Ричард Хелли

История крепостного права на Руси. Предпосылки и основные этапы лишения крестьян личной свободы. XIV–XVII века

© Перевод и издание на русском языке, ЗАО «Центрполиграф», 2022

© Художественное оформление, ЗАО «Центрполиграф», 2022

Введение

Эволюция крепостного права – самый важный, наиболее изучаемый и самый противоречивый вопрос российской истории. Хотя по этой теме найдено и опубликовано множество материалов, плодотворная архивная работа все еще продолжается. Результаты этой работы позволяют более точно обобщить причины возникновения этого фундаментального института российской истории.

Историки связывают происхождение крепостного права с разными причинами и временами, начиная с периода предполагаемого варяжского завоевания в IX в. до реформы Петра Великого в первой четверти XVIII в. В результате более чем столетнего исследования возникли две широко известные интерпретации эволюции крепостного права. Их можно обобщить под названиями «указной» и «безуказной» версии. Поскольку четко выраженная историография взгляда на закрепощение русского крестьянства не была написана, в предоставляемом читателю обзоре приводится контекст, в котором проводилось настоящее исследование. Я также укажу на версии, которые, по имеющимся свидетельствам, как оказалось, не выдерживают критики.

Приверженцы законной, или «указной», концепции считают, что крестьяне как масса не были, по сути, закрепощены (ни по закону, ни по факту) до выхода Соборного уложения 1649 г., и закрепощение крестьян произошло только после ряда последовательных действий, предпринятых государственной властью на протяжении двух столетий. Российский историк В.Н. Татищев взялся за исследование этой концепции в XVIII в. и, изучив указы 1550, 1597, 1601, 1602 и 1607 гг., пришел к заключению, что такой указ, запрещавший крестьянам переходить от одного землевладельца к другому, должно быть, вышел в 1592 г. Н.М. Карамзин принял «указную» версию Татищева за более или менее достоверный факт. Вопрос оставался на данной стадии с 1820-х до конца 1850-х, когда стал открытым для предварительного обсуждения правительством закон об отмене крепостного права 1861 г. «Указную» версию можно найти в фундаментальном труде «История России с древнейших времен» С.М. Соловьева, а также в специальных трудах Б.Н. Чичерина, Н.И. Костомарова и И.Д. Беляева. Аргументы Беляева и Костомарова частично послужили основой дебатов закона об отмене крепостного права: если государство закрепостило крестьян, тогда государство должно было их освободить.

В период между эпохой отмены крепостного права и началом следующего столетия «указная» версия неуклонно теряла поддержку и практически исчезла из исторической литературы. Невозможность найти какие-либо веские доказательства правительственным действиям делало эту точку зрения все менее убедительной, чтобы настаивать на том, что государственная власть не принимала участия в закрепощении крестьян. И тем не менее историк В.И. Сергеевич и его ученик Н.Н. Дебольский, основывая свои утверждения на трудах Татищева и других историков, продолжали, по сути, придерживаться старой позиции. Сергеевич предпочел выбрать более раннюю дату 1584 или 1585 г. выхода предполагаемого государственного указа о закрепощении крестьян. Эти историки придерживались мнения, что крестьяне оставались свободными во всех отношениях до тех пор, пока государство не обнародовало предполагаемый указ, за которым последовали и другие указы. Правительственные действия, завершившиеся принятием Соборного уложения 1649 г., рассматривались как продиктованные государственными потребностями, в первую очередь необходимыми для поддержки армии. В свете доступных в настоящее время свидетельств «указная» концепция представляется верной.

Альтернативная «безуказная» версия состоит из нескольких частей, с достоинствами которых согласятся далеко не все приверженцы основной «безуказной» версии. Эта концепция, отрицавшая, что государство играло главную роль в закрепощении крестьянства, была выдвинута М.М. Сперанским, общественным и государственным деятелем первой половины XIX в. До отмены крепостного права эта концепция была принята консерватором М.М. Погодиным, как считается, для того, чтобы снять вину с государства за закрепощение крестьян и даже необходимость что-либо предпринять для улучшения их бедственного положения. В своей статье «Должно ли считать Бориса Годунова основателем крепостничества?» Погодин дает отрицательный ответ на этот вопрос и заявляет, что Годунов не издавал указа, запрещавшего крестьянам переходить с одного места на другое. «Обстоятельства», само «течение жизни», а прежде всего «национальный характер» считались ответственными за возникновение крепостничества. На эту статью последовал ответ Костомарова, после чего развернулась непрекращающаяся дискуссия. Некоторые историки XIX столетия считали Погодина родоначальником «безуказной» (или обусловленной средой) версии, но последние исследования показали, что он был знаком с работой Сперанского. Эта концепция, в более рафинированном виде, была принята большинством досоветских историков, таких как В.О. Ключевский, П.Н. Милюков, М.А. Дьяков, А.С. Лаппо-Данилевский, С.Ф. Платонов и А.Е. Пресняков.

Утверждение Погодина о непричастности государства к закрепощению крестьян завоевало мало приверженцев среди историков, серьезно изучающих эту проблему, но это сделали последующие уточнения его аргументов. Эти уточнения начинаются с книги о статусе крестьянства юго-запада России в Литовском праве XV и XVI вв., опубликованной в 1863 г. в Киеве Ф.И. Леонтовичем. Впоследствии его вывод о том, что литовское закрепощение произошло в результате слияния задолженности и «длительного проживания» или старожильства, был применен и к московскому крестьянину. Это привело к интеллектуально плодотворному, но в конечном итоге разочаровывающему поиску причин закрепощения, поиску, которому надлежит стать наглядным уроком для сторонников сравнительной истории. Аналогии могут предложить на первый взгляд верные объяснения при отсутствии данных, но интерпретации, основанные на таких аналогиях, должны уступить место, когда обнаруживаются факты.

В 1880 г., однако, до того как русские ученые взялись за серьезное изучение приведенного Леоновичем примера с Литовским правом, профессор Дерптского университета И.Е. Энгельман, российский правовед и исследователь правовой науки, опубликовал свой тезис «Entstehung und Aufhebung der Leibeigenschaf in Russland»[1]. Энгельман пишет, что в конце XVII в. земельные кадастры связывали крестьянина таким образом, чтобы доход казны от ее налогоплательщиков был защищен. Он также пишет, что на протяжении XVI в. землевладельцы имели право обращаться в суд с требованием вернуть крестьян, которые были зарегистрированы в кадастрах или сбежали из их поместья. В XVII в. целый ряд отдельных правоотношений постепенно были объединены с целью закрепощения крестьян, процесс, который завершился Соборным уложением 1649 г.

Прецедентная версия была предложена и опубликована в 1885 г. в труде В.О. Ключевского. В этой работе можно проследить идеи Энгельмана, но к основным нововведениям следует отнести наблюдение Леоновича о том, что главной причиной закрепощения крестьян на Великой Руси являлась задолженность и что это закрепление носило в основном личный характер. Крепостное право в России не было введено государством, но установилось лишь при частичном содействии государства. Экономические проблемы во второй половине XVI в. вынудили традиционно свободных в переходе русских крестьян, особенно в центральной части Московского государства, брать ссуду у землевладельцев для того, чтобы продолжить свою сельскохозяйственную деятельность. К концу XVI в. (если не раньше) невозможность выплатить ссуду связывала крестьян-должников со своими землевладельцами. В первой половине XVII в. статус такого крестьянина сливается с кабальным холопом, и последующие указы лишь узаконивают то положение, которое фактически уже существовало в жизни. Этот новый вариант «неуказной» концепции закрепощения крестьянства остается той частью российской историографии, с которой всем историкам приходилось иметь дело. Ниже я предварительно приведу некоторые аргументы против интерпретации крепостничества, основанной на задолженности.

Еще одну важную часть тезиса Леонтовича составляет его утверждение, что долговременное проживание, старожильство, также способствовало закрепощению русско-литовских крестьян. Статья 13 в 12-й главе Статута Великого княжества Литовского 1588 г., свода законов, который, как известно, оказал значительное влияние на Россию, определяет старожильца как субъекта, прожившего на одном и том же месте десять лет к ряду или более; на такого субъекта перестает распространяться право свободы выхода. Русские часто заимствовали из жизненной практики и законодательства Великого княжества Литовского. Леонтович делает предположение, что неким образом статус московского крестьянина совмещается со статусом крестьянина литовского. Русский историк М.Ф. Владимирский-Буданов первым отметил категорию старожильцев среди русского крестьянства, однако он не утверждал, что только это обстоятельство привело к массовому закрепощению крестьян. Старожильство на Руси существовало и в XV в., и, в соответствии с этой интерпретацией, крестьяне не могли сниматься с места уже давно. По обычаю, их рассматривали как принадлежащих тому месту, где они жили. Таким образом, крестьяне в Московии потеряли право свободного перехода из-за того, что не использовали его, и со временем ситуация де-факто закрепилась де-юре. Принято считать, что такая форма закрепощения распространилась на землях, входящих в Московское государство, во второй половине и в конце XV в. В ответ на прошения землевладельцев (в основном монастырских) правительство постановило, что такие крестьяне, будучи прикрепленными к земле обычаем, формально не имеют права переходить в другое место. Позже М.Ф. Владимирский-Буданов суммировал факторы, которые могли превратить субъекта в старожильца: длительное проживание на одном месте, рождение в семье, которая долгое время проживала на одном месте, рождение в семье крестьянина и перемещение от одного землевладельца к другому по совершению частной сделки между землевладельцами, уплата налогов длительное время в одном месте. Эта «безуказная» версия закрепощения крестьян по причине старожильства также оказалась весьма устойчивой и даже использовалась некоторыми советскими историками, хотя и без особого успеха.

Как и следовало ожидать, вскоре появились попытки соединить теорию о задолженности Ключевского с гипотезой старожильства Владимирского-Буданова. Эта роль досталась историку М.А. Дьякову. Он развил теорию Ключевского и Владимирского-Буданова весьма интересным образом. Ученый-историк М.К. Любавский, считавшийся одним из выдающихся дореволюционных синтезаторов истории раннего периода России, принял эту версию.

П.Н. Милюков объединил теории Энгельмана, Ключевского и Дьякова и отнес крепостное право к трем явлениям: закрепление крестьян за их налоговым статусом; долгожительство; рост задолженности, которую землевладельцы использовали для «опутывания» крестьян.

Однако эта версия не выдержала пристального рассмотрения. Историки, изучавшие теорию задолженности, послужившую причиной закрепощения крестьян в России, привлекли внимание к тому, что ни в одном московском первоисточнике никогда не говорилось, что погашение долга всегда являлось непременной предпосылкой для перемещения (отказа), платили ли крестьяне долг самостоятельно (выход) или с какой-либо внешней помощью (вывоз). И в самом деле, недавно обнаруженные новгородские берестяные грамоты, такие как Псковская судная грамота, сообщают нам, что крестьяне-должники могли перемещаться круглый год. Более того, не было доказано, что обыкновенный землевладелец мог иметь какие-либо претензии к крестьянину-должнику, кроме как возвращение займа: кредитор мог судиться за деньги, но не за личность крестьянина. Более того, в конце 1570-х (а местами даже позже) крестьяне по всей России могли по-прежнему свободно переходить. Когда правительство передавало земли от одного владельца к другому, нигде не упоминалось о задолженности крестьян, проживающих на этой земле. Если бы долги имели массовое значение, наверняка были бы предусмотрены какие-то постановления для их погашения, прежде чем кредитор потерял связь со своим должником. Тут возникает вопрос, насколько всеобщей была практика получения ссуды – вопрос, который никогда досконально не обсуждался. И наконец, С.Б. Веселовский делает наблюдение, что не имеется каких-либо свидетельств роста задолженности крестьян за этот период времени, как можно было бы предположить, если бы задолженность являлась фактором изменения положения московских основных производителей.

В.И. Сергеевич, комментируя теорию Ключевского, давно отметил, что московское законодательство строго отделяло поступавших в холопство по особому договору (ряду), (кабальное холопство) от крестьян и в принципе не позволяло последним становиться первыми. Поэтому слияние крестьян с холопами из-за одного только долга было бы крайне сложным. Исследования историографа В.М. Панеяха поставили под сомнение утверждение, что крестьяне, бравшие ссуды у своих господ, относились даже к той же категории, что и люди, продававшиеся в холопство. Если Панеях прав, то теория Ключевского о том, что в первой половине XVII в. крестьяне начали сливаться с этим видом холопов из-за схожести их статуса должников, становится еще слабее. (Не приходится сомневаться, что в XVII в. статус крестьянина и холопа действительно слились в определенном отношении, как это будет показано в главе 5.)

Можно привести весьма убедительный аргумент в пользу того, что чаще всего крестьянская задолженность возникла в результате закрепощения, а не являлась его причиной. С.И. Тхоржевский, российский и советский историк, обобщил минимальный вывод, который следует сделать из аргументов против толкования задолженности: либо крестьянская задолженность была явлением сравнительно редким, либо она не являлась фактором их закрепощения. И последнее свидетельство неубедительности теории задолженности состоит в том, что в конечном счете она приводит описание процесса прикрепления крестьян к земле, а не анализ основных причин этого прикрепления.

Теория старожильства также подверглась резкой критике. Некоторые скептики опровергли эту теорию, задавшись вопросом, действовала ли эта концепция везде или, наоборот, применялась только конкретными землевладельцами. Сергеевич в своем едком обзоре обобщения Дьяконова 1898 г. «Очерки из истории сельского населения» отрицает, что старожильство являлось правовой концепцией или институтом, применимым при определении статуса крестьянина. Последние исследования убедительно доказывают несостоятельность всей теории и показывают, что старожилец являлся не более чем личностью, чьи показания, в силу его осведомленности, годились для использования в качестве доказательства в судебных процессах при отсутствии документов.

Принимая во внимание явную несостоятельность версии «безуказного» закрепощения, некоторые историки делали попытки исправить или пересмотреть обобщения Дьякова. Наиболее доблестное усилие предпринял молодой дореволюционный ученый П.Е. Михайлов. Он убедительно опроверг «догадку» Дьякова о том, что старожильство и задолженность были между собой связаны. Михайлов выразил сомнение, что феодалы Московии были или могли быть так щедры на ссуды, как предположил Дьяков. Более того, он пишет, что должники в Московии не являлись старожильцами, а были новопоселенцами, только начинающими заниматься сельским хозяйством и, следовательно, нуждавшимися в помощи своего хозяина.

Под влиянием работы Фустель Куланжа (французского социолога) Le Colonial romain, Михайлов соглашается с Владимирским-Будановым, Дьяковым и Лаппо-Данилев-ским, что старожильцы были ограничены в своих правах перехода раньше других категорий крестьян. Михайлов рассматривает старожильцев как достигших успеха арендаторов, а институт старожильства – как результат «хорошей жизни». Этот институт возник, по его мнению, не из необходимости защиты частных интересов землевладельцев. Под влиянием Льва Петражицкого, русского и польского правоведа, социолога и философа, Михайлов изображает институт старожильства как результат осознанного повышенного интереса крестьян к общественному социальному и правовому экономическому укладу, который мотивировал, даже «учил» их оставаться на своих местах, несмотря даже на тяжелые времена, и усердно трудиться на земле, дабы поддерживать жизнь и развивать культуру.

Несмотря на явные недостатки, «безуказная» версия в целом принималась как «правильная» среди дореволюционных историков. Именно эта концепция, в особенности ее акцент на задолженности, имела тенденцию преобладать в американских познаниях о процессе закрепощения крестьянства в России, в основном благодаря престижу и доступности «Курса русской истории» Ключевского.

Фундаментальный недостаток «безуказной» версии состоял в том, что ее сторонники сначала не осознавали, а затем преуменьшали значение «заповедных лет» – тех лет, когда правительственный указ запрещал крестьянам перемещаться. Первый соответствующий документ по этому вопросу был опубликован в 1894 г., позже вышли и другие (см. главу 4). Это было очевидное действие со стороны государства, которое приверженцы «безуказной» версии не могли игнорировать. До 1917 г. предпринималось несколько попыток сделать новые открытия в истории крепостничества. Именно в это время Д.М. Одинец, профессор русского права, выдвинул концепцию, что введение заповедных лет отменило право крестьян на выход.

Невзирая на новые доказательства, большинство авторов продолжали придерживаться «безуказной» версии. Первый автор статьи о заповедных летах, С.А. Адрианов, попытался связать их с гипотезой старожильства Дьякова. Почти 20 лет спустя П.Е. Михайлов решил использовать новые документы в своей новой интерпретации старожильства. Отрицая наличие реально имевшего значение указа, он начал с того, что было принято считать, будто запрет на перемещение исходил от царя задолго до 1582 г., тогда как на самом деле закрепление крестьян произошло естественным образом. Более того, правительственного указа и не могло быть, поскольку «законодательное творчество было полностью вне возможности законов того времени». М.А. Дьяков опровергает этот аргумент, указывая на то, что пресечение выхода являлось сознательным запретом и что ничего не связывало этот запрет со старожильством. Однако после анализа всей литературы и источников, связанных с заповедными летами, Дьяков приходит к поразительному заключению, что право свободного перехода крестьян умерло без его юридического упразднения.

После революции историк С.Ф. Платонов, придерживавшийся консервативных взглядов, использовал заповедные лета в своем историческом труде, частично переняв «указную» версию, в которой ответственность государства за прикрепление крестьян в интересах государственной казны и военного сословия играла главенствующую роль. Он предположил, что временные указы применялись на протяжении такого длительного периода времени, что право на «выход» отмерло без всеобщего упраздняющего указа. Однако он не отрицал, что такой указ мог существовать, и считал, что главная историческая задача состоит в том, чтобы отыскать этот указ. Платонов стал первым историком, который четко сфокусировал внимание на условиях, приведших к государственному вмешательству в крестьянский вопрос. Придав новый поворот старой интерпретации и совместив результаты своих исследований с очевидными фактами, Платонов выдвинул предположение, что старожильство как на крестьянской, так и на помещичьей земле юридически возникло из-за привязки крестьян к налоговой ведомости через регистрацию в кадастрах, а не из-за задолженности или же правового обязательства.

За инициативой Платонова лишь частично последовали историки, работавшие в 1920-х гг. Ю.В. Готье, российский и советский историк, принял во внимание крестьянскую задолженность, но возложил запрет крестьянского выхода на государство. Он, по сути, игнорировал значение заповедных лет и пришел к заключению, что Борис Годунов не закрепощал крестьян. С.И. Тхоржевский, учитывая значение заповедных лет, возлагал на них цель сохранения земельного фонда для военного сословия. Эти лета не являлись «решающими» в закрепощении крестьянства, поскольку они были явлением временным и действовали только в связи с земельным кадастром, составленным для привязки крестьян к налоговому статусу. Он пришел к заключению, что право крестьян на выход никогда официально не отменялось общим указом.

И.М. Кулишер, российский публицист, юрист и правовед, в значительной степени полагаясь на западноевропейские аналоги, настаивал на том, что теория задолженности Ключевского – Дьякова, которая «повсеместно признается правильной», все еще жизнеспособна. Крестьяне были закрепощены не каким-то особым государевым указом, а скорее целым рядом экономических обстоятельств. Эти обстоятельства создали, а затем усилили власть помещиков – служилого военного сословия – над крестьянином в основном за счет задолженности, прикрепившей его к кредитору. Одновременно с этим старожильство, в соответствии с обычным правом, прикрепляло крестьянина к земле, так что право на выход умерло само по себе, без какой-либо прямой или косвенной юридической отмены.

Вряд ли более оригинальной можно считать интерпретацию, выдвинутую марксистом Н.А. Рожковым. Он отрицает обнародования в конце XVII в. какого-либо указа, закрепощавшего крестьян, и отмечает, что они по-прежнему пользовались законным правом перехода от одного помещика к другому. Долги, которые они не могли оплатить, ограничивали их свободу, но это не отнимало у них права на переход и не закрепощало их. Однако привязка к статусу в кадастрах, старожильство и задолженность, объединенные вместе, перевели старожильцев в статус крепостных, хотя бы условно. Эти события во второй половине XVI в. послужили лишь единичными правовыми прецедентами. В первой половине XVII в. крепостное право было наконец установлено юридически: в договоре со своим господином крестьяне отказались от своих прав, задолженность возросла, и произошло слияние статуса холопа и крестьянина. Как задолго до этого писал Ключевский, все это было окончательно санкционировано законом в Соборном уложении 1649 г.

В отношении крепостничества М.Н. Покровский, советский историк-марксист и политический деятель, «глава марксистской исторической школы в СССР», оказался поразительно неоригинальным. Находясь под влиянием тезисов Ключевского о неузаконенном слиянии статуса крестьянина-должника и статуса холопа, он заявил, что крестьянам было запрещено переходить просто по той причине, чтобы ограничить споры из-за них. Это была одна из бесплодных попыток, предпринятая с целью совместить несовместимое. В других работах он попытался создать «материалистическое» объяснение закрепощению, которое иногда рассматривал как следствие введения трехпольной системы сельского хозяйства, то есть как следствие «торгового капитализма». Под конец своей карьеры, после того как в стране началась индустриализация и коллективизация, он уделил большое значение «прямому вмешательству государства» в вопросе о закрепощении крестьян.

Наиболее любопытный анализ закрепощения крестьянства был проведен в 1920-х гг. Б.Д. Грековым, вскоре сменившим Покровского в качестве главы марксистской исторической школы. Он создал совмещенную материалистическую и «указную» версию крепостничества. С одной стороны, пишет Греков, в сельском хозяйстве произошли изменения. В XV в. и начале XVI в. русские землевладельцы почти не имели земли под возделывание для своего пользования; они довольствовались получением ренты с крестьянина на своих землях, в основном натурой. Но в первой половине XVI в. помещики начинают возделывать больше своей земли для самих себя за счет крестьянской земли; они также начинают требовать с крестьян отработку барщины и все чаще сбор ренты деньгами. К 1580-м гг. уже действует в высшей степени эксплуататорская барщинная система. Исходя из своего желания добыть деньги, дабы приобрести предметы роскоши и другие товары на рынке, «помещик объявляет своим крестьянам экономическую войну». Эта новая система вкупе с внешними факторами низводит огромное число крестьян до уровня сельского пролетариата. Эти бобыли[2] подчинялись хозяину и, таким образом, находились в его экономической и внеэкономической власти. В совокупности все эти события подорвали положение крестьянина, понизив его до статуса, близкого к крепостному.

В добавок ко всему Ливонская война при Иване Грозном (1558–1583) привела к экономическому кризису, который «усугубил и осложнил развитие всеобщего экономического процесса». В результате кризиса государство запретило всем крестьянам «выход», дабы сохранить среднее служилое сословие[3]. Действие государства совпало с «естественным экономическим процессом», и после 1581 г. российский крестьянин стал крепостным. Заняв пост лидирующего историка эпохи сталинизма, Греков в значительной степени изменил свои воззрения, как это будет показано далее. Во втором разделе своей работы по закрепощению крестьянства, большая часть которой посвящена опровержению возражений Дьякова против результативности заповедных лет, мы находим резкий поворот от «безуказной» версии назад к старым воззрениям, что на самом деле решающую роль в закрепощении крестьян сыграло государство.

Существуют и другие интерпретации «указной» и «безуказной» теорий, которые можно резюмировать в утверждении, что по той или иной причине российский крестьянин на протяжении практически всей летописной истории являлся крепостным. Так, Д.Я. Самоквасов писал, что на Руси, как и на Западе, не существовало законов, закрепощавших крестьян. Крестьяне стали крепостными в результате завоевания (в данном случае варягами), что привело к налогообложению покоренного населения в 946 г. в Киеве и в 1034 г. в Новгороде. Это «закрепощение», воплотившееся в том факте, что крестьяне должны были платить налоги, продолжилось и во времена монгольской переписи населения, а затем и московской переписи на том основании, что зарегистрированный крестьянин должен был платить налоги и оказывать услуги (платить оброк и отрабатывать барщину). Самоквасов рассматривает эти обязательства как вид крепостничества. Законодательство XV и XVI вв. применялось только в отношении свободных людей – тех, кто был освобожден, кто эмигрировал в Россию из других стран и изгоев[4]. Остальные народные массы никогда не пользовалось правами свободного перехода.

Взгляды на повсеместность крепостного права на протяжении большей части российской истории преобладали почти во всех советских исторических трудах, в особенности с начала 1930-х гг., когда советская историография «перешла на новые марксистские рельсы». Однако в 1924 г. И.М. Кулишер признал концепцию Самоквасова (которую ранее отрицал) и сам объявил, что в истории российского крестьянства не существовало двух периодов, как считало большинство историков: первый – свободный, второй – крепостной; скорее всего, создавшиеся более поздние условия и были истинным положением русского крестьянина на протяжении всей истории. Советские ученые отвергали как «указную», так и «безуказную» версию как несостоятельную.

Многие советские историки и их последователи за рубежом утверждали, что вся летописная история России до 1861 г. была «феодальным» периодом и что крепостничество составляет неотъемлемую составную часть феодализма, а следовательно, российский крестьянин до самого 1891 г. всегда был крепостным. Этот силлогизм служил основным предположением советской историографии на протяжении почти сорока лет и заслуживает более пристального рассмотрения.

Все дискуссии в советское время опирались на ленинский канон, в частности на высказывания в адрес народников в работе «Что такое друзья народа и как они воюют против социал-демократов?». В 1912 г. Ленин определил феодализм как «крупное землевладение и преимущество землевладельцев над крепостными». Это определение 1912 г. служило частью политической тирады перед революцией, но каждый советский историк должен был с ним считаться.

В настоящее время определение феодализма более сложное. Феодализм является третьей стадией в истории человечества, необходимой общественной и экономической формацией, всеобщим этапом исторического развития, охватывающим правовые, политические, экономические и социальные отношения. Это форма организации производства и распределения, а также состояние человеческого духа. Арендные отношения рассматриваются как краеугольный камень феодализма. Советско-марксистская медиевистика рассматривает феодализм как социально-экономическую формацию, основанную на господстве крупного земельного владения и феодальной земельной ренте как форме эксплуатации феодально-зависимых крестьян-держателей, самостоятельных хозяев, которая осуществлялась методами внеэкономического принуждения, основанными на родовых формах государственного устройства. Ремесленное производство, при котором средства производства принадлежат самим ремесленникам, также считается чертой феодальной экономики. Другой отличительной характеристикой феодализма является тот факт, что производственные силы развиты в достаточной степени, чтобы обеспечивать производителям возможность жить, а также удовлетворять потребности эксплуататоров, таким образом обходя более грубую эксплуатацию стадии рабства. В условиях изначальной гегемонии частной, крупнопоместной системы собственности (при капиталистической частной собственности) имеются две основных фазы: первая – доминирование системы всеобщих отношений личной зависимости между лицами, выполняющими общественные функции: система вассал – крепостной (монархия – сюзеренитет); затем следует система «универсального гражданства» (абсолютная монархия).

Н.П. Павлов-Сильванский стал первым историком, который постулировал феодализм в России[5]. После революции М.Н. Покровский, последователь Павлова-Сильванского, впервые разработал советско-марксистское понимание феодализма на Руси и проследил его происхождение и основные причины (крупное землевладение) до XIII в. Главным защитником в советской историографии существования феодализма на Руси был С.В. Юшков, еще один последователь Павлова-Сильванского. (В 1938 г. Юшков попытался модернизировать теорию задолженности Ключевского – Дьякова, которая обсуждалась выше.)

В 1920-х гг. советские ученые забавлялись идеей естественного феодального хозяйства, уступающего капиталистическому, денежному хозяйству в конце XV и XVII вв. На заре советской власти едва ли изучался такой предмет, как «русский феодализм», однако воззрения Покровского были безоговорочно приняты.

Серьезные споры по вопросу феодализма происходили в 1929–1934 гг., и концепция Покровского о «торговом» и «индустриальном» капитализме (вторая половина XVII в. до отмены крепостного права) была отброшена в пользу продления феодального периода до 1861 г. Таким образом, капитализм в России был отложен практически на три столетия. Происхождение феодализма в России вызывало дебаты в 1932 и 1933 гг., и интерпретация Б.Д. Грекова, утверждавшая, что рабовладельческий период – второй этап марксизма (Киевская Русь) – сменился феодализмом, была ниспровергнута в пользу новой догмы, заложенной М.М. Цвибаком, утверждавшим, что Россия полностью миновала рабовладельческий период. Греков впоследствии включил установленную догму во все свои работы. (Ведущий российский специалист по рабству А.И. Яковлев писал ранее, что крепостничество развилось из рабства, из уже сформировавшихся норм собственности господ над рабами в X и XI вв.) В 1960-х гг. одной из проблем, наиболее волновавшей советских медиевистов, стал переход от первобытного или рабовладельческого строя к феодальному, в результате чего возникло много интересных теорий.

В настоящее время принято считать, что феодализм на Руси развился где-то во второй половине 1-го тысячелетия н. э. Этот период даже более ранний, чем полагали некоторые сталинисты. Например, И.И. Смирнов отмечал зарождение феодализма приблизительно в XI в. и утверждал, что XII и XIII вв. являлись периодом «развития феодального общества». Насколько мне известно, ни один из советских историков теперь не сомневается в том, что весь ранний период российской истории (период Киевской Руси) являлся частью феодальной эпохи.

Д.п. Маковский недавно поднял тему – уступил ли феодализм капитализму в конце XV в. и в первой половине XVI в., – возвращающую к интерпретации 1920-х гг. Прошедшая в июле 1965 г. в Москве конференция в очередной раз отвергла это предположение и постановила, что период начиная с конца XV в. до второй половины XVIII в. не должен быть включен в переходную эпоху от феодальных способов производства к капиталистическим, а скорее его следует называть периодом «развивающегося феодализма».

Советская историография также вела прения по вопросу, является ли крепостничество необходимой составной частью феодального периода. В 1929 г. С.М. Дубровский, автор «Азиатских способов производства», выдвинул предположение, что феодализм и крепостничество являются двумя различными общественными формациями. А.И. Малышев, подвергнув критике заявление Дубровского, положил начало советской традиционной концепции, что феодализм и крепостничество являются идентичными. Л.В. Данилова отмечает, что теперь совершенно ясно, что предложенное Дубровским деление не является «правомерным». Так, она пишет, что феодализм «не может существовать без класса зависимых крестьян». (Как мы увидим ниже, «зависимый крестьянин» – это иное название «крепостного».) Точка зрения Даниловой напоминает схожие воззрения 1940-х, что крепостничество представляло собой всего лишь правовое выражение производственных отношений феодального общества. «Без крепостничества нет феодализма». Некоторые советские историки, считавшие, что русские крестьяне были всегда закрепощены, ввели в употребление термин «вторичное закрепощение» по отношению к событиям, рассматриваемым в этой работе.

И.Я. Фроянов приписывает стандартную советскую интерпретацию Сталину (1946)[6]. Цитируя Маркса, он «доказывает», что идеологически эта интерпретация, по сути, не нужна, что это искажение Маркса и что крепостное право на самом деле вовсе не синоним феодализма. А.Г. Маньков оставляет вопрос открытым, отмечая, что крепостничество не являлось основой феодализма, а скорее было сверхструктурным феноменом – под этим подразумевается, что феодализм мог существовать и без закрепощения крестьян. Н.Е. Носов, давая обозрение новой двенадцатитомной истории СССР, выпущенной под эгидой Академии наук, по-прежнему четко придерживается традиционной линии и заявляет, что основная ошибка подобного взгляда заключается в том, что он не может быть подтвержден фактами, потому что российские крестьяне не были массово закрепощены до XII в.

Аксиома, что русский крестьянин всегда был крепостным, исходит из ленинского канона, поскольку Ленин однажды указал на то, что крепостничество существовало уже в IX в. В 1932 г. Б.Н. Тихомиров делает предположение, что основная масса крестьянства на Руси не была свободной, что сеньориальные отношения несколько ослабли к концу XV в. и что «вторичное закрепощение» – всего лишь новая стадия в становлении крепостничества – произошло во второй половине XVI в. В 1933 г. к его мнению присоединился Б.Д. Греков. В соответствии с воззрением И.И. Смирнова тот факт, что крестьяне в XV в. имели право перехода на другое место, не означает, как это полагают буржуазные ученые, что они были свободными. Это являлось выражением процесса уничтожения крестьянской общины и закрепощением общинных крестьян «феодальными землевладельцами».

Отступление от сталинской историографии привело к некоторым изменениям в утверждении, что русский крестьянин всегда был крепостным. В 1956 г. Л.В. Черепнин заявил, что смерды (крестьяне-земледельцы) в Киевской Руси были государственными крестьянами, тогда как все остальные находились в непосредственной «зависимости» от князя, как землевладельца. В последнее время было признано, что, по крайней мере, в X–XII вв. большинство крестьян были лично свободными и владели землей.

Более сложным является вопрос о положении крестьян в XV и XVI вв. А.Г. Маньков, официальный советский представитель по этим вопросам в 1950-х, утверждал, что все крестьяне в XV – начале XVI в. были феодально-зависимыми и что те, кто находился на земле, являвшейся их личной собственностью, были прикреплены к этой земле. В свою очередь, Г.Е. Кочин, специалист по истории России периода феодализма, пишет, что некоторые крестьяне были свободными и не являлись крепостными. Вопрос о «черных крестьянах»[7] является самых животрепещущим в советской историографии.

Ортодоксальные советские историки, исследуя не законы, а «производственные отношения», утверждали, что русский крестьянин всегда был крепостным. Например, Б.Д. Греков (книга «Крестьяне на Руси с древнейших времен до XVII века»), разделяя историю крестьянства на периоды, предлагает следующие три формы эксплуататорских отношений, наилучшим образом характеризующие летописную историю допетровской Руси: 1) период господства примитивной отработочной ренты, схожей с французской mains mortals (правом мертвой руки), начиная с середины 1-го тысячелетия н. э. до приблизительно XII в.; 2) выплата повинностями (ренты) в натуральной форме в виде определенного количества продуктов в натуральном хозяйстве – начиная с XII и XII вв. до середины XVI в. (базируется в основном на данных, сохранившихся в Галицко-Волынской и Новгород-Псковской областях); 3) рента, выплачиваемая деньгами плюс значительное увеличение барщинного труда и рост эксплуатации, связанный с ростом внутреннего рынка с конца XVI в. до середины XVII в. Эта концепция связана с открытием, что после основания Киевского государства крестьянин всегда возделывал землю, принадлежащую кому-то другому. Он не являлся собственником орудий производства и, следовательно, «зависел» от своего хозяина, то есть был крепостным. В 1930 г. Ф.И. Малышев выразил другое мнение: во время феодального периода крестьянин, на практике, владел орудиями труда и средствами производства, а также землей, но тем не менее являлся лично зависимым от своего господина. Те, кто продвигал эту концепцию, отмечали, что события московского периода несколько изменили статус крестьянина, но суть его положения, его «феодальные обязанности» остались неизменными. Нечто столь же фундаментальное, как и крепостничество, должно было укорениться в сфере производства, а не в сфере сверхструктурных правовых норм.

Иногда советские ученые объясняют изменения, произошедшие на протяжении московского периода, тем, что где-то с 1581 г. крестьянин, живущий на хозяйской земле, был феодально-зависимым, но не прикрепленным к ней. Крестьяне, имевшие землю в собственности, не были феодальнозависимыми. Н.Е. Носов зашел настолько далеко, что отбросил идеологические шоры и написал, что на самом деле с юридической точки зрения закрепощение началось только с конца XVI в. Отдавая дань заслугам Б.Д. Грекова в развитии советской историографии, Носов заявляет, что сталинские придворные историки были не правы, утверждая, что крепостничество являлось длительным и сложным процессом, начавшимся в Киевской Руси и лишь усилившимся в конце XVI в. Таким образом, крепостничество в очередной раз отнесли к заповедным летам. И в очередной раз крепостничество стало рассматриваться в основном как «указной» феномен.

Многие советские историки приложили серьезные усилия для изучения правового аспекта закрепощения крестьянства и внесли значительный вклад в эту область. Наиболее значимой является публикация В.И. Корецкого о государственных документах, относящихся к событиям начала 1590-х гг. Эти публикации во многом соответствуют воззрениям Платонова 1920-х гг.

Немало разногласий по вопросу закрепощения возникает из разных определений понятия «крепостной». Советская точка зрения, основанная на предположении присутствия «феодализма», уже рассмотрена нами выше. Некоторые историки, как отмечалось, определяют «крепостничество» как обязанность платить налоги или же необходимость оказывать услуги или платить взносы господину. Для целей данного труда, однако, крепостной определяется как индивидуальный крестьянин, который 1) юридически прикреплен к земельному участку; 2) юридически прикреплен к своему хозяину и платит налоги; или 3) который в значительной степени подчиняется административной и судебной власти своего господина, а не короны. В московский период российской истории произошли значительные изменения, и самые важные по мере того, как юридические связи крестьянина с землей становятся все более неразрывными. В России крепостной, будучи крестьянином, практически всегда подлежал налогообложению, тогда как раб нет. Раб в значительной степени являлся объектом закона, тогда как крестьянин в той или иной степени был его субъектом.

Для закрепощения крестьян на Руси необходимы были две предпосылки: достаточно прочное политическое объединение государства и наличие влиятельной особой группы, целенаправленно заинтересованной в ограничении мобильности крестьян.

Киевская Русь в XI в. до некоторой степени объединила восточных славян (земли от Финского залива до слияния рек Ворсклы и Днепра и аванпостов Черного моря от Припятских болот до Волго-Окского треугольника), но ко второй половине столетия страна распалась на ряд враждующих удельных княжеств. Монгольское завоевание Руси в 1237–1240 гг. не остановило этот процесс дезинтеграции. Пока «удельная Русь» оставалась раздробленной, у русских князей не было повода пытаться ограничить переход крестьян в границах своего княжества, поскольку другое княжество с дефицитом рабочих рук находилось недалеко. Время от времени разными князьями предпринимались попытки пресечь наем работников в другие владения или же вернуть крестьян, которые переселились из одного княжества в другое, однако договорные соглашения были только бумажными и на деле не соблюдались. Большинство князей, видимо, готовы были рискнуть в надежде, что любой потенциальный поток рабочей силы будет направлен в их конкретные княжества, так что они не были заинтересованы в мерах, обеспечивающих соблюдение договора, которые могли способствовать нанесению им потенциального или (реального) ущерба. Таким образом, ограничение крестьянского перехода зависело от консолидации русских земель в централизованное государство и готовности государства к изданию административного указа, обеспечивающего такое ограничение.

Вторым необходимым фактором являлось стремление ограничить переход крестьян. Например, государство могло решить прикрепить каждого индивидуального крестьянина к данному месту с целью облегчения сбора налогов и обеспечения исполнения государственных обязательств. Или конкретный институт или общественная группа могли прийти к заключению, что крестьянская мобильность в ее нынешней форме вредит им, и, как следствие, обратиться с просьбой к правительству ограничить эту мобильность. Такая возможность предполагает существование институтов или групп, осознающих, что они зависят от крестьянского труда для своего выживания; более того, эти институты или группы должны быть достаточно влиятельными, чтобы убедить государство ограничить переход крестьян, который в настоящий момент вполне может действовать на пользу другим слоям общества. То, что все институты и группы, включая и само государство, желали закрепощения крестьян в Московии, может быть продемонстрировано как заведомо ложное. Некоторые группы хотели этого, они громко заявляли о своем желании прикрепить крестьянство и в конце концов достигли своей цели; другие категорически этого не хотели.

Оба необходимых фактора, политически объединенное государство и стремление влиятельных сил ограничить мобильность крестьянства, появились на Восточно-Европейской равнине в XV в. Совершенно неудивительно, что процесс закрепощения крестьянства можно проследить до этого времени. Непосредственной причиной, ферментным спусковым механизмом данного процесса послужила гражданская война в правление Василия II (1425–1462).

Закрепощение российского крестьянина завершилось в Соборном уложении 1649 г., которое добавило эффективные санкции к указам, прикреплявшим крестьянина к земле. Это завершение стало результатом давления на правительство среднего служилого сословия – представителей дворянской поместной конницы Московии, которое зависело от финансовой поддержки крестьян, проживавших на их поместных землях. Это поместное войско окончательно было упразднено армейской реформой в правление Петра I, которое началось 1682 г. (при регентстве царевны Софьи) – году, ставшем свидетелем отмены местничества и начала новой эры в Российской империи.

История подъема среднего служилого сословия и военных изменений, способствовавших его устареванию, не столь противоречива, как история закрепощения крестьянства. Противоречия, там, где они возникают, касаются, как правило, деталей, а не основного курса событий. Следует отдать должное дореволюционным историкам за их большой вклад в обеих областях. Советские историки, выступая против прежней сосредоточенности на изучении привилегированного класса и военной истории, в значительной степени игнорировали и то и другое. В результате многие советские работы по этой теме являются производным, не имеющими историографического интереса, и в целом значительно уступают исследованиям досоветских историков. К сожалению, судьбу крестьянства нельзя понять без знания обеих сфер – состояния воинского искусства, как и экономических потребностей, социального положения, психологического состояния и политического статуса людей, носивших оружие.

Эта идея не нова. Столетие назад историк дворянства Ф.В. Романович-Славатинский («История дворянства в России от начала XVIII в. до отмены крепостного права», 1870), в основном следуя взглядам Н.М. Карамзина, относит закрепощение крестьянства к попытке государства обеспечить нужды среднего служилого сословия. Эта точка зрения потеряла популярность во время гегемонии «безуказной» версии закрепощения. После революции С.Ф. Платонов, а в особенности А.Е. Пресняков и С.И. Тхоржевский отмечали, что крестьяне были закрепощены для удовлетворения интересов землевладельцев. Эта тема стала предметом научного интереса некоторых последующих советских историков, однако советская идеология затруднила беспристрастное рассмотрение данного вопроса. Как мы уже видели, крестьянам было предписано всегда оставаться крепостными, и события XVI в. рассматривались как сравнительно малозначимые, иногда толкуемые как часть «вторичного закрепощения». Многие советские историки не хотели видеть расхождения в интересах между различными землевладельцами московского общества. Обнаружение множества новых архивных материалов в последнем столетии делает целесообразным пересмотр вопросов закрепощения крестьян, интересов землевладельцев и их полезности для государственной власти.

История закрепощения крестьян занимает приблизительно четверть тысячелетия, немногим меньше, чем одну четвертую того времени, что Россия существовала как политически единое государство. Я не пытаюсь изложить всю историю существования крестьянства за этот период, а только те факторы, которые относятся к закрепощению (юридическому процессу), многие из которых полностью лежат вне истории крестьянства как такового. Повествование будет проходить через основные моменты, не останавливаясь на каждом известном факте и развитии, и продемонстрирует непосредственные и, возможно, некоторые из основных причин закрепощения крестьянства. Время от времени будут проводиться сравнения с другими исследованиями, хотя из-за ограниченности возможностей автора данное эссе не претендует на то, чтобы считаться окончательной сравнительной историей рассматриваемых проблем.

Часть первая

Подъем военного служилого сословия

Глава 1

Становление среднего служилого сословия

Главным занятием Московского государства была война. Расширение территории, контролируемой Московией, свидетельствовало о том, что в целом московское войско было более успешным, чем у соперников и соседей. В начале XIV столетия Московское княжество было довольно небольшим, занимавшим менее чем 47 000 км^2. В 1462 г. это княжество расширилось приблизительно до 430 000 км^2, в 1533 г. – до 2 800 000 км^2, к концу XVI в. – до 5 400 000 км^2 и, наконец, к 1688 г. – до 15 280 000 км^2. Хотя становление и территориальное расширение Московского государства происходило сложным образом, нет никаких сомнений в том, что ее военные силы сыграли в этом главную роль. Запросы войска, требуемые стратегической ситуацией Московии, сыграли решающую роль в закрепощении крестьянства.

Войско Московии состояло из разных элементов. С конца XV в. до середины XVII в. главной военной фигурой служила конница. Конница была необходима для Московии из-за характера врагов, с которыми ей приходилось сталкиваться. На протяжении всей летописной истории до самого правления Ивана III (1462–1503) Россия была вынуждена бороться с противниками с трех сторон – востока, юга и запада. В Московский период эти стороны можно свести к двум основным границам: казанской, ногайской и крымско-татарской на востоке и юге, и шведской, польской и литовской на западе. Самую большую и постоянную опасность для Московского государства представляли татары, во всяком случае до конца XVI в., так что российское войско необходимо было структурировать таким образом, чтобы противостоять этой угрозе. Представитель русского воинства должен был быть под стать татарскому воину, чьим двойником он становился, восседая верхом на лошади. Ему с успехом удавалось противостоять врагу, отбивать нападение и гнать татар от русской границы как можно дальше в степь, где они не могли угрожать лесной зоне России. Пока существовала эта угроза, конница служила надежным и эффективным средством защиты государства. Проблемы западных границ будут рассмотрены в главах 8—10.

В этот период среднее служилое сословие получило много привилегий. Но прежде чем продолжить исследование, необходимо дать точное определение термину «среднее служилое сословие».

Для удобства изучения и анализа служилые люди военной и гражданской занятости Московского государства могут быть поделены на три категории: высшую, среднюю и низшую. К основной характеристике высшей категории следует отнести их географическую сосредоточенность в Москве и получение содержания в основном в виде наследственной или предоставленной за государеву службу земли. Эти люди, численность которых в первой половине XVII в. насчитывала приблизительно 2000 человек, представляли собой «правящую элиту» Московии. Их можно подразделить на две подгруппы: высшую и низшую. Членами высшей подгруппы были бояре, окольничие и думные дворяне, которые имели право заседать в Боярской думе. Они составляли основной костяк знати, которая наряду с великим князем отвечала за политический курс, централизацию управления и работу верховного суда. Представители этой знати также служили в качестве начальников и судей главных правительственных канцелярий, а также воеводами в армии, послами и княжескими наместниками в Московских уездах на протяжении всего указанного периода (исключение составляет вторая половина XVI в.). С исторической точки зрения они образовывали правящий класс Московского государства и других присоединенных к нему княжествах на протяжении XV в. Многие из них происходили из древних княжеских родов, но были и простолюдины, кто добился высокого положения усердной службой великим князьям. Эти люди не питали сепаратистских устремлений, поскольку быстро приспособились к новому порядку объединенного Московского государства. Еще до создания опричнины (сформированной Иваном Грозным в 1565–1572 гг.), предназначенной для борьбы с «изменой», большинство знати, кто имел право служить в правительстве, приспособились к реальности и боролись за места в центральном аппарате, не помышляя стать правителями независимых княжеств. Можно сказать, что их лояльность государю только возросла после Смутного времени в начале XVII в., когда знать почти полностью превратилась в чиновничество, связанное со служебными интересами. Во времена слабых государей члены этих семейств брали на себя функции управления страной. В 1668 г. 62 из представителей знати могли иметь чины боярина, окольничего и думного дворянина. Многие получили свои чины совсем недавно, поскольку только 28 человек происходили из фамилий, заседавших в Боярской думе не далее, как в правление царя Михаила Федоровича (1613–1645). У некоторых знатных людей имелось по нескольку тысяч крестьян, живущих на их земле, но в 1637–1638 гг. у каждого из членов Боярской думы насчитывалось в среднем по 520 крестьянских дворов за пределами Москвы. Многие владели десятками тысяч акров земли, хотя были и такие, у кого имелось не больше тысячи. В конце 1670-х гг. у представителей знати в среднем имелось по 480 крестьянских дворов, тогда как их число увеличилось до 97.

