной толпой.

Вилья отстегнул саблю и швырнул ее в угол. Она с лязгом упала на пол.

Вилья взял со стола винтовку и, отыскав глазами Джека, позвал его к себе. Джек подошел.

– Слушаю вас, мой генерал.

Вилья взял еще одну винтовку, протянул Джеку.

– Ты хорошо воевал, курносый. Вставай рядом!

Четыре человека стояли около гроба в почетном карауле: Вилья, Джек, Гино Терека и Чава Гонсалес со своими ногами, все еще замотанными в бинты.

Артиллерийский корпус армии Вильи по договоренности с губернатором решил вручить своему вождю Золотую медаль за героизм на поле сражения.

В приемном зале губернаторского дворца, украшенном огромными люстрами, тяжелыми малиновыми портьерами и кричащими американскими обоями, стоял губернаторский трон. Это позолоченное кресло с подлокотниками наподобие львиных лап стояло на возвышении под малиновым бархатным балдахином, увенчанным деревянной позолоченной короной.

Артиллерийские офицеры в щегольских голубых мундирах, которые были отделаны черным бархатом, с блестящими новенькими шпагами на боку и оплетенными золотым галуном шляпами под мышкой, выстроились в одном конце зала. От дверей этого зала вниз по парадной лестнице, во всю длину огромного внутреннего двора и за воротами этого двора протянулась двойная шеренга солдат, державших винтовки на караул. Четыре оркестра, сведенные в один, клином вдавались в толпу.

Рев возник где-то в задних рядах толпы, прокатился…

– Он идет!.. Вива Вилья!

– Вилья!

– Вилья!

– Вилья!

Оркестр грянул национальный гимн Мексики.

Показался Вилья. Он шел пешком.

Одет он был в старый простой мундир цвета хаки, у которого не хватало нескольких пуговиц. Он давно не брился, шляпы на нем не было, и нечесаные волосы стояли копной. Он шел косолапой походкой, сутулясь, засунув руки в карманы брюк. Он был немного смущен и от этого, широко ухмыляясь, то и дело кивал какому-нибудь из знакомых ему солдат или офицеров, стоящих в рядах.

У лестницы его встретил губернатор.

Оркестр совсем обезумел.

А когда Вилья вошел в приемный зал, то вся огромная толпа на площади обнажила головы, а блестящее собрание офицеров вытянулось в струнку.

Вилья минуту колебался, растерянно покручивая ус, а затем направился к трону, покачал его за подлокотник, чтобы проверить – прочно ли он стоит – и сел.

Начальник артиллерии торжественно произнес:

– Армия вас обожает! Мы пойдем за вами, куда бы вы нас ни повели. Вы можете стать в Мексике кем пожелаете!

Вилья сидел, сгорбившись, на троне, его маленькие, хитрые глазки внимательно оглядывали зал. Показалось, что он даже зевнул.

Торжественной походкой к трону подошел блестящий полковник. Губернатор слегка толкнул Вилыно локтем, и он встал.

Раздались рукоплескания.

Толпа на улице разразилась радостными криками. Оркестр заиграл торжественный марш. Полковник протянул Вилье картонную коробку с медалью.

Вилья посмотрел на медаль, почесал затылок и среди благоговейной тишины громко сказал:

– Уж больно она мала, чтобы ею наградить за весь мой героизм, о котором вы тут столько наговорили!

Казалось, губернаторский дворец развалится от громовых раскатов хохота…

Все ждали ответной речи Вильи. А он очень тихим голосом, так что его с трудом можно было расслышать, очень искренне и грустно произнес, глядя на своих оборванных и усталых солдат, забивших дверные проходы и – дальше – всю площадь:

– У меня нет слов… Одно могу сказать: мое сердце навсегда с вами.

Он постоял, затем толкнул в бок губернатора, сел и сплюнул.

По бескрайней мексиканской равнине движется конная армия Вильи.

Джек с огромным кольтом на боку едет рядом с генералом.

– Мой генерал, скажите, а вы будете президентом Мексики? – спросил Джек.

Вилья рассердился.

– Следующего корреспондента, который меня об этом спросит, я прикажу высечь и выслать из Мексики! – Он чуть улыбнулся, посмотрев на растерянного Джека, и добавил: – И тебя тоже, курносый!

– Простите, мой генерал.

Вилья смилостивился.

– Ладно, я отвечу на этот вопрос, только в последний раз. Запомни – я никогда не буду президентом Мексики. Я недостаточно образован, чтобы быть президентом. Плохо придется Мексике, если во главе ее правительства станет необразованный человек. Я никогда не займу поста, для которого не гожусь.

Вилья оглядел все пространство, заполненное тысячами его кавалеристов. Джек тоже смотрел на солдат, с которыми он прошел почти треть Мексики. На лице его был написан восторг. Вилья, увидев его лицо, покачал головой и грустно сказал:

– Эх, курносый… Ты еще совсем мальчишка. Для тебя война, как праздник… как фиеста! А ты знаешь, сколько убитых на этой войне?… Мексиканцы убивают мексиканцев. Кто же, в конце концов, останется?… Народ не должен уничтожать сам себя. Будь она проклята, эта гражданская война!

Мимо них – с криками «Вива Вилья!» – мчались на конях такие же молодые парни, как и Джек.

Ординарец подвел к Вилье его коня. Он устало поднялся в седло и, ссутулившись, двинулся к своим войскам, махнув на прощанье Джеку рукой.

Больше они не встретились – Джон Рид и Панчо Вилья.

Джон Рид умер в 1920 году от тифа в России, в возрасте тридцати трех лет.

Панчо Вилья был предательски убит в 1923 году у себя на родине в возрасте сорока шести лет.

Content

Валентин Иванович Ежов, Рустам Ибрагимович Ибрагимбеков
Белое солнце пустыни
Сборник

Валентин Иванович Ежов, Рустам Ибрагимович Ибрагимбеков Белое солнце пустыни Роман

В. Ежов Соловьиная ночь Киноповесть

В. Ежов, Н. Готовцева, П. Которобай Вольная жизнь Киноповесть с элементами здоровой эротики

В. Ежов Кровавая фиеста молодого американца Киноповесть