Представители низшего слоя высшей служилой категории – служилые люди по «отечеству» – могли занимать следующие должности: печатника, конюшего, оружейника, лучника, стряпчего, спальника и московского дворянина. Из них ловчий, оружейничий, комнатный столпник и комнатный стряпчий принадлежали к придворным чинам. Площадные столпники и стряпчие, московские дворяне и жильцы несли службу в Москве, но не при самом дворе. Боярская книга 1627 г. указывает на 236 столпников, 94 стряпчих и 826 московских дворян. В 1638 г. каждый стряпчий владел 78 крестьянскими дворами. К правлению царя Алексея Михайловича (1645–1676) их число возросло до более чем 500. В 1638 г. средний стряпчий имел 24 крестьянских двора. К середине XVII в. их число уже достигало 800. В 1638 г. каждый из 997 московских дворян владел в среднем 29 крестьянскими дворами. У всех имелись земли в московских уездах, и они жили с доходов от этих земель, когда не находились на службе. Эти служилые люди занимали более низкие должности и выполняли обязанности, как и представители Думы: они были начальниками отрядов и полков; они вели важные судебные дела в уездах; они управляли второстепенными канцеляриями и занимали посты воевод уездных городов. Они также составляли «царский полк» в походах. Однако необходимо отметить, что служба при дворе имела гораздо более высокий престиж, чем служба в войске. В 1630 г., по официальному подсчету, всех московских чинов (московских дворян из бояр) было 2642 человека.

Традиционную группу среднего служилого сословия составляли жильцы, которые не обязательно владели землей вблизи Москвы, но жили и служили в Москве постоянно (жильцы были только в Москве), а также образовывали «жилецкую сотню» (предшественницу последующей гвардии) и считались охранным войском. Представители жильцов могли быть добавлены в «Список дворян московских»[8]. Пожалование в дворяне московские производилось русским государем по прошению после достаточно продолжительной и добросовестной службы. Жильцы были либо выходцами среднего служилого сословия, которые продвигались по службе (три сотни были назначены из выборных дворян на три года почетным конвоем царя), либо детьми отцов, служивших по «Списку дворян московских», которые только начинали свою карьеру. К середине XVII в. в Москве насчитывалось 1500 жильцов.

Из-за роста населения, продвижения по службе и других факторов в 1681 г. насчитывалось 6385 человек военно-служилой знати. Из них 3761 были офицерами полков уездного дворянства; 2 624 служили в царском полку и привели с собой более 21 000 вооруженных холопов, или приблизительно по 9 холопов каждый. Представители знати защищали свое положение от посягательств чужаков с помощью местничества – системы, которая регулировала распределение служебных мест в Русском государстве XV–XVII вв. в соответствии с происхождением, а не заслугами человека. Выскочки были фактически отстранены от высших служебных должностей, потому что у них не имелось положения в этой системе местничества, которая так ревностно сохранялась спесивой московской знатью. В первой половине правления Петра Великого чины, которые ассоциировались с положением знати (боярин, окольничий, столпник, стряпчий и жилец), были упразднены.

Выходцы среднего служилого сословия жили в основном в уездах на пожалованной им государем земле, поместье, и имели право использовать крестьянский труд. Им назначалось небольшое годовое денежное жалованье, но оно не всегда выплачивалось, даже когда нужно было снарядить воина для предстоящего похода. Это сословие в период своего наиболее сильного влияния (1550–1650 гг.) имело чины дворян и детей боярских. Они составляли главную военную силу централизованного Московского государства до завершения пороховой революции во второй половине XVII в. В среднем служилый человек владел пятью или шестью крестьянскими дворами, трудом которых он мог жить. Чтобы получить более высокий чин, необходимо было подать прошение государю. В этом чине служили всю жизнь (его не лишали даже в случае неспособности к несению службы, если не переходили в думные чины или, в результате опалы, в выборных дворян).

Социальные различия между знатью и средним служилым сословием можно видеть даже в уголовном праве XVII в. Например, составители свода законов Соборного уложения 1649 г., должно быть, полагали, что представители знати были неспособны к совершению ряда преступлений, которые могли совершить дворяне и дети боярские. В свою очередь, последние вызывали меньше подозрений, чем крестьяне и холопы. Разрыв между знатью и дворянами и детьми боярскими в реальной жизни был также очень велик. Боярин взирал на чины и положение воина как «суверен на своего вассала».

Низший служилый класс – служилые люди по «прибору»[9] – отличались от знати в первую очередь тем, что их представители жили на жалованье, выплачиваемое из казны, и им было прямо отказано в праве на эксплуатацию наемного труда. После того как в середине XVII в. расслоение общества резко усилилось, их число сохранялось за счет наследственной преемственности. Обычно их расквартировывали для обучения в поселениях за пределами Москвы и уездных городов, где им коллективно предоставлялись большие участки земли для индивидуального пользования в качестве огородов. К служилым по прибору людям относились стрельцы, пушкари и казаки на государевой службе. После воинской реформы 1630—1650-х гг. они были присоединены (а позже окончательно заменены) солдатами, драгунами, уланами и рейтарами, о чем будет говориться в главах 8—10.

Таковыми были основные три категории служилых сословий Московии. Разумеется, были и переходные группы, как рассмотренные выше жильцы и начальники небольших военных формирований, имевшие землю и крестьян. У каждой группы имелись свои определенные интересы и место в политической и социальной структуре Московского государства.

Определившись с делением на категории, мы теперь обсудим создание, функции и проблемы среднего служилого сословия, а затем повышение его группового статуса в период правления Ивана IV.

В Киевской Руси рать состояла из большого пешего контингента, набираемого из городского населения. До XI в. русские приглашали на службу иностранных наемников, когда им требовалась конница. Монгольские набеги XIII в. уничтожили города, что отчасти могло послужить причиной преобразования русского войска в конницу в последующую эпоху. Позже на русское войско оказала некоторое влияние внешняя привлекательность польской конницы. В военном отношении русские всегда заимствовали у своих врагов, поэтому неудивительно, что они скопировали монгольско-татарский стиль ведения войны и в какой-то степени польский. В течение «монгольского периода» русское войско состояло преимущественно из конницы. Горожане и крестьяне играли в войске лишь второстепенную роль, так называемая посошная рать (временное ополчение в составе армии Русского государства, XV–XVII вв.). Они возводили фортификации, выполняли инженерно-строительные работы и, видимо, выполняли снабженческие функции, но, как правило, не являлись частью боевого войска. На протяжении всего московского периода крестьяне играли всего лишь вспомогательную роль в военных силах страны.

До правления царя Ивана III, по всей видимости, не существовало централизованного руководства российским войском. У каждого князя имелся собственный двор и небольшой отряд слуг, состоявших из бояр и их отпрысков, а также других свободных людей и дворовой челяди. Слово «дворянин» впервые упоминается в хрониках 1175 г. и означает «придворный», слуга с княжеского двора. В то время не существовало конкретной концепции гражданства или лояльности, и любой княжеский слуга (кроме холопа) был волен покинуть его, когда этого хотел. Личные дружины князя были сравнительно невелики и состояли не более чем из нескольких сотен человек. Слугам платили деньгами – награбленным в походах добром и жалованьем, полученным от сбора податей, пока они не были в войске. В эту эпоху русское войско представляло собой объединение небольших отрядов под началом князя. Некоторые князья сохранили свои личные дружины до первой половины XVI в.

Многое изменилось со стремительной централизацией Русского государства вокруг Москвы во время царствования Ивана III. Большинство независимых князей пришли в Москву и присоединились ко двору великого князя. Многие из их бояр пришли вместе с ними. Младшие вассалы остались в уездах в качестве местных гарнизонных сил, которые могли быть вызваны Москвой в случае необходимости. До середины XVI в. эти остававшиеся в уездах люди, вероятно, составляли большинство московских войск. Когда начиналась война, каждый князь приводил полк из своего княжеского двора. По мере собирания Московией русских земель эти князья и бояре занимали определенные места в московской иерархии (в системе местничества) и получали доходы от своих старых земель и от должностей в земском и уездном управлении. В этот период, примерно в 1475 г., также был создан Разрядный приказ (или, по крайней мере, предшествующее ему ведомство), который принялся систематически руководить и вести учет постоянно растущему московскому войску. Все эти условия послужили предпосылками для создания среднего служилого сословия, то есть события, которое можно связать с присоединением Новгорода, когда у новгородских бояр, купцов и церковных учреждений конфисковали многочисленные земли и впоследствии раздали их преданным Московии лицам. Эти земли, известные как служебные или поместные, были пожалованы служилым людям, которые имели право пользоваться ими, пока служили московскому князю, но теряли это право, как только покидали службу. Поместье, в некоторых отношениях аналогичное западному средневековому феоду[10], можно считать новым типом земельного устройства. Раньше условные земельные наделы иногда предоставлялись слугам и управляющим в княжеском дворе или хозяйстве; эти пожалования надлежало возвратить после ухода со службы. Самое раннее служилое поместье на северо-востоке России было пожаловано еще до 1328 г. Иваном Калитой, который даровал село Богородское в Ростове Бориске Боркову с условием, что он будет служить одному из его сыновей. Вид услужения (военное, придворное или хозяйственное) не уточнялся. Пожалование за военную службу до присоединения Новгорода обычно было аллодиальным (вотчинным, то есть наследуемым) за уже оказанные услуги; право собственности на эти земли не зависело от настоящей или будущей службы. Более того, владение землей не слишком высоко ценилось. Было мало рынков, которые мелкие производители могли использовать для превращения излишков сельскохозяйственной продукции в наличные деньги. Земли было много, поэтому владение относительно дешевым товаром не считалось невыгодным. Больше ценилась служба при дворе с сопутствующими ей привилегиями или в армии с ее возможностями поживиться. По всем этим причинам земля и владение ею никогда не являлись основой власти, с помощью которой внешнее воздействие могло бы бросить вызов правительству.

Существенный прогресс в передаче земли в государственное пользование достигается во время правления Ивана III, «собирателя земель», которого справедливо можно назвать отцом поместной системы. Это был период значительного экономического подъема, когда земля стала цениться гораздо больше. После присоединения Новгорода было пожаловано тысячи земельных участков необозначенного размера. В 1488 г. 8000 человек (бояр, купцов и «житьих» людей, простой народ переселение знати не затронуло) были переселены из Новгорода в близкие к Москве земли (Владимир, Нижний Новгород, Муром, Переславль-Залесский, Юрьев, Ростов Великий и Кострому). В Новгороде на их место пересилили более чем 2000 служилых людей из Москвы, включая как минимум 50 холопских семей, освобожденных боярами по указу государя и расселенных по Новгородской области. В целом около 150 боярских холопов стали держателями земли, то есть помещиками. Одновременно с этим 230 князей и московских бояр были переправлены в только что захваченные земли. Большая часть из 2000 помещиков были детьми боярскими, вполне благополучными уездными землевладельцами с небольшими поместьями.

Новая система, действовавшая на протяжении двух веков, служила разным целям. Государство было уверено, что новгородские землевладельцы будут преданы Москве. (Очень жаль, и это будет показано в главе 13, что Москва остановилась на этом механизме переселения, дабы гарантировать надежность вновь присоединенных территорий.) Это также позволяло расширение войска, преданного Москве. Каждый служилый человек был обязан за свою землю исключительно Москве, поэтому Москва могла быть уверена в его лояльности. К тому же это давало возможность создания войска практически максимального размера при примитивной экономической и налоговой системе.

Дополнительные поместные пожалования были сделаны за счет последующих захватов соседних княжеств и, фактически, на протяжении XVI в. в основном за счет отсуженной земли и земли, конфискованной у крестьян («черной земли») и у «бояр-изменщиков» и прочих. Однако поместная система никогда не достигала северной части Московии. Эти земли находились далеко от обычных мест военных действий, так что ежегодно посылать войска на войну с такого расстояния не имело резона.

Изначально поместная система в некотором смысле походила на административно-судебное распределение, назначенное по приказу из Москвы, кормление[11]. Сколько земли получал каждый помещик от каждого участка земли, а также каждая деревня или часть деревни, им полученные, фиксировалось в земельном кадастре. Записи в кадастре содержали сведения, что такая-то деревня (или часть деревни) является поместьем или кормлением такого-то помещика. Землевладелец не вмешивался в жизнь крестьянина, приписанного к нему, и, возможно, даже не сам собирал доход с поместья. Этим занималось должностное лицо великого князя. Государевы чиновники, по всей видимости пользуясь формулярами кадастров, определяли повинности крестьян, которые сохранялись примерно на традиционном уровне. Такая система продолжала действовать до 1550-х гг. Однако ни в то время, ни позже доход от поместья не имел престижа кормления, которое считалось наиболее почетным видом вознаграждения. Несомненно, престиж и превосходство, подразумеваемые кормлением[12], добавляли ему большей значимости и прибыльности, чем простое поместное владение, приносившее фиксированный доход.

Изменения в поместной системе произошли по финансовым соображениям и способствовали значительному увеличению численности традиционных в своей основе вооруженных сил стремительно расширявшейся Московии. Эти изменения не отражали собой какие-либо новые или разительные изменения в военной технике. Россия адаптировалась к новой военной технике эпохи совершенно независимо от поместной системы – с помощью введения системы новых налогов деньгами и натурой, чтобы финансировать поддержку других военнослужащих (см. главы 8—10). Насколько эффективной оказалась поместная система в увеличении конного войска, невозможно определить точно из-за отсутствия данных о количестве войска в ранний период. Большинство из приведенных цифр велики до абсурда. Так, в 1510-х и 1520-х гг. австрийский дипломат Сигизмунд Герберштейн писал, что видел войско в 20 000 всадников, размещенное на южной границе для защиты от нападения и грабежей со стороны крымских татар. Эта оценка заслуживает доверия. К середине XVI в. насчитывалось по крайней мере 170 000 представителей среднего служилого сословия.

Костяк вооруженных сил составляло поместное войско из дворян и детей боярских. Происхождение дворян и детей боярских до сих пор не совсем ясно, но, по всей видимости, они происходили из трех источников: из действительно детей боярских, которые не прибыли со своими отцами в Москву, когда те сопровождали князей в столицу; свободных дворовых слуг и, может быть, даже холопов вымерших удельных князей; прочих мелких землевладельцев, детей церковнослужителей, крестьян, казаков и вольноотпущенных холопов, которым было позволено присоединиться к постоянно меняющемуся по составу и нуждающемуся в воинах среднему служилому сословию в конце XV и на пролились овес и сено. Кроме того, кормленщики собирали в свою пользу различные пошлины: судебные, за клеймение («пятнание») и продажу лошадей, «полавочное», мыт и другие. За счет этих сборов они жили и содержали свою челядь. тяжении XVI в. До XV в. служба в войске была делом добровольным, но затем стала обязательной пожизненно.

Организация войска для похода и боя представляла собой деление на полки: сторожевой (передовой), большой, правой и левой руки и засадный (запасной). Командовали полками воеводы, которых назначал великий князь. Лучшая часть поместной конницы называлась «царский полком», который был поделен на сотни. Существовали отдельные подразделения столпников, московских дворян и жильцов. Царь Иван III отдавал предпочтение жильцам, которые набирались из уездных бояр и детей боярских и наделялись землей неподалеку от Москвы. Артиллерия также входила в передовой полк. Были и другие подразделения, из которых основной интерес вызывает легкий кавалерийский разведывательный отряд конницы, введенный Иваном III, который двигался на несколько дней пути впереди основного войска. За ним следовал военно-инженерный отряд крестьян, посошная рать, подготавливавший дорогу для прохождения основного войска. Таковой была основная организация российского войска, начиная с правления Ивана III до правления Алексея Михайловича.

Это войско, состоявшее из пяти полков, вступало в бой, прибегая к старинной эшелонной (ступенчатой) тактике, когда вначале конница выпускала залп стрел, а затем, размахивая саблями, всадники сходились в рукопашном бою с противником, чтобы его сокрушить. Поскольку русская конница не прибегала к совместным маневрам, тактика построения флангов с помощью копий не использовалась[13]. Эта ошеломляющая противника ордынская тактика была обречена на исчезновение в пороховую эпоху, когда стратегически распределенный артиллерийский огонь или сосредоточенный огонь стрелкового оружия был в состоянии разгромить такое войско еще до соприкосновения с линией фронта. Некоторые изменения в русской военной тактике наблюдаются во второй половине XVI в., после того как Россия начинает сосредотачивать больше внимания на западной границе.

Второй особенностью войска было то, что оно не являлось регулярным, то есть было ополчением и собиралось только по созыву. Как правило, половина войска созывалась весной в ожидании татарского набега через границу и несла службу до середины лета. Затем она сменялась второй половиной войска, которая несла службу до поздней осени. В случае чрезвычайной наступательной или оборонительной ситуации, что бывало частым явлением в тот период, и первая и вторая половины войска срочно созывались на службу, обычно заведомо ранее ожидаемых набегов и всегда намного раньше планируемого нападения. Иногда составлялись довольно подробные планы сражения, включающие в себя описание, как следует встретить захватчика или как провести наступательную кампанию. Сборы такого войска требовали много времени, и уровень неявки и дезертирства зачастую был очень высоким. Успех мобилизационного созыва значительно зависел от состояния сельского хозяйства на момент сборов. Если поместье служилого человека не могло обеспечить его всем необходимым для службы, он не мог явиться для исполнения своего долга. После резкого изменения отношений между землевладельцем и крестьянином в 1560-х гг., когда помещику дали право управлять своими крестьянами-арендаторами, количество неявки на службу возросло, поскольку призыв к оружию военнослужащего подрывал его экономическое положение. Самые главные враги Руси татары были опытными и умелыми всадниками, вооруженными луками и стрелами, саблями и копьями. У каждого татарина имелся при себе нож, огниво для разжигания костра, шило и кусок веревки для связывания пленных, вывозимых из Руси десятками тысяч. Захваченные в плен рабы продавались на крупном невольничьем рынке в Крыму – в Кафе, нынешней Феодосии.

Поместная конница была хорошо приспособлена, чтобы успешно отражать такого врага. Австрийский дипломат барон Сигизмунд Герберштейн, находившийся в России в 1517–1526 гг., отмечал, как сильно отличалась русская конница от западной. Всадники восседали на мелких, неподкованных лошадях, которых они тысячами покупали у ногайских татар, держа ноги высоко в стременах. Они также редко прибегали к шпорам, предпочитая полагаться на небольшую уздечку, намотанную вокруг мизинца на левой руке, дабы погонять лошадь. Длинные поводья прикреплялись к мизинцу на правой руке, так чтобы всадник мог свободно стрелять из лука в любом направлении. В XVI в. русская конница продолжала пользоваться восточным седлом с короткими стременами татарского образца. В XVII в. она перешла к новому типу восточного седла, на этот раз персидского. И татарское и персидское седла были приспособлены так, чтобы всадник мог легко повернуться назад и выстрелить. Герберштейн отмечал недостаток такого седла – всадника легко было вышибить из него легким ударом. Но в сражении с татарами, где эта конница с успехом отражала врага, эффективная маневренность имела решающее значение.

Всадник отправлялся на войну полностью экипированным, как и во времена Киевской Руси. В XVI в. у него имелся лук и стрелы (саадак), сабля и иногда рогатина или копье. Например, все 279 конников из Коломенского уезда в 1577 г. были вооружены луками и стрелами, и ни один не имел огнестрельного оружия. Даже в конце XVI в. главным оружием конника служила сабля, замененная значительно позже на меч. Русские стали ценить восточные сабли намного раньше, чем на Западе. Персидская сабля дамасского литья стоила 3 рубля, а в военное время – от 5 до 6 рублей. Только богатые всадники могли позволить себе такое дорогое оружие, рядовые конники пользовались саблями русского изготовления. По словам советского историка А.В. Чернова, крайняя неэффективность вооружения русской конницы, отражавшая практическое отсутствие технических усовершенствований, была основной причиной поражений московского войска на поле битвы.

Так называемая «Боярская книга» 1556 г. дает нам превосходный перечень оснащения всадника из служилого сословия, стоимостью от 4 рублей 50 копеек. Всадник был защищен конусообразным железным шлемом с шипами, кольчугой с рукавами (панцирем) и наколенниками. Такие восточные доспехи хорошо предохраняли от стрел и холодного оружия. Следует отметить, что русские никогда не носили тяжелые доспехи вроде тех, в которые облачались западные рыцари, что позволяло ускорить их мобильность. Менее зажиточный всадник вместо кольчуги мог носить тегиляй – самый простой и дешевый татарский и русский доспех XVI в.[14] Другим видом старинных, но использовавшихся до самого конца XVII в. доспехов, служил куяк – одежда из ткани или кожи с нашитыми металлическими полосками. (В широком смысле под куяком на Руси понимали практически любой корпусный (прикрывающий туловище воина) пластинчатый доспех, за исключением зерцального, латного и кольчато-пластинчатого; в том числе, но не исключительно – доспехи, относимые ныне к типу пластинчато-нашивных (бригантин).) Вместо шлема всадник победнее мог носить матерчатую шапку из тканой конопли, льна или хлопка с металлическим носиком, служившим некоторой защитой от поперечного удара мечом. Здесь мы не наблюдаем наличия чего-либо сходного с огнестрельным оружием, единственным исключением является конусообразный шлем с шипами, который к середине XVI в. постепенно превращается в сферический шлем современного типа. Если воин не являлся на службу при полном снаряжении, какое описано выше, его штрафовали: в 1556 г. некоему коннику пришлось заплатить рубль штрафа за то, что у него не было шлема.

От представителей среднего служилого сословия требовалось исполнение нескольких обязанностей. В них входила явка на ежегодные сборы, где проверялась боевая готовность воина, устранялись недочеты в лошадях и снаряжении; посменное несение службы на границе в ожидании татарских набегов и на дорогах (шляхах)[15], по которым следовали кочевники; и действительная служба, когда ожидалось нашествие или предполагалось нападение любой из сторон. Такая жизнь ожидала служилого человека начиная с 15 лет и до самой смерти или тяжелой болезни, ранения или старости, когда он не мог больше ездить верхом и переходил на несение относительно легкой оборонительной службы внутри крепости, известной как «осадная служба». Существовала также отдельная служба вдоль южной границы для наблюдения за нашествием врагов и охраны пограничных рубежей. Несение пограничной службы вдоль реки Оки московские воины считали самой непрестижной. Мелкие держатели служилых земель из Рязанского, Тульского, Орловского и Северского уездов родились в бедности и терпели нужду. Их интересы зачастую расходились с интересами их собратьев, живущих за счет крестьянского труда в более старых и благополучных областях государства.

В литературе встречается довольно много споров по вопросу, много ли внимания уделялось подготовке, если вообще уделялось, поместным войском в первое столетие его существования. Имеющиеся свидетельства указывают на то, что русские были отличными наездниками и меткими стрелками из лука, в стрельбе из которого они постоянно упражнялись. Какие другие виды практического обучения проводилось с войском, остается неизвестным. Вполне возможно, что никакого. Смотр был важным событием военной жизни служилого человека, поскольку каждый всадник регулярно подвергался проверке, насколько хорошо он экипирован для сражения. Тот факт, что военнослужащий в случае отказа явиться на смотр терял часть своего поместья (или в 1556 г. все поместье), указывает на значимость, придаваемую сбору. Действия русского войска становились все более регламентированными и четкими, чем просто натиск орды, полагавшейся на свои превосходящие силы для победы в военных столкновениях. Слаженность действий служили предпосылкой для внедрения более технологичного оружия и тактики. Однако в поместной коннице отсутствовало разделение обязанностей. Не было намека ни на знание дела, ни на постоянное звание, ни на должность или специализацию.

Одной из самых больших проблем в русском войске, когда оно полностью опиралось на поместную конницу, оставалась дисциплина. На первом месте были частые споры между самими военачальниками из-за назначений офицеров и их отказ сражаться под руководством «более низкого» по чину, чем они сами, командира (то есть местничество), независимо от способностей, возраста или опыта человека. Каждый из основных полков войска имел свое определенное престижное положение. Для офицеров важнее всего было почитание своего места (чина), а не обеспокоенность в успехе военных действий. Все это вело к бесконечным распрям и наносило глубокий урон эффективности действий поместной конницы. В своем походе на Казань в 1549 г. Иван Грозный попытался избавиться от этой проблемы, и в 1550 г. он приказал, чтобы все походы «велись без учета места (чинов)». Последующие цари повторили его попытку избавиться от этой порочной системы, однако споры между заносчивыми офицерами продолжались до самой отмены местничества в 1682 г. и даже после него.

И среди рядовых всадников возникали проблемы с дисциплиной; заставить их явиться на службу было нескончаемой головной болью, а убедить их не покидать службу (из-за трусости или же желания справиться, как идут дела дома в поместье) являлось еще большей проблемой. И наконец, существовала также проблема боевой дисциплины – задача координации в значительной степени необученных сил как единого корпуса, а не действия просто скопом. Русская конница никогда не отличалась высоким уровнем военной дисциплины, что нередко отмечалось иностранными наблюдателями. Проблема усугублялась еще и тем, что главной целью войны служила добыча. Государство не обеспечивало воинов деньгами, поэтому они с особым рвением относились к любой возможности увеличить свой доход за счет грабежа – при первом же случае поживиться о всякой дисциплине забывалось полностью. Пока служивое сословне являлось основной боевой силой русского войска, ничего нельзя было сделать для повышения уровня дисциплины.

Следует подчеркнуть, что поместная конница стала порождением Московского государства и просуществовала вплоть до XVII в. Это было не владевшее вотчинной землей свободное дворянство, которое приходило на помощь государю по его просьбе, а скорее слой владельцев поместной земли, существовавший по милости государства. Даже стоимость чести служилого человека, иногда сродни старому английскому вергильду[16], в значительной степени зависела от установленной государевой властью должности и оплаты. Из этого следует вывод, что поместная конница на момент ее образования Иваном III не состояла из представителей группы или сословия с признанными общими интересами; эти интересы, которые у данного сословия действительно стали общими, обозначились только после десятилетий навязанного государством войскового товарищества. Статья 45 главы 16 Соборного уложения 1649 г., датируемая 1633–1636 гг., кратко излагает сущность поместной системы, заявляя, что если кто-либо из дворян или детей боярских не желает служить и передает свои поместные (пожалованные) или вотчинные (унаследованные) земли или продает или закладывает их, то такие земли подлежат конфискации у лица, в пользу которого они отчуждались владельцем, и возвращены лицу, которому должно исполнять военную службу. Самого этого служилого должно высечь кнутом и возвратить на службу. Так что было бы ошибочным утверждать, что среднее служилое сословие хоть в каком-то смысле принадлежало правящему классу.

Несмотря на то что оно было порождением государевой власти, после централизации Московского государства и при продолжающейся угрозе со стороны татар, эта самая власть крайне нуждалась в нем. Оно не имело собственной независимости, но государство должно было полагаться на его военную силу (а иногда и само существование государства зависело от этой силы, хотя законность государевой власти никогда не подвергалась угрозе); именно эти симбиотические отношения позволили государству полностью подчинить себе служилое сословие, а последнему добиться колоссальных привилегий. Для свободного крестьянства эти отношения оказались пагубными, как мы видим в главе 1.

До правления Ивана Грозного мало что известно о среднем служилом сословии. Можно предположить, что появление его на сцене должно было вызвать вопли ужаса и бурю протестов, но никаких свидетельств этому нет. Можно лишь строить догадки, какие мысли роились в головах тех людей, чьи земли конфисковывали для того, чтобы раздать их в первоначальное поместное владение. То же самое можно отнести и к крестьянам, обрабатывавшим эти земли, а также к людям, которые были вытеснены или обращены в помещиков.

К эпохе царствования Ивана IV поместная конница составляла костяк русского войска. Для нее это был тяжелый период, однако также и период многих приобретений. После восшествия на трон в 1547 г. Ивана IV и до взятия Астрахани в 1556 г. основные походы совершались против татар. В то время Московия[17] вела 24-летнюю войну со своими западными соседями (Ливонскую войну), которая поначалу была успешной, а впоследствии едва ли не гибельной[18]. Практическое исчезновение крестьянской сельскохозяйственной рабочей силы из центральных и новгородских областей Московского государства тяжело сказалось на среднем служилом сословии.

Марксистский историк Н.А. Рожков относит то, что он называет «дворянской революцией» к правлению Ивана IV. В то время не только среднее служилое сословие (которое включало дворянство) начало выражать свои интересы и определять свое положение по отношению к другим слоям общества, но и правительство Ивана IV, возглавляемое Адашевым, Курбским, митрополитом Макарием и другими, взялось официально закреплять положение поместного ополчения, более четко выразив его права и обязанности.

В период царствования Ивана IV возникло несколько вопросов, представляющих интерес для служилого сословия. В первую очередь необходимо было определить его отношение к государю и высшему служилому сословию, боярам. Были подняты и разъяснены проблемы, касающиеся функций, обязанностей и вознаграждения служилых людей. Вместе с этим очень остро стоял вопрос владения землей, а также крестьянский вопрос.

В период малолетства Ивана Грозного некоторые представители знати, правящие государством, рассчитывали укрепить свое положение за счет притеснений служилого сословия. Однако в феврале 1549 г. на Соборе примирения – собрании главного духовенства и Боярской думы[19], – Иван IV встал на защиту детей боярских и их крестьян от чинимых им несправедливостей со стороны бояр и их прислужников, которые возникали в судебных делах, касающихся земли, холопов и прочего. Я предполагаю, что первый Земский собор в русской истории созывался с целью донести до пострадавшего служилого сословия заботу государя о его благополучии накануне похода на Казань. Царь объявил, что уездные судьи (наместники, чаще всего бояре) не должны впредь судить детей боярских, за исключением случаев убийства, грабежа или воровства. Возможно, в этих вопросах трудно было манипулировать личными интересами. Все остальные случаи тяжбы надлежало рассматривать в Москве самим царем. Это была первая победа среднего служилого сословия над другими политическими и общественными силами Московского государства.

Земский собор 1549 г. подготовил путь для отмены в 1555–1556 гг. кормления – вида пожалования великих и удельных князей, по которому княжеская администрация содержалась за счет местного населения в течение периода службы, и которая служила главным источником дохода для бояр и прочей знати. Ненасытные наместники были замены выборными органами местного самоуправления, контролируемыми из Москвы. С конца XV в. или начала XVI в. сфера полномочий наместников постепенно сужалась. Вначале они уступили свою власть над строительством фортификаций особым чиновникам, обычно представителям среднего служилого сословия, городовым приказчикам, чьи полномочия постепенно расширялись. Поначалу городовые приказчики назначались центральным управлением, но начиная с 1550-х гг. они стали выбираться из среды уездных служилых людей, к которым они сами принадлежали. С 1530-х гг. мелкие правонарушения постепенно передавались местным властям, избранным крестьянами и горожанами (земская реформа), а крупные правонарушения разбирались губными старостами[20]. Земельные споры также решались местными властями. Не вызывает сомнения, что реформа была обращена к сторонникам эффективности, стремившимся внести больше справедливости, порядка и рациональности в управление Московским государством. Приписывать все изменения только силовой политике и рациональным действиях было бы большим упрощением. И тем не менее то, что могло иметь административное или фискальное происхождение, повлекло за собой политические последствия. Пока длилась реформа во второй половине XVI в., среднее служилое сословие безраздельно властвовало в уездах, где оно и проживало, а власть старой уездной знати значительно ослабла.

Ряд некоторых событий совершенно справедливо рассматривается как неблагоприятные для магнатов. Однако они не были частью грандиозного замысла, направленного на подрыв власти бояр с целью укрепления монархии. Меры, принятые в 1549 г. и 1555–1556 гг. и продолжавшие процесс, начавшийся еще раньше, несомненно, служили попытками прежде всего исправить ситуацию, вызванную преступным поведением правящей знати, путем освобождения из-под их контроля лиц, подвергшихся насилию, а также передачи некоторых функций этой знати тем, кто подвергся насилию во времена несовершеннолетия Ивана IV. Магнатам не предъявлялось обвинение в угрозе недавно объединившемуся государству или же институтам самодержавной монархии, и последующие административные действия царя в начале его правления были направлены на уголовные, а не на политические поступки. Указы 1549 г. и 1555–1556 гг. отняли важные источники дохода, влияние и социальный престиж у магнатов (знатнейших феодалов) и, как можно предположить, усилили их интерес к землевладению. Таким образом, была подготовлена почва для ожесточенной борьбы за рабочую силу, которая привела к заповедным летам. В конечном итоге в качестве побочного эффекта эти попытки приструнить своенравных и преступных магнатов непреднамеренно повысили социальный статус среднего служилого сословия.

Иван IV старался жаловать земли в соответствии с регламентированными нормами 1550 г., исходя из более ранней практики, когда он из «лучших» детей боярских сформировал «избранную тысячу». До этого времени у Московского государства в непосредственном распоряжении находилось не более пяти или шести тысяч человек. Новой тысяче надлежало быть готовой к срочной службе. Каждому из выбранных бояр и окольничих полагалось предоставить 200 четвертей[21] земли в московских областях; детям боярским также полагалось по 200 четвертей, тем, кто шел по второму разряду, – 150 четвертей, а по третьему – 100 четвертей земли в пределах 67–70 км от Москвы. Тем же, кто владел новой землей в 50–60 км от Москвы, новых поместий не выделялось. Им полагалось такое же количество стогов сена (копны), как и четвертей пахотной земли, вдобавок к сену, которое они собирали со своих крестьян. Если один из воинов «тысячи» умирал, его надлежало заменить сыном, а если его сын не годился для службы, кем-либо иным. В соответствии с указом 1071 человек должны были получить 118 200 четвертей земли. Большинство из «избранной тысячи» являлись представителями среднего служилого сословия, чья непосредственная близость к столице давала им дополнительное политическое влияние.

Также в 1550-х гг., в связи с мерами по приданию официального статуса служебным требованиям, военным силам Московии был установлен штатный размер окладов. К этому времени насчитывалось 25 разрядов, число которых к концу столетия уменьшилось до 6. В соответствии с этими разрядами каждый получал свой оклад – определенное количество земли и денежного вознаграждения (см. табл. 1) (Боярская книга 1556 г.).

Таблица 1

Размер окладов, конец XVI в.

Разряд военнослужащего зависел от четырех критериев: состояния его здоровья, его материального положения (и то и другое важны для несения службы), его социального происхождения (предполагалось, что те, у кого высокопоставленные отцы, уже могли обладать военными навыками) и его прежней службы. Количество пожалованной военнослужащему земли также зависело он его разряда; количество лет, проведенных им на службе, по крайней мере до 1556 г., зависело от того, сколько земли у него имелось. Его изначальный статус, принадлежность к детям боярским, давал служилому человеку право на место в иерархии, особую статью с ее эквивалентом денежного и земельного оклада.

После определенного периода службы или воинских заслуг он мог просить повышения. Если не слишком щедрое правительство решало, что воин его заслуживает, то он получал повышение. Такая высокая степень централизации и отсутствие права у войскового командира принимать решение по собственному усмотрению являлись типичными для московского войска.

Ни земли, ни денег не хватало, чтобы воздать каждому служилому человеку по заслугам. Фактически, удовлетворено могло быть только от 25 до 60 % спроса на жилую землю, жалуемую в пользование. (Как будет показано ниже, иметь высокий оклад было почетно, хотя в действительности почти невозможно.) Во время опричнины размер средних поместных владений был резко сокращен.

Земельным фондом распоряжался Поместный приказ[22], и служилому человеку приходилось прилагать немало усилий, дабы найти свободную землю и упросить власти выделить эту землю ему. Никакой очереди на получение земли не существовало, так что всегда действовал принцип: «первым пришел, первым получил». Служилый человек тратил много времени на судебные тяжбы в надежде выпросить кусок побольше. Кроме того, правительство призывало разоблачать тех, кто незаконно владел служилой землей. Эти особенности системы окладов неуклонно ослабляли сплоченность среднего служилого сословия, создавая атмосферу джунглей, в которой каждый постоянно вел борьбу за выживание. В свою очередь, такая атмосфера позволяла властям надежнее его контролировать и оставаться более независимым от него, чем можно было бы ожидать, учитывая их военное значение для государственной власти.

Деньги выплачивались только тогда, когда они имелись в казне, прежде всего перед походами, чтобы служилый человек мог купить на рынке необходимые ему вещи. Иногда он не получал денег в течение многих лет кряду. Кроме тех предметов, которые приобретались за наличные (облачение, оружие, возможно, и лошадь), поместный дворянин должен был получать все военное снабжение (еду, транспорт, иногда даже вооружение) за счет пожалованного поместья. В мирное время он полностью жил за счет своих крестьян. Это содержание не всегда было регулярным, а собрать оброк было трудно. Многие помещики, имевшие связи при дворе, отказывались от поместной земли и просили выдать им весь оклад деньгами. Однако у сменяющих друг друга правительств никогда не имелось таких средств, чтобы заплатить всем исключительно деньгами.

Судебное уложение 1556 г.[23]внесло много важных изменений как для владельцев поместных, так и вотчинных земель и установило порядок прохождения воинской службы. (Д.П. Маковский. «Развитие товарно-денежных отношений в сельском хозяйстве Русского государства в XVI в.») Принцип, что каждому землевладельцу надлежит нести службу, повторяется в Соборном уложении 1649 г. Если кто-то покупал наследственное поместье, вотчину, но не хотел служить, то эта земля подлежала конфискации. Сомнительно, что до принятия этого Уложения государство могло точно определить, сколько служилых людей оно могло заполучить, или держатели поместий знали, скольких воинов от них могло потребоваться. До 1556 г. все прежние вотчинники имели по крайней мере теоретическое право переселиться в другое место. Так, в 1539 г. князь Бельский переметнулся на службу в княжество Литовское, не претерпев конфискации своего имения даже за измену. Хотя подобный случай может служить исключением, поскольку такие люди никогда не подчинялись законным требованиям.

После 1556 г. требования к порядку прохождения воинской службы зависели не от того, кем был этот человек, а от того, сколько земли он имел в своем распоряжении. С каждых 100 четвертей (находящихся на одном поле, в преимущественно трехпольной системе земледелия, что составляло в общей сложности 300 четвертей на всех трех полях, или около 400 акров) каждый вотчинник или помещик должен был предоставить одного полностью снаряженного конника. Если предстоял долгий поход, то необходимо было выделить двух. Всадник должен был иметь полное снаряжение, и его хозяин подвергался штрафу, если он или кто-либо из его слуг являлись на службу не в полной экипировке. Если барин мог предоставить дополнительных людей (обычно за счет холопов) сверх положенной нормы, ему обычно платили в два или в полтора раза больший оклад за одного требуемого человека. Если по какой-то причине дворянин не мог предоставить требуемого воина, он должен был заплатить деньгами. По своему желанию он мог отправиться на службу сам. За неявку на службу или дезертирство он терял часть своего пожалованного поместья. К последней четверти XVI столетия эта практика стала распространяться также и на наследственные и вотчинные земли. Несомненно, указ 1556 г. был направлен как на тех, кто желал рациональных государственных и военных изменений, так и на служилых людей, которые, должно быть, радовались, что знать должна теперь нести соразмерно с ними ношу.

В 1550-х, все еще благоприятных годах, держатель поместья мог явиться на службу, приведя с собой больше положенного количества человек и полностью экипированных слуг. Например, помещик, от которого требовалось предоставить четырех человек, мог прийти с шестью, а от кого требовалось семь человек – с двадцатью и так далее. Хозяину 400 четвертей земли на одном поле надлежало обеспечить войско дополнительно тремя полностью экипированному всем необходимым воинами, не считая самого себя, если он приводил с собой троих в доспехах и четверых, облаченных в тегиляй, то получал за добавочных воинов 17 рублей. Советский историк А.А. Зимин утверждает, что не менее трети всей конницы в 1550-х составляли холопы. Это один из спорных вопросов российской историографии. Одни историки утверждают, что холопы, приведенные детьми боярскими и дворянами, не играли активной роли в сражениях, а скорее охраняли обозы, подвозили припасы, ухаживали за лошадьми и выполняли другие вспомогательные функции (А.В. Ельчанинов. «Очерки по истории военного искусства до Петра I»).

Однако А.В. Чернов настаивает, что «это не правда, что холопы не участвовали в сражениях, а только защищали своих господ. Они были вооружены лучше, чем их хозяева, выполняли самые опасные операции и на самом деле двигались впереди поместной конницы в таких операциях. Не вызывает сомнения, что хозяин должен был подсчитать, какую выгоду он мог получить от своих холопов. Для многих землевладельцев наиболее выгодным было привезти своих холопов с собой в войско. Следует отметить, что в это время уровень неявки среди самих служилых людей был крайне низким. В списке 1556 г. из 174 всадников только двое отсутствовали по неуважительной причине. Обязательная служебная отчетность сократилась по мере того, как 1570-х и особенно в 1570-х гг. Россия оказалась в бедственном положении. В 1577 г. из 279 служивых людей из Коломны, только 163 (59 %) имели полное вооружение. Это служит одним из индикаторов того, что материальные условия среднего служилого сословия ухудшились, и дает объяснение, почему они стали просить государеву власть предпринять какие-нибудь меры, чтобы прекратить бегство крестьян из поместий своих господ.

По мере того как служилое сословие становилось все беднее, у него появилось несколько способов найти выход. Служилые люди могли жаловаться и умолять о послаблениях, что вряд ли им помогло. Они могли явиться на службу без необходимого снаряжения, что они и стали делать все чаще и чаще. Эта практика, вероятно, была самоубийственной и, очевидно, принесла мало пользы русскому воинству. Другая возможность заключалась в том, чтобы полностью отказаться от своего сословия и продаться в рабство, то есть стать холопом. Обнищавший бывший сын боярский мог оставаться служить в войске в положении холопа, но только как лучше экипированный слуга более зажиточного воина, чаще всего из знати. Цена на такого холопа была, пожалуй, в пять раз выше, чем на обыкновенного, каким этот обнищавший поместный владелец также мог стать.

Уход из среднего служилого сословия и продажа себя в холопство вызывали большую обеспокоенность как самого служилого человека, так и государства. Существует по крайней мере две причины, чем плох был такой поступок. Во-первых, теоретически это стоило ему денег, поскольку правительство требовало финансовой гарантии за деятельность друг друга, то есть существовала круговая порука. Однако я не знаю ни одного случая, когда эта санкция применялась. Более значимым должно было стать чувство общего интереса. Вместо того чтобы покидать свои ряды и становиться холопами, дети боярские должны были мотивироваться коллективным желанием не попасть в такую беду.

У правительства в этом деле также имелся свой интерес, хотя его отношение время от времени менялось, поскольку этот вопрос неоднократно возникал с 1550 по 1645 г. Можно заподозрить, что первоначальный запрет на переход в холопы в 1550 и 1558 гг. был попыткой Адашева укрепить интересы государства за счет знати, в домах которой дети боярские жили как знакомцы[24], прибегнув к пресечению потока новобранцев в частные войска бояр. По этой же причине военнослужащим, ставшим должниками в 1558 г., давалось пять лет (от Рождества 1557 г. до Рождества 1562 г.), в течение которых они должны были уладить свои дела с кредиторами, без уплаты процентов, вместо того чтобы становиться холопами. За этот период они не должны были заключать соглашения под новые долги; позже им разрешили это делать под 20 %. Им надлежало погасить долг равными долями, за исключением периода службы, после чего долг должно было вернуть. В 1560 г. служилый человек при возврате долга снова освобождался от выплаты процентов. Судебник 1589 г. постановил, что дети боярские, если только они не уволены со службы, не могут брать деньги под проценты, ибо они не имеют права вернуть свой долг посредством личного рабства.

Во второй половине XVI в. вопрос продажи себя в холопство представителями служилого сословия был поднят, но не решен. К этому времени он уже вызывал большую тревогу у государства и гораздо в меньшей степени, если вообще вызывал, у коллективного сознания самих служилых людей. Для них он стал больным только после Смутного времени.

В вопросе, касающемся землевладения, интересы властей и среднего служилого сословия совпадали. Обе стороны желали урегулировать отношения собственности таким образом, чтобы минимизировать количество земли, находящейся в вотчинной собственности, при максимальном увеличении заселенной земли в поместьях. Начатые Василием III в этой сфере государственные меры, ограничивавшие права вотчинников отчуждать родовые поместья, можно найти в законах 1551, 1562 и 1572 гг. Только сыновья князей, находившихся на царской службе, имели безусловное право наследовать имения. Продавать, обменивать и отдавать имения в качестве приданого или монастырям было запрещено. Законы 1550 и 1557 гг. регламентировали права наследников на выкуп родового имения, отчужденного любым способом. Эти законы служили попыткой ограничить рост монастырских землевладений, а также возместить произвол, учиненный магнатами во время несовершеннолетия Ивана IV. В этот период население было достаточно стабильным, так что магнаты в значительной степени обогатилась за счет грабежа земли вместе с трудившимися на ней крестьянами. Это привело к многочисленным конфликтам между знатью и помещиками. Целью законов было максимизировать количество земли, принадлежащей помещикам, а также по возможности содействовать возвращению земель в государственный фонд, откуда эти земли можно было перераспределить между служилыми людьми.

Опричнина экспроприировала множество боярских имений в пользу среднего служилого сословия, и в результате преобладающей формой землевладения стало служебное землевладение; создавалось впечатление, будто наследственная собственность на землю могла угаснуть к 1580-м гг. Деятельность Ивана IV не была, как полагают некоторые апологеты опричнины, преднамеренной попыткой поднять престиж среднего служилого сословия путем уничтожения магнатов. Как убедительно показывают С.В. Веселовский и другие историки, не все бояре были врагами царя и не все среднее служилое сословие было его сторонниками. Параноидальный выбор царем врагов привел к казни множество бояр и временной передаче их земель опричникам. Однако даже в самый разгар опричнины имения некоторых бояр оставались нетронутыми, а многие представители среднего служилого сословия подверглись экспроприации земель и даже казням наряду с магнатами.

По всей видимости, советские историки И.И. Полосин и И.И. Смирнов ошибались, утверждая, что реформы и другие действия правительства середины XVI в. сознательно были направлены на удовлетворение потребностей среднего служилого сословия. Некоторые историки, такие как С.В. Бахрушин, А.А. Зимин и С.О. Шмидт, оказались ближе к истине, придя к заключению, что большинство нововведений проводилось в пользу государства, что требовало уравнивания привилегий высшего и среднего служилого сословия (бояр и дворян). Привилегии у знати не были отняты (хотя некоторые из них ограничивались), эти привилегии стали также распространяться и на среднее сословие. Нигде тенденция нивелирования статусов знати и дворянства не проявилась более явственно, чем в новом институте Земского собора[25], учрежденного для санкционирования намерений правительства. Делегаты от среднего служилого сословия на Земском соборе могли теперь обсуждать и выражать согласие по вопросам, изначально являвшимся прерогативой знати.

В результате этих учредительных преобразований – создания Земского собора вместе с губной административной деятельностью – положение Боярской думы, где была сосредоточена власть магнатов в Московском государстве, сильно ослабло. Р.Г. Скрынников показал, что это также явилось результатом, хоть и непреднамеренным, образования опричнины. Достигнутый эффект заключался в увеличении относительного веса централизованной государственной власти и служилого сословия за счет магнатов. Важно еще раз подчеркнуть, что не существовало целенаправленной кампании против знати как таковой, большинство из ее представителей вполне довольствовались стремлением к собственному обогащению в рамках централизованного государства, которое они не желали видеть раздробленным.

В отношении этого утверждения имеющиеся свидетельства показывают, что интересы среднего служилого сословия не всегда находились на первом месте в умах властей. Об этом говорится в указе 1572–1573 гг. (вышедший после опричнины), который разрешал продажу вакантных служебных земель в Московской губернии любому гражданскому лицу, включая бояр, за исключением монастырей. Вряд ли эта мера шла во благо служилому сословию, так как была принята полностью в интересах правительства, пожелавшего собрать деньги для ведения Ливонской войны. Или же, как можно предположить, с целью набить карманы государевым чиновникам и наградить фаворитов продажей им подмосковных земель. (В.И. Корецкий выдвинул альтернативную версию, что эта мера имела целью вознаградить среднее служилое сословие за победу над крымскими татарами при Молодях в 1572 г.)

Мы уже неоднократно обращали внимание на вопрос о земельной собственности церкви. Крупной льготой правительства Ивана IV служилому сословию стало ограничение на приобретение земли церковными учреждениями. Поскольку количество земли было ограничено, вопрос о земельной собственности церкви был тесно связан с поместной системой, поддерживавшей среднее служилое сословие. Земли, которыми владела церковь, были автоматически отчуждены от мирского воинства. Многие конфискованные новгородские церковные земли были включены в первоначальную поместную систему. Однако земельный фонд церкви остался неизменным из-за споров о роли церкви между стяжателями, иосифлянами, и нестяжателями (заволжскими старцами)[26], в начале XVI в., несмотря на явное желание Ивана III поддержать нестяжателей, дабы получить добавочные земли для раздачи их в поместное владение новому служилому сословию.

На Церковном совете 1503 г. Иван III дошел до того, что предложил некоторую секуляризацию церковной земли. Его сын, Василий III, также пытался сдерживать рост монастырской земельной собственности. При правлении внука Ивана III, когда более четырехсот монастырей владели имениями, занимавшими свыше трети заселенной феодальной земли Московии, церковные дела обстояли не так хорошо. Указы 1551, 1572, 1580 и 1584 гг. полностью запрещали монастырям приобретать добавочные земли. Это делалось ради укрепления положения среднего служилого сословия, которому все труднее становилось нести службу из-за постоянно увеличивающегося размера церковных земель и той привлекательности, которую сулила крестьянам жизнь на этих землях. Жизнь на монастырских землях притягивала крестьян, поскольку хозяйственные работы на такой земле зачастую велись на более высоком техническом уровне, более умелыми работниками и, возможно, рента обходилась им гораздо дешевле. Многие монастыри получали доходы не только за счет использования крестьянского труда, но также в виде крупных денежных пожертвований. У некоторых монастырей более половины доходов поступало от торговли, и, возможно, они иногда предпочитали брать со своих крестьян-арендаторов невысокую арендную плату, чтобы получить нужный для продажи товар. И наконец, в некоторых случаях правительство освобождало от налогов крестьян, живших на монастырских землях, дабы монахи могли собирать часть налоговых денег для своих нужд.

Учитывая разумную сдержанность государственной земельной политики, я не нахожу достаточно убедительных доказательств тому, что «Иван стремился подчинить церковь себе с помощью самых жестоких, деспотических мер», не менее безжалостных, чем те, к которым прибегали Людовик XI во Франции или Генрих VIII в Англии. Царь Иван Грозный, несомненно, был чудовищным деспотом, но его основная политика в отношении церкви и ее земель не была деспотичной. На самом деле в то время атака на церковные привилегии со стороны правительства велась довольно умеренно, в результате чего церковные земли не подверглись секуляризации и их расширение просто сократилось до северных областей, где воинство не могло использовать земли. Именно по этой причине монастыри, как правило, не следовали за расширением России на юг, где земля представляла большую привлекательность для служилого сословия.

В 1551 г. Иван Грозный попытался конфисковать некоторые земли, принадлежавшие метрополии, чтобы раздать их в служебное пользование. Но церковные архиепископы выразили протест, и никаких действий предпринято не было. Во времена царившего хаоса, а особенно в период опричнины, представители среднего служилого сословия самостоятельно захватывали монастырские земли. Однако позже эти земли были возвращены. Когда опричники отнимали церковные земли, пострадавшей стороне обычно отводились угодья в другом месте, а иногда к ним добавлялись также выгодные привилегии. Некоторые монастыри активно сотрудничали с царем, так что за время опричнины монастырский земельный фонд, возможно, даже увеличился в размере. Более того, правительством не предпринималось никаких шагов, которые могли бы ограничить переход крестьянских «черных» земель к монастырям.

Соответствующей мерой стала и временная («до восстановления земель») отмена церковных налоговых льгот, тархана в 1584 г., принятая по причине того, «что служилые люди несут от них большие убытки» (налоговые льготы, которыми пользовались монастыри и высшие церковные чиновники). Во время правления Ивана IV церкви были пожалованы новые привилегии, хотя после пересмотра в 1551 г. были подтверждены и многие старые. Определенное количество отступлений от этих мер произошло в 1563 г. и позже, когда царь-параноик решил, что может заручиться поддержкой церкви против своих «врагов», предоставив монастырям более либеральные налоговые льготы. Эти скромные поправки 1584 г., вероятно, мало что изменили для современников. Как правило, интересы магнатов, как церковных, так и мирян, сохранялись, поскольку тарханы не отменялись. Изменения 1584 г. вскоре сошли на нет.

Русская церковь не освобождалась от налогообложения, однако такое освобождение иногда можно было купить.

Обычно крестьяне на монастырских землях платили более высокие налоги, чем прочие сеньоральные крестьяне. Монастыри были призваны делиться своими ресурсами с государством или помогать выполнять государственные функции как во время войны, так и в мирное время. Например, в 1574–1575 гг. монастыри принудили платить за Ливонскую войну. Они также предоставляли войска, которые, как было известно правительству, оплачивались в основном из доходов освобожденных от налогов хозяйств. Олеарий[27] в 1630-х гг. описывает монастырь, состоящий из одного настоятеля, 60 монахов и 400 крестьян и содержащий 100 царских служилых людей. Патриарх Никон сообщал патриарху Макарию Антиохийскому, что он предоставил 10 000 воинов для сражения с Польшей в 1560-х гг.

Несмотря на то обстоятельство, что реальной угрозы для церкви не существовало, вряд ли можно сомневаться, что монастыри, будучи осведомленными об истреблении своих английских собратьев в 1536–1539 гг., не встревожились из-за нападок на их привилегии во второй половине царствования Ивана III. Что можно наблюдать на примере подлога бумаг Троице-Сергиева монастыря где-то в 1558 или 1587 гг. На протяжении двадцати лет монастырь проигрывал земельные тяжбы и, вдобавок ко всему, стал одним из главных объектов нападок законодательства, направленного против духовенства. Решив упрочить свое положение, монастырь составил документ «в доказательство» того, что привилегии, оказавшиеся теперь под угрозой, были дарованы его основателю Сергию Радонежскому самим князем Дмитрием Донским. Московские власти всегда питали глубокий пиетет к старине, и любые отношения, длительность которых можно было доказать, подвергались нападкам гораздо меньше, чем отношения недавнего происхождения. Другой монастырь, Спасо-Евфимиев, лишился некоторой собственности из-за самовольного захвата земли крестьянами. В царствование Ивана IV монастырю не удалось найти след, дабы доказать право собственности на поселение. И только в 1589 г. тяжба была выиграна, и земля возвращена монастырю.

Оглядываясь назад, можно посчитать опасения Троице-Сергиева монастыря преувеличенными, а инцидент со Спасо-Евфимиевым – частным случаем. В XVI в. в рамках государственной политики никакие законно закрепленные за монастырем земли не подвергались нападкам, ибо секуляризационный дух в России еще не созрел. Ивана IV нельзя сравнить с Генрихом VIII. Русские слишком благоговели перед церковью, чтобы притеснять нее. Государство всего лишь осмелилось помочь своему войску, попытавшись ограничить дальнейшее приобретение земли и привилегий церковью, а не лишить ее исконного положения.

В заключение следует обратить внимание на одно нетипичное событие, относящееся к 1592–1593 гг. Именно тогда, когда Борис Годунов, бывший регентом при слабом здоровьем Федоре Иоанновиче, издал указ, прикреплявший всех крестьян к земле, у Троице-Сергиева монастыря были конфискованы некоторые земли. Эти вотчинные земли были отняты в нарушение ранее упомянутых указов. Их конфискацию следует рассматривать как заискивающий ход Бориса Годунова с целью заручиться поддержкой служилого сословия при его восхождении на престол. Эту меру можно также сравнить с современными государственными мерами, направленными против корпораций. Корпоративная хватка ослабевает, газеты пестрят хлесткими заголовками, публика находится под впечатлением, и все продолжает идти по-прежнему. Очевидно, что конфискация земель у Троице-Сергиева монастыря вряд ли нанесла ему большой урон и не дала служилому люду особой пользы.

Если церковь фактически не теряла свои привилегии, то среднее служилое сословие приобрело значительные выгоды. Одной из самых важных привилегий в Московии было право торговать беспошлинно или платить меньше обычных сборов, связанных с торговлей. Такие привилегии даровались некоторым помещикам во времена опричнины. Однако в то время привилегии не сделались общепринятой нормой.

Одной из самых главных привилегий, пожалованных Иваном IV служилому сословию, было право напрямую управлять своими поместными землями. Во время опричнины царь в некоторых документах, выданных поместным владельцам, обязует крестьян платить арендную плату и выполнять другие повинности (послушание) и т. д. и разрешает им самим устанавливать размер ренты (оброка). Эти привилегии нарушали сложившиеся между крестьянами и служилыми людьми отношения, которые являлись частью поместной системы с момента ее зарождения. Царь дал право помещикам собирать оброк у крестьян лично, а также дальнейшее использование поместья как своего рода кормление для получения дохода. В дальнейшем в главе 5 мы увидим, как эти меры привели к усилению эксплуатации крестьян и увеличили число их побегов. Право помещика управлять пожалованной ему землей и собирать оброк повысило его статус до статуса потомственного землевладельца и стало решающим шагом в подъеме среднего служилого сословия.

За время долгого царствования Ивана Грозного это было его самой большой ошибкой. С одной стороны, такие права давали служилым людям возможность грабить и тем самым губить свои служебные земли – земли, о которых они не заботились, поскольку они не являлись их собственностью и не могли по закону перейти к их потомкам. Правительство пыталось наказывать помещиков, опустошавших свои деревни, но почти безуспешно. Только окончательный перевод служебных земель в наследственную собственность ограничил хищническое поведение служилого сословия. Предоставление помещику контроля над его землей означало, что требования, предъявляемые государевой службой, противоречат его собственным экономическим интересам. У каждого помещика появлялся личный интерес к крестьянам на своей земле, подготавливая почву для предполагаемых призывов отменить право крестьян на «выход» в Юрьев день. Со временем земельный статус помещика стал более важным по сравнению с его служебным. Что явилось одной из причин, почему государство в течение следующего столетия рассматривало военнослужащего вне зависимости от земли. Со временем члены поместной конницы использовали все возможности, дабы избежать службы. В свою очередь, государство прибегало к жестоким и унижающим достоинство средствам (публичному битью и широкому использованию доносчиков) принуждения к службе. Помещики, которые не могли позволить себе управляющего для присмотра за своим поместьем, изобретали все более хитроумные способы, чтобы избежать службы и отсутствовать без разрешения, что стало обычным явлением. Из-за того, что служилые люди оказались привязаны к своей земле, они не могли стать основой регулярного войска. Государство не могло держать их постоянно на службе. По возвращении со службы ратника надлежало уволить, чтобы он заботился о своем хозяйстве. В противном случае предоставление ему служебных земель потеряло бы всякий смысл.

Ряд других событий произошли вследствие личного контроля над закрепленными землями, которые Иван IV пожаловал среднему служилому сословию. Когда чиновник собирал оброк и передавал его помещику, тот факт, что земли, закрепленные за ним, не являлись смежными, а были разбросаны по пяти или шести широко разнесенным уездам, не имел большого значения. Когда помещик стал землевладельцем, он пожелал, чтобы все его земли находились поблизости под рукой для облегчения надзора. Это стало возможно после выхода указа 1576 г., согласно которому помещики должны были получать земли только вблизи тех городов, из которых они служили. Это, несомненно, принесло выгоду как помещикам, так и властям: так как служилый человек находился в одном месте и власти знали, где его найти, когда объявлялся воинский созыв. Возможно, указ был провозглашен с учетом кампании 1577 г. (Июнь 1577 г. – поход Ивана Грозного на владения Речи Посполитой в Ливонии.) Неизвестно, когда это положение было официально отменено. Этот принцип упомянут в приговоре по частному делу в 1634 г., но к тому времени от него уже давно отказались на практике. Желание иметь прилегающий земельный участок также привело к выработке свода законов и практики в отношении того, как можно обменивать землю (поместную землю нельзя было продавать), чтобы осуществить это желание.

Вряд ли можно сомневаться, что многие из реформ и изменений во второй половине царствования Ивана Грозного произошли «в ответ на нужды служилого сословия». И тем не менее это довольно смелое заявление, поскольку оно не говорит нам, кто воспринял эти нужды и как и почему они были переданы директивным органам. Дошедшие до нас свидетельства не позволяют дать точные ответы. Можно предположить, что к концу правления Ивана IV коллективное сознание среднего служилого сословия являлось еще незрелым, хотя крестьянский вопрос был тем самым вопросом, вокруг которого могло начаться объединение его коллективного сознания. Это сословие по-прежнему оставалось в большей степени порождением государства и имело сменный состав. Ежегодные военные созывы и смотры обеспечивали требуемое окружение для выражения общих нужд и интересов, которые могли быть донесены до правительства. Губная система, чиновникам которой надлежало приезжать в Москву каждый год, была еще одним потенциальным средством для передачи просьб военно-служилых людей правительству. Нет никаких свидетельств тому, какие институты – военные или гражданские – были задействованы для подачи коллективного прошения правительству, как это произошло в XVII в. Однако это не доказывает, что таких веберовских (социальных действий) не существовало, хотя кажется маловероятным, что они все же имели место быть. Более того, Земский собор еще не представлял собой того института, каким он стал после Смутного времени, – институтом, в котором могли быть сформулированы и высказаны групповые интересы.

Вероятно, система работала по-другому. Вместо прямого лоббирования со стороны среднего служилого сословия его отдельные члены наверняка использовали прошение для личного собеседования с влиятельными чиновниками (даже с царем), дабы донести до них свои потребности. Эти связи способствовали формированию взглядов политиков, которые прибегали также к другим каналам для получения сведений о положении в стране. В результате среднее служилое сословие получило значительно более высокий статус в Московском государстве. Произошло это не только из-за намеренного желания помещиков или правительства, но, по сути, явилось результатом развития государства в конце царствования Ивана Грозного. Этот результат определенно нельзя считать неизбежным, и можно до бесконечности приводить гипотетические аргументы, чтобы показать, что могло бы случиться, если бы что-то было иначе. Тем не менее следующие элементы послужили неотъемлемыми составляющими неслыханного и непроизвольного подъема служилого сословия в течение первого столетия его существования: стремление правителей иметь как можно большее войско, которое непосредственно находилось под их управлением; недостаточное население для того, чтобы содержать войско такой величины, какую власти считали необходимым; ходатайство правительства улучшить благосостояние войска; наличие групп – церкви и старой знати, – наделенных привилегиями, которым можно было бы завидовать и которым можно было бы подражать; гипертрофия государственной власти и экономическая гипотрофия; безумное порождение Ивана Грозного – опричнина; дорогостоящие войны; всеобщее отсутствие почитаемых всеми прав человека. Все эти естественные условия соединились с историческим моментом и за одно столетие создали набирающий силу корпус государства, состоящий из 25 000 военнослужащих с привилегированным правом и социальным положением в Москве. Несмотря на эти достижения, положение среднего служилого сословия оставалось отнюдь не благополучным. В него допускался любой, статус его был невысок, и его представителям приходилось сражаться с другими слоями общества за землю и рабочие руки, которые обеспечивали ему средства к существованию. И наконец, хотя богатое событиями правление Ивана Грозного внесло большие изменения в жизнь страны, его военная реформа, вероятно, не имела глубокого влияния на повседневную жизнь служилого сословия.

Глава 2

Сознательный подъем среднего служилого сословия

В период между царствованием Ивана Грозного и Михаила Федоровича Романова произошло значительное изменение характера и самооценки среднего служилого сословия. Это были изменения, которые позволили этому сословию продолжить получать привилегии не только в отношении крестьянин – помещик, но также в отношении землевладения, оклада, служебных обязанностей, прав ветеранов, налогового статуса, отношений с судом и других сферах жизни. В отношении крестьянского вопроса Борис Годунов старался следовать политике, направленной в первую очередь на консолидацию и поддержку своей власти. Следуя Ивану Грозному, своему ментору, он старался благоволить служилому сословию, иногда сдерживая свой курс, дабы удовлетворить требованиям знати. Помимо полной отмены в 1592 или 1593 г. права крестьян на выход в Юрьев день, он освободил (1591) от налогов барские земли. Это, вкупе с прикреплением крестьян к земле, стимулировало значительное увеличение крестьянской барщины.

Следующим шагом Годунова на пути завоевания поддержки среднего служилого сословия стало в 1604 г. сокращение вдвое разнарядки по отправке на службу людей, путем пересмотра закона, который теперь гласил, что один ратный конник должен быть выставлен от каждых 300, а не 150 десятин пахотной земли. Закон также был менее требователен, чем предшествовавший ему закон 1556 г. Теперь помещик мог выслать на службу вместо себя холопа, если у него не имелось сына или если сам он стал слишком стар или немощен, чтобы нести службу, или же он служил в Москве или в уездном управлении. Ему полагалось два года отпуска, если он был ранен или вернулся из плена. Закон предписывал ждать два года, прежде чем потребовать ратников с земель, принадлежащих вдовам и несовершеннолетним детям, чьи мужья и отцы были убиты на войне или захвачены в плен.

В период короткого царствования Бориса Годунова наметились первые признаки тенденции к закрытому военно-служебному сословию, чему-то вроде военной касты. Указ от 1601 г. запрещал детям холопов, крестьян и церковнослужителей становиться членами этого сословия. (Указ от 1606 г. добавил в этот список и детей городских обывателей.) Такие меры помогли жесткому расслоению общества Московии. Эти указы явились «логическими», но не обязательными последствиями прикрепления крестьян к земле. Имея в официальном и узаконенном подчинении крестьян, требовалось лишь время и благоприятные обстоятельства, чтобы поднять еще выше статус привилегированного служилого сословия. После прикрепления крестьян это были самые заискивающие постановления Годунова. Они преднамеренно выделили служилое сословие в обособленное единое целое и проложили путь для дальнейших изменений после Смутного времени.

Первый Лжедмитрий, один из немногих действительно просвещенных правителей, каких когда-либо имела Россия, попытался привлечь на свою сторону служилое сословие. Для этого он прибегнул к более традиционному способу – повышению размера окладов как деньгами, так и землей. У самозванца оказалось слишком мало времени, чтобы увеличить количество земли, которой фактически владел служилый человек, но его действия за этот короткий период показывают, что он намеревался секуляризировать церковную собственность. Он добывал деньги, «заимствуя» их у монастырей. Все его действия отражают модернизацию и рационализаторские тенденции, которые закончились его скорым убийством, и в целом его недолгое правление не оказало влияния на ход русской истории[28]. (Мы еще вернемся к этому вопросу в главе 9.)

Среднее служилое сословие, так же как и высшее, не отличались во время Смутного времени. Многие служилые люди боролись на стороне крестьян и холопов против властей во время восстания Болотникова. Многие были уничтожены, а оставшиеся в живых деморализованы. У страны не оставалось надежды прибегнуть к помощи народного ополчения, дабы изгнать нашествие поляков и шведов и восстановить порядок. Тогда как в Смутное время многие члены старой знати были уничтожены (что было начато еще опричниной) и постепенно заменены новой группой магнатов, среднее служилое сословие вышло из этого хаоса победителем.

Воинские реалии эпохи, наступившей после Смутного времени, и функциональная утилитарность служилого сословия будут рассмотрены в главе 11. Мы лишь кратко отметим, что воинские потребности для каждого служилого человека не были изложены в неком основном указе, сравнимом с указами 1556 и 1604 гг.[29]

Эти потребности предписывались окладчиком – личностью, которую ратники избирали на месте из своего окружения исходя из его субъективного суждения. Как правило, служебные требования теперь больше зависели не от количества земли, которой было достаточно, а скорее от количества крестьян, которых было мало. От каждых пятнадцати крестьянских дворов необходимо было снарядить одного военнослужащего, хотя сами служилые люди считали, что, если у них нет пятидесяти крестьянских дворов, они не могут идти воевать без денежных выплат от государства. В тех случаях, когда земельный стандарт все еще применялся, как в 1633 г., крестьянские рекруты набирались из расчета по одному человеку на триста четвертей земли на каждого землевладельца в России, который не участвовал в войне лично. Рекрутам надлежало явиться на хороших лошадях (стоимостью не меньше чем 10 рублей) и при полном снаряжении (имея доспехи – сбрую, кирасы-латы, шлемы-шишаки, кольчуги-панцири, латные кольчуги-бехтерцы). Если у помещика не было четырехсот четвертей земли, тогда взамен службы он должен был заплатить государству процентную долю в 30 рублей, равную наделу из трехсот четвертей земли, которую он держал. В таком случае рекрутов из Московского уезда не требовали, что являлось типичной уступкой высшему служилому сословию.

Дворянам и детям боярским вдобавок к их традиционным обязанностям часто поручались особые дела, выполнение которых должно было повысить их статус в глазах государевой власти. Например, 8 марта 1627 г. воинам, детям боярским и казакам было поручено укомплектовать котлы с селитрой в Романово. Им надлежало присутствовать там самолично, верхом и при оружии, не нанимать вместо себя других и не посылать своих родственников либо детей. Военному начальству надлежало следить за тем, чтобы служилые люди несли службу до конца срока. Их также призывали на работы, связанные с новым производством железа. 2 января 1644 г. казенное ведомство отправило в военную канцелярию меморандум с указанием назначить дворян и дьяков на производство железа в Туле. Служилых людей посылали также в головной дозор для сбора разведданных. 12 июня 1638 г. дворяне и дети боярские из Рязани подали челобитную царю с просьбой освободить их от указа выезжать на дозор за пределы дальних приграничных городов. Они уверяли, что слишком бедны, дабы нести эту дополнительную повинность, и что обычный головной дозор мог бы справляться с этим заданием. Центральное правительство предоставило решение этого вопроса главе местного ополчения боярину князю И.Б. Черкасскому[30]. Многие из служилых людей участвовали в освоении и расхищении богатств Сибири.

Одним из обязательств дворян и детей боярских стало строительство и поддержание засеки – системы оборонительных укреплений, представлявшей собой лесополосу, обнесенную бревенчатой оградой и рвом-пандусом (см. главу 9), служившую преградой против татар на южной границе. В 1638 г. дворяне и дети боярские обратились с просьбой освободить их от обязанности возводить засеку по причине бедности и предложили использовать вместо себя местных крестьян, которые могли бы справиться с этой задачей. Правительство удовлетворило существенную часть их прошения, но подготовило проект возложения строительства засек на представителей низшего служилого сословия – стрельцов. Готовность освободить дворян от обязанностей была довольно частым явлением в XVII в. Такие послабления должны были понизить их значимость в глазах правительственной знати.

Размер окладов оставался точно таким же, как и в конце предыдущего столетия. Существовало от пяти до десяти разрядов с соответствующими теоретическими размерами окладов поместного и денежного жалованья. Как и раньше, мало кто получал то, что ему причиталось, и ситуация фактически ухудшилась; само служилое сословие увеличивалось в размерах, и правительство имело тенденцию повышать оклад каждому служилому человеку за любую незначительную услугу. Ни денежные, ни земельные запасы не могли поспевать за этими вознаграждениями.

Юноши начинали нести службу в возрасте от пятнадцати до восемнадцати лет, а иногда даже с четырнадцати лет. Не пропуская ни одной ступени, молодой воин получал повышение после подачи прошения, ссылаясь на свои собственные заслуги либо на заслуги своего отца или других старших родственников.

Совершенно другое мнение в отношении карьеры молодого сына боярского было выражено русским историографом Е.Д. Сташевским. Он писал, что в XVI в. молодой человек поступал на службу как сын боярский на должность, определяемую служебным положением его отца или же его поместным владением, но не зависящую от отцовского происхождения. Если его отец был выборный сын боярский, то таким становился и его сын. Если отец был в дворовом или в уездном списке, то и сын заносился туда же. В XVII в. карьерный рост стал другим, так что все должны были начинать службу с самого начала в уезде. А.А. Востоков утверждал, что не существовало материальной выгоды, а только престиж от положения выборного, дворового или уездного сына боярского. В.И. Новиков убедительно показал, что это было не так. В XVII в. звание сына боярского стало наследственным; сын не мог подняться выше своего отца. А в XVI в. это звание не наследовалось. Категории – выборный, дворовый, уездный сын боярский – имели разные оклады. Того же мнения придерживался и В.И. Сергиевич.

Служба была бессрочной, то есть пожизненной. Это отражало как общую нехватку людей в Московии, так и неспособность поместной системы систематически справляться с проблемой обеспечения вышедших в отставку по старости служилых людей. Иногда военнослужащий мог добиться отставки, если ему удавалось убедить правительство в Москве, что он настолько стар, болен или изранен, что его дальнейшее пребывание в войске не имеет никакой пользы для воинского дела. Иногда военные начальники настаивали на том, чтобы отставные военнослужащие явились на действительную службу, что вызывало бесконечную письменную волокиту между Москвой и уездами. Вышедший на покой служилый человек получал в качестве пенсии часть от той земли, на которую он имел право по своему окладу. Ветеран, получивший 20 % от теоретического оклада в 600 четвертей, мог бы сохранить всю землю, которой он фактически владел, если бы у него имелось только 120 четвертей. Точно такой же механизм применялся при определении размера пожалования на пропитание вдовам и сиротам, и, начиная с 1610 г., для награждения воинов за особые подвиги и заслуги перед государем. В случае получения награды обычно 20 % от установленного по разряду оклада героя могло быть конвертировано из поместной земли в его собственное наследственное имение. В результате служилые люди дорожили теоретически высоким разрядом оклада, даже если и не могли получить его в полном объеме, пока находились в войске.

Одна из главных причин Смутного времени, прерывание семисотлетней династии Рюриковичей в 1598 г., была устранена в 1613 г. выбором новой династии Романовых. Михаил Романов, выходец из влиятельной боярской фамилии, был избран потому, что он как личность практически ничего не значил[31]. В период с 1613 по 1619 г., известный как «бесцарствие» или время зятьев, шуринов и племянников, главенствующими фамилиями были Романовы и Салтыковы, а также Шереметев, Черкасский, Лыков, Троекуров, Катырев и их родня, которые сосредоточили свои усилия на бесконечных земельных пожалованиях для себя и своих приспешников и монастырей. Двором управляла мать Михаила, Ксения Шестова, инокиня Марфа[32].

Марфа и ее фавориты ради обогащения не остановились абсолютно ни перед чем, включая присвоение чужого имущества. Не вызывает сомнения, что присвоение земель было гораздо более выгодно, чем просто отнять рабочую силу на них. Традиционная практика магнатов во время правления слабого монарха – присвоение, – несомненно, стало более привлекательной после того, как отмена кормления сократила доступ власть имущих к государственным доходным постам и, таким образом, сделала более зависимым богатство такого человека от эксплуатации крестьян. Такая зависимость, в свою очередь, усилила конкуренцию за заселенные земли между высшим и средним служилым сословием.

Среднее служилое сословие также участвовало наряду с теми, кто был связан с новой династией, в массовом распределении земель в 1613 г. Его представители играли важную роль в Земском соборе, пока из плена не вернулся патриарх Филарет и не подчинил себе деятельность собора. Вполне возможно, что определенный spirit de corps, чувство общей идентичности среднего служилого сословия, сформировался во время Смуты и последовавшего за ним заседания Земского собора. Однако, несмотря на явный триумф в 1613 г., представители этого сословия вскоре оказались оттеснены в сторону новыми магнатами при дворе Романовых. И тем не менее в начале правления новой династии дворянам и детям боярским удалось добиться некоторых значительных уступок, по крайней мере на бумаге. Важнейшей из них стала комиссия 1619 г. по расследованию злоупотреблений со стороны «сильных людей», власть имущих, в период «бесцарствия». Комиссия на поверку оказалась неэффективной. В то время как против махинаций «сильных людей» мало что было достигнуто, более благосклонно были рассмотрены другие проблемы, вызывавшие беспокойство. Вероятнее всего, это произошло во времена правления Филарета, который, по сути, рассматривал челобитные различных групп и выносил свое решение в пользу тех, за кем стояло наибольшее давление. Несомненно, это способствовало дальнейшему формированию групповой идентичности, а также подъему среднего служилого сословия.

Отражая хаос, вызванный Смутой, были составлены особые земельные кадастры, благоприятствующие дворянам и детям боярским за счет снижения налоговых отчислений до уровня фактической платежеспособности, что являлось привилегией, которая не предоставлялась другим слоям общества. В противном случае они оказались бы не в состоянии исполнять свои воинские повинности. В 1620 г. патриарх Филарет начал массовую раздачу крестьянских черных земель[33] служилому классу, которая продолжалась до середины столетия. Первоначально цель заключалась в том, чтобы предоставить возможность большему количеству конных ратников нести службу, хотя со временем многие пожалования служили просто для обогащения «сильных людей».

В 1616 г. дворяне и дети боярские вытребовали у правительства указ, закрывавший посторонним доступ в дворянство; по царскому приказу служилые земли и деньги нельзя было жаловать сыновьям, чьи отцы не несли службу и никогда не служили. Этот приказ повторялся на протяжении XVII в. Например, похожий приказ был послан от имени царя в Ямской приказ в 1641 г.; сам приказ представлял собой общий меморандум о том, кого можно брать на службу. Тем не менее время от времени ограничения нарушались, особенно на южных границах, где военачальники даже вербовали крестьян в детей боярских. Эта практика приняла такие масштабы, что к середине XVII в. дети боярские с южных границ, у которых не имелось крестьян, сильно отличались от тех, кто жил за счет крестьянского труда в старой Московии.

Эти законы ограничивали потенциальную конкуренцию за обладание доступной рабочей силой, открывая путь к формированию закрытой служилой группы. Бывали случаи, когда холопы или крестьяне несли службу как представители служилого сословия, однако они обычно исключались из него после ухода со службы. В 1647 г. некий военнослужащий был лишен чина сына боярского, потому что его отец был не сыном боярским, а монастырским служкой. Ко времени Соборного уложения даже на южных рубежах стремление попасть в закрытое служилое сословие могло закончиться успехом. Существовал строгий приказ: не раздавать в служебное пользование земли детям неслужилых отцов, холопов и крестьян. Однако по-прежнему имелась возможность подняться из низшего служилого класса в средний. В 1650 г. царь Алексей Михайлович пожаловал некоторым казакам и стрельцам чин детей боярских.

Указы от 20 октября 1652 г. и 31 января 1660 г. снова запрещали сыновьям священников вливаться в среднее служилое сословие. Указ 1661 г. предписывал, чтобы чин детей боярских жаловался только тем, кто служил в войске. В 1675 и 1678 гг. крестьяне, холопы, горожане и все сыновья, чьи отцы не являлись военнослужащими, формально исключались из служилого сословия.

К тому времени, когда это сословие превратилось в относительно закрытую касту, была подготовлена почва для формулирования привилегий, естественных для членства в столь исключительной группе, благосостояние которой стало решающим для существования Московского государства после мучительных испытаний Смутного времени.

Основной целью среднего служилого сословия было получить и затем сохранить монополию использования земли для его членов, за обязательным исключением владений церкви и высшего служилого сословия. В результате уступок соперничавших сторон во время Смуты и правительства первых Романовых пожалованные служилым людям земли заметно увеличились за счет крестьянских черных земель и экспроприированных боярских владений. Служилые люди, которые остались после Смутного времени на опустошенных землях, могли надеяться таким образом получить как можно больше рабочей силы в свое распоряжение: крестьянам дозволялось жить только на земле, принадлежащей помещикам. В XVI в. был установлен принцип, по которому выделенная под служебное пользование земля могла жаловаться только среднему служилому сословию. В 1626 г. этот принцип распространялся также и на наследственные земли, с примечанием, что неслужилые люди, такие как священники, крестьяне, занимающиеся торговлей, монастырские служащие и холопы, не могут владеть ни поместной, ни вотчинной землей.

В 1627–1628 гг. человек, который нес городскую ночную стражу и, таким образом, не считался представителем служилого сословия, не имел права на получение служебной земли. Тот же человек, который держал служебные земли, имел две возможности: он мог сохранить земли, покинув ночную стражу и присоединившись к служилому сословию, или же он мог остаться в ночной страже и видеть, как его земли будут конфискованы для передачи служилым людям. Такой же выбор предлагался мирянам, церковным служилым людям: они должны были либо покинуть церковную службу и поступить на царскую и держать земли, приобретенные ими ранее, либо остаться на церковной службе и потерять свои земли. Указ 1642 г. постановил, что холопы не могут больше владеть землей (одновременно с этим закон исключал холопов из служилого класса). Человек, разоблачавший холопов, владеющих землей и выдававший их государству, получал их земли. В обществе, где все более престижным становилось владение землей, симбиотические отношения между высшим и средним служилыми сословиями могли быть достигнуты с помощью следующих мер: магнаты-рабовладельцы получали непосредственное владение имуществом своих рабов, в то время как бедные рядовые военнослужащие могли находить душевное удовлетворение в том, что люди ниже, чем они, в социальной иерархии лишены главного статуса – права собственности на землю. Таким образом, установился принцип, согласно которому только родовитые люди могли владеть землей.

Лишение холопов права владеть землей могло показаться большой победой, тем не менее эта победа могла свестись на нет, поскольку такая собственность могла быть просто передана магнатам, которые владели холопами. Среднее служилое сословие не получило земли, но, несомненно, получило некоторое удовлетворение, сходное с тем, какое получили белые бедняки от сегрегации американских негров. Большой проблемой оставалась проблема земель, принадлежавших самим магнатам. (Вопрос о монастырских землях будет рассмотрен ниже.) Хотя представителям знати, как правило, удавалось противостоять давлению среднего служилого сословия, это не всегда было так. Под давлением служилых людей в приграничных районах указ 1637 г. запретил пожалование приграничных и степных служебных земель (которые тогда были защищены) магнатами, находящимися в Москве, боярам, окольничим и московским дворянам. Более того, они также не могли покупать там земли. Этот указ в 1639 г. был распространен и на служебные земли, в него также было добавлено положение, запрещавшее обмен всех видов земель членами этих групп по всей России. Необходимо отметить, что эти меры не были приняты до тех пор, пока клика Черкасова-Шереметева, правящая после смерти патриарха Филарета вместо царя Михаила Федоровича, не получила возможность как следует обогатиться. Указ 1637 г. был отменен в 1647 г., вероятно, для того, чтобы шайка Морозова – Милославского, правящая в 1647 г. от имени несовершеннолетнего царя Алексея Михайловича, могла воровать совершенно законно. Однако в 1647–1648 гг. были предприняты попытки усилить закон 1637 г., и в некоторых пограничных уездах государство конфисковало служебные и наследственные земли, находившиеся во владении высоких чинов, проживающих в Москве. Эти законы отражали попытку представителей мелкого провинциального служилого сословия удержать земли, захваченные более влиятельными лицами из Москвы. Но, к сожалению, на практике подобные запреты мало действовали. Зачастую более эффективными оказывались законы противоположного намерения, такие как закон 1628 г., который, по сути, позволял магнатам, обладавшими огромными деньгами, подкупать суд и выкупать государственную землю у правительства по смехотворно низкой цене.

Довольно важной мерой в Соборном уложении являлось постановление о том, что если кто-то находил служебные земли, остававшиеся незаселенными в течение долгого времени, и не находилось никого, кто хотел бы держать их как служебные, тогда этот человек мог купить данные земли у правительства. Приобретенные земли становились наследственными, но только при условии, что покупатели были дворянами или детьми боярскими, имевшими служебный чин и служившими в тех областях, где находились пустовавшие земли. Это была очень важная уступка провинциальным помещикам, которые постоянно боролись против заочного владения «сильными людьми».

Борьба среднего служилого сословия за монопольное владение землей получила неожиданную поддержку по причине, казалось бы, внешних обстоятельств. Первая половина XVII в. была наиболее ксенофобским периодом русской истории. Сразу же после Смутного времени был создан, по сути, особый общий земельный фонд для иностранных военнослужащих. Эти земли могли быть пожалованы только иностранцам, и они не имели права расширить свои владения за счет земель, принадлежавших русским. Чаще всего эта ксенофобия, вызванная поражениями во время Смуты, принимала религиозный оттенок. Среднее служилое сословие получило только выгоду, когда правительство издало указ, по которому неславянские лица, находящиеся на русской службе (татары, мордва и прочие), могли расширять свои служебные земли только после принятия православия. Особенно заметной тенденция ограничения служебных земель русскими и православными стала во времена Смоленской войны, или Русско-польской войны (1632–1634), как это будет показано в главе 9, которая бросила вызов самому существованию отечественного служилого сословия. Вряд ли можно сомневаться, что дети боярские и дворяне приветствовали (если даже не потворствовали) православную ксенофобию с ее ограничением земельного фонда для их собственного пользования. Государство нуждалось в не православных воинах и иностранных торговцах, так что оно пошло на компромисс со своими гражданами, путем ограничения выдачи дополнительных земель чужестранцам, которые пожелали переменить свою собственную веру.

Логическим последствием права распоряжаться служебными землями, пожалованного помещикам Иваном IV, было право собственности на них – прямое противоречие принципу служебного землепользования. Важнейшим стремлением среднего служилого сословия в XVII в. был перевод служилых поместных земель в вотчинные, наследственные поместья. После 1556 г. для государства не существовало особого различия, являлась ли земля вотчинной или поместной, поскольку, хотя бы теоретически, с обоих типов земли требовалась одинаковая служебная повинность. Более того, отчуждение вотчины путем передачи ее стороне, которая не несла за нее службу, все больше затруднялось из-за последующих указов правительства.

Должно быть, правительство осознавало, что помещик вряд ли станет грабить собственное имение ради краткосрочной выгоды в отличие от полученной в служебное пользование земли. Однако нет никаких доказательств того, что власти приняли это к сведению или действовали соответствующим образом. И тем не менее все государи XVI в., включая и Бориса Годунова, поддерживали принцип служебного землепользования. Только во время Смуты противоборствующие стороны стали раздавать земли с правом наследственного владения.

Для служилого человека вид землевладения имел огромную разницу, потому что вотчинную землю можно было продавать или отчуждать, тогда как поместную – нет. Это стало главной причиной, по которой хозяин, у которого имелось оба вида земли, стремился перевести крестьян с поместной земли на вотчинную – стремление, против которого власти начали принимать законы, по крайней мере, еще в 1621 г. Очевидно, что наследственное имение имело более высокий статус, чем служебное. Правители, находящиеся под давлением, старались поддержать служилых людей, потворствуя их стремлению к более высокому статусу. Когда желание их было удовлетворено, Московское государство на протяжении целого столетия несколько раз меняло курс своей политики землевладения – от доминирующего поместного за счет вотчины в первой половине XVI в. до едва ли не искоренения поместного владения вотчиной сто лет спустя. Эти изменения способствовали превращению служилых людей в паразитический слой помещиков в течение того же периода.

Вероятно, самым важным шагом на пути превращения поместного владения в вотчинное был перевод его в статус постоянной собственности. Указы 1621 и 1634 гг. повторяли Соборное уложение, по которому любые служебные земли не могли быть переданы кому-либо при жизни землевладельца. Более того, указ от 1636 г. не позволял передавать служебные земли военнослужащего, который находился в плену, его сыну. Пребывание в плену давало право вернуть ему земли не в зависимости от того, как долго он находился плену – даже если двадцать пять лет и более. Таким образом, за исключением случаев, когда владелец разорялся и был полностью непригоден к службе, пожалованная однажды земля, как правило, оставалась в его пользовании пожизненно.

Другим важным шагом в изменении земельной политики было разрешение передавать поместные земли непосредственно наследникам. Во второй половине XVII в. это уже стало обычной практикой. После указов 1611, 1613, 1614 и 1618 гг. запрещалось передавать служебные земли кому-либо, кроме родственников. И только в случае их отсутствия эти земли возвращались в общий фонд для последующего перераспределения. Это был тот период, когда правительство находилось под влиянием Земского собора, на который оказывало давление среднее служилое сословие.

Ко времени составления Соборного уложения 1649 г. было принято, что сыновья наследовали части отцовского служебного имения. Считалось, что это должно способствовать воспитанию новых воинов. Самый ранний источник таких статей датируется 1636 г., хотя наследование практиковалось гораздо раньше. Указы от 1634 и 1638 гг. говорят о «семейных служебных землях», что явно противоречило принципу распределения служебных земель. В некоторых областях чиновники даже не делали различий между наследственным и служебным землевладением и в своих отчетах правительству приводили только общие цифры для обоих видов поместий. Во второй половине XVII столетия служебные земли почти повсеместно составляли меньший процент от общего числа земель, принадлежащих к наследственным. В 1678 г. в центральной части Московского государства, в Замосковском крае, 59 % помещиков владели землями в соответствии с правилами наследственного владения.

Ближе к концу столетия практически завершился перевод поместного владения в чисто вотчинное. Указ 1674 г. позволял уволенному со службы помещику продавать или закладывать свои служебные земли. В указах 1676 и 1677 гг. правительство признало реальность ситуации и, по сути дела, отменило поместное владение в пользу вотчинного. В 1690 г. был узаконен свободный перевод крестьян между двумя видами землевладения. До этого законным являлся только перевод крестьян на служебные земли из фамильного имения. В дальнейшем это уравняло права вотчинника и помещика. Петр I возобновил служебный принцип, но в 1714 г. как бы в ответ на историческую тенденцию и, возможно, крестьянское восстание Булавина 1707–1708 гг. и его последствия он принял важный закон, приравнявший поместье к вотчине, превратив первое в наследственную собственность. В 1731 г. Анна Иоанновна объединила служебное и наследственное землевладение и предоставила всем помещикам те же права, что и вотчинникам, в отношении земли.

К помещикам также относились постановления, вступившие в силу в 1630-х и 1640-х гг. и расширявшие положения о заботе об осиротевших детях и вдовах из поместья. Это способствовало дальнейшему объединению служебных и наследственных видов землевладения. Законы 1666 и 1679 гг. затрудняли покупку земель даже влиятельным торговцам, таким образом продолжая расслоение российского общества и при этом одновременно укрепляя монопольное положение высшего и среднего служилого сословия.

Разительная перемена в основной форме землевладения в Московии, произошедшая где-то между серединой XVI и серединой XVII в., вряд ли может вызывать удивление как сама по себе, так и в контексте обстоятельств. Для того чтобы жесткая система землевладения могла существовать в течение длительного периода времени, потребовалась бы мощная возрождающая энергия в противовес инертной, ориентированной на выживание природе Московии – или же человеческой природе в целом, если на то пошло. Более того, произошедшая деградация идеально вписывается в те изменения, которые происходили со средним служилым сословием. Трудно сказать, рассматривался ли каждый шаг этих изменений сознательно, как еще одна привилегия или уступка массе служилых землевладельцев, но вытеснение поместья в пользу вотчины привело в конечном итоге к созданию дворянства. В свою очередь, это способствовало упадку поместной конницы, о чем будет обсуждаться в главе 11.

Версия служебной системы землевладения требовала, чтобы лицо, прекратившее служить, теряло свои земли, независимо от того, явилось ли это следствием дезертирства, увольнения по старости или отказа от службы вообще. Однако на протяжении XVII в. правительство стало все более неохотно применять это правило. И в результате служебное землевладение все чаще становилось личной собственностью держателя. Даже когда из-за неявки на службу или дезертирства земли отбирались полностью или частично, после подачи прошения пострадавшим землевладельцем их, как правило, возвращали.

В первой половине XVII в. земля, по сути, оставалась служебной. Особенно после Смуты экономика страны пребывала в таком плачевном состоянии, что войско можно было поддержать только полагаясь в основном на те плоды, которые могла дать практически натуральная система производства с ограниченным обменом. Просто иметь землю было недостаточно; она должна была быть заселена и обрабатываться, чтобы приносить хоть какую-то пользу. Исходя из этого помещики стали утверждать, что они не должны воевать, если у них нет заселенных служебных земель. Правительство признало, что при нормальных условиях, при отсутствии заселенных земель, служилые люди должны нести службу только в крепости («осадную службу»). Это помогает понять, почему земельный вопрос был столь важен для дворян и детей боярских; он был не только вопросом престижа, но и решающим фактором для осуществления их роли в обществе. Реальность ситуации была наглядно изложена в челобитной 1630 г. о предоставлении дополнительных земель. Писавший челобитную отмечал, что его сотоварищи обеспокоены низкими выплатами и полагают, что кто-то утаивает от них землю. Для установления этого факта он советовал провести перепись всей земли и крестьян. Для выполнения данной задачи он предлагал себя – странное предложение, если учитывать тот факт, что составление подробного кадастра только что было завершено. Никаких мер по выявлению земель, захваченных «сильными людьми» во время Смуты, не было предпринято, пока Смоленская война не вызвала потребности в средствах и, таким образом, заставила более пристально изучить владения магнатов.

Так что в ответ на давление среднего служилого сословия правительство издало указ, по которому хозяева, имевшие на своей земле менее двадцати крестьян, не должны были предоставлять их для работы в губной администрации (в качестве помощников целовальников, сторожей, подьячих). Этот указ применялся почти ко всем детям боярским и, вероятно, к большинству дворян, чьи обязательства в отношении крестьян сокращались до уплаты налогов и поддерживания их. Более того, крестьяне, принадлежащие дворянам, не должны были работать в таможенной службе, сборщиками пошлин или доверительными лицами по выручке от продажи алкоголя в корчмах. После Смутного времени землевладельцы обращались за этими привилегиями множество раз, но получили их только в 1649 г. Отныне эти задачи передавались чиновникам центрального правительства. Все это усилило монополию помещиков на крестьянский труд.

Очередной привилегией, пожалованной служилому сословию, был льготный доступ к рынку зерна в период дефицита. Например, в 1622 г. (когда у России был мир на всех границах) купцам запрещалось покупать зерно в городе Верхотурье по той причине, что служилые люди не могли покупать зерно по разумной цене. Еще одной привилегией стало освобождение помещиков от ответственности за размещение войск. В 1629 г. воевода из Тулы доложил, что у них нет домов, подходящих для размещения войск. Он попытался расквартировать их у местных помещиков, но те отказались, показав ему документы, которые освобождали их от этой обязанности. Царь поддержал помещиков, выразив согласие с тем, что у них есть право не подвергаться принудительному размещению войска.

Представители среднего служилого сословия не должны были платить налоги, идущие на выкуп пленников, в отличие от низшего служебного сословия, городских обывателей и крестьян. Эти налоги нарушали все современные актуарные концепции страхования рисков, и те, кто платил меньше всего, получали наибольшую потенциальную выгоду от этого закона. Чем более высокое место занимал человек на социальной лестнице, тем меньше он платил на «выкуп из плена» и тем больше правительство готово было заплатить за его выкуп. В соответствии с разнарядками 1647 г. за крестьянина и холопа полагался выкуп в 15 рублей, а за дворян или детей боярских – 20 рублей за одну четверть земельного оклада.

В октябре 1647 г., когда правительство охотилось на беглых крестьян в Новгородской области, оно не наказывало тех дворян и детей боярских, кто их укрывал, тогда как монастырям и высоким церковным чиновникам, которые делали то же самое, надлежало возместить убытки хозяевам крестьян. Еще одним явным преимуществом помещиков являлось то, что их крестьяне платили более низкие налоги, чем те, кто жил на церковных или на несеньориальных землях.

Из всего вышесказанного следует, что служилым людям был пожалован целый ряд привилегий, которыми они пользовались, пока состояли на службе. Большинство из них можно отнести к Смоленской войне (1632–1634), последней войне среднего служилого сословия и того периода, когда центральное правительство наиболее нуждалось в нем. Тут нет ничего неожиданного – поспешная череда законов военного времени в пользу служилых людей, однако проблема в том, что некоторые из этих уступок были сохранены и в последующих законодательствах. Так, в 1631 г. правительство приказало поставщикам продавать продукты по ценам, установленным государством. На следующий год государство установило цены на оплату продуктов питания участников Смоленской кампании. Затем был издан указ, разрешающий воинам бесплатное пользование сенокосом вдоль дороги. Правительство также согласилось платить за лечение раненных в этой войне. В 1634 г. людей увольняли со службы, чтобы они могли попытаться поймать своих беглых холопов и крестьян.

Другие права, которые, возможно, относятся к этому же периоду, были кодифицированы для тех, кто находился на службе. Военнослужащие могли покупать лошадей, минуя обычную процедуру, которая требовала предоставить ряд документов и свидетельств, что животное не было украдено. В том случае, когда ратника обвиняли в краже лошадей и он не имел документов, подтверждающих его право собственности, необходимо было назначить суд. Служилый человек также имел право на бесплатное использование кормов на неогороженных полях по пути следования на службу, он имел право не платить за продукцию больше, чем текущая рыночная цена, и право покупать дрова и стройматериалы. В исторической литературе это положение относится ко 2-й главе Литовского статута 1588 г. Большая часть, если не все эти заимствования, составлявшие привилегии служилого сословия, были впервые приняты во время Смоленской войны.

Все это обуславливалось обстоятельствами самой войны. У России имелась как бы пятая колонна в тылу. Мало того, что нужно было сражаться с поляками и татарами, правительству также пришлось подавлять балашское движение – серию беспорядков, вызванных крестьянами и смоленскими дезертирами. Все эти события, произошедшие одновременно, побудили власти принять меры для ликвидации потенциальной неудовлетворенности служилого сословия. В дополнение к только что упомянутым постоянным мерам, в ноябре и декабре 1633 г., в особо тяжелое время, правительство заплатило звонкой монетой войскам, находившимся в Смоленске, предложило оплату лечения раненым и избавило вдов от обязательства поставлять в войско служащих со своих земель. Эта ситуация была сходной с событиями 1648 г., которые привели к отмене срока сыска беглых крестьян и завершению их закрепощения. По сути, можно обобщить политику раннего правительства Романовых следующими словами: магнаты шли на уступки среднему служилому сословию только тогда, когда были сильно напуганы.

Пожалуй, самой важной привилегией, которую требовали служилые люди (не считая окладов в разных видах), было право отложить судебный процесс, назначенный на то время, когда они находились на службе. Закон 1619 г., отражая крайне централизованный характер судебной системы Московии, устанавливал для большинства групп с иммунитетом (в основном для монастырей и бояр) три основные даты в Москве для дачи ответов на иски, а иногда и для их предъявления: День Святой Троицы (весной, через пятьдесят дней после Пасхи), День святого Симеона (1 сентября, Новый год по русскому календарю XVI в.) и на Рождество. Проблема заключалась в том, что обычно на первый и второй из указанных дней дворяне и дети дворянские находились на службе; так что оставался только один день, когда они могли явиться в суд. (Требование отложить слушание дела, пока они были на службе, противоречило другому настойчивому требованию служилых людей – праву на правосудие.) Требование отложить судебные заседания, даты которых выпадали на период службы, принималось и удовлетворялось много раз. Соборное уложение кодифицировало предоставление отсрочки в проведении судебных заседаний для некоторых ситуаций, касающихся служилых людей: если человек подавал прошение по вопросу о скрытии свободных служебных земель, перед тем как он собирался на службу, то вопрос не мог быть решен до его возвращения. За этот период спорной землей распоряжаться было нельзя.

Более того, если человеку, находившемуся на службе, предъявляли судебный иск, он автоматически не проигрывал дело по причине неявки (как это обычно происходило). В таком случае разрешалось продлить срок судебного разбирательства после завершения службы. На Земском соборе 1648–1649 гг. был принят новый закон, позволявший военнослужащему, находившемуся в отдаленных местах, таких как Сибирь, Астрахань или же в горах Кавказа, и тем, кто охранял царские границы и пребывал в других отдаленных районах, не отвечать на иски, пока у них не заканчивался срок службы. Этот вопрос был настолько животрепещущим, что законодательная комиссия Одоевского, составлявшая новый свод законов, не только скопировала версию 1628 г., найденную в «Указной книге Земского приказа» и «Указной книге Разбойнического приказа» и включенную в статью 118 10-й главы Соборного уложения, но и составила еще одну новую статью практически того же содержания, дабы удовлетворить настойчивые требования служилых людей на Земском соборе.

Другой связанной с этим проблемой являлось настоятельное требование судебной реформы. В челобитной, поданной в феврале 1637 г. по поводу беглых крестьян, служилые люди заявляли, что их юридическая защита бесполезна из-за недостатков судебной системы. Прибегая к особым привилегиям, «сильные люди» – магнаты и те, кто безнаказанно нарушал законы, – судились на огромные суммы, ибо они были освобождены от оплаты судебных издержек и не вносили требуемого залога. Многие рядовые мелкопоместные дворяне не могли явиться на суд в Москву и обращались с жалобой: «А разорены мы, холопы твои, пуще турских и крымских басурманов, московскою волокитою и от неправд и неправедных судей…» А если они не являлись в суд, то теряли своих крестьян «не на основании самого судебного дела, а из-за дат судебных заседаний». Если же они приезжали в Москву, то судебное разбирательство могло тянуться до бесконечности. «Московскою волокитой и промедлением они чинят нам препятствия, ждут, что пройдут пять царевых лет». (Барину в это время давалось пять лет на розыск своих беглых крестьян. Сташевский описывает дело 1637–1638 гг., в котором барин напрасно пытался вернуть крестьянина, похищенного другим барином.) Более того, «сильные люди» не являлись на судебные заседания, назначенные на Рождество, и не приводили на суд беглых крестьян и холопов, по которым шло разбирательство. Так что служилые люди стали просить, чтобы срок розыска беглых крестьян был отменен и чтобы сами судебные разбирательства переведены из Москвы, где над ним довлели «сильные люди», в земские города, где служилые люди имели больше влияния. Даже в том случае, если суд выносил решение в их пользу, крестьян их в любом случае отдавали «сильным людям». Они также просили, чтобы судебные заседания проводились в любое время в их городах и чтобы судьи избирались из местных дворян и крестьян, то есть чтобы это был своего рода избранный местный суд. В 1638 г. подобное прошение с жалобой на волокиту и задержки судебных заседаний было подано, но ни к какому результату это не привело. Вопрос о местных судах снова поднимался на Земском соборе 1642 г., но из этого также ничего не вышло.

Летом 1641 г. перед лицом угрозы турко-татарского вторжения с юга дворяне и дети боярские собрались в Москве. В очередной раз они обратились с челобитной к царю реформировать суд. Они просили, чтобы судебные тяжбы по делам беглых крестьян велись без урочных лет (срока давности). Также они хотели, чтобы присягу заменили бросанием жребия в судебном процессе по делам, касавшихся лиц, связанных с церковными учреждениями, кроме самих монахов или священнослужителей. И все же они добились некоторых успехов: срок рассмотрения судебных тяжб был увеличен, присяги заменены жеребьевкой, когда это касалось беглых крестьян и церковных служителей. Служилые люди также заявляли, что воеводы и чиновники земских канцелярий отказывали им в суде над «сильными людьми» и что у местных чиновников нет полномочий для рассмотрения таких дел – обвинения, которые в большинстве случаев были справедливы. Местные власти не имели юридических полномочий, и поэтому так много дел приостанавливалось московскими канцеляриями, к тому же одна из сторон имела так называемые «привилегированные грамоты» – документы, позволявшие сторонам, обладающим ими, рассматривать дела самостоятельно или же в «совместных судах» и тем самым исключать их из государственной юрисдикции во всех случаях, кроме тяжких. В челобитной 1637 г. они жаловались на то, что «в городах они не назначают нам судов против высших церковных лиц, монастырей и московских „сильных людей“, гражданских чинов всех родов – а в особенности тех, кто имел „привилегированные грамоты“. Правительство обошло этот вопрос стороной и вместо этого постановило не взимать плату со служилых людей, занимающихся государственными делами. Но все же одна из требуемых судебных реформ была осуществлена: теперь судебные заседания надлежало проводить в любое время, начиная с 1 октября по 1 апреля, а не три раза в год, как прежде.

2 января 1645 г., вероятно в ответ на давление, оказанное собравшимися в Москве дворянами на общее судебное заседание, был принят закон, который требовал от лиц, тормозящих судебные дела, выплачивать другой стороне по одному рублю в день за необоснованную задержку. Этот закон можно считать значительным достижением служилого сословия, но нам неизвестно, вступил ли он когда-либо в действие.

Вопрос о судебной реформе – или то, что означало бы децентрализацию, – также поднимался в челобитных детей боярских южного города Ельца в 1646 и 1648 гг. Они просили разрешить им выбирать самим местные органы управления – «дабы они нас слушали во всех случаях и ни в чем не притесняли и нам не нужно было давать им взятки». Эта просьба, то есть возврат к XVI в., удовлетворена не была.

Среднее служилое сословие проиграло в своей борьбе за децентрализацию, так как время уже было упущено. К этому моменту, как это будет показано ниже, оно уже устранилось как от центрального, так и уездного управления. Дворяне и дети боярские в XVI в. играли важную роль в управлении страной, но в XVII в. их место было захвачено административной властью. Частые просьбы заменить бюрократическое управление на то, что, по сути, могло быть дворянским управлением, запоздали лет на пятьдесят. Правительство игнорировало все подобные прошения повернуть стрелки часов вспять.

С одной стороны, служилые люди страдали по причине того, что «сильные люди» могли затягивать суды до бесконечности, а с другой – потому, что времени, в течение которого они могли добиться справедливости, было недостаточно. В целом, однако, они понимали, что отправление скорейшего правосудия будет им на пользу, ибо постоянные отсрочки обходились очень дорого, за исключением тех случаев, когда они находились на службе или когда сбегали их крестьяне.

Триумф служилого сословия по вопросу отправления скорейшего правосудия можно найти в Соборном уложении 1649 г., которое постановляет, что никто, за некоторым исключением, не может задерживать дела и что тот, кто это делает, будет оштрафован, бит и за ним пошлют войско. Воеводы (которые часто притесняли местных дворян и детей боярских), за исключением тех, что находились в очень отдаленных местах, должны были незамедлительно отвечать на иски против них. Эти законы были изданы в 1648 г. Однако их эффективность нам неизвестна.

Кроме того, количество ходатайств о разделе земель (раздельных грамот) было ограничено тремя, «дабы в таких делах никто не понес чрезмерных дорожных расходов, задержек и потерь». При судебном разбирательстве по иску о наследственных землях или скрытых служебных землях нельзя было просить об отсрочке по болезни более шести месяцев. На урегулирование споров о пустующих землях устанавливался трехмесячный срок. Была сделана попытка сократить задержку в делах о холопстве, кроме забирающих много времени прошений в отдаленные места. И наконец, Уложение постановило, чтобы судебные решения принимались как можно быстрее. Происхождение этих последних статей из Уложения неизвестно, но по своему духу они относятся к 1640-м гг., к периоду наибольшего влияния среднего служилого сословия.

Ускорению судопроизводства противились «сильные люди», которые наживались на манипулировании судебными процедурами за счет подавляющего большинства остального населения. У «сильных людей» имелись возможности выставить вместо себя человека (обычно холопа), который мог заменять их в бесконечных судебных разбирательствах или просто сидеть и ждать, если нужно, тогда как рядовые служилые люди были небогаты и вынуждены были сами являться в суд или же посылать кого-либо еще вместо себя за немалые деньги. О первом варианте почти не могло быть и речи, пока служилый человек находился на службе, а последний был практически невозможен из-за отсутствия средств. Летом 1648 г., когда «сильные люди» оставались вне поля зрения, дворяне и дети боярские выдвинули и включили в земельный закон меры, противоречащие корыстным интересам знати. Вопрос о том, были ли эти законы введены в действие впоследствии, подлежит дальнейшему изучению.

По другому вопросу правительство было готово пойти настолько далеко, чтобы нарушить международные договоры, дабы умиротворить служилое сословие. В 1634 г. после окончания Смоленской войны и в нарушение Поляновского мира с Польшей оно предоставило черниговским и путивльским служилым людям право оставлять себе в качестве холопов женщин, девочек и мальчиков, которых они захватили в плен во время войны, что должно было компенсировать им службу и «разорение».

Период после Смутного времени нельзя назвать периодом нескончаемых триумфов дворянства. На фоне побед встречались и неудачи, наиболее серьезная из которых была связана с крестьянским вопросом. Бедствия, которые в конечном итоге навлекли представители этого сословия, будут подробно описаны в главе 6.

Невзирая на законы, обнищавшие служилые люди продолжали продаваться в холопы к знатным магнатам, дабы избежать голодной смерти, обременительного налогообложения и военной службы. Во времена хаоса Смуты продажа себя в кабалу, особенно среди детей боярских, стала явлением обычным. В 1621 г. окладчикам было велено сыскать детей боярских и казаков, покинувших свои земли и ставших холопами, и «забрать их из домов боярских в службу и зарегистрировать их из служебных и наследственных земель». Почему служилые люди выступили против сокращения своего сословия, поначалу неясно. Можно было подумать, что произойдет всеобщее ликование по поводу уменьшения числа конкурентов в жестокой борьбе за ограниченное количество доступной заселенной земли. В это время шла активная кампания по снижению конкуренции за земельный фонд со стороны церкви, так почему же у них возникло недовольство, когда конкуренция в рядах самого служилого сословия сильно уменьшилась?

Дворяне отнюдь не приветствовали, когда кто-то из их среды стремился уклониться от своего долга и продаться в холопы. Их солидарность, видимо, имела свою мотивацию, опасение «не дай Бог самому оказаться на их месте» и желание обнищавшей массы детей боярских не видеть дна катастрофы своего сословия. Случись эта беда, и те, кто останется, несомненно, сами оказались бы намного ближе ко дну. В Московии существовало также общее представление о примитивном равенстве, которое нарушалось, когда дворяне и дети боярские становились холопами. Оно проявлялось в общепринятом равном разделе имущества среди наследников и в отказе от права первородства в таких случаях. Более того, обращение в холопство нарушало утвердившуюся веру в жестко замкнутые сословия.

И наконец, нельзя не принимать во внимание «местничество». Изначально провинциальные дворяне имели самый низший чин в этой системе мест, но к 1640-м гг. все группы обеспокоились о соблюдении своей чести. Это еще одно доказательство того факта, что у дворянского сословия сформировалось более высокое мнение о достоинстве и социальном статусе своих членов, в то время как статус крестьян продолжал падать. Согласно системе «местничества», честь каждого человека в той или иной степени зависела от места его родни, так что когда один человек терял свой статус (как это случалось, когда он переходил в холопство), то и вся его родня теряла статус вместе с ним. Это больше всего наводило страх на многочисленных детей боярских. Они подавали центральному правительству челобитные не менее пяти раз – в 1636, 1638, 1641, 1642 и 1645 гг. – с просьбой ограничить практику обращения их представителей в холопы.

Но на указ правительства по этому вопросу не обращалось внимания. Всякий раз этот запрет повторялся в новом законе, который не применялся на практике. Можно предположить, что закон не действовал из-за конфликта интересов в центральном правительственном аппарате, который занимался такими вопросами. С одной стороны, когда дворяне становились холопами, они прекращали служить непосредственно государству (хотя некоторые из них шли на войну вместе со своими боярами). Но, с другой стороны, они становились холопами тех самых богатых «сильных людей», которые большую часть времени управляли государством и руководили работой административного аппарата. В 1648 г. служилым людям снова удалось заставить власти уступить, так что запрет на переход детей боярских в кабалу был включен в Соборное уложение в основном в том же виде, в каком он появился в 1620 г. Закон не имел обратной силы и, следовательно, не выводил из рабства тех детей боярских, кто не находился на службе, не имел оклада и в 1648 г. принадлежал боярам; но в дальнейшем никто из детей боярских не должен был становиться холопом ни по какой причине, как это предписывалось указом 1641 г. Уложение также постановило, что дворяне не должны обращаться в холопы против их воли, даже если они не могут выплатить свои долги.

Магнаты узурпировали земли служилых людей, предъявляли им ложные иски в суде и отказывались отвечать на встречные иски, выносили им безосновательные приговоры и вообще относились к ним с презрением. В 1627 г. патриарх Филарет запретил придворным магнатам приобретать дополнительные земли, но его последователи, клика Черкасских-Шереметевых, инициировала раздачу земель придворной знати. После того как они вдоволь насытились, они приняли в 1644 г. закон, запрещавший, в частности, знати, а также служилым людям и чиновникам канцелярии покупать пустующие земли в московских областях, предназначенные для распределения просителям, имевшим мало или совсем не имевшим поместной земли. Нет никаких свидетельств тому, что после того, как страх, вызванный беспорядками 1648 г., миновал, стоящие у власти магнаты обращали внимание на этот закон.

Как уже отмечалось, дворяне стремились получить больше местного самоуправления за счет военных губернаторов (воевод), воскрешения предполагаемой власти и того влияния местных губных учреждений, какое те имели при Иване Грозном. Эта уступка – возврат к значимой роли автономных губных учреждений, как при Иване Грозном, – не была предоставлена. Произошло это потому, что «сильные люди» и вся знать в целом предпочитали оставить реальную власть в своих руках – либо в московских канцеляриях, либо в юрисдикции воевод, присланных в уезды из Москвы. Губные учреждения, которые обычно управлялись вышедшими в отставку служилыми людьми, теперь превратились в простое орудие в руках воевод.

Еще одним поводом для беспокойства служилых людей было наличие привилегированных грамот у церковных магнатов, позволявших им вывести многие тяжбы из местных юрисдикций. Эти судебные иммунитеты распространялись не только на сами церковные учреждения, на церковных должностных лиц и их доверенных лиц, но также на всех крестьян, проживавших на церковных землях. Согласно действующим судебным правилам того периода, подсудимые имели право быть судимыми тем органом, которому они подлежали – конкретному городу, одной из московских канцелярий или одному из церковных учреждений. По делам, возбужденным мирянами против священнослужителей или же лиц, находящихся под церковной юрисдикцией, дело решалось церковным органом, и чаще всего служилые люди ощущали, что в такой ситуации они, как миряне, находились в невыгодном для себя положении. Решение, принятое в XVI в. для устранения этих юрисдикционных проблем, было так называемым «смесным судом»: вместо обычного одного судьи было два, по одному от каждой из юрисдикций тяжущихся сторон. Некоторые люди, на самом деле бывшие подданными церкви, попали под правовую юрисдикцию гражданских властей. Соборное уложение попыталось решить эту проблему, отрицая законность всех просроченных грамот судебного иммунитета и постановив не предоставлять впредь новых грамот, «ибо они чинят людям большие убытки, расходы и обиды». И тем не менее подобные документы продолжали существовать и признаваться действенными, пока некоторые из иммунитетов не были отменены в 1672 г., а остальные – в 1677 г. Представители среднего и низшего служилого сословия, а также городские обыватели были не удовлетворены ограничением церковных судебных иммунитетов. По их просьбе большинство учреждений церкви и церковных служащих были переданы из-под юрисдикции царской канцелярии Верховного суда в государственную систему. Этот шаг был завершен учреждением в 1649 г. Монастырской канцелярии – объединенным судебно-административным и финансовым органом. Те, кто находился во владениях патриарха, были освобождены от юрисдикции Монастырской канцелярии.

Несмотря на множество законов, направленных на ограничение церковной собственности на землю в царствование Ивана Грозного, монастыри во время Смутного времени аннексировали многие земли. После окончания Смуты государство пересмотрело право собственности на земли, принадлежавшие церковным учреждениям, но по поводу недавних незаконных приобретений ничего не было сделано. Однако в 1620 г. или 1621 г. администрация патриарха Филарета в очередной раз отняла налоговые льготы почти у всех монастырей и стала собирать высокие ямские и стрелецкие[34]налоги практически повсеместно. Тем не менее некоторые монастыри продолжали пользоваться привилегиями, освобождавшими их от полной уплаты таможенных пошлин.

При патриархе Филарете (1619–1633) церковные владения росли как грибы. Закон 1622 г. признавал все земельные приобретения от 1612 г., невзирая на закон 1581 г. В 1623 г. церковь владела 43,7 % (93 000 десятин) всей культивируемой земли в московских областях. В 1628 г. владельцы наследственных имений, которые были им пожалованы за заслуги, получили право отчуждать свои земли, как им заблагорассудится, в том числе отдавать монастырям. (Однако другой закон 1628 г. постановлял, что земли, приобретенные из государевой казны, не могут быть завещаны монастырям; в 1634 г. было издано постановление для принудительного выкупа государством земли, пожертвованной монастырям в соответствии с законом 1628 г.) После полного восстановления после Смуты церковь владела почти 16 % всей обрабатываемой земли в России. В монастыри шел обильный денежный поток, и они не скупились, когда желали приобрести земельный участок. Служилые землевладельцы даже говорили, что монастыри платили такие крупные деньги, дабы «никто кроме них не мог купить эти земли». Возмущение таким положением дел проявилось на Земском соборе 1648–1649 гг. – в тот период времени, когда миряне в целом не слишком любили духовенство.

Из-за союза с патриархом Иосифом Борис Морозов, воспитатель царя Алексея Михайловича и настоящий правитель государства после 1645 г., не мог удовлетворить требование служилых людей о конфискации и перераспределении им церковных земель, приобретенных с 1580 г. Все, что мог сделать закон, – это запретить (1580–1581) дальнейшее приобретение земли церковными учреждениями. Соборное уложение, однако, четко установило, что государственный земельный фонд не может быть использован для поощрения церковных служилых людей и что патриарх должен наделять своих детей боярских частью собственных земель.

В целом можно сделать вывод, что стремление служилых людей урезать церковное землевладение реализовать не удалось. На протяжении второй половины XVII в. монастырям и другим церковным учреждениям продолжали выдаваться земельные субсидии, даже государством. Шла также активная закупочная компания. В 1660-х гг. англичанин Самуэль Коллинс подсчитал, что церковь владела почти двумя третями земли в России. Его оценку можно счесть сильно завышенной, но тем не менее она указывает на то колоссальное впечатление, которое должны были производить масштабы церковной земельной собственности на самих русских. (В конце 1670-х гг. в реальности на церковных землях находились 13,3 % всех крестьянских хозяйств. Это составляло примерно четверть от всех закрепощенных крестьян, или 16 % всего населения.) Эти крестьяне в начале XVIII в. содержали около 25 000 монашеских орденов. Иностранцы, находившиеся в России, также подтверждали чрезмерное количество монахов в стране. Исходя из мирской точки зрения эти ресурсы лучше было бы потратить на войско.

Среднее служилое сословие проиграло это сражение из-за почти непрерывных симбиотических отношений между церковью и государством начиная с 988 г. Эти отношения возобновлялись и подкреплялись разногласиями в первой половине XVI в., а затем усилились патриархом Филаретом в XVII в. Поэтому неудивительно, что государство, где многие стоящие у власти фигуры находились в тесных личных связях с церковными лидерами, не принимало мер, направленных против церковных землевладений. Компании служилых людей против церковного землевладения, возможно, и ограничили его рост, но не более того. Дабы решить эту проблему, потребовалась массовая волна секуляризации в XVIII в. В Москве никогда не наблюдалось тенденции к столь драматическому разрешению конфликта между духовными интересами и военными нуждами.

Во второй половине XVII в. правительство Московии часто не обращало внимания на нужды служилых людей, за исключением моментов кризиса. Они прекрасно это осознавали, что можно видеть из судебного процесса над сыном боярским в 1647 г., на котором он сетовал, что прошения служилого человека чаще всего остаются без внимания и что даже подать жалобу очень непросто. Он обвинил царя в том, что тот не заботился о своих ратниках. За хулу на царя бояре приговорили его к казни. Царь помиловал и приказал после инсценировки казни беспощадно избить храбреца кнутом. Таким образом, можно сказать, что власти действовали кнутом и пряником, дабы держать дворянство в повиновении.

Во время своего подъема дворяне и дети боярские сняли с себя многие обязательства, делавшие их незаменимыми для правительства. В центральных канцеляриях они теперь не занимали такого важного положения, как в XVI в., что было продемонстрировано правительством в период 1658–1663 гг., когда оно призвало в войско тех, кто работал в аппарате центрального управления. Высшие должности в канцеляриях обычно являлись прерогативой знати, хотя часто требовалось подняться по служебной лестнице, дабы получить высшую должность в правительстве. Так, 90 % дьяков в канцелярии были из подьячих (помощников дьяков).

Г.К. Котошихин пишет, что некоторые представители знатных семей непосредственно становились дьяками, минуя стадию ученичества. Из 50 человек, назначенных начальниками канцелярии в XVII в., 39 принадлежали знатным фамилиям и 8 – привилегированным купеческим корпорациям, гостям. Таким образом, продвижение по лестнице в высших кругах государственной службы было весьма эффективно ограничено представителями знати и именитыми купцами. Приблизительно 2000 служащих в центральных канцеляриях были, по большому счету, самовоспроизводящейся кастой. В начале XVII в. из 278 подьячих в Земельной канцелярии 86 были детьми канцелярских служащих, 73 – детьми священнослужителей, 43 – служилых людей (потомственных и призывных), 29 – городских обывателей и прочих. Большая часть доступных свидетельств четко указывает на то, что дворяне и дети боярские не играли заметной роли в центральном управлении. Такая работа даже не рассматривалась как служба; фактически, она считалась пагубной для социального положения семьи. Челобитные показывают, что служилые люди, далекие от того, чтобы отождествлять себя с бюрократией, презирали ее и выступали против нее.

Можно предположить, что они были востребованы в местном управлении. После подчинения в XVII в. губных учреждений воеводе их положение изменилось. Документы Военной канцелярии 1686–1687 гг., которая также одновременно служила кадровым ведомством центрального правительства, показывают, что среди уездных воевод было 3 боярина, 2 окольничих, 27 столпников, 8 стряпчих, 9 жильцов, 52 московских дворянина и только 31 уездный дворянин. По закону 1661 г. все эти люди считались непригодными для военной службы. Деятельность в чине воеводы, главы уездного аппарата, назначенного из Москвы, рассматривалась как краткосрочная (обычно сроком на 3 года) возможность для фаворитов элиты обогатиться, что-то вроде бывшего поста наместника, упраздненного в 1556 г. Эти фавориты подавали прошения о вакансиях, представляя ходатайства на увольнение – «отпустить покормиться». Обязанность взимать пошлины, доходы с кабаков, внутренние тарифные пошлины и сборы, такие как налог на соль, была отнята у служилых людей и их крестьян и передана гостям. Приблизительно тысяча уездных подьячих, трудившихся на воеводу, также являлись в основном наследственной кастой, как и в центре. На должность новых губных чиновников нанимали грамотных казаков. Таким образом, служилые люди имели не слишком много рычагов воздействия даже в местной бюрократии и не играли существенной роли в поддержке правительства. Поскольку они еще не стали привилегированными дворянами, которые могли жить и править за пределами столицы, они не обеспечивали определенной стабильности в уездах, чего можно было бы ожидать от дворянского сословия.

Роль дворян и детей боярских во второстепенном местном управлении не слишком ясна. Губные старосты по-прежнему должны были избираться при усиленном московском вмешательстве, всеми слоями служилого сословия. Более мелкие губные чиновники избирались из других категорий населения, включая крестьян. Предположительно, дети боярские играли некоторую роль в разыскной работе губного аппарата, хотя иногда правительство призывало их в войско, когда возникала потребность. Что указывает на то, что оно отводило губному управлению самый низкий приоритет. В XVII в. роль барина в мелких судебных делах стала возрастать по мере того, как крестьяне все больше и больше приравнивались к рабам.

Среднее служилое сословие сохранило за собой в местном управлении лишь маргинальную роль. Изначально его члены несли службу при дворе и имели только служебные земли в округах. Позже, когда они получили право контроля над своими служебными землями и перебрались в округа, они сами в значительной степени стали подчиняться юрисдикции центральной канцелярии и доверенным лицам канцелярии на местах. Досоветский историк С.А. Шумаков справедливо отметил, что это стало одной из основных причин гипертрофии центральной власти за счет местного самоуправления. Влиятельное служилое сословие практически не участвовало в деятельности уездных учреждений и не имело к ним отношения, так что роль этих институтов была низведена практически до нуля, и столица заняла вакуум. Губная система теперь стала подчиняться воеводской системе и бюрократической ответственности перед воеводами, посылаемыми из Москвы. Губное управление было ликвидировано в 1679 г. (Попытка упразднения указом от 27 ноября 1679 г. губного управления закончилась его восстановлением в соответствии с указом от 18 февраля 1684 г., и оно просуществовало до 1702 г.)

Свидетельства функционирования служилого сословия в фискальной системе противоречивы: собирали они или нет налоги со своих крестьян? Как правило, при посошном налогообложении большинство крестьян назначали налоги между собой, а затем собирали и передали их государственным представителям. Если барин и принимал участие в сборе налогов, то без его услуг легко можно было обойтись. Из всего этого напрашивается вывод, что дворяне и дети боярские помимо воинской службы оказывали не так много услуг, которые требовались властям.

Несмотря на все свои неудачи, среднее служилое сословие в конце концов одержало победу. Эта победа стала наиболее заметной на Земском соборе 1648–1649 гг. По просьбе служилых людей большая часть того, что они считали бременем местного управления, была снята с их плеч. Они стали теперь чем-то вроде закрытой военной касты, наделенной многими привилегиями. Они могли относительно свободно перемещаться по всей России. Их служебные земли стали наследственными. Самой важной из полученных ими привилегий было то, что их крестьяне теперь прикреплялись к земле. Короче говоря, в период между Смутным временем и войной с Польшей в 1654 г. дворянство добилось многих уступок и осталось без каких-либо других обязанностей, кроме несения военной службы. Соборное уложение 1649 г. признавало, что уездным дворянам и детям боярским можно не нести службу самим, а посылать вместо себя замену, пока они занимались личными делами в Москве или в уездах. Процесс превращения служебного сословия в благородную привилегированную касту близился к завершению.

Подъем дворян и детей боярских можно считать сложным феноменом. Этот подъем в основном последовал за понижением статуса крестьян и, по сути, внес решающий вклад в политику их закрепощения. Частично этот подъем связан также с вынужденным разделением магнатами привилегий, которые когда-то принадлежали только им. В XVI в. повышение статуса служилых людей являлось в основном результатом государственной необходимости, но эпоха Смутного времени показала, что поместная конница, созданная государственной властью, была организмом, который мог потребовать дополнительных привилегий. Почти все привилегии в положении служилого сословия были получены либо его членами индивидуально, либо в составе группы, сознательно оказывавшей давление на относительно слабое правительство с целью добиться уступок. Беспрецедентная продажность «сильных людей», повелевавших правительством, привела к поляризации отношений между средним служилым сословием и магнатами, создав глубокую пропасть между их интересами. Это сделало отношения между правительством и служилыми людьми более агрессивными, чем это было в XVI в., когда старая династия, насчитывавшая за собой 700 лет, была намного более уверена в себе и менее уступчива к внешнему давлению, чем молодая династия Романовых после 1613 г. – династия, легитимность которой временами подвергалась сомнению.

Среднее служилое сословие не достигло всех своих требований, поскольку оно не всегда было однородным и сплоченным. Его члены часто питали взаимное подозрение и вражду, вызванную постоянными судебными тяжбами и обвинениями (поощряемыми правительством). Положение усугублялась еще и тем, что у служилого сословия не имелось никакой власти или источника средств к существованию. Им приходилось полностью полагаться на свои служебные земли, которые государева власть могла отнять у неугодных ей индивидуумов. Более того, эти земли представляли собой раздробленные земельные участки, полученные ими в выборочном порядке. При таких условиях создание сильных местных корпоративных объединений, способных оказывать постоянное давление или ограничивать напор центральной власти, было маловероятным. К тому же правительство, по крайней мере теоретически, могло заставить небольшие группы гарантировать надлежащее поведение отдельных лиц в соответствии с «круговой порукой». Если бы перед властями стояла объединенная группа, численностью более чем 25 000 военных ратников, трудно представить себе, что «сильные люди» обладали бы такой же свободой действий, какая была у них.

Необходимо рассмотреть еще один фактор. Как будет подробно изложено в главах 10 и 11, военные обязанности служилых людей к 1640-м гг. теряют свою актуальность. Дворяне и дети боярские становятся едва ли не анахронизмом, и правительство прекрасно это осознает. К концу 1650-х гг. это сословие больше не является костяком вооруженных сил Московии.

Правительство отреагировало на это положение, как и следовало ожидать: оно игнорировало большинство жалоб дворянства. Только сильным давлением таких обстоятельств, которые привели к закрепощению крестьян в 1648–1649 гг., магнаты неохотно пошли на значительные уступки. Позже они стали обращаться с дворянами и детьми боярскими более высокомерно. Власти игнорировали их просьбы о возвращении беглых крестьян и часто позволяли сбежавшим крестьянам оставаться в приграничных районах или городах. Обращаясь к служилым людям таким тоном, какой был бы немыслимым в первой половине XVII в., они предлагали им вступать в обновленное войско или же уменьшить количество крестьян.

И тем не менее, несмотря на все это, среднее служилое сословие сохранило свои привилегии. Этот очевидный парадокс будет рассмотрен в главе 13.

Часть вторая

Закрепощение русского крестьянства

Глава 3

Введение Юрьева дня

До правления великого князя Василия Васильевича II (1425–1462) русские крестьяне не были прикреплены к земле или значительно ограничены в своих правах переходить в другие места. До этого времени не существовало законодательного запрета на перемещение их куда-либо, а делались лишь попытки с помощью определенной системы финансовых стимулов и санкций управлять крестьянским переходом.

Нельзя сказать, что жизнь среднего русского крестьянина была безоблачной. Она была короткой, в среднем около тридцати лет. Она была тяжелой как из-за суровых природных условий, так и из-за постоянных наездов и грабежей со стороны правительственных чиновников. Жизнь была также жестокой, и любому крестьянину, живущему на сеньориальных землях, несомненно, приходилось подчиняться своему помещику. Более того, временами он вынужден был терпеть жестокие притеснения, платить арендную плату, превышающую обычную или договорную, и сносить всяческие обиды. В некоторых случаях он также подчинялся судебной власти своего помещика. Крестьянский статус и социальное положение были явно крайне низкими.

Но, несмотря на эти факторы, крестьянин был свободным человеком, ничем не связанным с любым общественным слоем или кастой. Если его не устраивали условия, он мог перейти в другое место. Он даже мог оставить свое занятие сельским хозяйством и стать торговцем, ремесленником, священником или же военным наемником. Такие возможности, безусловно, должны были ограничивать капризы любого землевладельца или должностного лица, поскольку чрезмерно плохое обращение привело бы к тому, что крестьянин воспользовался бы своим правом уйти от хозяина. Рабочих рук не хватало, и всегда нашелся бы кто-то другой, кто охотно принял его к себе. Он мог бы даже взять на себя риск и обрабатывать землю, не принадлежащую какому-либо помещику, и, таким образом, все средства производства могли бы оставаться под его личным контролем. Из-за всего этого крестьянин, хотя и имел низкий статус, в сущности, оставался свободным и ни в коем случае не был опущен до положения крепостного.

Обсуждая развитие крепостного права, мы должны помнить о размерах Московского государства и не менее важном обстоятельстве – крайне разреженной плотности населения. В то время как Русь была раздроблена на множество удельных княжеств, ускользнуть от внимания в каждом конкретном случае беглому крестьянину было трудно, однако нехватка рабочей силы всегда оказывалась на его стороне.

Но когда московские князья собрали русские земли воедино, возможности политического убежища для потенциального беглеца исчезли; соответственно увеличилось количество мест, где он мог бы спрятаться «дома». Когда дело дошло до контроля над постоянно расширяющейся территорией, перед московским правительством стала задача создания аппарата и методов, которые позволяли бы определить популяцию людей, когда требовалась их поддержка. В конце XVII в. иностранцы восхищались способностью централизованного правительства следить за своими подданными. И тем не менее любой решительно настроенный человек, всего лишь перебравшись в другое место, мог укрыться от поимки в середине XVII в. почти так же легко, как и в середине XIV в. Оценки численности населения Московии широко варьировались – от двух до шестнадцати миллионов в послемонгольскую эпоху. Для наших целей точные цифры относительно не важны. Однако крайне важен факт низкой плотности населения, означавший, что на протяжении рассматриваемого периода рабочая сила всегда оставалась в дефиците. Борьба за этот дефицитный ресурс является главной темой в истории закрепощения русского крестьянства.

Закрепощение стало политическим феноменом, а также ответом на экономические проблемы, поэтому для понимания процесса большое значение имеет изучение политических обстоятельств каждого совокупного этапа. Происхождение крепостничества можно отнести ко второй четверти XV в. В начале столетия все крестьяне могли передвигаться и делали это свободно. Однако правление десятилетнего Василия II началось в 1425 г. со свирепой эпидемии, вспыхнувшей после трехлетнего голода; оба этих неблагоприятных события привели к сокращению населения. Затем последовала относительно малозначительная междоусобная война (1425–1432) между боярским правительством, выступавшим от имени несовершеннолетнего Василия II, и его дядей – Юрием Дмитриевичем, князем Звенигородским и Галицким. После смерти своего старшего брата, Василия Дмитриевича I, князь Юрий Дмитриевич мог претендовать на престол в соответствии с древним обычаем боковой наследственности. Более того, его отец Дмитрий Донской, не предвидя наследников от старшего сына Василия I, завещал после его смерти передать великокняжеский стол своему следующему сыну. Конфликт между Василием II и Юрием Дмитриевичем закончился заключением перемирия в Орде; а повод для междоусобицы прекратился со смертью дяди в 1434 г. В соответствии с традицией престол перешел к старшему сыну старшего брата – в этом случае к Василию II.

В 1433 г. Василий II женился на Марии Ярославне, сестре Василия Ярославовича, князя Серпуховско-Воровского. Среди гостей на их свадьбе присутствовали Василий Юрьевич Косой и Дмитрий Юрьевич Шемяка, двоюродные братья Василия II и старшие сыновья Юрия Дмитриевича. К несчастью для будущего России, на Дмитрии Юрьевиче был надет золотой пояс невиданной красоты, украшенный драгоценными каменьями. Если верить легенде, отраженной в хрониках, то этот пояс был дан в приданое суздальским князем Дмитрием Константиновичем своей дочери Евдокии, когда она выходила замуж за Дмитрия Донского, деда нынешнего жениха. Пояс являлся собственностью московских князей и княжеской регалией. В 1366 г., по преданию, на свадьбе великого князя Владимирского и Московского Дмитрия Ивановича последний московский хилиарх (тысяцкий) Василий Вельяминов подменил этот пояс на другой и передал украденный пояс своему сыну Микуле. Микула Вельяминов в свою очередь отдал его И.Д. Всеволожскому, «старому боярину», противнику централизации, озлобленному тем, что Василий II не выполнил своего обещания жениться на его дочери. Он был тем, кто якобы передал роковую регалию князю Василию Юрьевичу Косому.

Во время празднеств 1433 г. мать-регентша, вдовствующая великая княгиня София Витовтовна, благодаря стараниям которой ее сын оставил дочь Всеволожского ради Марии Ярославны, признала на Косом украденный драгоценный пояс и ответила на устроенную «старыми боярами» провокацию, учинив скандал и сорвав пояс с Василия Юрьевича. Оскорбленный Василий Косой и его брат, которые тогда уже находились в конфликте со своим отцом и выступали против его насильственных попыток захватить трон, тотчас покинули свадьбу и решили отомстить за оскорбление, возобновив междоусобицу. Тем самым они нарушили перемирие, которое все еще действовало, о чем свидетельствует присутствие братьев на свадьбе. Это послужило новым этапом войны, и если бы не инцидент с поясом, то междоусобная война, возможно, не возобновилась бы после того, как законный наследник занял престол. Сам князь Юрий Дмитриевич умер в 1434 г.

После инцидента с поясом Василий Косой и Дмитрий Шемяка одержали победу над вялым и медлительным Василием II и пришли к заключению, что московский престол можно захватить силой, после чего началась длительная и кровопролитная борьба за великокняжеский престол (1433–1446), державшая долгую смуту на всей Русской земле. Сыновья Юрия не имели законных прав на престол, и единственная причина, по которой междоусобная война длилась почти до смерти Дмитрия Шемяки в 1453 г., заключалась в том, что соперники после скандала с поясом понимали, что великий князь оказался слабым, плохим полководцем, и его можно было свергнуть без особых усилий[35]. К сожалению, ни Василий Юрьевич, ни Дмитрий Шемяка не смогли удержать трон.

Во время междоусобной войны соперничавшие войска (часто только отряды по нескольку сотен человек), которым помогали татары и литовцы, разрушили большую часть России, преследуя друг друга по всей стране. Сборщики дани и налогов забрали большую часть того, что пощадила война, пожары или засухи. Материальный ущерб и миграция населения оказались огромными, и те участники, которые были кровно заинтересованы в стабильности, пошли на сотрудничество с государевой властью, дабы сохранить единство и восстановить свою экономику. Одним из основных экономических факторов России в XV в. являлась постоянно расширяющаяся система монастырей. В Киевской Руси типичный монастырь не представлял собой экономического гиганта, а был городским центром духовного уединения. Где-то к середине XIV в. монастыри переместились в сельскую местность, изменили свою структуру с особожительной, идиоритмической[36] на общежительную и превратились в процветающие экономические хозяйства. Новые монастыри обычно начинали обрабатывать свою землю с помощью наемного труда, затем работники часто становились монахами или монахи брали на себя их обязанности. Большинство монастырей отнимали крестьянские земли силой или завлекали крестьян в свои владения разными посулами. Монастыри несли ответственность за некоторые усиленные захваты новых земель, произошедшие на северо-востоке Руси в XIV и XV вв. Однако, как показывает И.Ю. Будовниц, монастыри не являлись великими колонизаторами, как считают некоторые историки, они часто довольствовались экспроприацией земель, уже освоенных свободными крестьянами. Ко времени междоусобной войны монастыри находились на пути превращения в экономических гигантов с обширными земельными владениями, приобретенными на пожертвования или купленными на всей территории Московского государства. Обе стороны, участвовавшие в междоусобице, искали поддержки монастырей, и монастыри, в свою очередь, стремились оказать максимальное давление на власть с целью получения привилегий, которые позволили бы им восстановить свои разрушенные владения.

Не случайно, что дошедшие до нас летописи описывают возникновение крепостного права в России как результат правительственных субсидий монастырям. Во время правления Василия II не существовало каких-либо других институтов или групп, которые были бы достаточно влиятельными или заинтересованными в ограничении мобильности рабочей силы, помимо крупных монастырей. Светские магнаты, пользующиеся правом бесплатной службы в различных политических юрисдикциях России, получали как минимум такие же доходы от высоких постов в центральном правительстве и в системе «кормления» местного управления, как и от доходов со своих личных имений. Свободным служилым людям, «слугам вольным», платили за военную службу из доходов от административно-судебных должностей второго разряда. Как магнаты, так и свободные служилые люди могли получать должности везде, где было население (что, вероятно, происходило там, где жить было безопасно), и поэтому, скорее всего, они оставались относительно безразличны к переходам крестьян внутри княжества. Как уже отмечалось, контролировать переходы между княжествами обычно не удалось. Отражая киевскую традицию переезда князя со своей свитой из одного города в другой, служба была отделена от землевладения, даже притом, что князь мог раздавать земли преданным ему придворным слугам. До создания централизованного Московского государства многие люди служили в одном княжестве, а имели землю в другом. Служба считалась делом чисто личным. Исключение из этого правила составляли случаи, когда город был осажден; тогда все бояре в княжестве обязаны были оказать помощь великому князю в снятии осады. Рядовые ратники не могли просить об ограничении крестьянской мобильности, как они это сделали позже, потому что у них не было земли; они жили неподалеку от княжеского двора на то, что им платил князь, плюс то, что им удавалось награбить. Таким образом, если влиятельные миряне в лучшем случае во второй половине XV в. в первую очередь интересовались заселенными землями, то есть множество свидетельств тому, что монастыри были чрезвычайно озабочены нехваткой крестьянской рабочей силы.

Первое известное ограничение перехода крестьян было сделано великим князем Московским Василием Васильевичем где-то между 1455 и 1462 гг., когда он пожаловал Троице-Сергиеву монастырю право не допускать старожильцев к переходу со своих владений в Бежецком Верхе и Угличе, а также право вернуть тех, кто уже перешел. Несомненно, это были более состоятельные крестьяне, которые бежали или собирались сбежать из-за нестабильных жизненных условий в этих краях. Это были укоренившиеся жители региона, из тех, чьи показания высоко ценились в суде, лица, способные вносить арендную плату в монастырскую казну. Дарованные Василием II права явились отдельными, крайними мерами, единичной услугой, оказанной одному учреждению, отражающими личное желание князя укрепить свой почитаемый монастырь. Видимо, он решил помериться силой со своим соперником Дмитрием Юрьевичем Шемякой, князем Углицким, который щедрыми пожалованиями пытался перетянуть на свою сторону тот же самый монастырь. Дарование прав Бежецкому Верху было, скорее всего, сделано Василием II с целью получить поддержку в стратегически важном месте между Новгородом и Москвой. Эти владения прежде принадлежали Юрию Дмитриевичу и были пожалованы им монастырю в 1440 г. Само Бежецкое княжество недавно было конфисковано великим князем Московским Василием II у его правителя. Таких же особых прав удостоился и Углич, еще одно спорное место между князьями, куда Василия II сослали в изгнание после того, как его обвинили в приводе татар на Русь и ослепили. Шемяка удерживал Углич с середины 1430-х гг., пока не был изгнан войсками Василия II в 1447 г. В том же году великий князь освободил от налогов старожильцев монастырских владений Углича на пять лет, а также всех вернувшихся обратно (пришлых людей-старожильцев – или это могли быть жители из других деревень монастыря) на семь лет. Все это свидетельствует о том, что свободный переход был возможен и что старая система привилегий применялась для поощрения одних остаться, а других – прийти. Великий князь отослал свою семью в Углич, чтобы защитить ее от нападения татар на Москву в 1451 г. По всей видимости, он пожаловал монастырю особые права в благодарность за прошлые заслуги и для обеспечения надежной поддержки со стороны региона в будущем. Этот шаг имел большое значение, так как положил начало законодательному закреплению крестьянства; этот шаг был сделан государевой властью по требованию конкретного монастыря, которому суждено было стать самым богатым монастырем на всей Руси к тому времени, когда все крестьяне оказались закрепощенными в 1649 г.

Куда более важный шаг, ограничивающий право перехода крестьянина только одним периодом в году – что само по себе не закрепощало крестьян – также был сделан по просьбе некоторых монастырей. Пожалованная грамота ограничивала права крестьян на переход до определенного срока осенью после сбора урожая, 26 ноября, когда отмечался День святого Юрия. К сожалению, дошедшие до нас документы не позволяют точно определить, когда и где стал применяться этот закон. В последнее время сложилось мнение, что введение Юрьева дня явилось результатом прошения старейшин двух Белозерских монастырей (Кирилловского, самого большого в России, и Ферапонтова, основанных в 1390-х гг. и находящихся приблизительно в 500 км к северу от Москвы) верейско-белозерскому удельному князю, Михаилу Андреевичу, где-то в 1448—1470-х гг.

Причину пожалования этих грамот установить несложно. Михаил Андреевич был преданным союзником Василия 11 в междоусобной войне и, возможно, установил эти правила по велению великого князя. С 1446 по 1467 г. великий князь посещал оба этих монастыря, дабы заручиться поддержкой монахов. В то время когда значительная часть церковного истеблишмента была настроена против великого князя, игумен Трифон из Кирилло-Белозерского монастыря снял с него присягу на верность Дмитрию Шемяке перед тем, как тот атаковал соперника и вернул себе московский престол в 1447 г. Необходимо заметить, что в период междоусобицы этот регион пострадал от огромных экономических потрясений. Обе грамоты можно рассматривать как плату за поддержку в междоусобной войне и оказание помощи пострадавшим сторонам за счет ограничения перехода крестьян до окончания сбора урожая. Один из этих указов касался только должников и стал попыткой ограничить право задолжавших крестьян переходить в то время, когда можно было собрать ссуду; цель указа состояла в том, чтобы заставить крестьян заплатить ссуду до их перехода. (Вмешательство государевой власти в долговые отношения помещиков и крестьян было в России старинным обычаем. Согласно 56-й статье Русской Правды, крестьянин-должник, ролейный закуп[37], становился рабом своего господина, если тот уходил, не выплатив своей ссуды. К XV в. обычай стал менее суровым. Иногда задолжавшего крестьянина возвращали своему господину, чтобы тот трудился, пока не рассчитается с долгами; иногда должнику давалось два года сроку на выплату ссуды без процентов; но он не становился рабом.)

Другой указ ограничивал переход крестьян, которые не являлись должниками, но совершенно определенно не ограничивал всех таких крестьян. После этих указов Юрьев день распространился по всей Московии и стал действовать не только в отношении монастырских крестьян. В конце концов, это стало общим законом для всех крестьян Московского государства в своде законов Судебника 1497 г.

Недавний тщательный анализ документов о введении Юрьева дня, ограничивающего переход, проведенный медиевистом Московского университета А.Д. Горским, показывает, что этот процесс, скорее всего, начался в центре, а затем распространился на периферии Московского государства. Великий князь Василий II в 1448–1462 гг. издал более общие документы, ограничивающие права крестьян переходить в Юрьев день. Те грамоты, которые были им пожалованы Кирилло-Белозерскому монастырю из благодарности за услуги, оказанные Трифоном и монахами в 1446–1447 гг., дают понять, что выход в Юрьев день был хорошо известен и не нуждался в пояснениях. Горский предположил, что ограничение вначале было введено в центре, а затем распространено великим князем на владения Кириллова монастыря. Отсюда оно было перенято Михаилом Андреевичем. Привилегии, дарованные Василием II Кирилловскому монастырю, дважды подтверждались, правда в немного измененной версии, его сыном, Андреем Васильевичем, князем Вологодским. Наследник великого князя, Иван III (1462–1505), издал несколько указов в пользу Троице-Сергиева монастыря, каждый более общий, чем предыдущий указ. Он также добавил санкции в отношении беглых крестьян: беглого крестьянина надлежало вернуть (как уже ранее упоминалось в Угличском документе Василия II). Он в очередной раз поручил государевым представителям оказать монастырю помощь в поиске и возвращении крестьян. Великий князь установил двухнедельный срок перехода до и после Юрьева дня, который стал действовать в России в течение всего следующего столетия. Прямые причины такого разрешения конфликта по поводу наличия рабочей силы в пользу монастыря не совсем очевидны, но эти документы согласуются с готовностью московских князей помогать этому могущественному учреждению, когда оно обращалось к ним с прошением.

В грамоте (1488–1490), касающейся крестьян Кирилло-Белозерского монастыря, Иван III вводит концепцию вывоза: долги крестьянина могут быть выплачены другим помещиком и должник (вопрос согласия не поднимался) может перейти к нему только в Юрьев день. Совершенно очевидно, что в 1470-х крестьянам, которые были отягощены такими исками и брали ссуды, надлежало выплатить их, прежде чем они могли выйти. Их могли принудительно вернуть за невыполнение указов, но другие крестьяне в московских и новгородских областях не были прикреплены и могли свободно переходить в любое время.

На основании имеющихся в настоящее время свидетельств можно с уверенностью заключить, что Юрьев день, первое значительное ограничение крестьянских выходов в истории России, был введен во время правления Василия II в результате дислокации рабочей силы, вызванной междоусобицей. Одно лишь оружие не могло разрешить конфликт. Поэтому каждая сторона просила поддержки у самых влиятельных монастырей. Учитывая относительно примитивный характер экономики России, было не так уж много особых привилегий, которые противоборствующие силы могли предложить своим сторонникам. Великий князь прибегнул, казалось бы, к безобидным мерам, даровав нескольким своим сподвижникам права регулировать перемещение рабочей силы. Эти привилегии положили начало закрепощению крестьянства на Руси.

Правило перехода в Юрьев день стало всеобщим для всех крестьян Московского государства после его кодификации в Судебнике 1497 г. Оно также ставилось в зависимость от уплаты небольшой арендной платы. Следует помнить, что по крайней мере до 1497 г. в России не существовало всеобщего ограничения перехода крестьянина, поскольку договор 1496 г. между двумя рязанскими князьями приравнивал крестьян к представителям высшего сословия, которые еще имели право перехода. Почему это ограничение стало одинаково применимым ко всем крестьянам в 1497 г., остается невыясненным. Кажется, в то время не происходило заметных экономических или каких-либо других неурядиц или потрясений, предшествовавших другим важным шагам в закрепощении крестьянства.

Таким образом, Юрьев день стал повсеместным правилом перехода при Иване III в результате создания системы служебных земель (поместья), предназначенной для поддержки чрезвычайно увеличившегося в численности войска объединенного Московского государства. Понятно, что это не могло произойти задолго до составления Судебника 1497 г., потому что поместная система была еще совсем новой (Иван III сделал огромные земельные пожалования в 1484–1489 гг.). Прежде недовольный крестьянин, которому не нравилось его местонахождение, просто мог сбежать в другое княжество, где не хватало рабочих рук и где его с благодарностью могли принять. В результате объединения старой Руси вокруг Московского княжества стало гораздо труднее бежать в Литву, чтобы обрести свободу.

Однако каким образом ограничение свободы перехода крестьянина улучшило положение представителя среднего служилого сословия, помещика, после введения поместной системы понять трудно. Помещик не имел права управлять землями (обычно частями разбросанных деревень), пожалованными ему для проживания и дохода, поэтому его личный интерес к крестьянам или его землям был ограничен или вообще отсутствовал. Традиционные налоги продолжали собираться с земель, конфискованных под поместье во времена Судебника, так что для крестьян не имелось особого резона пускаться в бегство или государству опасаться, что они могут это сделать.

Также трудно представить, что такой феномен, как введение новой поместной системы, ограничивавшийся в то время почти исключительно новыми присоединенными регионами, мог оказать столь прямое и мощное воздействие на свод правительственных законов. Вполне возможно, что сборщики налогов с новых служебных земель пришли к выводу, что было бы целесообразно разрешить крестьянам переходить в другое место только раз в году, сразу же после сбора урожая, дабы никто не мог избежать уплаты пошлин и налогов. Однако нет никаких свидетельств, какие имеются в изобилии для событий более поздней московской истории, что новое военно-служилое сословие оказывало давление на Ивана III, стараясь заставить его законодательно закрепить ограничения крестьянских переходов.

Кодификация Юрьева дня в Судебнике 1497 г. произошла по той простой причине, что опыт больших монастырей оказался выгодным для всех. Нам даже неизвестно, возражали ли крестьяне против того, что переходить им разрешалось только один раз в году. На деле они продолжали переходить, когда им этого хотелось, и, как правило, без особых препятствий. Некоторые досоветские историки, включая В.О. Ключевского, приписывают введение Юрьева дня «условиям аграрной индустрии» – ограничение перехода крестьян периодом сразу после сбора урожая было просто рационально. К сожалению, не имеется никаких свидетельств, которые подтверждали бы дальнейшие убеждения этих историков в том, что цель закона заключалась в том, чтобы запретить землевладельцам выселять крестьян.

Повсеместное ограничение перехода для всех русских крестьян могло быть связано с общим экономическим и демографическим подъемом в правление Ивана III, а также с возросшим спросом на сельскохозяйственную продукцию, наступившим в результате восстановления страны после междоусобицы и прекращения раздоров в объединенном Московском государстве. Относительно благополучные времена длились до 1550-х гг. Одним из признаков подъема стало введение трехпольной системы (чередование пара, озимых и яровых культур) начиная с 1460-х гг. Такая система предполагала значительную нагрузку на землю со стороны населения и необходимость сократить чрезвычайно расточительную систему подсечного земледелия, унаследованную с гораздо более ранних времен и существенно ограниченную лишь при Иване III. С расширением рынка сельскохозяйственных товаров землевладельцы любого рода вполне могли потребовать ограничения перехода крестьян, дабы обеспечить регулярный поток сельскохозяйственных продуктов, как это произошло в Польше в то время.

Помимо того, что крестьянина лишили права переходить в другое место, когда ему заблагорассудится, он должен был еще и заплатить арендную плату своему господину при выходе (пожилое). Плата составляла 25 копеек, если он прожил на хозяйской земле год, и пропорционально увеличивалась до рубля, если он прожил там четыре года и более. Вероятно, рента назначалась по той причине, что крестьянин, поселившийся на господской земле, обычно освобождался от ренты или налогов на три или четыре года. По истечении срока действия льготы – примерно того времени, которое потребовалось для исчерпания естественного плодородия почвы, – практичный крестьянин, несомненно, подумывал о том, чтобы двинуться дальше. А это означало, что хозяин вообще не получил бы никакой ренты и, возможно, даже оказался бы в проигрыше, если бы ему пришлось заплатить крестьянские налоги, которые предусматривались правительством независимо от каких-либо договоренностей между сеньором и крестьянином. Дабы предотвратить это, правительство заставило крестьянина заплатить ренту и налоги до своего выхода.

Наличными рента в то время составляла 25 копеек в год. В Новгороде – 25 копеек за дворцовые земли и 17,5 копейки за крестьянские «черные земли». Сумма в 25 копеек имеет смысл и в других терминах. Около половины непогашенных ссуд (326 из 670), которые Троице-Сергиев монастырь предоставил своим крестьянам в 1532–1533 гг., приходилось на ренту в 25 копеек. Еще 190 ссуд были выданы под 50 копеек. Большинство из прочих ссуд предоставлялись на разные суммы в этом же диапазоне. Повышение цены в этот период является вопросом спорным, однако плата за переход (пожилое) оставалась такой же самой до тех пор, пока переход крестьянина признавался законным властью. Следовательно, с течением века платить пожилое должно было быть проще. Даже в 1615 г. крестьянский договор на поселение предусматривал ренту в 25 копеек в год, которые требовалось заплатить монастырю-землевладельцу.

Вызывает сомнение, действительно ли предусмотренная арендная плата была намеренно установлена на каком-то искусственно завышенном, нереальном для выплаты уровне, с особым прицелом удержать крестьянина на месте, как это часто утверждается. Если хозяин хотел лишить крестьянина права на переход, то он незаконно повышал плату за переход до 5 или 10 рублей, как это было сделано в случае, произошедшем в 1555 г. Правительство полагало, что это фактически лишало крестьянина его права на выход. Если бы сумма от 25 копеек до рубля являлась реальным препятствием для перехода, никто не стал бы повышать плату за выход в 5—40 раз по сравнению с установленной законом суммой, кроме как в целях удержания крестьян. Так что крестьяне могли заплатить и платили за выход.

Неоднократно говорилось и о том, что время для перехода было неудачным и выбрано таким образом, чтобы ему препятствовать. На самом деле верно и обратное, период до и после Юрьева дня (26 ноября) был самым лучшим временем для выхода, особенно до введения трехпольной системы: после сбора урожая и обмолота, сразу после промерзания земли, передвигаться по всей Руси становилось намного легче. Православные почитали святого Юрия как покровителя всего вегетационного периода, который приходился на период между двумя его праздниками, 23 апреля и 26 ноября. День, выбранный для свободного перехода, был, по мнению многих, самым для этого благоприятным временем – концом сельскохозяйственных работ – и ни в коем случае не временем для задерживания крестьянина.

Почему уложение о Юрьеве дне стало общепринятым для всех крестьян в 1497 г., остается вопросом, требующим дальнейшего изучения, но однозначный ответ на него вряд ли можно найти. Летопись, которая могла бы в этом помочь, явно не сохранилась. Наиболее удовлетворительный ответ может быть таковым: в период относительного процветания и хронической нехватки населения землевладельцы пришли между собой к заключению, что потенциально разрушительная конкуренция за рабочую силу должна быть ограничена с помощью удержания крестьян от перехода в другое имение после того, как они прожили период, освобождавший их от уплаты ренты, что до этого побудило их осесть. На это ограничение явно повлиял и тот фактор, что крестьянину разрешалось переходить только после того, как его урожай был собран, и он должен был расстаться с частью урожая в виде арендной платы за компенсацию своего освобождения. Все это могло привести к значительному ограничению крестьянских выходов. Как бы то ни было, Судебник 1497 г. не закрепил крестьян, а лишь ограничил их право на переход одним двухнедельным периодом в году, что послужило первым этапом закрепощения крестьянства.

Судебник 1550 г. повторяет уложения Судебника 1497 г., которые позволяли крестьянам переходить за неделю до и за неделю после Юрьева дня, после уплаты налогов и пожилого. Добавлялась еще одна любопытная оговорка, разрешавшая переселившемуся крестьянину вернуться позже для сбора озимого урожая, что отражало общие изменения в трехпольной системе сельского хозяйства. Крестьянин, переселившийся после 26 ноября, уже посадил перед эти озимые. Уложения Судебника также означали, что крестьянин ни в коей мере не был полностью закрепощен, поскольку он мог перейти на черные земли, государственные земли, дворцовые земли или на сеньориальные земли, если ему этого хотелось. Нет никаких сомнений в том, что в первой половине XVII в. и даже позже многие крестьяне свободно перемещались по России и что правительство в целях снабжения земледельцев рабочей силой приняло меры для обеспечения этого права.

Никаких принципиальных изменений в закон внесено не было, поскольку спрос на рабочую силу был вполне удовлетворен в тот период, который считался общим периодом процветания. В своих заметках о путешествии по России во времена Василия III (1505–1533) дипломат Священной Римской империи барон Сигизмунд фон Герберштейн отмечал достаточную плотность населения и его благополучия, характерные для лучших времен русской истории. В 1526 г. русский посол в Риме Дмитрий Герасимов[38] писал епископу Иовии, что огромный город Москва расположен в густонаселенной местности. Схожие сведения можно почерпнуть из заметок английских путешественников Ричарда Ченслера, Энтони Дженкинса и сэра Томаса Рэндольфа, относящихся к 1550-м и даже 1560-м гг. Доступные демографические данные по России, как правило, подтверждают мнение иностранцев о том, что население увеличивалось примерно на 1 % в год.

Причины и масштабы этого экономического подъема были документально подтверждены советским историком Д.П. Маковским. Существенными факторами, которые мы здесь просто перечислим, послужил спрос, вызванный пороховой революцией (см. главу 8); быстрый рост городов; развитие городского ремесленного производства, отделенного от сельскохозяйственного; элементарная региональная сельскохозяйственная специализация; производство религиозных предметов для обустройства постоянно растущего числа церквей и монастырей; снятие множества внутренних таможенных барьеров и введение единой системы мер и весов; чеканка монет (1535) объединенного Московского государства; благоприятный правовой и социальный климат (с минимумом принудительного труда); обширная и постоянно растущая внешняя торговля как с Западом, так и с Востоком; отсутствие ограничивающих монополистических гильдий и корпораций, которые могли бы сократить торговлю и промышленность; значительные накопления капитала, которые, однако, слишком часто вкладывались в землю, и сравнительно больший объем доступной рабочей силы. Все это являлось причинами, по которым процесс закрепощения крестьян тормозился в период между кодексами законов 1497 и 1550 гг.

Судебник 1550 г. не указывал, как следует поступать, если крестьянин совершил переход незаконно, не заплатив налоги и арендную плату или в неурочное время. Однако практика, заимствованная из институтов времен рабства, диктовала хозяину отыскать беглеца, подать в суд с требованием его возвращения, обратиться к приставу с просьбой доставить крестьянина в суд, а потом вернуть его обратно в имение, если дело было выиграно. Установленная в кодексе арендная плата препятствовала тому, чтобы крестьянин, не имевший возможности ее заплатить, мог выйти по собственному желанию на законных основаниях. Как отмечалось ранее, эта плата, вероятно, представляла собой истинную стоимость годовой арендной платы. Это не исключало возможности сбора (выхода) другим землевладельцем и, конечно же, не отменяло права на переселение. Гораздо важнее то, что правительство стало привыкать к мысли, что оно имеет власть и право ограничивать выход крестьян.

Этот факт отражен в двух особых указных грамотах, принятых в 1552 г. После волны преступлений – в сочетании с грабежами со стороны правительственных агентов, – вызвавших рассредоточение местного населения, правительство Ивана IV предоставило крестьянам в бассейне реки Двины грамоты местного управления, устраняющие чиновников центрального правительства, которых надлежало заменить должностными лицами, избранным областными гражданами. Эти документы также позволяли обладателям грамот возвращать без каких-либо ограничений по времени и без уплаты каких-либо сборов (безвременно и беспошлинно) крестьян, бежавших в период кризиса власти. Многие крестьяне переселились на монастырские земли, которые до какой-то степени находились вне юрисдикции безжалостных государевых чиновников. Одна из грамот жаловалась населению Важского района, в окрестностях городов Шенкурска и Вельска на реке Вага, между Вологдой и Архангельском. Другая, важская уставная грамота, была дарована жителям Малой Пенежки, Выи и Суры Двинского района, примыкающего на северо-востоке к Важскому району, по другую сторону Северной Двины. Обе грамоты представляли собой особые документы, принятые из-за специфических обстоятельств данных районов. В этом отношении они напоминали те две грамоты, что были выданы Василием II столетием раньше Троице-Сергиеву монастырю из-за его затруднений. Эти документы были не что иное, как временные постановления, сознательно нарушающие уложения Судебника. Они не означали никаких изменений в общей политике московского правительства по крестьянскому вопросу для остальной части страны.

Очень важным фактором, помимо установленного срока для возвращения беглецов, стал правовой контроль, который сюзерен имел над личностью живущего у него крестьянина. Как уже отмечалось выше, когда этот контроль был слишком строг, крестьянин, подчинявшийся такому режиму, мог считаться крепостным. На протяжении монголо-татарского периода землевладельцы, имевшие феодальные иммунные грамоты, обладали полной судебной и административной властью над своими крестьянами. В обмен на эти привилегии, а также на освобождение от налогов церковь, в частности, мало что сделала для того, чтобы противостоять монголо-татарской гегемонии. С объединением Московского государства эти полномочия и иммунитеты постепенно стали ослабевать. Иван III ограничил налоговые иммунитеты, выдавая их регулярно только до 1480 г. Очень мало подобных документов было выдано в 1480-х, и ни одного за период 1491–1505 гг. Старые привилегии действовали до составления земельных кадастров во второй половине царствования Ивана, после чего их обладатели потеряли большую часть своих льгот. Одновременно с этим были ограничены и судебные иммунитеты. Вначале государство оставляло за собой право судить дела об убийствах. Со временем оно заявило о своей юрисдикции в отношении других тяжких преступлений, таких как грабеж и позже кража. Монастырские игумены, после предъявления им иска, подчинялись княжескому суду, а не митрополичьему. И хотя некоторые монастыри продолжали пользоваться иммунитетом аж до правления Петра Великого, большинство документов, определяющих даже привилегии крупных монастырей, в середине XVI в. были либо полностью конфискованы, либо значительно ограничены в правомочии.

В своих монументальных работах, посвященных изучению истории феодальных иммунитетов в период 1492–1548 гг., С.М. Каштанов анализирует 650 документов и показывает постепенное ограничение привилегий на протяжении первой трети XVI в. (в особенности после попытки секуляризировать церковные земли в 1503 г.). За этим последовал поток субсидий, выданных боярским правительством во времена несовершеннолетия Ивана IV (в особенности церковным учреждениям в 1540-х), который резко сократился с приходом к власти Ивана Грозного и его Избранной рады в 1547 г. Это сокращение привело к отмене налоговых льгот в соответствии с уложениями Судебника 1555 г. (Отмена произошла только после того, как в центральном районе и в Новгородской области магнатам, помогавшим в репрессиях 1547 г. против бунтовщиков, был предоставлен ряд субсидий.)

В распоряжении Каштанова имелись только грамоты, выданные крупным церковным учреждениям (обычно монастырям) и мелким представителям среднего служилого сословия на приграничных территориях. Других документов не сохранилось, и в советской историографии ведется спор: эти иммунные субсидии магнатам-мирянам не сохранились по той причине, что документы были уничтожены, или потому, что такие преференции никогда не предлагались. Доводы о том, что льготы для светских магнатов не сохранились по воле судьбы, весьма убедительны, поскольку архивы московских и уездных канцелярий, так же как и светских магнатов, практически не дошли до нас, в то время как архивы некоторых монастырей хорошо сохранились. Однако можно не сомневаться в том, что крупные светские магнаты действительно обладали иммунитетом и привилегиями. Но трудно предположить, как это делают некоторые ученые, что таких документов, закрепляющих эти привилегии, никогда не существовало по той простой причине, что мирские магнаты автоматически обладали судебными, административными и фискальными полномочиями в пределах своих владений, которые не нуждались в монаршей санкции. И несмотря на то, что такое могло иметь место где-то в Европе, вряд ли такое могло быть в России.

Правительства Ивана III, Василия III и Ивана IV не всегда делали различия между церковными и мирскими землями. Иван Великий конфисковывал как церковные, так и мирские земли Новгорода, а Иван Грозный ограничил монастырские земельные приобретения и бесцеремонно обменивал как монастырские, так и мирские земли. Основное различие между церковным и мирским землевладением в этот период, по-видимому, заключалось в том, что большинство церковных земель нельзя было отчуждать, в отличие от мирских земель, и магнаты первых имели больше привилегий, чем магнаты вторых. Стороны, обладающие иммунитетами, ревностно стремились добиться их подтверждения каждым новым сувереном, ибо хорошо понимали, что их особые привилегии могли быть отменены не потому, что они представляли собой просто набор прав, которыми автоматически пользовались все землевладельцы. К тому же неподтвержденные привилегии теряли свою силу.

По этой причине примененная Каштановым методология анализа причин, скрывавшихся за конкретными случаями выдачи иммунных грамот, вполне резонна, потому что это были и в самом деле привилегии. Вряд ли Московское государство стало бы подтверждать очевидное. Ситуация оказалась схожей с введением Юрьева дня для избранных монастырей в XV в. Выдача избирательных льгот являлась одним из правил Московии, и не вызывает сомнения, что они использовались с наибольшей пользой. Судебник 1497 г. включал в себя положение о Юрьевом дне как об общем правиле выхода для всех крестьян. Возникла ли параллельная ситуация, когда всем землевладельцам была предоставлена судебная власть над своими крестьянами, будет рассмотрено ниже. Существуют серьезные историографические разногласия относительно того, что произошло после отмены иммунитетов. Одна из школ полагает, что грамоты судебного иммунитета больше не выдавались, поскольку права, предоставляемые ими, стали общепринятыми. Другая школа утверждает, что государство упразднило грамоты, потому что оно намеренно ограничивало власть магнатов, так как власть государства полностью укрепилась. Таким образом, права, которыми ранее обладали владельцы иммунных грамот, перестали существовать.

Последний аргумент более убедителен. Только крупные церковные и некоторые избранные служилые землевладельцы когда-либо имели иммунные грамоты, которые постепенно были ограничены. (В то время как магнаты-миряне могли иногда обладать иммунитетом, несомненно, что большую часть своего дохода они получали от государевых должностей и военных грабежей, а не от крестьянского земледелия – той самой сферы, где иммунитеты приносили прибыль.) По всей видимости, после 1554 г. иммунные грамоты больше не выдавались. Бессмысленно предполагать, что правительство, стремящееся покончить с политической раздробленностью, предоставило бы право прямого контроля над гражданами каждому мелкому землевладельцу и вернуло бы этот контроль бывшим правителям независимых княжеств или их наследникам.

История административных изменений XVI в., как центральных, так и региональных, свидетельствует об увеличении прямых контактов правительства со всеми гражданами. Развитие местных учреждений под руководством государевой власти в средней трети века (губное и земское управление) признало полное гражданство всех свободных крестьян. Даже в 1590-х гг. на некоторых сеньоральных землях продолжали существовать общины со своими выборными сотскими. И наконец, каждая иммунная грамота, которая еще имела действие (и каждое обычное право, которым хозяин мог пользоваться в отношении своего крестьянина) содержала неявное самоотречение. До того, как правительство прикрепило крестьян к земле и было готово заставить их следовать этому принуждению, ни один хозяин, который не желал потерять рабочую силу, не осмелился бы чрезмерно обижать своего крестьянина, поскольку он понимал, что жертва его насилия может сбежать (возможно, и сбегала) куда-нибудь в другое место. Учитывая этот факт, иммунитет давал господину возможность относительно не слишком сурового внеэкономического принуждения крестьян, живущим на его землях. Барин дорожил своим иммунным документом не потому, что он позволял ему превратить своих крестьянин в крепостных, а потому, что это позволяло ему собирать деньги, которые в противном случае достались бы государству, и заманивать крестьянина на свои земли (или удерживать его там) перспективой более низкой ренты.

Крестьянин прошел первый период становления крепостного права еще относительно свободным человеком. Его право перехода было лишь слегка ограничено. Введение Юрьева дня являлось политической уступкой нескольким общежительным монастырям, и это ограничение, вероятно, стало общим для всех крестьян как по политическим, так и по экономическим причинам. Разреженность населения в сочетании с недостаточно развитым уровнем власти делали невозможным осуществление каких-либо более строгих ограничительных мер. Крестьянин по-прежнему оставался хозяином самому себе, но по мере того, как правительство преодолевало политическую раздробленность России, все больше крестьян становилось подчиненным центральной власти. И хотя фундамент его закрепощения уже был заложен, крестьянин до 1550-х гг. не являлся крепостным.

Глава 4

Заповедные лёта

Следующий этап закрепощения крестьян вовлек среднее служилое сословие, которое увеличивалось в численности и выражало собственные особые интересы. Созданное Иваном III централизованное Московское государство нуждалось в военной силе, чтобы отражать нападения шведов, поляков, литовцев, турок и татар, а также для осуществления территориальных амбиций. Эта цель была достигнута с помощью создания поместной конницы, воинам которой правительство давало в пользование служилые земли и которые полностью зависели от крестьян, обрабатывающих эти земли. Без крестьян, обеспечивающих их доходы, служилые люди не могли нести военную службу.

Несомненно, способность служилого сословия обеспечить себя стала одной из важнейших проблем в последнее десятилетие царствования Ивана IV, когда доля этого сословия в земельном фонде впечатляюще увеличилась. С этой проблемой неразрывно связан и вопрос крестьянского выхода. Такие историки, как Н.А. Рожков и А.А. Зимин, показали, что центральные территории Московского государства в 1560-х и 1570-х гг. становились все более и более обезлюдевшими. Экономический упадок и сопровождавший его распад крестьянства, ситуация, в некотором роде схожая с тем, что происходило во второй четверти XV в., имели множество причин: безумная опричнина Ивана Грозного (1565–1572) и сопутствующий ей внутренний хаос, двадцатипятилетняя Ливонская война (1558–1583); высокие налоги; нашествие крымских татар; засуха, голод и эпидемия чумы; долги, принудительный труд, усиление эксплуатации крестьян их владельцами. Достигнутый в предыдущем столетии прогресс сошел на нет.

Современник этих событий немецкий опричник Генрих фон Штаден отмечает, что крестьяне имели склонность покидать земли, назначенные служилым людям, и бежать в имения мирских и церковных магнатов, которые предлагали им защиту и налоговые привилегии. Без этой помощи крестьяне оказались бы совершенно разорены. Иногда влиятельные магнаты просто умыкали крестьян (незаконно вывозили), дабы увеличить свою рабочую силу. Дворцовые крестьяне также жили сравнительно лучше, чем те, кто трудился на служилых землях, так что крестьяне старались воспользоваться любой возможностью для поиска более приемлемой жизни. Некоторые принимали монашеский постриг, поскольку тогда их нельзя было вернуть обратно в крестьянство. Другие становились нищими, холопами, стрельцами или же казаками.

Победа Ивана Грозного над Казанским и Астраханским ханствами в 1550-х гг. открыла весь центральный и нижний район реки Волги для русской колонизации. (Иностранцы отмечали, что во времена Василия III между Днепром и Волгой не было сельскохозяйственного земледелия (Герберштейн). В 1558 г. Энтони Дженкинсон писал, что между Казанью и Астраханью не проживало оседлого населения.) Когда жизнь в центре Московского государства стала совсем тяжелой, многие бежавшие крестьяне поселились в этих краях. Часть крестьян перебралась на аннексированные волжские земли по настоянию государевых агентов (садчиков, Слободчиков), которым поручалось укрепить завоевание, заселив регион русскими. Все это вылилось в перемещение населения из плотно заселенного треугольника Смоленск – Новгород, Псков – Москва в бассейн реки Волги – «поворот на восток», который продолжался всю первую половину XVII в.

Некоторые крестьяне пытались избежать хаоса центральной Московии и двинулись прямо на юг, поскольку этот район стал теперь безопасным от татарских набегов после начавшейся в 1571 г. реорганизации пограничной службы. Кое-кто из крестьян даже бежал за границу в Швецию, Ливонию, Литву и Польшу, в то время как другие мигрировали в регионы Белого моря, Урала и Сибири. Совершенно ясно, что русский крестьянин отваживался на побег только в силу исключительных обстоятельств, и что по своей натуре он не был кочевником, и что он скорее предпочитал оставаться на том же самом месте на протяжении не одного поколения.

Масштабы кризиса второй половины царствования Ивана Грозного теперь хорошо известны, хотя существуют значительные разногласия по поводу его причин. Как отмечает выдающийся специалист по данной теме Н.А. Рожков, сельское хозяйство в последние три десятилетия XVI в. в центральных и северо-западных областях Московского государства вернулось к обширному залежному типу, которое исчезло в первой половине века, когда плотность населения стала значительной. В зоне бедствия количество обрабатываемой земли, приходящейся на одно крестьянское хозяйство, сократилось в 3–5 раз. Перепись 1582 г. в Вотской пятине[39] Новгородской области показала, что только 15 % домов были заселены. Не обрабатывалось более 90 % доступной пахотной земли. Из пятидесяти зарегистрированных в этом регионе помещиков десять сбежали, потому что жить там было невозможно. В Обонежской пятине заселены были только 5 % домов. Хуже всего дела обстояли в Деревской пятине, где обрабатывалось только 1,5 % земли. От 76 до 96 % всех московских областных поселений оставались безлюдными.

Еще одним признаком этого периода стала необычайно высокая степень текучести населения. Крестьяне Иосифо-Волоколамского монастыря обычно отличались стабильностью, но хаос опричнины вызвал нестабильность и среди них. Одним из главных последствий этой турбулентности служило то, что во второй половине XVI в. население Московского государства почти не увеличивалось, несмотря на тот факт, что территория, находящаяся под его управлением, практически удвоилась за тот же самый период.

Еще одним усугубляющим тягостное положение фактором стало усиление холопства. Не вызывает сомнения, что до опричнины Ивана Грозного институт рабства на Руси находился на пути к исчезновению и возродился только благодаря антропогенной катастрофе. Лазейка, вставленная в статью 88 Судебника 1550 г., позволяла крестьянину продавать себя в холопство и в любой момент покинуть своего господина без уплаты каких-либо сборов или ренты. Эта правовая ситуация, которая должна была претерпеть радикальные изменения в новом веке, приносила большую выгоду магнатам и некоторым из наиболее зажиточных представителей служилого сословия, которые, таким образом, могли увеличить число холопов, занимавшихся земледелием, служивших при их дворах или сопровождавших их в военных кампаниях. Как только призрак голода навис над русской деревней, огромное количество крестьян воспользовалось правом продавать себя в холопство – явление, достигшее своего пика в 1580-х гг. Статус холопа был не так плох, как можно себе представить, ведь до 1679 г. холоп по закону не платил налогов, тогда как обычный крестьянин подлежал налогообложению.

В результате всех этих процессов служилые люди оказались в ужасном положении. Из-за снижения платежеспособности населения они не могли получить со своих крестьян арендную плату и были не в состоянии нести обременительную военную службу. Отдельные монастыри, пострадавшие от опустошения и уменьшения населения, прибегали к старому способу поиска облегчения положения через освобождение от налогов. Но для служилых людей, которые практически все одинаково и коллективно страдали от кризиса, это было невозможно. Хотя не сохранилось записей, которые могли бы послужить убедительным доказательством того, что служилые люди обращались к правительству с просьбой о помощи.

В 1580 г. Россия оказалась в катастрофическом положении. Правительство принуждало монастыри давать ему деньги взаймы, что почти всегда сигнализировало о бедственном положении. Не вызывало сомнения, что Россия не сможет выиграть долголетнюю войну. Начались переговоры об окончании Ливонской войны. Некоторые историки полагают, что был созван Земский совет, который призвал правительство прекратить войну, но, по всей видимости, единственным созывом стал известный церковно-земский собор 1580 г., который собрался в обстановке военных действий «некоих ради царских вещей». На соборе говорилось о разных российских врагах – турках, крымских татарах, ногайских татарах, литовцах, поляках, венграх, ливонцах, шведах и прочих. Вполне возможно, что в связи с внешнеполитическими обстоятельствами кем-то был поднят вопрос и о проблемах служилых людей.

Правительство осознало причину и характер кризиса и сделало единственное, что было в его силах. Оно решило не только ограничить выход крестьян Юрьевым днем, но и полностью его запретить. К сожалению, большинство документов, описывающих развитие закрепощения, погибло в московских пожарах 1612 и 1626 гг. Тем не менее из уцелевших свидетельств можно составить следующую картину. Начиная с конца 1580 г. или в 1581 г. правительство «временно» (возможно, на год) отменило установленное столетие назад право выхода крестьянина в Юрьев день. (Одновременно с этим ограничивался рост монастырской земельной собственности, и спустя четыре года была принята временная мера, ограничивающая монастырские налоговые льготы.) Эта мера не сразу сделалась обязательной для всего

Московского государства, а, видимо, только для тех областей, где составлялись земельные кадастры. Отмена права на переход, вероятно, распространилась одновременно с составлением земельного кадастра. Этот проект был инициирован по предложению Стоглавого собора 1551 г. и в значительной степени, хотя и не полностью, завершен к 1592 или 1593 г. Вполне вероятно, что юридический запрет на выход распространился именно таким образом, поскольку кадастры служили реальным доказательством постоянного места жительства крестьянина, что можно было бы доказать в суде в случае его бегства, когда хозяину необходимо было подать в суд с требованием его возвращения.

До 1580-х гг. крестьянский вопрос, возможно, так же как и в случае с институтом холопства, являлся по большей части делом гражданским. Если крестьянин бежал или был увезен незаконно, его господину надлежало позаботиться о том, чтобы найти беглеца, подать в суд иск и вернуть его. Однако на начальном этапе развития Заповедных лет появились первые признаки вмешательства в это дело государственного сыска. В 1585 г. в Антониев монастырь на реке Сия приехал чиновник из Москвы, дабы забрать бежавших туда крестьян и собрать причитающиеся с них подати. И лишь позже были введены правительственные санкции.

К 1580-м гг. запустение, ставшее следствием учиненного Иваном Грозным разорения, достигло своего апогея; но к концу XVI в., в 1590-х, России все же удалось немного оправиться. По свидетельству современного путешественника Джерома Горсея, «тяжкие урочные работы, пошлины и повинности, которые прежде возлагались на людей в царские времена (Ивана Грозного), были теперь приуменьшены, а некоторые полностью отпущены». Необходимо отметить, что российское правительство, однако, нашло возможность одолжить своим союзникам крупные денежные суммы. Горсей отмечал, «что российское правительство имело несметную казну, которая росла с каждым днем». Проницательный французский капитан наемников Жак Маржерет, бывший с 1600 г. на русской службе, утверждал, что Россия «очень богатое» государство, и сообщал об огромных наличных деньгах в казне. Он также отмечал, что зерно в России было очень дешевым.

Однако благость порядка и процветания была лишь поверхностной, и английский дипломат Джил Флетчер писал в своих заметках, что Иван IV оставил страну в крайне болезненном состоянии. Он совершенно справедливо предсказал скорую междоусобную войну. Доступные нам статистические данные подтверждают выводы Флетчера о том, что состояние государства вызывало тревогу, поскольку после семи веков правления династия Рюриковичей оказалась на грани своего существования. Например, в 1594–1595 гг. в Вяземском уезде пустовало и зарастало лесом 58 % пахотной земли, что было на несколько процентов ниже, чем в центральном Московском регионе, и гораздо ниже, чем на северо-западе Новгородской области. В 1590-х гг. обрабатывалось лишь 4 % от всего того количества земли, которая выдавалась в пользование служилым людям Вяземского края в соответствии с их окладами. К 1590-м гг. повсеместно наблюдалось двух– или трехкратное сокращение посевных площадей, приходившихся на одно крестьянское хозяйство, – и это при наличии огромного количества свободных земель. Сокращение обрабатываемых земель было связано не только с переводом земли из крестьянской в сеньоральную регистрацию (что делалось в целях ухода от налогообложения и изменения формы ренты с оброка на барщину), которая не была так широко распространена. Скорее на это влияла система налогообложения, основанная на количестве обрабатываемой земли и на том факте, что, когда крестьянин обрабатывал больше земли, его помещик собирал больше ренты. Как и в схожих условиях второй половины XVII в., крестьянин-бедняк пытался восполнить дефицит доходов за счет какой-либо формы подработки, скрытой или свободной от налогообложения. В конце XVII в. из-за экономических неурядиц некоторые из самых бедных крестьян вышли из налоговых списков и стали бобылями. Более состоятельные крестьяне занимались ростовщичеством и вкладывались в торговые и промышленные предприятия.

Неспособность крестьянского земледелия вернуться на тот уровень, который был до опричнины, диктовала современникам необходимость дальнейших мер по закрепощению крестьянства. Вполне вероятно, правительство пришло к выводу, что, поскольку частичное ограничение перехода частично восстановило сельское хозяйство, полное ограничение перехода может привести к полному его восстановлению. Ведущий советский специалист по этому вопросу В.И. Корецкий обнаружил и опубликовал несколько интересных документов, проливающих свет на правовой аспект закрепощения крестьянства в 1590-х гг. Он нашел множество ссылок на право выхода (отказ, отраженный в 88-й статье Судебника), действующих до весны 1592 г. (Корецкий В.И. Из истории Крестьянской войны в России начала XVII века // Вопросы истории. 1959). Существовавшие запреты, как и в предыдущие годы, касались только крестьян, которые платили налоги и были зарегистрированы в земельном кадастре. Внимательное изучение работ Корецкого приводит нас к выводу, что в 1592 г. или 1593 г., вероятно, существовал временный указ (самый ключевой в истории России), который прикреплял к земле всех крестьян с их семьями, независимо от того, были ли они зарегистрированы в земельном кадастре. Этот указ аннулировал право выхода в Юрьев день. Крестьяне и бобыли больше не обладали правом свободного выхода (Корецкий В.И. Закрепощение крестьян и классовая борьба в России во второй половине XVI в. ⁄ Ред. В.И. Шунков; Институт истории СССР АН СССР. М.: Наука, 1970).

Это право умышленно было аннулировано, скорее всего, Борисом Годуновым (от имени царя Федора Иоанновича) в качестве услуги среднему служилому сословию. Борис пытался найти поддержку среди этих людей в решающий момент своей борьбы с остальными боярами за престол. Вскоре после смерти Ивана Грозного в 1584 г. значительная часть служилого сословия осудила членов фракции бояр, поддерживающих Бориса, который вслед за этим отправил некоторых из них в ссылку. В Москве вспыхнули волнения против фаворита царя Ивана Богдана Бельского, палача опричнины, и у власти стал дядя наследника Никита Романович Юрьев. Годунов захватил власть, сместив его с данного места. Борис, исходя из собственного опыта, хорошо понимал, что может произойти в результате беспорядков и игнорирования политически важного окружения.

Назревал очередной кризис. В конце 1580-х гг. англичанин Джером Горсей писал, что «великое опущение порядка назревает среди знати». Во второй половине 1591 г. Годунов внес изменения в царских грамотах, с явным прицелом на захват престола. Он добавил имя своей сестры к имени ее мужа, царя Федора Иоанновича, таким образом приблизившись к царской семье и продвинувшись к созданию новой династии. Несомненно, ряд мер, которые Годунов предпринял в течение этих лет, были направлены на сникание расположения среднего служилого сословия. К тому же русское правительство ослабило веру в себя после поражения в Ливонской войне. Летописи полагали, что конец света близок. Все общество осознавало упадок власти со времен могущества Ивана IV.

Период уступок служилому сословию, несомненно, был связан с необычайно высоким уровнем цен в 1589, 1590 и особенно в 1591 гг. Инфляция предшествующих 1570-х хорошо известна. Крайне резкий скачок инфляции в 1591 г. вполне можно связать с опустошительным нашествием в том же году хана Казы-Гирея, которого повернули обратно от стен московского Новодевичьего монастыря; недовольство, вызванное убийством 15 мая царевича Дмитрия, также внесло свою лепту в этот процесс. Некоторые простолюдины связали между собой эти события, обвинив Годунова в том, что он назвал татарина, дабы отвлечь людей от убийства царевича. Годунов, в свою очередь, пытался пресечь слухи, прибегая к пыткам, огню и мечу, в результате чего многие крестьянские земли остались без арендаторов. Эти меры вызывали как крестьянские бунты, так и недовольство среднего служилого сословия.

Многие проблемы правительства на данном этапе были изложены в поручении официальному лицу, Ратману Михайловичу Дурову, которому надлежало встретить литовского посланника в Москве. Документ, выданный 25 апреля, представлял собой откровенный образец двуличия и преднамеренного обмана. В нем кратко излагались вопросы, которые литовцы могли задать Дурову, а также ответы, которые он должен был им предоставить. Правительство опасалось, что крымские татары и поляки могут вступить в союз со шведами против России, и изо всех сил старалось убедить литовского посланника в том, что у России сугубо хорошие отношения со Священной Римской империей и турками. Правительство не доверяло Ям-Запольскому перемирию, заключенному в 1582 г., которое положило конец польской фазе Ливонской войны; оно опасалось, что в любой момент могла разразиться война с Речью Посполитой. Польские атаки на границе стали такими интенсивными, что в октябре 1592 г. власти отправили особого представителя в Варшаву с протестом против нарушения перемирия.

Документ этот выявлял не только озабоченность внешним положением страны, но также и внутренними делами. Официальная версия пожаров, вспыхнувших в Москве вскоре после смерти царевича Дмитрия, состояла в том, что поджигатели выступали против Нагих (семьи матери царевича) и что заявление о том, что в смерти царевича повинен Годунов, было заведомой ложью. Набег крымских татар был успешно отражен, и неудача татар обернулась победой Годунова. Борису приписывали налаживание финансового положения, возведение пограничных укреплений и реформирование коррумпированного правительства. Весь этот документ отражает портрет ненадежного правительства, которое стремилось найти поддержку.

Помимо признания всех этих проблем, имелись и другие неприятности. В 1590 г. произошло восстание черемисов на Волге, а также ожесточенное сопротивление мордовцев[40]. Часть войска участвовала в военном столкновении со Швецией в попытке отменить Плюсское перемирие 1583 г., которое лишило Россию большинства ее балтийских выходов (кроме устья реки Невы). И наконец, это было время, когда правительство намеревалось аннексировать Сибирь и, соответственно, хотело укрепить преданность войска.

Имеющиеся свидетельства говорят нам о том, что среднее служилое сословие имело все основания для недовольства. Его члены пострадали в катастрофе 1570-х и 1580-х гг. и меньше всего выиграли от восстановления страны в 1590-х. Степень разрушений и пустующих пахотных площадей была особенно велика в деревнях, принадлежащих служилым людям, чьи оклады давали им сто четей земли на одном поле, или всего около 375 соток. Если взять в качестве типичного примера Вяземский уезд, расположенный между Москвой и Смоленском, то мы обнаружим, что в нем таких мелкопоместных землевладельцев насчитывалось 31 человек. У одиннадцати из них не имелось крестьян или обрабатываемой земли. У четырнадцати не было ни крестьян, ни холопов, и у них обрабатывалось всего лишь от 1 до 10 % земли. Еще у троих не имелось крестьян, но обрабатывалось от 11 до 20 % земли. И только у трех под обработкой находилось от 21 до 40 % земли, но у двоих из них не было ни крестьян, ни холопов. Но, с другой стороны, многие боярские имения пребывали в значительно лучшем состоянии. В трех из шести таких имений в Вяземском уезде обрабатывалось от 90 до 97,5 % земли; у оставшихся трех под обработкой находилось от 40 до 72 % земли. В шести больших усадьбах насчитывалось 554 двора, принадлежавшие крестьянам или бобылям, и из них пустовало только 30 (или 5 %) из всех крестьянских хозяйств. В этом же районе обрабатывалось около 55 % монастырской земли. Или если взять, к примеру, данные по Московской области за 1585–1586 гг., то мы увидим, что 6 % обрабатываемой земли принадлежало служилым людям, 17 % – мирским магнатам и 37 % – монастырям. Эти цифры кажутся еще более поразительными, если сравнить их с количеством земли (не обязательно обрабатываемой), соответственно принадлежащей каждой группе: 22 % принадлежало служилому сословию, 17 % – магнатам-мирянам и около 44 % – монастырям. Остальная земля принадлежала царю и крестьянам (черные земли). Эти данные свидетельствуют о том, что крестьяне предпочитали жить в крупных имениях, где хозяйство было более стабильным и продуктивным. Данное обстоятельство стало огромным источником недовольства среднего служилого сословия, которое выступало за запрет переселения крестьян.

Согласно закону (который мы рассмотрим ниже), изданному в 1607 г. царем Василием Шуйским, право выхода было отменено вопреки совету старейших боярских магнатов. Последние вполне могли усмотреть, что к моменту принятия закона трудовой кризис уже миновал свой пик. Такой закон определенно был против экономических интересов магнатов, которые, как известно, по крайней мере поддерживали ограниченный крестьянский выход. Это были те самые бояре, с которыми Годунов состязался за трон и которых он устранил со своего пути посредством убийств, тюремных заключений и ссылки. Он превратил то, что раньше было экономическим инструментом, в политическое орудие. В момент кризиса он издал указ о прикреплении всех крестьян к земле, что являлось уступкой, которая должна была обеспечить ему самую надежную поддержку среднего служилого сословия.

В результате предпринятых Годуновым мер любой крестьянин (со своими ближайшими родственниками), занесенный в земельный кадастр после 1592–1593 гг. (за исключением некоторых крестьян, которым дозволялось переходить в 1601 и 1602 гг.), становился для всех юридических целей прикрепленным к земле, то есть закрепощенным. Несомненно, именно такое положение дел побудило австрийского эмиссара Мартина Шила, посланного императором Рудольфом II к Борису Годунову, отметить в своих заметках, что бояре и другие помещики воспринимали своих крестьян как рабов, чьи арендные и трудовые обязательства определялись государевым указом. (В.О. Ключевский утверждал, что такая «точка зрения не имеет документального подтверждения».) Другой голштинский путешественник, Адам Олеарий, в своих записках «Описание путешествия в Московию» сообщал, что Борис Годунов дал боярину, который «вылечил» его, восемнадцать крестьян в бессрочное и наследственное пользование. Что воспринимается, как если бы он подарил их в качестве рабов, но, возможно, они были крестьянами из наследственного имения.

Еще один иностранный очевидец Смутного времени, который в своей хронике зафиксировал очень много важных сведений об этой эпохе, Конрад Буссов, использовал слово Stande, когда описывал московское общество, означавшее, что, по его мнению, к правлению Бориса Годунова оно было жестко расслоено.

Отмена права выхода крестьян в Юрьев день имела несколько последствий. Одним из них стало введение барщины в некоторых поместьях. Этот горячо обсуждаемый вопрос в советской историографии имеет глубокую идеологическую окраску. Предполагается, что крепостное право и барщина – это более или менее синонимы. Различные советские историки утверждали, что барщина всегда была важной обязанностью, и большинство из них настаивало на том, что барщина только увеличивалась в объеме на протяжении всего XVI в. Во многом это явно следует из утверждения Маркса, что крепостное право обычно следует за барщиной и что барщина редко возникает из крепостного права. Как было сказано выше, убеждения большей части советской историографии основывались на той предпосылке, что крепостное право существовало с самого начала русской истории и продолжалось до 1861 г. Следовательно, все это время должна была существовать и барщина. В добавок к этому искажение истории барщины проистекает из попыток советских догматов распространить высказывания Ленина о барщине XVI в., к которым они не имели никакого отношения.

Факт организации сеньорального землевладения в XVI в. заставляет задуматься над утверждениями о повсеместном использовании барщины. Даже у магнатов имелись небольшие и некоординированные владения, разбросанные по всей стране, часто только фрагменты небольших деревень, состоящих из трех – пяти домов. У служилых людей были еще меньшие по размеру, также разбросанные владения, иногда даже доли домов. Так что на большинстве сеньориальных земель барщина была бы неосуществимой или невыгодной. Однако ближе к концу столетия были приняты меры по объединению владений служилых людей и освобождению от налогообложения земель, обрабатываемых на личном поле помещика. Возможно, из-за этих мер к концу XVI в. под барщиной находилось от трети до половины всей площади поместья. Для барщины особенно подходили большие монастырские владения, и именно на этих землях она встречалась чаще всего.

Отчасти более широкое использование барщины могло быть связано с возвратом к натуральному хозяйству, завершившему разворот вспять экономического прогресса, достигнутого до опричнины Ивана Грозного. Что тяжело сказалось на городском населении, которое потеряло свои рынки сбыта и одновременно столкнулось с бременем постоянно растущих налогов. Трагическое положение также усугубила потеря российских сельскохозяйственных рынков на западе, произошедшая в результате Ливонской войны и ее последствий. Следствием всего этого был упадок городской жизни и торможение обмена между городом и деревней. В результате нисходящей спирали поместья становились все более независимыми в экономическом отношении и опирались на использование барщины.

Прикрепление крестьян к земле давало возможность помещикам справляться со снижением своих доходов (что присуще обычной денежной ренте в период инфляции) за счет увеличения использования барщины. Землевладельцы могли игнорировать обычный размер ренты и вводить любые формы эксплуатации, которые им были более выгодны, поскольку по закону крестьянин не имел права выхода. К концу XVII в. барщина стала главной повинностью во многих имениях. Раньше барщина была связана с покосом сена и перевозом дров в течение нескольких дней. И только после введения Заповедных лет крестьянину стало вменяться в обязанность выполнять такие работы, как вспашка барского поля и сбор урожая в течение нескольких недель и даже месяцев. Раньше это делали в основном холопы. Этим объясняется и тот факт, что хозяева стали смотреть на крестьян, живущих на их землях, как на рабов. За жестокое обращение с такими крестьянами не предусматривалось наказания, и некоторые помещики этим пользовались. После введения барщины сбор ренты в некоторых поместьях действительно увеличился.

Введение Заповедных лет имело еще одно последствие. Оно послужило началом превращения русского крестьянства в однородную массу. До этого времени существовало много разных типов крестьян, но постепенно они свелись только к двум – крестьянину и бобылю. Отсутствие ощутимой дифференциации в XVIII в. можно проследить до конца XVI в., хотя на самом деле этот процесс начался только во второй половине XVII в.

Отмена права выхода в Юрьев день (в отличие от первоначального ограничения) привела к крестьянскому сопротивлению. Многочисленные крестьянские бунты, вспыхнувшие по стране в 1580-х и 1590-х гг., а также их последствия были вызваны крайне губительным нововведением для крестьянского сословия, которое отреагировало на него единственным доступным ему способом – насилием. Существует, однако, несколько вопросов относительно того, до какой степени гражданская война и Смутное время (хронологическое время которого варьируется максимум от 1584–1618, минимум 1605–1613 гг.) можно отнести к Заповедным летам. Эта связь, разумеется, не была столь очевидна для современников, которые винили в Смуте Провидение Господне или дьявола и воспринимали все эти бедствия как выражение Божьего гнева за грехи Ивана IV, Бориса Годунова и всего русского народа. Они также винили в этом свою собственную политическую незрелость, апатию, равнодушие, инертность и трусость. Они не понимали полностью влияния вмешательства государства в социальную структуру. На тот момент вопрос для них осложнялся еще и тем, что представители всех слоев – князья, бояре, рядовые служилые люди, казаки, крестьяне и холопы – часто боролись против правительства вместе. Только современные историки смогли взглянуть на изменение социальной организации, как на результат экономического кризиса, порабощения обнищавшего простого народа и бегства тысяч крестьян за границу, где многие из них присоединились к казакам. Холопы и крестьяне нашли свое отмщение (мимолетное) в восстаниях под предводительством самозванцев лжецаревича Дмитрия I, лжецаревича Петра, лжецаревича Августа и лжецаревича Дмитрия II, а также Хлопка (1602–1603), Болотникова, И.М. Заруцкого (атамана донских казаков) и других лидеров Смутного времени, которые увенчали собой изначальный протест против отмены права выхода в Юрьев день.

Вторая половина XVI в. оказалась губительной для крестьянской свободы. Для того чтобы добиться поддержки среднего служилого сословия в критический момент, правительство, опираясь на прецеденты, прикрепило крестьян к земле. Государственное управление оставалось относительно неразвитым, так что закрепощение, как по необходимости, так и по аналогии с институтом холопства, оставалось еще частным делом, которое поддерживала государственная власть. Прикрепление крестьянина к земле сопровождалось посягательством на его личную свободу, что практически низвело его до положения раба. Последствия правления Ивана Грозного и Бориса Годунова также позволили помещикам игнорировать традиционную структуру арендной платы, а некоторые из них начали вести экономическую войну против крестьян. На эти провокации земледельцы ответили бегством и бунтами.

Глава 5

Срок исковой давности сыска беглых крестьян

Институт крепостного права не был создан отменой права крестьянского выхода. Современникам предстояло решить еще одну задачу, прежде чем крестьянин стал считаться по-настоящему крепостным: как долго беглый крестьянин мог отсутствовать в том месте, где он был прописан, и в случае его обнаружения возвращен обратно по требованию его законного хозяина? При отсутствии временных ограничений могли иметь место любые виды злоупотреблений, особенно если учесть примитивность методов идентификации крестьян по документам и неразвитость правовой системы в целом. Без срока давности суды оказались бы перегруженными тяжущимися сторонами, требующими уплаты налогов и возврата беглого крестьянина. Вместе с тем, если срок возврата был бы слишком короток, служилые люди не смогли бы разыскать своих беглых крестьян, и вся цель указа об аннулировании права перехода в Юрьев день была бы сведена на нет.

При царствовании Ивана IV, когда впервые отменили этот вековой обычай, на право господина возвращать своих беглых крестьян, очевидно, не налагалось никаких ограничений. Возможно, что в то время продолжала действовать давно установившаяся практика бессрочного возвращения беглых крестьян. Но, с другой стороны, царь, в виде уступки служилым людям, мог преднамеренно не ограничивать срок возврата беглецов. Им необходимо было иметь как можно больше времени, дабы отыскать и вернуть своих крестьян, поскольку они долгое время проводили на царской службе вдали от своих земель. Еще одним соображением служило то, что у них не имелось средств нанять сыскных агентов для поиска беглых крестьян – обстоятельство, которое власти считали, вероятно, по аналогии с беглыми холопами, личным делом землевладельца.

В это время понятие целесообразности срока давности начинало применяться во многих областях права. Поэтому вряд ли это стало большой неожиданностью, когда в 1590-х гг. был введен срок давности по иску о возвращении беглых крестьян. Хозяевам давалось пять лет сроку со дня, когда крестьяне покинули его имение, чтобы отыскать беглецов и подать иск на их возвращение. Этот срок получил название «Урочные лёта». Если в течение этого периода не предпринималось никаких действий, то крестьянин на законном основании считался свободным и имел право поселиться в другом месте. Первоисточник этого пятилетнего ограничения, о котором историкам известно из закона 1597 г., является загадкой, широко обсуждаемой на протяжении более века. Только недавно В.И. Корецкий обнаружил свидетельства судебных процессов с участием крестьян, которые показывают, что пятилетний срок, скорее всего, являлся частью общего указа 1592–1593 гг., прикреплявшего всех крестьян к земле. На основании показаний Корецкого можно с уверенностью заключить, что обе эти меры были введены в начале 1590-х гг. Запрет на выход в Юрьев день насчитывал уже десяток лет (1580–1581) и в начале 1590-х был просто распространен на все Московское государство. Введение пятилетнего ограничения на поимку и возврат беглых крестьян стало новым положением. Поначалу пятилетний срок действия исков касался только вопросов о том, кто «владел» крестьянином, в том случае, когда свидетельства кадастров оказывались недостаточными, а также в случаях «увоза» крестьянина. Указ 1597 г. распространил этот срок на возврат беглых крестьян.

Существует по крайней мере две причины, по которым эти меры могли быть приняты в то время. Составители закона могли опираться на тот факт, что у правительства не хватало ресурсов для организации поиска и возвращения беглых крестьян; введение срока также могло отражать изменение состава правительства, его политику и проблемы в 1590-х гг. С одной стороны, Борис Годунов был известен своей благосклонностью к служилым людям. Всеобщее закрепощение крестьян посредством отмены права выхода в Юрьев день вполне могло быть одним из его проектов, нацеленных на помощь среднему служилому сословию, сосредоточенному в центре Московского государства. Но не стоит также забывать, что и монастыри, и бояре, которые пострадали при Иване IV, потихоньку вернули свои земли после его смерти, так что введение пятилетнего срока на сыск могло отражать и их влияние. В своем стремлении к трону Борис Годунов отдавал себе отчет в том, что ему необходимо пойти на значительные уступки боярам. Показателем недовольства в кругах знати служил тот факт, что после убийства царевича Дмитрия ряд наиболее влиятельных фигур в Москве замышляли призвать на российский трон австрийского эрцгерцога Максимилиана. Поскольку такой план угрожал амбициям Годунова, он мог издать указ об ограничении срока сыска беглых крестьян, дабы заручиться поддержкой крупных землевладельцев.

В этот период богатые землевладельцы, как монастырские, так и мирские, обычно предпочитали свободное передвижение крестьян. Чаще всего они находились в более выгодном положении, чем служилые люди, и могли предлагать ссуды и экономические льготы (в виде пошлин и часто налогов) крестьянам, которые хотели бы поселиться в их имениях. Но поскольку право выхода было ограничено против их воли, они прибегли к другой линии защиты. Они постарались сделать возврат беглых крестьян как можно более трудной задачей, между тем извлекая выгоду из обработки своей земли беглецами и не платя никаких штрафов в том маловероятном случае, когда их приходилось все же возвращать. Таким образом, в 1592–1593 гг., по всей видимости, был достигнут компромисс в форме quid pro que (услуга за услугу) между царем Борисом и служилым сословием, с одной стороны, и боярами и монастырями – с другой. Магнаты смирились с закрепощением крестьян, то есть с правом возвращать тех, кто нарушил закон и сбежал, с учетом оговорки, добавленной для их личной выгоды: служилые люди имели право вернуть своих беглецов, если им удавалось разыскать их в относительно короткий срок. Пятилетний срок сыска не был таким уж жестким ограничением для магнатов, в отличие от служилых людей. У богатых землевладельцев имелись управляющие, которые вели все их хозяйство и могли пресечь любую попытку бегства крестьян. Фактически побеги из более крупных имений, в расчете на душу населения, случались намного реже, и магнаты могли нанять сыскных агентов, дабы выследить и по суду вернуть беглецов, покинувших их имения. Кроме того, они могли спрятать беглых крестьян в своих дальних имениях, а по истечении пятилетнего срока безнаказанно вернуть их – даже в то поместье, которое находилось рядом с тем, откуда они ранее бежали.

Таковой была ситуация с 1590-х по 1648 г.: все крестьяне, зарегистрированные на участке земли, должны были оставаться на ней. В течение 1590-х гг. дети и родственники крестьянина могли переезжать куда им хотелось, наниматься в работники, вступать в казачье войско или становиться холопами – то есть делать все то, что будет запрещено им пятьдесят лет спустя. Но если кто из крестьян, прикрепленных к земельному участку, сбегал, хозяин должен был успеть вернуть его в установленный срок или же терял работника навсегда. Такое положение было выгодно крупным землевладельцам и не устраивало мелкопоместных дворян. Последние требовали отмены этого ограничения и возврата к указу Ивана IV, в котором не обозначался срок давности. Правительство, контролируемое магнатами, уцепилось за установленное законом ограничение сыска в пять лет.

В начале XVII в. Россия пережила один из самых страшных и трагических периодов в своем существовании как национального государства – Смутное время. В результате неурожая, длившегося три года (1601–1603), цены на хлеб подскочили до немыслимых высот; умерло огромное количество людей, по некоторым подсчетам, возможно, даже треть всего населения; встречались также случаи каннибализма. Все это добавило проблем к бедам, проистекавшим из прекращения в 1598 г. семисотлетней династии Рюриковичей, и предзнаменовало собой целую череду претендентов на российский престол, крестьянских восстаний, гражданскую войну и, наконец, вторжение поляков и шведов. После целого десятилетия полнейшего хаоса русские нашли в себе силы объединиться и прогнать прочь захватчиков и восстановить порядок. Но Россия осталась в руинах.

Как ни странно, Смутное время не оказало особо глубокого влияния на закрепощение крестьянства, если не учитывать отдачу Смоленска полякам в 1611 г. В 1590-х гг. срок возврата беглых крестьян был установлен в пять лет. В феврале 1606 г. Лжедмитрий I, претендовавший на царский престол, в попытке выполнить обещания своим сторонникам из низших слоев общества, издал указ, повторявший установление пятилетнего срока сыска беглых крестьян. В указе имелось добавление, что крестьянин, который бежал по причине того, что хозяин отказался кормить его во время голода 1601–1603 гг., имел право не возвращаться к этому хозяину против своей воли. Эта уступка, сделанная во время восстания Болотникова, служила повторением указа, вышедшего тремя годами ранее в отношении холопов; вполне возможно, что этот указ являлся уступкой мелкопоместным южным дворянам, в направление которых бежали крестьяне. В соответствии с указом 1606 г., ставшим ответом на прошение бояр и дворян, крестьянина, бежавшего не более пяти лет (и пяти месяцев) ранее, но не по причине голода и имевшего на себе договор ссуды под кабалу, надлежало возвратить хозяину, если тот подал в сыск о его возвращении. Это была мера, одобренная землевладельцами центральных областей государства. Таким образом, вводился принцип, согласно которому прежние обязательства крестьянина имели приоритет над статусом холопа, что было одобрено правительством по двум причинам: по простому правилу приоритетности и потому, что крестьяне должны были платить налоги, а холопы – нет. Эта политика также была одобрена служилым сословием, у членов которого имелось не так много холопов, и встречена в штыки магнатами, у которых их было много.

Опасаясь вспыхнувшего в то время крестьянского восстания, весной 1606 г. Лжедмитрий I включил право крестьян на смену своих хозяев в так называемый Сводный судебник, который опирался на более ранние Судебники. Этот документ никогда не был официально обнародован по той причине, что Лжедмитрий был убит. Его убийство произошло отчасти из-за ненависти некоторых дворян, вызванной тем, что он подтвердил статью Судебника 1550 г., дававшую крестьянам право выхода. Если бы разработке этого кодекса закона на самом деле было уделено пристальное внимание, тогда его целью послужила бы отмена Заповедных лет. Пытаясь сдержать распространение крестьянского восстания Болотникова, правительство все равно не смогло бы осуществить исполнение указа о Заповедных летах.

Одним из самых любопытных и имеющих важное значение документов по развитию процесса закрепощению крестьянства, стало Соборное уложение, изданное царем Василием Шуйским в марте 1607 г.[41]

Это Уложение вводило элемент полицейского сыска представителями государевой власти (наместники, воеводы, судьи, дьяки и все приказные люди) в то, что раньше считалось в основном гражданским делом. Оно также выявило тот факт, что чрезвычайные события в Московии вынуждали государей вносить новые положения в российское законодательство. В введении к закону отмечалось, что царь Федор Иоаннович «по злому настоянию Бориса Годунова» и вопреки совету бояр запретил крестьянам выходить и что это послужило причиной больших волнений и множества судебных тяжб, каких никогда не случалось при Иване IV[42]. Однако, в соответствии с преамбулой, Борис Годунов в 1601 и 1602 гг. допустил большую ошибку, когда предоставил крестьянам ограниченное право на выход. Это ввело еще большую путаницу, так что даже государственные чиновники не знали, что с этим делать, и повлекло за собой еще больший хаос и насилие.

Вместо того чтобы окончательно решить эту проблему и предоставить крестьянам свободу выхода, Шуйский решил отменить это право, прикрепив всех крестьян к их нынешнему месту жительства. Он не заявлял, что прикрепление было временным, как это предполагалось на протяжении первой половины XVII в. Этот шаг был сделан в то время, когда шло подавление восстания Болотникова. Правительство Шуйского явно не заботилось о положении крестьянина; вероятно, оно действовало из побуждений мести и по указке среднего служилого сословия, которое хотело восстановить свою почти иссякшую рабочую силу. Стремясь заручиться поддержкой служилого сословия в борьбе против Болотникова, боярское правительство увеличило срок сыска до пятнадцати лет. Многие нормы из этого Уложения остались в качестве постоянных статей русского крепостного права и после окончания Смутного времени.

Уложение давало возможность всем хозяевам, укрывавшим «пришлых» крестьян, вернуть их до 1 сентября 1607 г. (Рождества Христова) без уплаты штрафов. Крестьянам предписывалось жить с хозяевами, вместе с которыми они были записаны в земельном кадастре, «в книге» (то есть в 1592–1593 гг.). В случае если хозяин не подавал челобитную до 1 сентября, крестьяне оставались за тем, с кем они ныне жили, и записывались в «книги», и в течение следующих пятнадцати лет «вывоз» крестьян и судебные тяжбы по этому вопросу запрещались.

Бежавшему крестьянину надлежало вернуться к своему прежнему хозяину вместе с женой, детьми и всеми пожитками – положение, аналогичное тем, что были введены в действие законодательством 1990-х гг. Если крестьянин построил «двор» на новом месте, принадлежавшем хозяину, с которым он теперь жил как беглец, то этому хозяину надлежало заплатить ему за «двор»; сам «двор» разрешалось не вывозить. За нарушение закона хозяин, укрывавший беглеца, подвергался штрафу в 10 рублей, плюс выплате законному хозяину беглеца по 3 рубля за каждый прожитый им год на «новом месте» («пожитое»).

Кроме того, если беглая женщина выходила замуж «в чужой отчине», то вместе с ней возвращался на прежнее место ее новый муж и все его пожитки и дети (кроме детей от предыдущих браков). Если у мужа имелись дети от предыдущего брака, им надлежало остаться с его хозяином, кроме тех случаев, когда они были младше пятнадцати лет; если детям уже было пятнадцать, их необходимо было возвратить хозяину, на чьей земле они жили, когда родились. Ограничение в пятнадцать лет накладывалась на все будущие иски беглых крестьян – время, истекшее между этим указом 1607 г. и указом 1592–1593 гг., постулированное В.И. Корецким.

Центральная государственная власть вмешивалась теперь в сыск беглецов, поручая уездным представителям «выпытать» у местных властей о «пришлых» и допрашивать последних, дабы определить, скрывались ли они от закона. Если сыскной агент дознавался, что новый хозяин подговорил крестьянина на побег, то этот «подговорщик» подвергался суровому штрафу в 10 рублей и торговой казни (публичному избиению на рынке). Задача возвращения беглеца возлагалась на «подговорщика», о чем с него требовалось взять «поруку». Все, кто принимал у себя беглого более чем на семь дней, также облагались штрафом в пользу казны – по 10 рублей за семью или одинокого мужчину и по 3 рубля за девушку или пожилую женщину. Уложение регулировало также вопрос бегства в дворцовые или «черные» села и волости и во владения церковных учреждений. Штрафы за прием беглых полагалось брать с выборных местных властей, старост и наместников, совершивших проступок, «пожилое» и выплаты за двор взимались со всей общины, а в городах со всех посадских людей. За недостаточное усердие государевых представителей в деле сыска беглых и взяточничество Уложение грозило взыскать с них вдвое и впредь не допускать до государевой службы.

Таким образом, восстание Болотникова, первое крупное крестьянское восстание в истории Московского государства, вызвало потребность более четко сформулировать закон о закрепощении крестьян. В то время как пятнадцатилетний период сыска вскоре должен был уйти в небытие, распространение жесткой позиции карательного законодательства Шуйского суждено было сохраниться на века. Вполне возможно, что восстание из-за страха и желания мести, которое оно внушало правящей элите, ускорило процесс закрепощения крестьян, то есть привело к совершенно противоположному результату, которого добивались восставшие. То же самое должно было произойти после восстания Разина несколькими десятилетиями позже.

В 1610 г. очередной претендент на престол, Лжедмитрий II, продолжил политику ограничения смены места крестьянами и запретил как выход, так и их вывоз. Если крестьяне уходили или вывозились из имения, бояре и воеводы должны были разыскать их и заставить жить там, где они жили раньше. В ноябре 1610 г. русско-шведский наместник в Новгороде также подтвердил указом прикрепление крестьян, добавив примечание, что это мера временная. Следует отметить, что все эти «временные» указы приобретали хронический характер.

Интерес магнатов к крестьянскому вопросу, когда Смутное время приближалось к апогею, можно видеть в соглашении 1610 г., заключенном с поляками. Принято считать, что этот договор отражает волеизъявление составлявших его бояр. Он запрещал «выход», но не содержал никаких указаний относительно «вывоза» или «отказа». Вряд ли это было случайно, особенно если учесть, что более ранний указ Лжедмитрия II запрещал как «выход», так и «вывоз». В тот период слово «выход» не использовалось для обозначения обоих явлений, как указано в другом современном документе, который закреплял право господина над своими крестьянами, защищая их от депортации другими помещиками. Договор с поляками запрещал свободным крестьянам «выход», что могло быть случайностью, затрагивающей как магнатов, так и служилое сословие. Однако указ позволял вывозить крестьян помещиками, которые соглашались заплатить крестьянские долги и, возможно, «пожилое» (налог на выход). Светским и церковным магнатам с денежными запасами намного проще было это сделать, чем находящимся в бедственном положении дворянам и детям боярским.

Несколько иное положение закреплено в договоре, подписанном новгородскими боярами и представителями шведского короля Густава Адольфа в конце 1612 г. Крестьянам, живущим на дворцовых землях, не дозволялось покидать их, крестьянам также не разрешалось переселяться в деревни на дворцовых землях до дальнейшего уведомления, за исключением случаев, касающихся «свободных людей». Несомненно, хаос здесь был настолько велик, особенно учитывая, что территория так и не оправилась от набега Ивана Грозного в 1570 г., что единственным желанием всех сторон было замедлить ход событий и попытаться восстановить порядок.

Отношение детей боярских и дворян можно видеть в указе от 30 июня 1611 г., изданном первым народным ополчением (земским), которое было сформировано из представителей служилого сословия для изгнания поляков из России. Статья 23 этого указа предписывала возвращение беглых и похищенных крестьян их прежним хозяевам без указания каких-либо сроков сыска. Предвзятость взглядов служилого сословия первого ополчения послужила одной из причин его неудач, поскольку оно не могло заручиться поддержкой казачьих мятежников, состоящих в основном из беглых крестьян. Точка зрения служилого сословия продолжала преобладать, по крайней мере, до избрания царем Михаила Романова, во время правления которого, скорее всего, не существовало понятия о сроках возвращения беглых крестьян.

Изучение влияния Смутного времени на процесс становления крепостного права в Московии показывает, что этот период способствовал принижению положения крестьян, но на самом деле привел к гораздо меньшим изменениям в их статусе, чем можно было ожидать от такого катаклизма. Однако разорение страны послужило мощным толчком к прикреплению посадских людей.

И тем не менее Смута глубоко повлияла на русское крестьянство. Во-первых, 13 июня 1611 года Россия потеряла великолепную Смоленскую крепость, всего через несколько лет после завершения ее строительства. Россия, естественно, хотела вернуть Смоленск как ворота в нижний Днепр, так и на запад, что и было предпринято во время Смоленской войны (1632–1634). Эта война явилась последним этапом закрепощения крестьянства. Другим серьезным воздействием Смутного времени была дезинтеграция крестьянской рабочей силы, что привело к возобновлению всего крестьянского вопроса со стороны отдельных монастырей.

В соответствии с исследованиями некоторых историков по вопросу о закрепощении пятилетний срок возврата беглых крестьян, вероятно, был вновь введен в апреле или мае 1615 г. До этого времени в первые годы правления династии Романовых никакого ограничения на сыск не существовало, как и при Иване IV. Это очевидно из ситуации, сложившейся в июле 1614 г., когда глава великого Иосифо-Волоцкого монастыря уведомил правительство, что монастырь полностью разрушен осаждавшими его поляками и что крестьяне убиты, умерли от голода, увезены в плен или бежали. Монастырские власти приложили к документу список пропавших крестьян с указанием их нынешнего местонахождения и пожаловались на то, что многие из них проживали теперь вместе со служилыми людьми. Чтобы удовлетворить прошение, правительство приказало своим местным представителям провести расследование в окрестностях монастыря, дабы установить, кто из крестьян прежде проживал на монастырских землях. Тех, кто признавал, что они проживали в монастыре, надлежало возвратить на его земли вместе «с их женами, детьми, хлебом на корню и посевными хлебами» – формулировка, которую надлежало повторить много раз в последующие годы. (Возвращенные крестьяне имели право прийти назад позже и собрать созревший урожай.) Об ограничении срока возврата беглецов ничего не было сказано. Следует отметить, что в этой челобитной монастырь подавал жалобу против среднего служилого сословия – ситуация, которая вскоре должна была измениться на противоположную. Первые месяцы правления Михаила Романова стали свидетелями массового преследования беглых крестьян без явных ограничений срока сыска. Такая политика, которая включала возвращение крестьян, воевавших с поляками и даже служивших у стрельцов и казаков, выигрышно сказалась на служилом сословии, которое пользовалось значительным влиянием с самого начала правления царя Михаила Федоровича.

Советский специалист по этому вопросу В.А. Фигаровский связывает восстановление срока сыска с попытками правительства успокоить полчище, состоявшее почти из 20 000 казаков и крестьян, двигавшееся на Москву с севера. Возможно, это был тот момент, когда ввели пятилетнее ограничение, но мы также должны иметь в виду, что эта дата совпала с уменьшением влияния на правительство среднего служилого сословия, выступавшего против ограничения срока. В то же самое время магнаты, которые стремились установить более короткий срок, усиливали свое влияние на правительство.

Стоит отметить, что служилые люди были не первыми и не единственными, кто желал увеличения срока сыска. По окончании Смутного времени дворяне и дети боярские, видимо, пребывали в эйфории или питали иллюзии насчет своего влияния на правительство через Земское собрание, или же оказались слишком разобщены, чтобы предпринять какие-либо коллективные действия. Во всяком случае, крестьянский вопрос вновь подняли некоторые церковные магнаты. Во время Смуты земли Троице-Сергиева монастыря пустовали (сохранившиеся записи 1616 г. указывают на то, что в то время от 95 до 98 % монастырских земель находилось по паром и только от 2 до 5 % земли обрабатывалось, а число крестьянских хозяйств в этих имениях упало с 3988 в 1592–1594 гг. до 623 в 1614–1615 гг., число дворов бобылей также уменьшилось с 502 до 426). 28 февраля 1614 г. монастырь получил разрешение вернуть крестьян, бежавших начиная с сентября 1604 г. Этот девятилетний срок возврата беглецов, который впоследствии стал столь важным, был выбран монастырем, чтобы избежать взаимных претензий со стороны других хозяев. В голодные годы, 1601–1602 гг., согласно указу Годунова, монастырю запрещалось принимать крестьян, но, вероятно, они все же это делали. В 1604 г. монастырь продолжал набирать крестьян, но в 1605–1607 гг. (в период восстания Болотникова) он потерял 492 крестьянских семьи и затем еще 277 семей за последующие семь лет, 1608–1614 гг. (когда монастырь многократно становился полем битвы между русскими и иностранными полками, включая осаду монастыря в 1608–1610 гг. поляками). Спустя год грамота 1614 г. была подтверждена вновь. Правительство выделило отряды для помощи в розыске и возврате беглых крестьян, что повлекло за собой множество злоупотреблений, после чего было приказано завершить операцию к 31 августа 1615 г. Тем не менее монастырю удалось сохранить продленный девятилетний срок сыска, что служило провокационной формой дискриминации, которую служилое сословие, ограниченное только пятью годами, не пожелало сносить.

В 1620-х гг. крестьянский вопрос не вызывал особых волнений. Крестьяне продолжали бежать от своих господ, которые продолжали подавать на них иски, но никаких существенных изменений в положении крестьян и ограничение сыска беглецов предпринято не было. А.Г. Поляк полагает, что это произошло потому, что большинство казаков, состоявших в основном из беглых крестьян, представляло угрозу правительству. Он не приводит никаких доказательств в поддержку своего утверждения, так что причины отсутствия интереса к проблеме в то время (по крайней мере в отношении срока) надо искать в другом месте. Первое, что следует отметить, Россия находилась в мире со Швецией (Столбовский мирный договор 1617 г.) и Польшей (Деулинское перемирие, декабрь 1618 г.), татары вели себя спокойно, и страна постепенно восстанавливалась после Смуты. Требования со стороны правительства к среднему служилому сословию были минимальны, и его представители имели все причины чувствовать себя удовлетворенными: их крестьян возвращали, продукции становилось больше, служба была не особенно обременительной, – одним словом, дела шли к лучшему. К концу 1620-х гг. условия жизни настолько улучшились, что крестьяне стали переселяться через западную границу в Россию. Патриарху Филарету, отцу царя Михаила и фактическому правителю государства, после возвращения из восьмилетнего польского плена в июне 1619 г. удалось сдержать ненасытность магнатов, чего не смогли и не захотели делать его преемники. Это стало особенно очевидно после падения в 1623 г. клана Салтыковых. Филарет со своими подвижниками И.Б. Черкасским, Б.М. Лыковым, И.Н. Романовым, Ф.Л. Шереметевым и другими стал обладателем всей власти в стране. 1620-е гг. стали тем временем, которое можно назвать периодом подготовки к Урочным летам, в течение которого магнаты искали способы, позволявшие обойти правовые запреты на вербовку чужих крестьян.

С 1620-х гг. до нас дошло несколько случаев. Одним из них является жалоба, поданная дворянами, детьми боярскими и другими мелкими помещиками и жителями Елецкого уезда на произвол и грабеж со стороны боярина И.Н. Романова, родственника самого царя и доверенного лица Филарета, имевшего на своей земле 3400 крестьянских дворов. В 1628 г. челобитчики просили помощи, жалуясь, что Романов и его прислужники используют все мыслимые средства, дабы умножить число работников в своем имении. Похищение крестьян жалобщиков было с невероятной изощренностью организовано старостой боярина: отряды из тридцати-сорока романовских холопов или крестьян налетали на служилую усадьбу, разрушали и сжигали ее, а потом уводили с собой живущих там крестьян вместе с их имуществом. Чаще всего крестьян все же старались переманить в имение Романова на добровольной основе и умыкали только в тех случаях, когда те отказывались покидать свое место. (Большинство крестьян в его имении перешли добровольно, и на деле только небольшой процент из их числа был уведен насильно.) Государевы чиновники произвели расследование жалобы, поданной против боярина Романова, и постановили, что все обвинения были клеветническими, и приказали выпороть обличителей. Весь этот случай служит еще одним подтверждением того, что во время Смоленской войны по крестьянскому вопросу не произошло существенных изменений в отношении побега, похищения, помощи против ограбления магнатов, выступавших за свободу крестьянских переходов, и ограничения срока возврата беглецов.

Почему закрепощение крестьян не получило развития при гегемонии патриарха Филарета, стоит рассмотреть более внимательно. Возможно, он понимал, что крестьянские трудовые ресурсы утекают в более крупные поместья, и поэтому не предпринимал ничего, что дало бы мелким помещикам больше шансов вернуть своих крестьян. Филарет осмотрительно культивировал вокруг себя магнатов, дабы укрепить новую династию Романовых. Он так же приобрел молчаливое согласие среднего служилого сословия тем, что в 1620 г. стал раздавать крестьянские «черные земли» служилым людям, что потом продолжалось до второй четверти XVII в.

В период между Смутным временем и Смоленской войной одно из направлений русского крепостничества особенно продвинулось далеко вперед. Ранее мы уже обсуждали вопрос о судебных привилегиях и о том, являлся ли крестьянин объектом подчинения власти господина, на земле которого он проживал. И мы пришли к выводу, что после отмены привилегий у землевладельцев не имелось больше никаких остаточных полномочий. Так что те землевладельцы, которые никогда не получали иммунных грамот, не имели таких прав над своими крестьянами, если судить по различным документам, относящимся к землевладению; а судебная власть, по крайней мере до опричнины, находилась в руках государства, то есть его наместников, местных властей и крестьянской общины. И тогда как иммунитеты не имели решающего значения для понижения статуса крестьян, то те документы, что выходили в 1540-х гг., со временем стали этим злоупотреблять.

Обращение вспять процесса подчинения каждого свободного гражданина исключительно государственной юрисдикции можно проследить в документах, так называемых ввозных или послушных и отдельных грамотах[43], в которых правительство предписывало крестьянам повиноваться своему господину (если этот господин находился у него на хорошем счету). Такие документы впервые появились в 1540-х гг. Типичная доктрина была таковой: «Крестьяне должны повиноваться им (своим господам), обрабатывать землю и приносить доход своим господам» («крестьянам их слушати, пашни на них пахати, и доход им вотчинников платити»). Крестьяне, которые не повиновались этим предписаниям, должны были предстать перед своими барами, и им грозили тюрьмой, побоями, ссылкой, штрафами и прочими наказаниями. Если барин не мог заставить крестьян повиноваться, то тогда в дело могли вмешаться государственные власти. Эти предписания, однако, не означали, что крестьяне попадали в полную зависимость от своих господ. Положения, вероятно, всего лишь относились к уплате традиционной ренты, поскольку нет никаких данных об усилении эксплуатации в то время. Крестьяне по-прежнему могли переходить в другое место.

Трудно объяснить причину усиления эксплуатации крестьян. Новая доктрина была относительно безобидна и, вероятно, служила лишь словесным выражением сложившихся барско-крестьянских отношений. Если крестьянин хотел пользоваться барской землей, он должен был повиноваться разумным запросам относительно его обязанностей и платить арендную плату. Не трудно себе представить, что во время хаоса 1540-х гг. некоторые крестьяне, перестав считать себя привычными низами общества, отказывались платить арендную плату. Тогда барин решил, что ему будет проще убедить крестьян заплатить свои долги, не принуждая их к уходу, если он сможет размахивать государевым указом перед их носом. Правившие от имени Ивана IV были только рады выполнить просьбу служилых людей, которая могла обеспечить им поддержку. Возможно, не случайно, что первая известная грамота, датированная 1541 г., была выдана новообращенному татарскому военнослужащему. Для таких людей, которых русское правительство хотело видеть как православными, так и находящихся на московской службе, часто выдавались особые грамоты. Вполне возможно, что религиозный аспект этой грамоты был случайным и решающим фактором послужило то, что формулировка предназначалась для служебных земель. Крестьяне в 1540-х гг., видимо, желали вновь заявить о своих правах на экспроприированные у них черные или сеньориальные земли и отказывались платить ренту. Это был период институциональных нововведений, и, как уже обсуждалось в главе 1, недавно созданная губная система только что переложила проблему поддержания порядка в уездах на среднее служилое сословие. Правительство аналогичным способом могло попытаться внести порядок в имение того или иного помещика, издав указ о том, что крестьянин обязан ему подчиняться. Как бы то ни было, вся процедура, вероятно, казалась довольно безобидной всем заинтересованным сторонам.

И тем не менее это послужило негативным прецедентом с точки зрения крестьянской свободы. В 1550-х гг. некоторым помещикам было позволено не соблюдать традиции и устанавливать ренту по своему усмотрению («пашню на них пахали, где собе они учинят, и оброк им платили, чем вас изоброчат»). В 1570-х нормы «послушания» стали более жесткими и социально унизительными. Будет справедливо отметить, что в это время были решительно разрушены прежние традиционные поместные барско-крестьянские отношения. Дабы заручиться поддержкой своих служилых людей, Иван Грозный сделал каждого опричника полным хозяином своего поместья, фактически, если не по закону, передав ему власть над владениями. Опричникам предоставлялись права делать все, что им заблагорассудится, с крестьянами на своих землях, включая и право переселять их из владений земщины в опричнину. «Послушание» февраля 1571 г. добавляло к традиционным формам указ о том, что крестьянин должен почитать своего хозяина и подчиняться его судебной власти. «Вы б, все крестьяне, Никиту Оксентьева чтили и слушали, и пашни на него пахали, и оброк ему платили, и под суд ему давали». Царь также позволил помещикам лично собирать налоги. Новые права господ над крестьянами только укрепились с объединением фрагментированных участков поместья, поскольку помещики могли теперь применять свою власть в отношении целого владения, когда последние не находились на службе – что было гораздо сложнее сделать, когда служебные земли распределялись по всей России. К 1580-м и 1590-м гг. «послушание» выдавались и церковными учреждениями для монастырских крестьян в соответствии с новой формулировкой государственных грамот. Эта формулировка угрожала крестьянской свободе; она инициировала превращение (завершившееся в XVIII в.) крестьян из государственных подданных в едва ли не рабов, подчиненных своему господину.

Очевидно, существовал предел реальной власти, которую барин мог иметь над своим крестьянином, если последний сопротивлялся, когда ему не нравилось то, что барин намеревался с ним делать. Введение Заповедных лет устранило это препятствие для власти господина, и он воспользовался этим для усиления эксплуатации и введения еще более тягостной барщины. Так же поступило и правительство, постепенно уравнявшее судебный статус крепостного крестьянина со статусом холопа.

Российское законодательство XVI в. не уравнивало крестьянина и холопа и, по сути, в некотором отношении уравнивало богатого крестьянина с сыном боярским. В 1560 г., в судах великокняжеских представителей, крестьянин занимал место, утраченное ко времени Соборного уложения. В XVI в. у крестьянина имелись все права свободного человека.

Ухудшение положения крестьянина перед законом можно связать с отменой права выхода в Юрьев день в 1580-х гг. Это видно из статьи 217 Судебника 1589 г., не имевшей прецедентов в Судебнике 1550 г.:

«А бояром, и діякомъ, и всем приказнымъ людемъ приказывати въ своих земълех своимъ хрестияном, чтобы оне в обысках говорили правду, что знают. А сыщут, что их хрестияне лгали в обысках, і в том бояремъ самим быт(ь) от гдря в опале, а крестиянам быти казненымъ от гсдря, как в розбоиных делех. А зведают бояре и пъриказные, что хрестияне в обыскахъ не лгали, сказали правду, ино им сказывати гсдрю, дело сыскав, по тому вершити» (Судебник царя Федора Иоанновича 1589 г.).

Эта статья имеет большое сходство со статьями 10 и 11 указа 1555 г. с той принципиальной разницей, что закон Ивана IV касался исключительно холопов. В ней мы видим начало сведения на нет правосубъектности крестьянина путем возложения окончательной ответственности за поведение последнего на его хозяина, а не на него самого.

Эти аспекты развития продолжились в XVII в., когда баре стали нести ответственность за преступления, совершенные их крестьянами. Законодательство и практика 1620-х гг. требовали, чтобы крестьян, бежавших за границу, а затем вернувшихся в Россию, допрашивали на предмет возможной измены; в случае снятия подозрений их возвращали (так же как и холопов) к их прежним хозяевам, которые несли юридическую и материальную ответственность за их поведение: они должны были гарантировать, что крестьяне впредь не сбегут за чужбину, не будут шпионить или «делать что-либо еще незаконное». К середине XVII в. землевладельцы и крестьянская община брали на себя ответственность за проступки и вершили правосудие в отношении мелких гражданских дел, в то время как Соборное уложение, практически полный свод законов, оставляло уголовные преступления и более важные гражданские дела за государством. Поместная переписка великого магната Бориса Ивановича Морозова, имевшего свои темницы, прямо показывает, как именно он руководил своими приставами, действуя вместе со старостами и представителями общины, дабы вершить правосудие в своих владениях и в отношении тех правонарушений, что находились в его юрисдикции. Однако отождествление холопов и крестьян перед законом в обычной практике было далеко от завершения к 1649 г. потому что за холопа в гораздо большей степени, чем за крестьянина, по-прежнему отвечал его господин. Поскольку до обнародования Соборного уложения 1649 г., некоторые землевладельцы могли издавать указы чисто полицейского характера, справедливо будет сказать, что «именье, таким образом, стало государством в государстве» лишь во второй половине столетия.

Право господина применять телесные наказания к своему крестьянину появилось после Уложения 1649 г.

Аннексия части Речи Посполитой во время Тринадцатилетней войны (1654–1667) поставила московское правительство перед проблемой, поскольку феодалы Белоруссии и Литвы имели куда больше власти над своими крестьянами, чем их российские двойники, – вплоть до права пытать и казнить их. Землевладельцы захваченных территорий стали требовать, чтобы им разрешили сохранить эти права в обмен на присягу на верность Москве. Московские власти согласились, но только в отношении территории к западу от реки Березины (Мальцев А.Н. Наказы белорусских и литовских шляхетских сеймиков 1657 г. // Проблемы общественно-политической истории России и славянских стран. М., 1963).

Взгляд на крестьянина-холопа можно найти в документе, отправленном в декабре 1606 г. царем Василием Шуйским своим наместникам в Галич, в соответствии с которым крестьяне несли ответственность за проступки своих господ. Войсковые чины обнаружили, что галицкие служилые люди, в основном дети боярские, в большом количестве не являлись на службу, и правительство решило принять жесткие меры, дабы прекратить это. Для сбора отсутствующих были посланы правительственные чиновники, а их расходы должны были возмещаться в двойном размере за счет детей боярских, их холопов и крестьян. Если помещик отказывался нести службу, его холопов и крестьян надлежало посадить в темницу и держать там до тех пор, пока он не исполнил свой долг. Это должно было стать обычной практикой для Московского государства. Здесь мы можем видеть практически отождествление холопов с крестьянами со стороны правительства, считавшего и тех и других собственностью господ, которые, в свою очередь, могли быть наказаны через своих подданных, вероятно, тем, что лишались доходов, которые принесли бы их подданные, если бы не сидели в темнице. Идентификация крестьян с холопами также прослеживается в указе царя Василия Шуйского от марта 1607 г., из которого следует сделать вывод, что крестьяне и холопы воспринимались «боярским царем» почти одинаково. Это было одно из нововведений царя Василия, которому суждено было пережить его.

Практика наказания крестьян за проступки своих господ распространилась от войскового дезертирства до обычных уголовных дел. Когда барин отказывался присутствовать на суде, судебному приставу надлежало явиться в имение правонарушителя и вместо самого хозяина взять под стражу одного из его холопов или крестьян. Это служит явным примером распространения на крестьян статуса холопов, хотя в имеющихся записях не указано, когда это произошло.

Положение крестьянина еще сильнее принизилось при патриархе Филарете в соответствии с указом от 1628 г. о распоряжении крестьянским имуществом Разбойничьим приказом и Московским Земским приказом, который был частью нового указа о судебных делах. Если в иске о возвращении беглого крестьянина фигурировало имущество на сумму свыше пятидесяти рублей, то такой случай подлежал разрешению в судебном порядке. Если стоимость имущества не указывалась или ответчик не давал показаний, дело должно было решаться приведением к присяге. Стоимость крестьянина декларировалась в 5 рублей, а его имущества – в 4 рубля. Если лицо признавалось в укрывательстве беглого крестьянина, но отрицало, что крестьянин явился к нему с имуществом, дело решалось принесением присяги. Кто бы из участников суда ни клялся на кресте, предполагалось, что он говорит правду. Если истец указывал в иске имущество, но не называл его стоимость, ответчик, в случае проигрыша, должен был уплатить за него пять рублей. Если подсудимый отрицал наличие беглеца, а впоследствии этот крестьянин объявлялся в его имении, ответчик должен был вернуть крестьянина плюс все имущество, указанное в иске истца, – без обращения в суд. Указ 1628 г. подтверждал право царя определять дополнительное наказание, что впоследствии было закреплено Уложением 1649 г. Лжеца надлежало три дня бить кнутом на площади, а наблюдающим сообщать причину наказания. Затем лжеца надлежало посадить в тюрьму на год, и его слово навсегда лишалось доверия в суде. Дача ложной присяги считалась в Московии одним из самых тяжких преступлений, и наказание за такой проступок было, соответственно, очень суровым. Хотя по московскому законодательству высшие сословия часто подвергались менее жестким наказаниям, чем низшие, они не освобождались от телесных наказаний до обнародования Дворянской грамоты в 1785 г.[44]

В 1629 г. был сделан очередной решающий шаг, когда правительство издало указ, по которому долги землевладельцев надлежало взимать с их крестьян, что стало всеобщей нормой в России, в известном смысле ограничивавшей право крестьянина распоряжаться своим движимым имуществом. Тем не менее господину не давалось права присваивать себе в пользование хозяйственное имущество крестьянина – его скот, инвентарь, посевы, хлебные запасы, постройки и т. д. В этом смысле в первой половине XVII в. сохранялось основное юридическое различие между крестьянином и холопом. На протяжении большей части первой половины XVII в. крестьянин также сохранял все свои права как гражданина вступать в сношения и вести дела от своего имени. Однако в 1642 г. крестьянину было запрещено брать в долг, так как невозможно было бы возместить неуплату долга, выселив крестьянина с его участка и обратив в холопа для обработки этого участка. В свою очередь, барин нес материальную ответственность только за действия холопов, но не за своих крестьян или холопов, имевших личную собственность. Все это выражало определенную логику взглядов Московского государства на крестьян.

Положение крестьянина также унижалось менявшимися в то время процедурами регистрации, которые, как правило, приравнивали его к холопу. Договоры на поселение (порядные записи) между землевладельцами и крестьянами, изъявившими желание осесть в поместье барина, регистрировались в тех же книгах учета, что и холопские договоры (кабальные книги)[45]. Поместный приказ[46], который отслеживал крестьян на сеньориальных землях, при регистрации принадлежности крестьянина перенял большую часть практики Холопьего приказа[47]. До 1630-х гг. господа также пользовались правом разрешать своим крестьянам переходить, что выражалось в выдаче вольной (отпускной) грамоты – еще одной форме, заимствованной у института холопства. Однако, в случае с крестьянами из служилого землевладения, Разрядный приказ[48], узнав о том, что барин отпустил на волю своих крестьян, мог не признавать их право быть отпущенными и упорно настаивал, «что крестьяне не выходят на волю, а холопы выходят на волю после смерти своего хозяина». Тем не менее освобождение от холопства было официально закреплено в своде законов 1649 г.

Филарет также принял меры, которые вели к сокращению оставшихся «черных» крестьян, то есть земледельцев, владевших собственными землями. В 1624 г. крестьянам Сольвычегодска было объявлено, что они не могут больше распоряжаться собственным имуществом. Крестьяне выказали протест и заявили, что такие сделки необходимы для того, чтобы они могли платить налоги, поэтому правительство предоставило им право продавать или закладывать свое имущество, но только таким же местным крестьянам, платящим налоги. Этот запрет продолжал действовать в 1648 и 1649 гг., когда Боярская дума запретила продавать в западном Поморье черные земли даже местным жителям; в 1652 г. запрет был усилен санкциями и распространен на соседние области. Эти меры отражают процесс раздробленности и расслоения общества, происходящий в это время. Подавляющее большинство подобных указов привело к сокращению крестьянской свободы.

1625 г. стал свидетелем очередного нововведения, которое еще больше унижало крестьянина. Если служилый человек, его сын или его управляющий нечаянно убил крестьянина, живущего в имении другого хозяина, то этому хозяину, по аналогии с более ранним указом в отношении холопов, давалось право потребовать от убийцы его самого зажиточного крестьянина. Этого крестьянина надлежало перевезти в имение хозяина покойного вместе с женой, детьми и всем его имуществом. Убийце также надлежало выплатить все долги убитого крестьянина. Или если крестьянин одного хозяина непреднамеренно убил крестьянина другого хозяина, то виновника надлежало побить крутом и передать вместе с женой, детьми и имуществом хозяину покойного крестьянина. Если же этот хозяин не хотел брать в имение убийцу и считал его настоящим преступником, то он имел право выбрать себе любого другого крестьянина, принадлежащего хозяину убийцы. Выбранного им крестьянина надлежало переправить в имение хозяина, которому принадлежал покойный, вместе с женой, детьми и всем движимым имуществом, а также с посевом зерновых. Отсюда оставался лишь один краткий шаг к представлению о том, что господин имеет право по своему желанию переводить своего крестьянина из одного поместья в другое. С этого момента, опять же, оставалось недалеко до понятия, что господин имеет право покупать и продавать своих крестьян, которые становились полностью зависимыми от его прихоти. Однако сомнительно, чтобы многие крестьяне, если такие вообще были, продавались под разными предлогами на момент Соборного уложения 1649 г.

Результатом всей этой законодательной деятельности стало превращение крестьянина в вещь, подобную личной собственности помещика, то есть низведение его до положения, едва ли не сравнимого с положением холопа, к которому применялись аналогичные меры. Вполне возможно, что за унижением личности крестьянина не имелось преднамеренной политической или экономической мотивации. Каждый шаг служил всего лишь «логичным» ответом, унижавшим статус крестьянина, на практические вопросы, возникавшие в московских канцеляриях. Прямых свидетельств заимствования из зарубежной практики, например Литовского статута 1588 г., не обнаружено, хотя, несомненно, московиты были осведомлены об унизительном положении крестьянства в Речи Посполитой. И тем не менее хотя нормативно-правовое унижение русского крестьянства, по-видимому, имело чисто практическое происхождение, вскоре оно повлекло за собой крайне важные политические последствия. Как будет более подробно рассмотрено в дальнейшем, оно создало различие, не существовавшее ранее между средним служилым землевладельцем и его крестьянами. По всей вероятности, это, в свою очередь, заставило господина еще сильнее беспокоиться о сохранении своего привилегированного положения за счет унижения крестьянина, когда статусу господина стали угрожать военные реформы.

Меры, приравнивавшие крестьянина к холопу, не имели воздействия, если только крестьянин не был юридически связан с землей (или со своим господином). Существование срока давности розыска беглых крестьян заставляло служилых людей задуматься над тем, что крестьянин, по сути дела, не являлся крепостным, ибо ему ничего не стоило сбежать на широкие российские просторы, тем самым лишив своего хозяина доходов. Дети боярские и дворяне решили будоражить власти до тех пор, пока их бедственное положение не будет улучшено, то есть пока крестьянство не будет окончательно закрепощено.

Другим явлением этого периода являлась общинная система налогообложения с ее взаимной ответственностью за уплату податей, причитавшихся государству (а также господину), на которую некоторые историки возлагали основную ответственность за закрепощение русского крестьянина. Система работала следующим образом: правительство регистрировало в земельных кадастрах каждую общину как единицу, а затем возлагало на каждую из них уплату части той суммы, которую оно намеревалось собрать со страны в целом. Община распределяла податное бремя между своими членами исходя из платежеспособности каждого. В результате действия этой системы каждый крестьянин был финансово заинтересован в постоянном присутствии каждого из своих соседей по общине. Если кто-то из членов общины выходил из нее без замены, то каждый из оставшихся вынужден был взять на себя большую долю распределяемого на всех податного бремени. Кадастры составлялись не слишком часто, поэтому подати, возлагавшиеся на ту или иную общину, иногда имели мало отношения к присутствующим в ней членам и их платежеспособности.

Сохранившиеся записи того времени дают нам яркое представление о том, насколько русская община была встревожена бедственным положением своих членов из-за такого способа налогообложения. Крестьяне, оставшиеся в общине после пожара, чумы или неурожая, жаловались на свою участь перед правительством и умоляли его вернуть обратно своих односельчан, сбежавших от катастрофы, «дабы тяжелое податное бремя не вынуждало бежать и остальных». Почему-то это казалось им гораздо более действенным способом облегчения своего положения, чем челобитная о снижении податей путем проведения новой переписи. После Смутного времени правительство уступило этим жалобам и приказало беглым крестьянам вернуться в свои общины. Документ 1621 г. предписывал чердынскому наместнику возвращать беглых крестьян на их прежние земли. Ни о каком ограничении срока возврата не упоминалось. Причина состояла в том, что крестьянина надлежало вернуть, дабы уравнять между членами общины податное бремя. Наместнику также надлежало сделать все возможное, чтобы предотвратить бегство местных крестьян в дальнейшем. Это, по-видимому, оказалось невозможным, так как в другом чердынском деле 1629 г. наместнику было велено разыскать всех беглецов, бежавших в течение последних десяти лет. При этом указывалась причина, состоявшая в том, что эти крестьяне вообще не платили податей, вопреки интересам властей. Всякому господину, принявшему беглого крестьянина, полагалась короткая опала.

Срок для возврата податных черных крестьян, на которых подали в сыск оставшиеся члены общины, всегда опережал срок возврата сеньориального крестьянина, поскольку магнаты не были лично заинтересованы в этом вопросе; мало кто из них имел земли на севере, и крестьяне просто переходили из одной общины района в другую. Поэтому правительство с готовностью удовлетворило прошения о возвращении беглецов податными общинами. Такое же более либеральное отношение проявлялось к городам и проблеме беглых посадских людей. Налоговый вопрос был, по сути, второстепенным, церемониальным фактором и не оказал фактического влияния на исход закрепощения крестьянства. В центре и в большинстве других районов Московского государства, где решался вопрос о крепостном праве, земля рассматривалась прежде всего в качестве денежного замещения поддержки социальным группам, высоко ценимым правительством, а не в качестве прямого источника дохода для государственной казны. Посадские люди также рассматривались как источник денежных доходов правительства.

Закон 1592 г., прикрепивший всех крестьян к земле, оказался пустой победой среднего служилого сословия из-за срока исковой давности, применяемого к нарушителям закона. В итоге эта часть закрепощения еще не была завершена в период Смоленской войны. И все же акт прикрепления крестьян к земле, думается, унизил их в глазах гражданских властей. Опираясь на накапливание безобидных прецедентов и полное пренебрежение Ивана IV к человеческому достоинству, следующие один за другим правительства, исходя из интересов целесообразности, нашли решения различным судебным и прочим вопросам, приравняв крестьян к холопам. Этот процесс достиг своего апогея в XVIII в., когда помещики не только обращались со своими крепостными как с рабами, но даже продавали их как рабов.

Глава 6

Отмена Урочных лет

Заключительный период истории закрепощения русского крестьянства в какой-то мере напоминает введение Урочных лет. Начало его можно отнести к Смоленской войне. По Деулинскому перемирию Россия уступила Польше значительные территории, что стало помехой для русского купечества, лишившегося свободного доступа через Смоленск на запад и Днепровскую долину. Перемирие являлось унизительным для России. Поляки не желали отказываться от своих притязаний на русский престол, который, как они нахально продолжали утверждать, принадлежал Владиславу IV, приглашенному боярами на царствование в 1610 г. Кроме того, ненависть к полякам со стороны патриарха Филарета, вынужденного прожить около десяти лет плененным в Польше, поддерживалась Кириллом Лукарисом, патриархом Константинопольским и архидемоном католической церкви.

Когда срок перемирия подходил к концу, правительство принялось строить планы по возвращению Смоленска. Из-за смерти короля Сигизмунда в апреле 1632 г. и неизбежно последовавшего за этим династического кризиса Филарет начал наступление на Смоленск до истечения срока перемирия и до завершения необходимой военной подготовки. Все это, в сочетании с отсутствием энтузиазма по поводу войны в правительстве и неспособностью скоординировать операцию по захвату Польши при содействии шведов, обернулось военным поражением русских. После смерти патриарха Филарета 1 октября 1633 г. власть перешла в руки двоюродного брата царя Михаила Федоровича, князя Ивана Борисовича Черкасского. Русским не удалось вернуть Смоленск и его окрестности, но при подписании Поляновского мирного договора (1634), завершившего Русско-польскую войну, они настояли на том, чтобы поляки отказались от своих претензий на русский трон – хотя мир был подписан на не выгодных для России условиях и она потеряла часть своей территории. Война также возобновила нападки татар на Украину, так как крымчане, в союзе с поляками, пытались добиться концентрации внимания и сил русских на западной границе. Все эти события вызвали волнения в крестьянском сообществе, беспорядки, которые вылились в мелкие восстания в зоне боевых действий под предводительством крестьянина Болдинского монастыря Ивана Балаша.

В течение 1620-х гг. патриарх Филарет сумел восстановить государственные финансы и даже оплатить первую часть войны из резервов. Но вскоре пришлось созвать Земский собор для утверждения чрезвычайных сборов, и к концу войны правительство оказалось в тяжелом финансовом положении. Такая ситуация потребовала повышения налогов, часть которых в конечном итоге легла на крестьянское население. После Смоленской войны налоги продолжали расти, чтобы поддержать переориентацию внешней политики на южную границу нового правительства Черкасского. Крестьяне начали покидать свои места по той лишь причине, что хотели избежать обременительных поборов.

Таблицы 2 и 3 наглядно показывают, что после Смоленской войны резко возрос уровень крупных прямых налогов, уплачиваемых русскими крестьянами, и что они продолжали расти до конца рассматриваемого периода (когда подворовый налог заменил «соху» – единицу податного обложения). Кроме того, в это время (1634–1641 и, вероятно, в 1640–1641 гг.) правительство изменило относительный вес различных категорий сохи. Сумма обложения на посадские, вотчинные, поместные и монастырские земли назначалась в четыре раза больше, чем на поморские черные земли и на дворцовые земли, и оставалась в этой пропорции до 1662–1663 гг. Возможно, эта мера была принята исключительно с целью увеличения доходов или же отражала признание того факта, что среднее служилое сословие, которое финансировалось за счет доходов этих крестьян, исполняло свои военные обязанности все хуже и хуже и что правительство должно собирать налоги для обеспечения большей эффективностью военной силы государства. Однако, независимо от мотивации, этот дискриминационный метод налогообложения создал естественные условия для значительного перемещения населения – с сеньориальных земель на черные и дворцовые земли. Огромный рост налогов оказался непосильным бременем для крестьян, о чем свидетельствовал большой рост недоимок. Правительство пыталось собрать неуплаченные налоги почти всеми мыслимыми способами, и насильственное закрепощение послужило одной из основных причин бегства крестьян.

Этот период стал также свидетелем нескольких исключительно суровых зим, неурожаев и высоких цен на зерно в Центральной России, хотя в глазах современников они казались ничто по сравнению с бедствиями царствования Ивана IV и, в особенности, Бориса Годунова. Тем не менее записи того периода отмечают, что эти события служили причиной бегства крестьян.

Не вызывает сомнения, что многие крестьяне предпочитали по-прежнему жить в поместьях магнатов и после Смоленской войны. (Возможность жить на черных и придворных землях, часто наиболее привилегированных землях, быстро сокращалась, поскольку правительство раздавало эти земли просителям.)

Таблица 2

Начисление налогов на содержание ямской гоньбы (ямские деньги)

* Coxa – очень старое обозначение единицы оклада. Татары брали дань с действительной сохи как земледельческого орудия при двух-трех лошадях. В XVI и XVII вв. термин стал использоваться для гораздо большей единицы земли или количества посадских дворов («большая соха») для целей общинного налогообложения центральным правительством. Для сельскохозяйственного налогообложения земли были грубо разделены на три категории: лучшие, средние и худые. Для служилых земель в сохе было 800 четвертей (1 соха равнялась приблизительно 0,3 га) лучшей земли, 1000 четвертей средней земли и 1200 четвертей худой земли. Это было назначено для одного поля; обычным сельскохозяйственным укладом считалась трехпольная система (осенние, весенние и поля под паром), так что податная единица «соха» для земель, принадлежащих служилому сословию, фактически составляла 2400, 3000 или 3600 четвертей в зависимости от типа земли. Податное обложение было больше на землях, принадлежавших церкви (землях монастырских, высших церковных сановников и отдельных церквей), так как одна соха содержала меньше земли: 600 четвертей лучшей земли, 700 – средней, 800 – худой и 900 – очень худой земли. Наибольшая тяжесть обложения падала на «черные сохи», то есть крестьянские, которые при одинаковом качестве земли были обложены вдвое больше служилых и в полтора раза больше церковных земель.

Подать с посадских людей взималась тоже по «сохам». Соху составляло определенное количество дворов. Различались сохи «лучших», «средних», «меньших» и «охудалых» посадских людей. Соха лучших людей состояла из 40 дворов, соха средних – из 80, меньших – из 160, «охудалых» – 320 дворов. С каждой сохи взимался одинаковый податный оклад. Следовательно, одну и ту же сумму подати «лучшие» посадские платили с двое меньшего количества дворов, нежели «средние». Возможный недобор с меньших и «охудалых» сох взыскивался с лиц, принадлежащих к сохам «средним» и «лучшим» (так называемая «круговая порука»).

Намерение и цель посошной системы налогообложения состояла в том, чтобы получить доход от тех, кто был наиболее платежеспособен, потому что у них была либо лучшая земля, либо более высокие доходы.

В больших поместьях жизнь была легче, потому что хозяин мог предложить необходимые ссуды, общепринятые обязательства были, вероятно, менее обременительными (поскольку на содержание одного человека с каждой из трех сотен крестьян нужно было брать меньше подати, чем если бы для этого имелось только шесть крестьян), и сохранились свидетельства, указывающие на то, что производительность труда в более крупных, лучше управляемых, лучше оборудованных и организованных поместьях была выше. Кроме того, крупные поместья имели излишки зерна, которыми можно было заманить крестьянина после неурожая. Из-за характера налоговой системы реальное податное бремя на душу населения, вероятно, было ниже между переписями в более стабильных поместьях. И наконец, как уже часто отмечалось, магнаты, имевшие поместья в нескольких губерниях, легко могли скрывать беглых крестьян до тех пор, пока не истекал срок сыска.

Таблица 3

Начисление стрелецких налогов (стрелецкий хлеб)

* 1 четь, четверть = 216 фунтам ржи.

** Юфть – выделанная кожа из шкур крупного рогатого скота.

Как только крестьянин селился на земле магната, его возможности к переходу в другое место значительно сокращались. Под этим подразумевалось, что даже хозяин, который был ужасным мироедом, мог иметь постоянно растущую потребность в рабочей силе. Он мог предложить заманчивые условия новичкам, а затем сделать все, чтобы чрезвычайно затруднить им выход, потратив значительные суммы на репрессивную систему. За всеми крестьянами следили приставы. Те, кому удавалось бежать, при поимке безжалостно избивались по приказу барина и возвращались в поместье. Всех крестьян вынуждали быть заложниками друг друга, дабы поручители, оставленные в залоге, пострадали финансово или физически, когда один из них сбегал. Если член семьи сбегал в одиночку, за остальными пристально наблюдали, чтобы они тоже не могли сбежать, и принуждали уговорить беглеца вернуться.

Представители среднего служилого сословия не могли позволить себе потерю крестьян, поскольку даже побег одного работника влек за собой значительную потерю дохода. Статистические данные за вторую треть XVII в. показывают, что служилые люди в среднем имели лишь около пяти крестьянских дворов на человека. Некоторые данные свидетельствуют, что этого было совершенно недостаточно для полного содержания одного конного ратника. В 1633 г. правительство предоставило служилым людям из «Списка дворян московских» (о котором говорилось выше), заявившим в своем прошении о невозможности нести службу при наличии всего лишь 3, 4, 5 или 6 крестьян, дополнительные выплаты в 25 рублей всем, у кого имелось пятнадцать и менее крестьян, дабы они могли выполнять государеву службу. Эти факты, вероятно, лучше других показывают, почему дворяне и дети боярские были так озабочены крестьянским вопросом.

В этом свете особенно показательными стали исследования, проведенные на предмет того, как крестьяне «бежали» в этот период и какой тип крестьян, вероятнее всего, мог решиться на переход. Первое, что следует отметить, – это то, что крестьянские «побеги» обычно не были тайными операциями, а открытыми, хорошо спланированными и организованными переходами. Часто крестьянин отправлялся в путь со всей семьей, скотом, сельскохозяйственными орудиями, семенем и всем своим имуществом, воспользовавшись тем моментом, когда его хозяин находился на службе. Редко кто убегал в одиночку. Второй важный момент заключается в том, что крестьяне, бежавшие на большие расстояния, откуда возвращение было почти невозможно, например к южным границам (которые стали намного безопаснее в конце 1630-х и 1640-х гг.), были отнюдь не бедняки, не те, кто нуждался в ссуде, а середнячки и зажиточные – как раз те, кто в финансовом отношении был в состоянии внести весомый вклад в обеспечение доходами служилого человека. Средняя стоимость изъятого у беглых крестьян имущества составляла немногим меньше 30 рублей, что по тем временам считалось значительной суммой. (Для сравнения: стоимость имущества группы из 77 оседлых крестьян в 1664 г. составляла 11 рублей, при усредненной величине – около 20 рублей).

Также приводила в сильное расстройство малоимущих землевладельцев практика некоторых хитроумных крестьян переходить от одного незаконного хозяина к другому всякий раз, когда законный хозяин подавал иск об их возвращении. В одном из таких случаев крестьянин Савка Степанов, с женой, двумя дочерями и зятем, бежали из деревни, принадлежавшей некоему Е.Ф. Тинькову. К 1638 г. Тиньков разузнал, где они проживали, и добыл документ для возбуждения судебного процесса по их возвращению. Савка узнал об этом и снова бежал. В 1639 г. Тиньков получил для суда новый документ, после чего Савка с семьей снова перебрались в другое место. К 1641 г. Тиньков снова нашел их и подал новый иск. На этом запись заканчивается, но массовые повторяющиеся случаи подобного рода крайне истощали энергию детей боярских.

Есть еще одна параллель в крестьянском вопросе между второй половиной царствования Ивана IV и концом пребывания Михаила Федоровича на престоле. Как отмечалось ранее, завоевание Среднего и Нижнего Поволжья послужило отдушиной для масс крестьян, стремившихся спастись от ужасов Ивана Грозного в центральных районах Московского государства. Нечто похожее произошло после окончания Смоленской войны, когда внимание правительства переключилось на границу с татарами на юге государства. Некоторый отток населения в эту область уже имел место с 1619 г. перед Смоленской войной – периода, когда татарские набеги, как правило, прекращались. После войны правительство, по причинам, которые мы рассмотрим в главе 9, решило укрепить этот район и перенести фактическую границу, а значит, и обитаемую зону безопасности, на сотни километров к югу. (Следует отметить, что русский крестьянин переселялся обычно в те места, где безопасность обеспечивалась государством.) В результате описанных выше событий крестьяне тысячами хлынули на поиски свободы в новой приграничной зоне.

Граница играла важную роль в русских социальных отношениях. Говоря кратко, она служила выходом для напряженности в российском обществе. Здесь недовольные крестьяне могли найти убежище от притеснений землевладельцев. Более высокие доходы от лучшего черноземного земледелия должны были снять тяготы и тревоги, связанные с подзолистым земледелием в центральном районе. Движение на юг вызвало недовольство дворян центральных районов, пытавшихся убедить правительство остановить отток рабочей силы и вернуть мигрантов. Страх возвращения превратил границу в пороховую бочку, готовую воспламениться, стоило только поднести к ней лучину. Однако благодаря этому обстановка в центральных районах оставалась относительно спокойной до тех пор, пока в конце XVIII в. выход к границе не был закрыт.

Представители старого служилого сословия были разочарованы и возмущены решением правительства оставить в новых украинских приграничных городах вдоль Белгородской засечной черты (оборонительной линии южных рубежей государства) беглых крестьян, которые записались здесь на службу. Возвращение беглецов сорвало бы усилия по укреплению защиты расширенной южной границы. В 1635 г. и позже правительство категорически запретило пограничным воеводам и наместникам возвращать беглых крестьян без особого указания из Москвы, проявив тем самым беспрецедентную степень централизации. Эти меры вызвали массовый отток крестьян на юг из Воронежской и Рязанской областей в новые приграничные города. (Некоторые крестьяне приходили из еще более удаленных мест, хотя обычно они не переселялись дальше, чем из одной соседней области в другую.) Тамбов приобрел известность как новый (1636 г.) город, «откуда никто не возвращался» к старым местам прописки. В 1636 г. правительство предложило бывшим служилым людям (сынам боярским, стрельцам, казакам и прочим), которые обеднели и перешли в крестьянство, начиная с 1613 г. снова вступить в ряды служилых людей на границе. Пограничные чиновники брали взятки с беглых крестьян, дабы те не возвращались к их прежним хозяевам. Бегство за засечную черту вызвало недовольство северных землевладельцев, вынуждавших правительство свернуть программу укрепления и заселения приграничья.

Однако жизнь в приграничных районах не была стабильной. Изучения Е.И. Вайнберга прослеживают сотни крестьян, переехавших из Ельца и Курска в 1630-х и 1640-х гг. Многие из них ушли в еще более южные приграничные районы, некоторые двинулись куда-то в сторону, некоторые – немного на север, но, похоже, никто не вернулся обратно на север, в самую старую Московию.

Вся русская экспансия на юг, и особенно взятие казаками Азова летом 1637 г., наводили ужас на татар. Они справедливо опасались, что эта экспансия обернется угрозой Крыму. Позже, в 1637 г., татары совершили нападение и увели с собой в плен не менее 2250 человек. Эти события усилили озабоченность правительства необходимостью защиты южной границы.

В связи с дополнительными расходами, понесенными в результате Смоленской войны, а также затратами на ежегодную южно-пограничную службу по защите от крымских татар, служилые люди начали согласованную развернутую кампанию за отмену срока сыска (Урочных лет) беглых крестьян. Опыт показывал служилому человеку, что ему необходимо иметь как можно более длительный срок для возврата своих крестьян. Что являлось гораздо меньшей проблемой для богатых землевладельцев, поскольку их приказчикам было велено пресекать бегство крестьян еще до того, как они попытаются это сделать. А если крестьянам все же удавалось бежать, магнаты имели возможность выследить их в бегах, а затем вернуть в свои поместья. Дворянам и детям боярским, имевшим в среднем по пять крестьянских дворов, не хватало ресурсов, чтобы тягаться в поимке крестьян с магнатами. В связи с этими причинами знаменитая февральская челобитная 1637 г. содержала многочисленные жалобы дворян и детей боярских, которые должны были собраться на Земском соборе в конце 1636 г. Программа собора (как, впрочем, и то, состоялся ли он вообще) остается невыясненной. Сроки его проведения были достаточно удобны для провинциального дворянства, так как многие из дворян и без дополнительного царского вызова съезжались в Москву для решения своих судебных дел. Скорее всего, все вместе съехавшиеся дворяне составили коллективную челобитную служилых «городов», помета на которой сделана 20 февраля 1637 г.[49]

Выписка из крестьянской челобитной, которая иллюстрирует борьбу за крестьянские рабочие руки между крупными землевладельцами и «сильными людьми», с одной стороны, и мелкими землевладельцами, дворянами и детьми боярскими из городов – с другой.

В челобитных дворян и детей боярских разных городов написано:

«Были они на государевой службе под Смоленском, а ныне служат государевы службы в украинных городеях с воеводами по полком беспрестанно по вся годы. И из их де поместий и из вотчин крестьяне их выходят за митрополиты и за архиепископы, и за монастыри и московских всяческих чинов сильных людей. И те де люди тех их крестьян отвозят в дальние свои поместья и вотчины. И как де указанные пять лет пройдут, и они де, всяких чинов люди тех беглых крестьян привозят в ближние свои поместья и вотчины, которые поместья с их дворян и детей боярских поместьями и вотчинами смежны, и на тех их беглых крестьян емлют ссудные записи во многих судах и достальных крестьян из-за них подговаривают…

А на которых людей они, дворяне и дети боярские суда добьютца, и они де за теми делы волочатца на Москве лет по пяти и по шести и по десяти и болыпи, и по тем ссудным делам указу им нет… а они, дворяне и дети боярские, с московские волокиты вконец погибают.

И достальные их крестьяне и люди из-за них выходят за московских всяких чинов людей и за власти, и за монастыри.

А в городеях им, дворянам и детем боярских, на власти и монастыри и на московских на всяких чинов людей суда не дают».

Эта ситуация была особенно возмутительной из-за большого имущественного неравенства в России. Как уже отмечалось выше, у челобитчиков имелось в среднем не более пяти крестьянских хозяйств на каждого, тогда как члены Боярской думы имели свыше пятисот крестьянских хозяйств плюс бог знает сколько холопов.

Выход из этого положения, как его видели в своих жалобах царю Михаилу Федоровичу челобитчики, заключался в следующем:

«И государь бы их, дворян и детей боярских, за прежнюю службу и за кровь и для их бедности и разорения для нынешних беспрестанных служеб пожаловал вечным своим государским жалованием, как было при прежних государех и ево государев указ.

И велел бы государь те урочные пять лет оставить, а велел бы государь беглых их крестьян и людей отдавать по писцовым книгам и по выписем и по крепостем.

И велел бы государь на властей и на монастырей и на московских всяких чинов людей и на прикащиков их, дворян и детей боярских, в беглых людех и во крестьянех и в обидах суд давати и в городех в те поры, как им государевы службы нет.

И велел бы государь их, дворян и детей боярских, в городеях судить, выбрав из дворян и из земских людей по своему государеву указу и по судебной книге для их бедности и разоренья и для дальнево пути и московской волокиты и проести».

Правительство, которое по-прежнему нуждалось в активной, преданной военной силе, предоставляемой служилыми людьми, разослало меморандум в свои канцелярии, спрашивая, каков был особый срок сыска для Троице-Сергиева монастыря, а затем назначило такой же срок, в девять лет, и для служилых людей.

По каким-то неизвестным причинам обе стороны в этой челобитной и в ответе на нее игнорировали один очень важный аспект того периода. Крестьяне бежали не только на земли «сильных людей», но также, как мы видели, на приграничные земли. К февралю 1637 г. сотни новых рекрутов были зарегистрированы в списках стрельцов и казаков. Не вызывает сомнения, что большинство из них были беглыми крестьянами. Сотни других беглецов нанимались на возведение новой Белгородской оборонительной черты. Дети боярские горько жаловались о потерях своих крестьян, бегство которых продолжалось и в 1640-х. Можно предположить, что это являлось одной из причин беспокойства, выраженного в челобитной 1637 г. и последующих прошениях.

Очевидно, не во всех канцеляриях сразу стало известно о продлении срока исковых требований. Указ московской Судебной канцелярии от октября 1638 г. утверждал: «В государевом указе сказано, что беглых крестьян, которые сбежали не более чем за пять лет до подачи челобитной, должно возвратить служилым людям и прочим; ежели дело не решено за пять лет, а челобитная записана в канцелярии, крестьяне не избегают срока сыска». Первая часть этой выдержки, возможно, отражает всего лишь бюрократическую некомпетентность или, что более вероятно, намеренную попытку «сильных людей» подорвать новые завоевания дворянства. Вторая часть интересна еще и тем, что убедительно показывает важность усилий, предпринимаемых теми, кто укрывал беглых крестьян, ибо если дело возбуждено, то по закону его никак нельзя отменить в суде. (Ответчик, конечно, все еще мог выиграть, утомив истца волокитой, подкупив судью и т. д.)

Частичный успех подогрел аппетит среднего служилого сословия. Его представители не желали довольствоваться частичной уступкой. В очередном прошении, поданном четыре года спустя, летом 1641 г., снова содержалась просьба об отмене срока сыска, то есть возвращении к ситуации 1592–1593 гг. Эта челобитная дворян и детей боярских была намного длиннее, продуманней и подробней составлена, чем предыдущая, особенно по вопросу о том, куда беглые крестьяне идут и почему:

«…бегают из-за них старинные их люди и крестьяне в разные городы в большие поместья и в вотчины, в патриарши, и в метрополичьи и в архиепискупли, и в троетцкие и розных монастырей, и в государевы дворцовые села и в черные волости, и за бояр, и за окольничих, и за стольников, и за стряпчих, и за дворян московских и за всяких чинов людей на л готы…»[50]

Челобитная поднимала и другие вопросы, которые будут рассмотрены ниже.

Неохотно, возможно, под давлением делегатов Земского собора 1642 г., созванного для обсуждения захвата Азова казаками, правительство, руководимое по-прежнему теми же самыми боярами и чиновниками, продлило срок еще на год (до десяти лет) для сыска беглых крестьян, и до пятнадцати – в случае их насильственного вывоза. Похитителям надлежало заплатить законному хозяину крестьянина по пять рублей за каждый год отсутствия беглеца в его имении. И как бы невзначай правительство добавило к этой мелкой уступке другую, более значимую: отныне служилые люди освобождались от уплаты внутренних пошлин, пока они находились на государственной службе. Очевидно, правительство надеялось отвлечь внимание дворян и детей боярских от их главной заботы, наличия у них рабочей силы, введением меры о пошлинах, которая должна была стать главой 9 Уложения 1649 г.

4 апреля 1642 г. умер Черкасский, и после него во главе московского правительства стал его шурин (он был женат на сестре Черкасского Ирине, умершей 1 марта 1616 г.), совершенно неспособный к управлению и коррумпированный Федор Иванович Шереметев[51]. Во время его позднего пребывания у власти стремление правящей клики к более высокому положению и личному обогащению стало еще более заметным. Боярское правительство не имело поддержки какой-либо значительной части общества, наступило время правительственной прострации и общественных беспорядков. Некий шведский посланник предсказал в 1615 г., что вскоре в Москве вспыхнет восстание.

13 июля 1645 г. умер царь Михаил Федорович, и на престол взошел его сын Алексей Михайлович. Царю Алексею было всего лишь шестнадцать, и его воспитатель, боярин Борис Иванович Морозов, стал регентом при юном царе. Морозов приступил к реформированию правительства, сняв с постов трех своих шереметевских предшественников. Его главный заместитель, Б.А. Репнин, был направлен в Белгород, а второй сподвижник, Г.С. Куракин, – в Казань. Многие правительственные чиновники были замещены друзьями Морозова. Он также попытался реформировать административный аппарат, уменьшив число царской домашней прислуги и сократив вдвое заработную плату оставшимся, сократив наполовину выплаты на содержание послов и повысив таможенные пошлины.

Морозов, безусловно, был одной из самых выдающихся личностей в Московии, но его способностям мешала ненасытная жадность, отмеченная всеми современниками. Его талант к обогащению позволил ему собрать огромное состояние в 9100 крестьянских хозяйств, платящих налоги[52]. Он также использовал свое положение, чтобы умножить свою рабочую силу, рассылая от имени царя приказы уездным наместникам отыскать беглых крестьян из морозовских имений. В этом отношении он полностью олицетворял собой тот факт, что Московии чуждо было представление о том, что целью государства должно быть продвижение общего блага, а не личной выгоды. Морозов и его когорта приступили к грабежу, как только пришли к власти.

К 1645 г. вожделенная отмена срока сыска беглых крестьян еще не была дарована. Правительству царя Михаила Федоровича не удалось полностью закрепостить крестьян не потому, что оно боялось масс, а потому, что оно предпочитало позволять магнатам пополнять свои имения рабочей силой. Дворяне и дети боярские из Каргопольского уезда в третий раз попытались добиться отмены Урочных лет, подав в августе 1645 г. очередную челобитную новому царю, молодому Алексею Михайловичу.

«…В прошлом 153-м году били челом государю царю и великому князю Алексею Михайловичу всеа Русии дворяне и дети боярские всех городов, которые в 153-м году были на ево государевой службе на Туле и в ыных полкех: служили де они отцу ево государеву блаженные памяти великому государю царю и великому князю Михаилу Федоровичу всеа Русии 32 года, также и прежним государем служили беспрестанные службы и от тех служб обедняли и одолжали великими долги, и конми опали, а помессья их и вотчины опустели, и домы их оскудели и разорены без остатку от войны и сильных людей, которые де люди их и крестьяня выходят из-за них за сильных людей – за бояр, и за окольничих, и за ближних людей, и за власти, и за монастыри».

Эти мольбы дают очередное свидетельство того, что те, кто руководил правительством вместе с церковным истеблишментом, извлекали выгоду из крестьянской мобильности. Челобитная также указывает на то, что крестьяне предпочитали жить в больших имениях:

«А иных де крестьян их беглые их крестьяне, живучи за сильными, пишут в писцовые книги и в ссудные записки заочно, дружа тем, за кем они живут, бегая от них»[53].

Предпочтение крестьян лишало служилых людей возможности нести военную службу, в которой правительство по-прежнему остро нуждалось.

Новое правительство настаивало на том, чтобы срок сыска ограничивался пока десятью годами, но обещало отменить его после завершения переписи, которая послужила бы источником сведений о действительном состоянии служилого сословия, а также документальной основой для окончательного, полного закрепощения крестьянства. По-видимому, в это время все родственники крестьянина (приемные дети, братья, племянники и т. д.) становились прикрепленными к тому месту, где он находился. Перепись была назначена на 19 октября 1645 г. и проводилась в 1645 и 1647 гг.

Сомневаюсь, что срок сыска когда-либо был бы отменен, если бы не московский бунт летом 1648 г., который вынудил правительство, имевшее опасения и по другим причинам, созвать Земское собрание, чтобы обсудить и утвердить новый свод законов, Соборное уложение 1649 г. Доказательства в поддержку этого утверждения можно найти в приложении к переписи населения 1647 г. (Сохранились три экземпляра директив о переписи населения для Московского, Тотемского и Каргопольского уездов.) В директиве отмечалось, что более ранний указ предписывал возвращать беглых крестьян при их обнаружении бывшим хозяевам, независимо от того, как давно они бежали. Землевладельцы, принявшие беглых крестьян, должны были компенсировать законным хозяевам потерю их рабочей силы.

Но к октябрю 1647 г. служилые люди прибывали в спокойном состоянии, и московское правительство явно понадеялось, что дворяне и дети боярские позабыли об обещании, данном им двумя годами ранее. Правительство приказало своим чиновникам вернуть только тех крестьян, которые бежали в течение последних пятнадцати лет, то есть восстановив тот срок, который кляли служилые люди. Правительство также издало указание, по которому церковники и магнаты, принявшие беглых крестьян, освобождались от обязательства выплачивать компенсацию их законным хозяевам за потерю рабочей силы. В другом постановлении отмечалось, что многие крестьяне в последнее время перебрались из России в Сибирь из-за крайнего обнищания (по большей части из-за непомерных податей) и неурожаев. Этих людей надлежало зарегистрировать в Сибири, дабы способствовать увеличению местного населения и никаких попыток вернуть их прежним хозяевам не предпринимать.

Где-то между сентябрем 1647 г. и мартом 1648 г. правительство постановило, чтобы крестьянам, бежавшим в Литву больше пяти лет тому назад, по их возвращении в Россию предоставлять свободу. Тех, кто бежал менее пяти лет назад, надлежало вернуть их законным хозяевам. Подоплеку указа трудно разглядеть, поскольку это был способ побудить крестьян вернуться в Россию, но возникает вопрос, почему был выбран старый пятилетний срок. Судя по всему, этот указ имел некоторый успех, ибо многие старые беглецы вернулись в Россию, как только о нем стало известно. Однако в конечном счете эта мера не достигла своей цели, так как служилые люди горько жаловались на то, что массы крестьян переходят через границу в Литву, чтобы отработать свои пять лет и затем обрести свободу. В июне 1648 г. правительство отменило этот указ. Весь инцидент наводит на мысль, что правительство ожидало, что вернувшиеся крестьяне поселятся в поместьях, принадлежащих магнатам, и не задумывалось о последствиях указа для служилого сословия. Подтверждением этого предположения служит тот факт, что документ был издан Посольским приказом, который с 6 января по 2 июня возглавлял пресловуто известный Назар Чистой из клики Морозова. Однако решающим для нас здесь является то, что этот инцидент лишний раз демонстрирует тот факт, что правительство Морозова никоим образом не намеревалось отменять срок сыска беглых крестьян.

Весной 1648 г. дела пошли совсем плохо для юного царя Алексея и правительства Морозова. Законность царя Алексея на престоле вызывала сомнения, в большей степени из-за того, что он не был утвержден Земским собором[54].

Начиная с января в Москву просачивались новости о готовящемся большом нападении крымских и ногайских татар, и в апреле войско было предупреждено о возможном призыве на службу. Крымский хан потребовал утроить обычную дань. На Украине казаки подняли восстание против власти поляков, и русские, видимо, не хотели их поддержи – вать, опасаясь, что восстание заразит русские массы и наступит новое Смутное время.

Решающее событие произошло во вторник, 1 июня 1648 г., когда москвичи начали бунтовать после того, как окружение царя помешало им подать ему челобитную, которая содержала их недовольство различными государственными сановниками (в частности, Л.С. Плещеевым). В челобитной сообщалось, что была назначена комиссия для расследования злоупотреблений, совершенных влиятельными сановниками, но из этого ничего не вышло, ибо люди, которым надлежало представить царю отчет, были теми самыми, кто совершал эти злоупотребления.

«Они, как и всякие другие, творят беззаконие и хоронят их проступки, как если бы сие творилось ради выгоды и блага царя». Челобитчики сделали несколько интересных замечаний по поводу роли царя в русском обществе: «Царь стоит против всякой несправедливости и беспорядков в государстве, усмиряет высших правителей в их беззаконии, как царь Соломон и император Юстиниан. Но царь Алексей не выполнял свою роль, и поэтому люди всяких чинов плачут и жалуются на государя. Ты, государь, не заботишься о людях бедных, малородных и беззащитных, и не стоишь за нас против наших мучителей и кровопийц, и даешь волю богатеям продолжать ограбление».

В конце челобитчики призывали государя заменить «неправедных судей» на «праведных». В противном случае предлагалась иная альтернатива: «Или бы положил государь всяких чинов на мирских людей, а мирские люди выберут меж себя праведных и рассудительных великих людей, и ему, государю, будет покой от то всякие мирские докуки ведати в своем царском венце»[55].

Разгон челобитчиков стрельцами сопровождался беспорядками по всей Москве и десятках других городов. Стрельцы, отвечавшие за порядок в Москве, взбунтовались и отказались подчиняться своему начальнику Морозову. 2 июня многотысячная толпа собралась вокруг Кремля и потребовала, чтобы правительство прислушалось к требованиям проведения реформ. Толпы черни вместе со стрельцами разграбили дома Морозова и его сподвижников – главу Пушкарского приказа П.Т. Траханиотова, судью Земского приказа Л.С. Плещеева и Н.И. Чистого. Чистого толпа разорвала на куски. В субботу, 3 июня, масштабы беспорядков увеличились, правительство потеряло контроль над городом, дома богатых были разграблены, в Москве вспыхнул пожар, в котором сгорело 24 000 домов (половина от их общего числа). Восставшие требовали выдачи Плещеева и Траханиотова. Первый был отдан толпе на растерзание, и его «забили дубинками как собаку»; последний, зять Морозова и воевода пушкарей, был обезглавлен и четвертован на глазах у горожан. Морозова спасло только личное вмешательство царя. 3 июня царь заменил администрацию Морозова и Милославского другой кликой, возглавляемой Черкасскими – Н.И. Романовым и Шереметевым, которая начала гигантскую раздачу земель и денег в стремлении получить более широкую поддержку со стороны среднего служилого сословия. На протяжении этих месяцев фракция, возглавляемая Морозовым (и включавшая царя Алексея и патриарха Иосифа (1642–1652)), пыталась заручиться поддержкой горожан и стрельцов, согласившись пойти на уступку и удовлетворить их желание. Партия Черкасского, в свою очередь, обрабатывала уездное дворянство.

Примерно в этот период дворяне и дети боярские, недовольные отказом Морозова платить им, вновь подали правительству челобитную, в которой жаловались на утечку рабочей силы. В своем комментарии к челобитной правительство отметило, что официальный срок возврата беглых крестьян равняется десяти годам. Интересно, что стало с обещанием 1645 г. вернуть по окончании переписи всех крестьян без каких-либо сроков.

Новое правительство Черкасских, беспомощное против служилых людей и присоединившихся к восстанию стрельцов, по многочисленным просьбам созвало Земский собор, в котором были представлены все сословия, кроме крестьян и холопов. Патриарх Никон впоследствии высказался, что собор был созван «не по доброй воле, а из страха перед бунтом простого народа». Большинство делегатов Земского собора были посадскими людьми и представителями служилого сословия, которые в первую очередь вынудили правительство к действиям. Их присутствие оставило неизгладимый отпечаток на продукте созыва, своде законов, известном как Соборное уложение 1649 г.

Морозов, спасенный царем от гнева толпы, был 2 июня отправлен в ссылку в Кирилло-Белозерский монастырь. Однако его изгнание длилось не долго (4 месяца). Вскоре он покинул монастырь и перебрался в свое имение Городен, а потом в подмосковное Павловское. 26 октября он вернулся в Москву. Спустя пять дней между царем Алексеем и И.К. Черкасским, помещенным под домашний арест, разгорелся спор. Его пост как главы Стрелецкого приказа, бывшего ранее крупнейшим отделением войска, но сокращенного теперь до внутренней полиции (см. главу 11), был передан Илье Даниловичу Милославскому, который одновременно был тестем Алексея Михайловича и Морозова[57]. Милославский, по существу, стал главой государства и руководил Земским собором при составлении рекомендательных документов Уложения.

Новый свод законов содержал некоторые уступки как для посадских людей (см. гл. 14), так и для служилого сословия. Самой главной уступкой стала отмена срока подачи иска по возвращению беглых крестьян. Этот шаг установил окончательное закрепощение русского крестьянства. Ни при каких условиях (при единственном исключении) крестьянин (или его потомки), как сеньориальный, так и не сеньориальный, не мог законно уйти из того места, где он был зарегистрирован по переписи 1646–1647 гг. Новый закон лишил крестьянина последних остатков права перемещения и превратил его в придаток земельной собственности. Такова же была и цель Урочных лет. Но эти меры не превратили его в раба, привязанного к личности некоего индивидууму. Если крестьянин не был зарегистрирован при переписи (или в каком-либо другом важном документе, таком как писцовые книги, составленные в конце 1620-х гг.), тогда его надлежало прикрепить к земле при каждом случае подписания контракта с землевладельцем на ее использование. Уложение было дополнено в XVII в. постановлением о том, что все имущество, принадлежащее беглому крестьянину, должно быть возвращено хозяину вместе с ним.

Составители Уложения не предусматривали никаких санкций против бежавших крестьян, как это было предписано против принявших их помещиков. Возможно, это упущение произошло по недосмотру. Возможно, это лишь подчеркивало униженное положение крестьянина – раб не несет ответственность перед законом за свои поступки, как, в данном случае, крестьянин. Или, возможно, ничего не предпринималось, дабы не отбить у крестьянина желание бежать. (В 1658 г. для беглых крестьян в Новгороде было введено наказание кнутом. В 1683 г. порка стала общим правилом для всех пойманных беглецов. Крестьян били, по закону, за то, что их бегство вызывало ссоры между помещиками (Маньков А.Г. Крестьянский вопрос в Палате об Уложении 1700 г.).)

Крестьянский вопрос стоял едва ли не последним в повестке Земского собрания, поскольку о розыске беглецов не объявлялось до 2 января 1649 г. Это служит дополнительным свидетельством того, что правительство держалось до последнего момента и перешло к действиям только под давлением. Другое доказательство можно найти в важном пункте, внесенном в свод законов по настоянию делегатов Земского собрания, который гласил о том, что владельцы вотчинных земель имели право «освобождать» своих крестьян, которые затем могли идти куда угодно. Землевладельцы служилых земель такого права не имели, и все их крестьяне, «незаконно» отпущенные на волю, должны были возвратиться в поместье. Эта мера, свидетельствующая как нельзя лучше о предвзятости Земского собрания, отражала интересы служилого сословия, то есть землевладельцев, которые не желали позволять своим крестьянам переходить в другое место, но были более чем готовы позаботиться о том, чтобы это сделали крестьяне из имений «сильных людей» (которые также руководили правительством).

Правительство делало все возможное, дабы не идти на последнюю уступку служилым людям. Причина заключалась не только в том, что правители государства, хорошенько пораздумав, боялись вспышки крестьянского восстания после того, как будет сделан последний шаг к закрепощению. Скорее, руководящие фигуры в правительстве лично находили крайне выгодными даже малейшие остатки крестьянской мобильности. Существует не так много доказательств в поддержку мнения о том, что правительство бездействовало ранее из-за страха перед крестьянским восстанием, но довольно много в поддержку других гипотез. Борис Иванович Морозов, наставник царя Алексея и фактический руководитель государства до того времени, как он был свергнут в июне 1648 г., принимал беглых крестьян в своих имениях и скрывал их, пока это было возможно, тем самым умышленно нарушая закон. Только после того, как он едва не лишился жизни, Морозов послал своим управляющим восемьдесят пять приказов в июне, июле и августе, повелевая вернуть законным хозяевам более двухсот крестьянских семейств. С сентября 1648 г. до июня 1649 г. из морозовских имений были возвращены еще 115 крестьянских семей 73 бывшим хозяевам. Еще одно значимой фигурой в клике Морозова был патриарх Иосиф, который представлял церковь во всех ее ипостасях, как в мирских, так и духовных. Подчинявшийся ему главный монастырь, Троице-Сергиев, начиная с декабря 1649 г. по май 1650 г. вернул 387 беглых крестьян. Если этот монастырь, который, по свидетельствам современников, являлся главным соблазнителем чужих крестьян, вернул такое количество беглецов со своих земель, можно только представить, сколько крестьян, принадлежавших другим помещикам, должно было проживать в его владениях! И вполне возможно, что не случайно этот монастырь подал свои претензии примерно через десять месяцев после перерыва в работе Земского собора; заявление о таком большом количестве беглецов было бы провокационным и вполне могло вызвать реакцию, вряд ли желаемую монастырем в то время, когда дворяне одерживали победу. Большинство других монастырей также принимали к себе любую рабочую силу (если даже не вербовали), попадавшуюся на их пути, независимо от того, принадлежала ли она беглецам или нет.

Несмотря на желания магнатов, которые контролировали правительство, высшей власти все же пришлось сдаться под натиском требований дворян и детей боярских. Основным мотивом капитуляции магнатов на Земском соборе перед требованиями объединенных сил среднего служилого сословия и посадских людей (объединившихся на соборе 1642 г. по вопросу о завоевании Азова), несомненно, стал страх перед толпой, усиливавшийся после того, как стрельцы и некоторые дворяне примкнули к бунтарям. Когда Земский собор собрался в сентябре, чтобы обсудить проект нового свода законов, правительство вооружало богатых бояр, в то время как часть людей бежала из Москвы, опасаясь очередного восстания. Хотя лично причастные государственные сановники не оставили воспоминаний о своем душевном состоянии во второй половине 1648 г., это сделали другие современники. В январе 1649 г. самые влиятельные гости и представители «гостиной сотни» заявили, что они не посмели «из-за страха» опротестовать раньше ход событий за последние шесть месяцев. То же самое настроение описывает и патриарх Никон.

Напуганное правительство отчаянно нуждалось в поддержке служилых людей, ибо в данный момент у него не имелось никакой другой силы для подавления внутренних волнений или для инструмента управления внешней политикой. Члены правительства опасались не только повторения событий Смутного времени, но и влияния революций, происходящих в Западной Европе. Протекторат в Англии служил ярким примером того, что может случиться с монархом и его придворными, если они окажутся изолированными и лишенными даже поддержки со стороны армии. Первоначальные попытки заручиться этой поддержкой посредством пожалования земельных участков и денежных пособий не увенчались успехом, поскольку в правительство продолжали поступать прошения по крестьянскому вопросу от служилых людей. Не будучи уверенным даже к концу года в надежности потенциально мятежного дворянства, правительство постановило, что дети боярские могут не приезжать в Москву за выплатами. Чтобы заручиться поддержкой, правительство, главные сановники которого считали выгодной для себя крестьянскую мобильность, было вынуждено удовлетворить требование дворян и детей боярских об отмене срока сыска и возврата беглых крестьян.

Подводя итог, можно сказать, что Смоленская война и решение обезопасить южную границу вызвали новые волнения в крестьянском сообществе. Среднее служилое сословие, крайне обеспокоенное из-за своего ненадежного финансового положения и из-за угрозы потери своего социального статуса, которую представляла собой пороховая революция, оказало давление на правительство, дабы оно завершило закрепощение вконец униженного крестьянства, отменив урочные лета. Правительство сопротивлялось давлению, потому что оно считало куда более важным заселение приграничных областей и имений правящих магнатов, чем поддержку отживающей свой век поместной конницы. Однако общественные беспорядки 1648 г. заставили олигархов, правящих страной, капитулировать перед требованиями дворянства и закрепостить крестьян ради сохранения государственного режима.

Глава 7

Последствия отмены Урочных лет

Насколько в самом деле было важно Соборное уложение

1649 г. для истории закрепощения российского крестьянства, до сих пор вызывает полемику. Было ли это, как считают Ключевский и его последователи, всего лишь запоздалым законодательным признанием того, что уже узаконено самой жизнью? Или прав славянофил Беляев, утверждая, что прикрепление крестьянина к земле не меняло ни его сущности, ни его общественного положения, что закрепощенный крестьянин потерял только право скитаться из одного конца России в другой и что он получил право принадлежать некоему сословию и постоянному земельному владению? Или же отмена Урочных лет являлась той целью, за которую пришлось бороться в течение длительного периода времени и которая, будучи достигнутой, повлекла за собой глубокий перелом в умах и жизни современников и даже грядущих поколений?

Изучая эволюцию крепостничества, я пришел к заключению, что интерпретация Ключевского социальных событий поздней Московии является блестящей попыткой объяснить развитие наблюдаемого явления. Однако использование новых источников, появившихся со времен великих историков, делает его неуказную теорию излишней и допускает другое объяснение, которое является последовательным и учитывает все наблюдаемые явления. Интерпретация Беляева связана со славянофильским представлением об идиллической, органической природе русского общества до периода разрушительных петровских реформ и попросту бросает вызов действительности.

Доступные в наше время свидетельства указывают на то, что появление Уложения явилось действительно серьезным событием в истории крестьянства, «важнейшим правовым актом, направленным на окончательное закрепощение крестьян». Узаконенный в нем институт крепостного права стал основой института, отмененного в 1861 г. Конечно, за два века своего существования этот институт эволюционировал, но тем не менее он восходит к московским бунтам лета 1648 г., возглавляемых средним служилым сословием, и к его окончательной победе, нашедшей свое отражение в Уложении.

Осознавали ли современники, что произошло знаменательное, можно даже сказать катастрофическое, событие? Все факты указывают на то, что да. Во-первых, правительство разослало меморандум с указанием, чтобы все уездные чиновники приготовились к любым беспорядкам, которые могли возникнуть в результате отмены Урочных лет. Московское правительство отдавало себе отчет в том, что это известие могло встревожить крестьянское сообщество и стремилось, чтобы местные власти были готовы к любым неожиданностям. Однако правительству пришлось ждать еще несколько лет, прежде чем его опасения насчет крестьянского восстания оправдались.

До выхода Уложения правительство, землевладельцы и крестьяне – все были склонны полагать, что сельское хозяйство может быть свободным, добровольным и даже временным занятием. После 1649 г. с этими было быстро покончено. Крестьянство превратилось в прочно скрепленную касту. До принятия нового свода законов некоторые крестьянские договора на поселение с хозяевами имений рассматривали отмену Борисом Годуновым права выхода в Юрьев день, как временную (до государева приказа), но после выхода Уложения эта фраза больше не появлялась на бумаге. Крестьяне, пойманные переписчиками, осознавали, что теперь они не могут легально переселиться по собственному желанию, и те, кто еще не был зарегистрирован на земельном участке, понимали, что их единственная надежда избежать закрепощения – это продолжать переходить в другие места, что некоторые из них и делали.

Уложение, как оказалось, пагубно повлияло на крестьянскую торговлю и промышленность, после того как крестьянам запретили заниматься тем, что считалось «городскими занятиями». Многие зажиточные крестьяне разорились, когда их насильно заставили продать за бесценок свои ремесла. Это, в свою очередь, сократило экономическую дифференциацию среди крестьянства, так как различные правовые ограничения в сочетании с общинной системой круговой поруки за уплату налогов и сборов и за возложение обязательств еще в большей степени уравнивали закрепощенных крестьян в деревне. Выдвигалось также утверждение, что крепостное право тормозило развитие крестьянского ремесла и сельскохозяйственной техники, которые не считались «отсталыми» по мировым меркам, пока российские начинания по развитию экономики не были задушены новыми социальными и политическими условиями. Закрепощение крестьян, несомненно, пагубно сказалось и на развитии городской промышленности России, поскольку сокращение масштабов миграции в города создавало в них «неестественную» нехватку рабочей силы.

Год 1649-й также оказался переломным для служилого сословия. Как будет показано позже, прикрепление крестьян к земле почти не повлияло на улучшение экономических возможностей дворянства нести государеву службу. Добившись вожделенной отмены урочных лет, служилые люди осознали, что этого недостаточно, и решили применить другую тактику, дабы попытаться справиться с проблемой. Требование об отмене Урочных лет никогда больше не упоминалось в их челобитных. После выхода Уложения они стали требовать соблюдения закона, но еще более важным был для них вопрос о денежном жалованье в дополнение (или в замену) скудных доходов, которые они получали от крепостных крестьян.

Уложение также оказало большое влияние на возвращение беглых крестьян. Был расширен круг родственников, подлежащих возвращению вместе с беглым главой семьи. Хозяева имений подавали массу челобитных о беглых крестьянах, чьи рабочие руки, по их мнению, были для них потеряны навсегда. Полицейские полномочия государства (и сопровождающие их бесчеловечность и насилие) теперь были задействованы в розыске беглецов, как никогда раньше. В результате были возвращены десятки тысяч беглецов, тысячи сразу после обнародования нового закона, еще больше – позже. Уложение использовалось как основание для возвращения этих беглецов. До 1649 г. каждый крестьянин возвращался в индивидуальном порядке, после того как его барин подавал иск в суд на его возвращение. Поместный приказ получал жалобы от помещиков на бежавших крестьян вместе с указанием (если это было возможно) их местонахождения. После чего эти сведения передавалась Разрядному приказу, который, в свою очередь, посылал их воеводе (или губному старосте) в уезд, где этот крестьянин проживал. Воеводе надлежало послать пристава, пушкаря или стрельца, дабы отыскать беглеца, получить за него поручительство – поручную запись[58] и, если дело было оспорено, предъявить его для суда в Разрядном приказе в Москве на назначенную дату, возможно, через девять или одиннадцать месяцев, дабы выявить, кому принадлежит этот крестьянин. Но в 1650-х и 1660-х гг., когда крестьяне массово бросились в бега из-за непосильного бремени налогов, вызванного Тринадцатилетней войной, государственные особые чиновники взялись за сыск и стали обыскивать все население указанного района и возвращать в прежние места всех тех, кто не принадлежал к данной территории. Так поступали с посадскими людьми, но не с крестьянами.

Массовое возвращение крестьян с богатых приграничных земель на более бедные участки, откуда они прибыли, сильно тормозило освоение этих земель. Вряд ли это было желательно с точки зрения государственной казны, поскольку предполагалось, что с лучших приграничных земель крестьяне смогут платить больше налогов в то время, когда правительство все больше полагалось на прямые налоги для содержания войска.

Дворянское сословие не замедлило отреагировать на новые условия крестьянства, предусмотренные Уложением 1649 г. По аналогии с Урочными летами закон не оставлял крестьянам ни малейшей возможности для побега. Как и в правление Федора Иоанновича в 1650-х гг., некоторые помещики не преминули воспользоваться бессилием крестьян, ужесточив эксплуатацию. Делалось это за счет увеличения арендной платы (оброка) или прибавления обязанностей к барщинным повинностям.

Наиболее заметное влияние закрепощение оказало на договоры об аренде между барином и крестьянином. До Уложения крестьянин обычно получал двух– или трехлетнее освобождение от уплаты сборов (а часто и налогов) хозяину, на земле которого он поселился, но эти льготы быстро сокращались, а затем и вовсе исчезли после 1649 г. Кроме того, землевладельцы иногда субсидировали крестьян, которые селились на их землях (дабы стимулировать поселение и помочь запустить экономику), также до Уложения некоторые из этих ссуд были возвращены крестьянами (наличными или натурой), не терявшими надежду переехать в другое место. После 1649 г. не сохранилось свидетельств ни одного такого погашения, так как новый крестьянин не мог покинуть своего барина на законных основаниях и поэтому не предпринимал никаких усилий для погашения таких займов. Закрепощение крестьянства распознается по кредитным договорам еще и потому, что после 1649 г. в них уже не содержатся неустойки, выплаты или иные взыскания за неисполнение договора, поскольку по закону у крестьянина не имелось другого выбора, кроме как остаться и делать то, что приказал его барин. Наконец, барско-крестьянские договоры второй половины XVII в. уже не содержали фраз, существовавших еще в 1640-х гг., предполагавших надежду на восстановление права выхода в Юрьев день. Начиная с 1619 г. некоторые крестьяне соглашаются в договорах о поселении не выходить из имения, но после 1649 г. воспринималось как данное, что крестьянин не может на законных основаниях уйти с помещичьей земли – и это отражалось в порядных записях[59]. Единственным способом выхода закрепощенного крестьянина оставалось нелегальное бегство, к которому прибегали тысячи крестьян. К 1700 г. стало не только ясно, что крестьяне, зарегистрированные на землях барина, никогда не смогут перейти в другое место в будущем, но и то, что «свободных крестьян» осталось совсем мало; почти все крестьяне были где-то записаны, и вопрос легального перехода просто отпал.

Несомненно, окончательное закрепощение крестьянина ослабляло общину и уменьшало ее полномочия. До 1649 г. многие наказания оставались в руках общины; вполне возможно, что барин отдавал приказы не отдельному крестьянину, а только общине. До 1649 г. барин мог выселить непокорных крестьян со своих земель, но после обнародования нового свода законов некоторые хозяева (владельцы имений, а не поместных служебных земель) на законных основаниях могли «освобождать» неугодных крестьян. Барин мог наказывать (или истязать) крепостного телесно или же налагать штраф на ослабленную общину за проступки ее членов. Положение самого крестьянина, так же как и его общины, еще более унижалось Уложением. Статья 7 главы 16 разрешала барину переселять крестьян (очевидно, без их согласия) из вотчинных и поместных имений на пустующие поместные земли. Когда в 1652 г. стало известно, что боярин Морозов собирается так поступить, часть его крестьян бежала, некоторые даже за пределы России. В сознании крестьян принятие Уложения узаконило насилие над ними со стороны их хозяев, и они перестали жаловаться правительству на жестокое обращение, как делали это даже еще в 1640-х гг. Со временем подача челобитных крестьянами против своих господ была запрещена законом.

Закрепощение крестьян также привело к резкому различию между «государственными» («черными» или «дворцовыми») крестьянами и сеньориальными. Небольшая разница существовала и до 1649 г., но эта разница была значительно усилена Уложением. Государственные крестьяне прикреплялись к земле и своему податному статусу, но сеньориальные крестьяне были обязаны работать на своих господ, что имело множество последствий. В хозяйстве, где ощущался недостаток рабочей силы, сеньориальные крестьяне становились частью стоимости имения и, по существу, продавались вместе с ним. В XVII в. разница стала еще более заметной. Сеньориальные крестьяне были, по существу, превращены в холопов, которые также платили налоги, а положение государственных крестьян вызывало у многих зависть, потому что те сохранили значительную степень человеческого достоинства. Непосредственную причину плачевного положения сеньориального крестьянства можно отнести к унижению, навязанному сводом законов 1648 г.

Уложение 1648 г. явилось продуктом Земельного собора, созванного правительством в ответ на раскольнические требования летом 1648 г. Одоевская комиссия, внедрившая кодекс законов, вняла мольбам дворян и устранила лазейку в указе об Урочных летах 1592 г., предоставив возможность вернуть всех беглых крестьян в их законные места жительства без ограничения времени. В результате действия нового закона полностью закрепощенный крестьянин становился еще более униженным, зависимым от своего господина и ограничивался теми немногими занятиями, в основном земледельческими, которые другие слои общества предпочли оставить ему. Это стало логическим следствием жесткого расслоения общества, предписанным Уложением. Закрепощение явилось серией сознательных действий централизованной власти, которая к середине XVII в. обладала ресурсами для принудительного прикрепления крестьян к земле (когда ей это было выгодно) и которая была достаточно уверена в своих силах, чтобы передать права вершить правосудие над сеньориальными крестьянами их хозяевам. Таким образом, в целях административной целесообразности юридическое лицо главного сельскохозяйственного производителя было сведено до едва ли не рабского положения.

Крестьяне составляли 90 % населения России. Почти три четверти населения были окончательно закрепощены Уложением, которое ввело постоянное и наследственное крепостное право на основе земельных кадастров и переписей. Так завершился процесс, начавшийся более двух столетий назад еще во время гражданской войны при царствовании Василия II. Никто не стал бы романтизировать положение крестьянина, жизнь которого была, несомненно, тяжелой, жестокой и короткой на протяжении всего рассматриваемого периода, но падение его правового и социального статуса не подлежит сомнению. Правительство никогда, по всей видимости, не приветствовало ограничения права крестьян на выход, скорее, оно просто уступило давлению различных общественных групп. В первую очередь к таким группам относились крупные монастыри, за которыми последовали представители среднего служилого сословия. По окончании Смутного времени монастыри возобновили свое давление, а дворяне, в конце концов, довели это давление до апогея. Сначала крестьяне потеряли права выхода, затем и само право считаться человеком. Не случайно крепостное право отменили в обратном порядке: сначала – его более позднюю часть, затем – более раннюю. В 1861–1861 гг. барин потерял полицейские права над личностью своих крепостных, но только в начале XX в. была восстановлена полная свобода передвижения крестьянина, когда и куда он пожелает. Подобную симметрию в начале становления и падения института крепостничества стоило ожидать.

Правительство, состоящее из великого князя-царя, именитых магнатов и несколько менее, но все же влиятельных советников, действовало ради двух целей: для того, что можно назвать сохранением монархического наследия от внешних и внутренних угроз, и для личного возвеличивания лиц, оказавшихся фаворитами государя. Ограничение крестьянской мобильности никогда, по-видимому, не способствовало личному благосостоянию магнатов, получавших больше прибыли от системы, по крайней мере, полусвободного труда крестьян, которых они могли набирать и удерживать с относительной легкостью. В этом контексте пожертвование избранным монашеским учреждениям следует рассматривать просто как дружескую услугу церковному истеблишменту. Еще одним мотивом закрепощения крестьянства послужило осознание того, что для сохранения государства (или плодов пребывания на государственной должности) требовалось надлежащим образом обеспеченное войско. Во времена экономических неурядиц единственным средством удовлетворения потребностей войска, костяк которого составляла поместная конница, по-видимому, было ограничение мобильности основного производителя, способного удовлетворить эти потребности. Это осознание основывалось на нежелании сокращать войско до размера, который страна могла бы себе позволить. Любое сокращение было невозможно, ибо оно вынудило бы признать, что Россия не в состоянии себя защитить или что ее военные устремления непомерно велики. Поскольку ни одно из этих допущений было не возможно, сокращение численности войска было недопустимо. Единственным выходом было пресечь сокращение поддержки армии, посредством ограничения возможности переселения крестьян из служилых земель в поместья магнатов и в приграничные районы. Это осуществлялось путем прикрепления крестьян к земле. Однако благополучие войска не всегда являлось главным мотивом. Правительство в 1590-х и 1649 гг. ограничило свободу крестьян, дабы заручиться поддержкой среднего служилого сословия в моменты политического кризиса.

Часть третья

«Пороховая революция[60]» в Московии

Глава 8

Начало

Московский период российской истории стал свидетелем коренных изменений в военной технологии, технике и стратегии. В XV в. главной военной фигурой считался всадник, вооруженный луком и стрелами, который сражался на двух фронтах: на юге и на востоке против кочевников-татар и на западе против осевших там литовцев, поляков, ливонских рыцарей и шведов. К концу XVII в. всадника заменил пехотинец, вооруженный кремневым мушкетом и сопровождаемым тяжелой пушкой в соперничестве со Швецией, Польшей или Турцией за обладание надежно укрепленными городами. Эта военная революция оказала долгосрочное влияние как на крестьянство, так и на служилое сословие.

В Западной Европе с ростом городов (которые поставляли солдат и налоги для их содержания) интерес к пехоте возник в конце XIII в. Арбалет, выпускавший стрелу, способную пробить доспехи рыцаря на расстоянии 150 шагов, поставил крест на тяжелой кавалерии. В 1439 г. французский король Карл VII совершил большой рывок в Орлеане, применив свою compagnie d’ordonnance и gens d’armes[61]. В битве при Мюртене в 1476 г. швейцарская пехота доказала свое превосходство над бургундской конницей, обеспечив в будущем военный перевес пехоте вплоть до появления механизированных способов ведения войны в XX в. На Западе в XVI в. соотношение пехоты и кавалерии увеличилось с некоторыми колебаниями от трех пехотинцев на одного кавалериста до максимум восьми пехотинцев на одного кавалериста. Главным поборником этих изменений на Западе выступал Макиавелли (1469–1527), который в своем Arte Della Guerra («Искусство ведения войны») придавал первостепенное значение в военных действиях пехоте. Он утверждал, что кавалерия (кирасиры и драгуны) лучше всего подходит для ведения разведки, внезапной атаки, опустошения вражеской территории, нападения на обозы с провиантом и преследования побежденного врага, но тем не менее основная тяжесть боевых действий приходится на пехоту.

Россия из-за характера своих врагов (до конца XVII в.), ограниченности ресурсов и отсутствия изобретательности не смогла полностью приспособиться к западной «пороховой революции» до второй половины XVII в. Московское государство имело протяженную границу с западными державами, которые не слишком были заинтересованы в угоне пленных, добыче и дани, в отличие от татар, но предпочитали соперничать с Россией за ее земельные владения. Нельзя было продолжать игнорировать технологические достижения Запада, особенно в Польше и Швеции, если Россия надеялась выжить. Большинство из военных новшеств были связаны с порохом, и русские постепенно стали перенимать их. Российское войско редко проявляло инициативу в выборе оружия и тактики, обычно приспосабливаясь к условиям, навязываемых врагами, с которыми ей приходилось бороться.

Первое применение пороха в России отмечено в летописи 1382 г., в которой сообщается, что московиты, держа оборону Кремля против татарской осады, стреляли из пушек (тюфяков)[62] по войскам Тохтамыша. Ни происхождение этих первых пушек, ни время их появления в России до сих пор не установлены. Непосредственные соседи России на востоке начали применять пороховое оружие позднее 1382 г. – татары около 1400 г., персы в XVI в. Огнестрельное оружие стало известно в Центральной Азии в 1370-х гг., однако сомнительно, чтобы оно перескочило оттуда через татар в Москву. Имеются предположения, что русские могли получить способ изготовления пороха либо из Китая через монголов, либо из Индии, где в середине XIII в. появилось первое огнестрельное оружие. Вполне вероятно, что Россия позаимствовала его у Запада. Западная Европа познакомилась с порохом во второй половине XIII в.; впервые он был использован для подрывных целей где-то между 1270 и 1320 гг. Возможно, что-то вроде пушки было изобретено в Германии в начале XIV в.

В любом случае порох в России начали применять. Есть сведения, что в 1389 г. пушки использовались в Пскове, Новгороде и Твери. Все имеющиеся данные указывают на то, что эти орудия были привезены с Запада, и вполне возможно, что современное ему другое оружие в Московии тоже родом оттуда. Тверь, более века бывшая главной соперницей Москвы, поддерживала в то время очень тесные связи с Западом. Западная технология, вероятно, прибыла туда первой и оттуда распространилась по России, поскольку тверская артиллерия всегда считалась самой передовой в стране.

Изначально пушки применялись для защиты. Однако вскоре артиллерию стали использовать как наступательное оружие. Пушки служили в основном орудием устрашения, призванным запугать жителей укрепленного города, а не наступательным оружием, как мы считаем. Для их изготовления сначала выковывали нескольких кусков листового железа во всю длину ствола, из которых собирался ствол по принципу бочки из отдельных досок. Швы заваривали, а чтобы удержать полосы вместе, сверху на всю длину ствола надевалось множество кованых колец. Заряжались пушки либо с казенника, либо с дульного среза. Калибром орудие не превышало ПО мм. Оно устанавливалось в выдолбленном бревне. Сила удара первых артиллерийских орудий была весьма незначительна; когда выпускался снаряд – обычно это был камень, иногда обтесанный, который под действием взрыва пороховой пульпы летел по воздуху на сто или сто пятьдесят ярдов. (Такие орудия отличались огромной трудоемкостью и впоследствии, по мере освоения литейных технологий, были вытеснены литыми пушками.) Такая ранняя, тяжелая и малоподвижная пушка могла взорваться так же легко, как и выстрелить, потому что трудно было рассчитать необходимую пропорцию пороха для снаряда. Это орудие оказалось не намного эффективнее более простой и безопасной катапульты, которая продолжала использоваться по крайней мере до второй четверти XV в. Ранние пушки также мало повлияли на военное искусство первой половины XV в., а защитники внутри крепости обычно не слишком их пугались, поскольку пробивной силы артиллерии не хватало, чтобы пробить каменную стену. Из-за недостаточной пробивной способности артиллерия довольно редко использовалась при взятии городских крепостей вплоть до начала царствования Ивана III. Летописи сообщают об участии артиллерии в двадцати двух сражениях до 1470-х гг., и только в четырех или пяти случаях применение огнестрельного оружия повлияло на исход битвы.

Массовое внедрение более пробивной артиллерии началось в войске России в 1470-х гг. Этот процесс сопровождался значительным технологическим прогрессом. К этому времени артиллерийское орудие стали производить и в России. Имелось три вида основного орудия: пушка (длинноствольные мортиры, ведущие навесной огонь), пищаль (в старину на Руси пищаль – огневое орудие; некогда пушка, чтобы не путать с мушкетом-пистолетом) и тюфяк (от тур. tiufeng – трубка, род пушки, противопехотное оружие типа гаубицы, стреляющее картечью). Пушка XV в. была около метра в длину, имела калибр от 58 до 60 мм и весила от 128 до 279 кг; пищаль имела длину от 1,4 до 1,7 м, калибр от 30 до 40 мм и весила от 39 до 50 кг; тюфяк был около метра в длину, имел калибр 50–75 мм и весил 57—117 кг.

Летописи упоминают о двадцати случаях использования артиллерийского оружия за полвека – с 1470 по 1520 г., но даже из пушек удавалось производить только около четырех выстрелов в день, и огнестрельное оружие повлияло на исход битвы в шестнадцати случаях. Артиллерия становилась все более эффективным орудием. В 1478 г. новгородцы пришли в ужас, когда узнали, что Иван III привел с собой артиллерию, и это, несомненно, способствовало их решению подчиниться Москве. Царь Иван также использовал пушки для того, чтобы присоединить земли своего старого врага Твери в 1485 г. Другими примерами служат походы в 1481 г. на ливонскую крепость Феллин, в 1493 г. на Серпенск, в 1495 г. на Выборг ив 1514 г. на Смоленск.

Одним из важнейших технологических усовершенствований, способствовавших повышению качества артиллерии, стало изобретение в конце XV в. гранулированного пороха для замены использовавшейся ранее пороховой массы. Порошок высушивали и раскатывали в мелкие гранулы, которые затем еще раз сушили. Воздушные зазоры между гранулами способствовали гораздо более быстрому воспламенению, чем порошковая пульпа. Это также позволяло плотно забивать пыж между ядром и порохом, что значительно облегчало стрельбу. Пороховой двор появился в Москве уже в 1494 г. Судя по тому, что во время взрыва в 1532 г. там погибло более двухсот человек, производство пороха в Московском государстве достигало больших масштабов. Для покрытия расходов на порох был введен специальный налог. Почти каждое нововведение в области применения огнестрельного оружия сопровождалось новыми налогами, едва ли посильными для населения.

Еще одним значительным новшеством стало освоение литья пушек из бронзы, более выносливой, чем железо. В результате повышенной прочности бронзовой пушки стало возможным помещать в нее больший заряд, дабы снаряды летели дальше и проникали глубже, чем при стрельбе из железного орудия того же веса. Организация в России успешного бронзового литья, которое требовало меньше труда, чем ранее ковка и сварка, и, таким образом, сокращало производственный цикл, было связано с приездом в Москву около 1475 г. итальянского (уроженца Болоньи) военного инженера и архитектора Аристотеля Фиораванти, слывшего лучшим мастером Европы. Фиораванти командовал московской артиллерией и участвовал в походе на Новгород и Тверь, а также при взятии Казани в 1482 г. Не позднее 1488 г. в Москве был построен особый арсенал, Пушечная изба, переименованный позднее в Пушечный двор. Калибр первых пушек, отлитых из бронзы, составлял 90 мм. Когда Иван III взялся перестраивать московские оборонительные укрепления, он снабдил их медными орудиями. Эти ранние, отлитые из бронзы артиллерийские пушки отличались высоким качеством и применялись даже во второй половине XVIII в. Однако в XVI в. они еще не смогли вытеснить кованые пушки, так как железо было гораздо дешевле бронзы, которую к тому же приходилось импортировать. Кроме Москвы кованые железные пушки изготовлялись во многих городах – в Новгороде, Пскове, Устюжне и других.

Самые ранние пушки были стационарными и поэтому использовались для защиты при осаде городских стен или устрашения городских жителей; в качестве полевого оружия они имели не слишком большую ценность. Впервые артиллерия была применена в полевых сражениях в 1399 г. в битве на реке Ворскла, притоке Днепра. Появление кессона, или лафета, на рубеже XV в. позволило регулярно использовать легкие пушки на полях сражений. Применение пушек в полевых битвах значительно облегчилось изобретением цапф (балансировочных штифтов) для артиллерии французского короля Карла VIII (1483–1499). Это новшество быстро распространилось в России, как и другие передовые западные нововведения, вроде тех, что были использованы в первом десятилетии XVI в. артиллерией Священной Римской империи Максимилиана (1493–1519), самой передовой артиллерии своего времени (их орудия были усилены в дульной и патронниковой частях ствола). Фальконеты[63], состоявшие на вооружении в армиях и флотах (вооруженных силах) в XVI–XVIII вв., из чугуна или меди), были изобретены итальянцами в 1536 г., и даже спустя годы русские продолжали отливать их на Пушечном дворе. Но из-за характера главных врагов

России до царствования Ивана IV у Герберштейна имелось достаточно оснований, чтобы оставить нам следующее, несомненно меткое, замечание насчет того, что «при сражении русские никогда не используют артиллерию и пехоту. В любом случае, будь то нападение, преследование или бегство от врага, они совершали это очень быстро. Поэтому ни артиллерия, ни пехота не могли за ними угнаться… Русские научились лить пушки от немцев и итальянцев такого же типа, что используют наши правители. Тем не менее они не умеют или не могут использовать их в бою, потому что у них все рассчитано на скорость».

Во время своего пребывания в России он писал, что Василий Темный использовал 15 000 пехотинцев и, впервые, артиллерию в боях за Перекоп в Крыму и против казанских татар на реке Оке (Герберштеин С. Записки о Московии. М., 2008).

Ядра самых ранних пушек часто представляли собой камни, которые не редко разбивались при ударе на куски. Но к 1480-м гг. стали использовать двадцатифунтовые свинцовые ядра. Большой прогресс был достигнут в Италии в 1495 г. благодаря литью чугунных пушечных ядер; чугун обладал плотностью в два с половиной раза большей, чем у камня, поэтому снаряд, равный по весу снаряду из камня, мог быть значительно меньшего калибра и лететь намного дальше. Литые чугунные пушечные ядра стали использоваться и в России к 1510-м гг. Тем не менее каменные и свинцовые ядра продолжали применяться русской артиллерией до второй половины XVI в.

Данная глава не посвящена военной истории Московии, однако нам следует помнить, что Россия была втянута в «пороховую революцию» своими соседями, которые всеми силами постарались бы расчленить только что объединившееся государство. В 1501 г. из-за нехватки огнестрельного оружия Россия потерпела поражение в боях против войск Ливонского ордена на реке Сирица, в 10 км от Изборска, и на озере Смолино в 30 км от Пскова. В 1514 г. российское войско было начисто разбито ливонской артиллерией в битве под Оршей. Именно эти события протолкнули Россию в современную эпоху.

Значительные усовершенствования артиллерии произошли во время правления Ивана IV. Производство чугуна было хорошо налажено. В XVI в. российская промышленность уже познакомилась и стала использовать большинство передовых технологий Запада и поэтому могла копировать, а порой даже превосходить любые промышленные изделия, привезенные из-за границы. Российская артиллерия достигла большой эффективности, используя вес заряда, равный весу самого ядра. Соотношение между массой заряда и массой снаряда постоянно увеличивалось в пользу последнего, что свидетельствовало о силе самой пушки и обеспечивало большую пробивную способность. Часто стреляли зажигательными снарядами. Совершенствовалась и прицельность стрельбы – правда, без использования прицела, который еще не изобрели, – и более совершенные пушки имели дальность стрельбы до 1 км. Теперь они могли производить до десяти или двенадцати выстрелов в день, но со временем стали использоваться сменные зарядные пороховые камеры, что позволяло производить по два выстрела в минуту. В России заряжание из каморной части пушки было известно раньше, чем на Западе.

До самого правления Петра Великого в русском войске не было отдельной артиллеристской части, однако в 1552 г. Иван IV ввел в действие полковую артиллерию. Он предоставил каждому полку от двух до четырех легких пушек (6–8 фунтов) с калибром от 95—106 мм и с дальностью стрельбы до 500 м. Во второй половине XVI в. стал широко использоваться лафет. Это поделило артиллерию на несколько типов: крепостную (для обороны), осадную (для взятия крепости) и полевую (подвижные противопехотные орудия), каждая из которых использовалась для поражения цели на расстоянии от 500 м до километра. Каждый тип пушек имел определенный калибр. Тогда же были предприняты попытки расширить ряд артиллерийских орудий, способных производить от двух до восьми выстрелов в день за счет значительного удлинения ствола, а также отливки шаров в специально калиброванных формах (1555). При Иване IV появились отечественные пушечные мастера. Самым знаменитым пушкарем того периода был Андрей Чохов, чья деятельность пришлась на 1568–1632 гг. За это время он изготовил около 30 орудий калибром от 92 до 470 мм, длиной до 6 м и весом от 1,2 до 7,2 т, кроме того, им было отлито множество колоколов. Его шедевром стала исполинская Царь-пушка[64], изготовленная в 1585–1586 гг. для устрашения татар; весила она 40 т, имела длину ствола более 5 м и калибр 89 см.

Когда в 1552 г. Иван IV двинулся на Казань, он взял с собой 150 пушек среднего размера и еще неизвестно сколько легких. К 1576 г., по сведениям австрийского дипломата Ганса Кобенцля фон Проссега, у Российского государства имелось не менее 2000 единиц артиллерийского орудия. К концу столетия это число увеличилось до 35 000. Во время войны со шведами при Федоре Иоанновиче русские использовали 3000 единиц артиллерийского орудия. Военные успехи России во второй половине XVI в. можно по большей части смело отнести к умелому использованию артиллерии. В правление Ивана IV пушкарям, которые изготовляли и стреляли из собственных изделий, платили по 2 рубля 10 копеек в год; столетие спустя (в правление Алексея Михайловича) эти ценные служилые люди получали по 5 рублей в год плюс сукно для платья на 2 рубля. Большая часть свинца и пороха, используемых Россией, импортировалась, и зарубежные поставщики могли использовать эту зависимость как дубинку во внешней политике. Оружие также импортировалось, и России приходилось жить в постоянном страхе эмбарго с какой-либо стороны.

Первые пушки не повлекли за собой особых изменений в фортификационной технологии. Крепости обычно строились, следуя излучине реки или на крутом обрыве, так что атаки совершались со стороны поля; искусственный ров или земляное укрепление было легче преодолеть, чем естественное препятствие, создаваемое местностью.

Где-то к 1400 г. для размещения оборонительной артиллерии были произведены изменения. Форма башен крепости изменилась, как и расположение отверстий в башнях для удобства стрельбы из пушек. К середине столетия потерпели перемены и сами крепости. Возросшая пробивная сила наступательной артиллерии потребовала утолщения каменных стен крепости и двойных деревянных стен, между которыми насыпалась земля. До середины XV столетия город выигрывал от изобретения артиллерии, так как осаждающего противника можно было удерживать на расстоянии ста или двухсот ярдов благодаря применению залповой пушки, размещенной поверх утолщенных стен.

Прогресс в использовании артиллерии во времена Ивана III привел к радикальным изменениям в проектировании и строительстве крепостей. В 1485–1495 гг. был перестроен Московский Кремль, и по приказу Москвы Новгородский кремль также был перестроен в 1484–1490 гг. К концу XV в. перестройке подверглись практически все крепости, особенно в пограничных районах – в Пскове, Ладоге, Острове, Копорье и Яме. При Василии III на южных границах была реконструирована Тульская крепость. Благодаря таким мощным укреплениям стал возможен контроль над всей окружающей крепость территорией. Крестьяне, ремесленники и торговцы могли укрыться за крепостными стенами от вторжения неприятеля, а правительство, в свою очередь, использовало крепость в качестве места, где можно было собирать налоги и контролировать население.

Когда перестраивались или строились новые крепости, стены возводились намного толще, чем раньше. Проектирование самих крепостей тоже изменилось; все стены должны были быть абсолютно прямыми, чтобы никакая слепая зона не защитила атакующего врага от заградительного огня из крепости. Прежнее строительство крепостей на выигрышном природном участке и следование его контурам было заменено возведением многоугольных сооружений на равнине. Естественные преграды и рельеф местности, такие как излучины реки и скалы, больше не обеспечивали защиту от нападения, ибо когда пушки наконец заменили катапульты, дальность стрельбы увеличилась до такой степени, что стрельба по крепости уже не ограничивалась полем; атаку можно было начать из любого места вокруг крепости.

Центром обороны становятся башни. Их равномерно распределяли вдоль стен, чтобы артиллерийские орудия в них могли обстреливать поле вокруг. Башни также были опущены, чтобы атакующим было труднее их поразить; когда башни уничтожали огнем, особенно угловые, где была сосредоточена артиллерия, крепость обычно была вынуждена сдаться. В стенах и в башнях устраивались специальные ниши для стрелкового оружия, которое стало применяться в это время. Новые технологии и тактика означали, что оборона и осада городов и крепостей стали основной формой ведения войны сначала на западной границе, а затем и на юге.

Первой новой прямоугольной фортификационной постройкой стала крепость Ивангород, возведенная на реке Нарва прямо напротив тевтонского замка. Построенная за несколько месяцев в 1492 г., она охраняла российские рубежи на Балтике, пока не пала перед шведами в 1581 г. (Русские войска вернули крепость в 1590 г., но лишь затем, чтобы снова потерять ее в 1612 г. до ее очередного возвращения в 1407 г.) Позже, в XVII в., было построено еще 30 крупных крепостей, таких как в Нижнем Новгороде в 1550–1511 гг., Туле в 1514–1521 гг., Зарайске в 1531 г., Коломне в 1525–1533 гг. и других.

Кульминацией новых фортификационных проектов стал также величайший строительный проект в мире в XVI в. – Смоленская крепость, построенная в 1595–1602 гг. под руководством выдающегося русского зодчего Федора Савельевича Коня. Она имела огромное оборонное значение для Российского государства. Сам Борис Годунов помогал в создании этого масштабного проекта. Только на стенах, на которые ушло 150 млн кирпичей, работало 10 000 свободных наемных рабочих. При строительстве крепости также использовалось: 61 160 м^3 щебня для засыпки, 320 000 свай, 620 000 больших белых облицовочных камней, 1 миллион партий песка, 5760 т извести, 150 000 бревен, 50 000 досок, 5760 т железных скоб, 2700 т пруткового железа и более 1 млн крупных гвоздей. В результате была возведена крепостная стена, протяженностью в 6,5 км, с высотой стен от 13 до 19 м и толщиной от 5 до 6 м. Ее фундамент имел глубину 4 м и толщину 6,5 м. Это была самая большая крепость, построенная в России, и она дает некоторое представление о том стимуле, который получила экономика при помощи строительства, возникшего в результате внедрения в России пороховых технологий.

Значительный экономический подъем первой половины XVI в., который помог предотвратить дальнейшее размывание права крестьян на свободное передвижение, отчасти объясняется обширной программой строительства крепостей. Таким образом, начальные этапы «пороховой революции» не причинили вреда массам русского крестьянства, хотя жившие в критических пограничных районах временами отягощались барщинными повинностями (городовое дело)[65], связанными со строительством укреплений. Хотя барщина для государственных целей не являлась чем-то новым, одновременно с началом развития военных технологий был создан нежелательный прецедент. В 1513 г., во время битвы за Смоленск, правительство ввело новый налог, предназначенный для строительства осадных сооружений перед стенами противника. Этот новый побор, вероятно, предшествовал налогу на порох.

Вместе со строительством крепостей получила развитие еще одна составляющая «пороховой революции» – искусство военного подрывного дела. Первое знакомство русских с подрывной работой произошло в 1535 г., когда литовцы осаждали крепость Стародуб. Наиболее заметные успехи были достигнуты под Казанью в 1552 г., когда выходец из Литвы Размысл Петров (впоследствии казненный Иваном IV) руководил подкопом под крепостью и взрывом, предшествовавшим штурму русскими татарской твердыни[66].

Со сдвигом военных действий в сторону взятия хорошо укрепленных крепостей и границ войско, полагавшееся на конницу, оказалось в невыгодном положении по многим аспектам. Конница была приспособлена для ведения такой войны, как, например, у татар, – в основном для набегов и грабежей. При фортификационных войнах конница становилась все менее предпочтительной. Крепость можно было взять только одним из следующих способов: снести ее стены артиллерией, заморить защитников голодом во время осады или внедрить за ее стены предателя. Конница ни для чего из этого не годилась и, на самом деле, требовала дополнительных затрат и забот, потому что лошадей, как и людей, нужно было кормить. Во время осады конные воины большую часть времени грабили окрестности в поисках еды и фуража и обычно дезертировали первыми. Такое случалось неизбежно при любом затяжном столкновении с участием поместной конницы, которая имела обыкновение превращать окрестности в пустыню, где никто не мог выжить, когда истощались ее собственные запасы. Пехота была намного эффективнее, поскольку она постоянно досаждала осажденным при минимальных затратах и не подпускала к ним подмогу. Запасшиеся терпением осаждающие, как правило, имели преимущество перед защитниками крепости, если только последним не удавалось каким-то образом отогнать атакующих. В XVI в. это довольно быстро стало очевидным для всех воюющих на западной границе, но пришлось немного подождать, пока это усвоили при ведении войны с татарами.

Еще одним аспектом «пороховой революции» стало изобретение ручного огнестрельного оружия. Задача вызвать взрыв в патроннике меньшего размера, чем у пушки, представляла определенные трудности, на преодоление которых потребовалось некоторое время, так что ручное огнестрельное оружие появилось позже артиллерии. Аркебуза, гладкоствольное фитильное дульнозарядное ружье, распространилась через Германию в Швейцарию, Италию и другие страны во второй половине XIV в. Согласно сохранившимся записям, ручные ружья впервые были применены в России почти ровно на столетие позже пушечных: в 1480 г. в битве на реке Югре, положившей конец владычества татар над русскими. Хроники рассказывают об использовании русскими пищалей[67] против луков и стрел татар в этом столкновении, а иллюстрированная летопись третьей четверти XVI в. наглядно изображает это событие. Это раннее стрелковое оружие было гладкоствольным, заряжалось с дульного среза и весило от 8 до 10 кг. Выстрел, калибра примерно 22, можно было произвести на расстоянии от 200 до 300 м. Такое оружие импортировали из разных стран, а также изготавливали в самой России, так что они не отвечали какому-то определенному стандарту. Примитивное оружие имело фитильный замок, и для каждого выстрела требовалось поднести к нему раскаленный прут или тлеющий фитиль. Стрельба из такого оружия с фитильным замком была утомительным процессом, требующим значительных тренировок и опыта. Стрелять было настолько трудно, что каждый воин мог выстрелить только от двенадцати до шестнадцати раз за весь бой. Аркебуза, будучи такой тяжелой, что для стрельбы ее приходилось ставить на подставку, не годилась для большого пехотного войска, набранного исключительно для участия в широкомасштабной войне, а затем распущенного по ее окончании. Так что для использования пехотой огнестрельного оружия необходимо было дождаться изобретения мушкета с кремневым замком.

Первые ружья с фитильными замками не годились для применения конницей российского типа. При ведении степной войны русский всадник полагался в основном на лук и стрелы. По-видимому, арбалет, мощное и смертоносное оружие в руках западных стрелков, никогда не применялся в сколько-нибудь значимой степени.

Несмотря на недостатки раннего ружья с фитильным замком, то есть пищали, вскоре после его введения в употребление российское правительство начало задумываться о необходимости вооружения войска новым оружием. Вооруженные стрелковым оружием отряды появились впервые в 1508 ив 1510 г. Для окончательного присоединения Пскова к Московскому государству на казенные средства в поход был снаряжен отряд из тысячи пехотных аркебузиров (пищальников). Они также использовались для взятия Смоленска в 1512 г. После завершения компании пищальники были распущены. Они снова были задействованы в 1545 г., когда две тысячи новобранцев (половина была набрана для пехоты, а половина – для большей мобильности для конницы, из которой потом вышли драгуны) взимались из городов и вооружались за счет казны. Для их содержания был введен новый налог. Принято считать, что пищальники в некотором роде являются прообразом стрельцов, резервного корпуса аркебузиров, которые действовали вместе с поместной конницей до окончательного упразднения обоих формирований в конце XVII в.[68]

В историографии существует разная трактовка термина «пищальники». Так, Н.М. Карамзин и ряд других историков считали, что пищальники – первоначальное название стрельцов. Однако, как в настоящее время считает большинство историков, пищальники первой половины XVI в. были отдельной формой пехоты, полностью вытесненной или поглощенной стрельцами вскоре после их появления в 1550 г.

Очень важным шагом, предпринятым правительством Ивана IV, стало введение в 1550 г. пехоты, то есть стрельцов, мушкетерского корпуса из трех тысяч человек. (Некоторые иностранцы их называли «мушкетерами» или «аркебузирами».) Советский военный историк Е.А. Разин предостерегает от отождествления их с пищальниками, так как их методы набора, а также характер их организации принципиально различались. Пока не были сформированы отряды стрельцов, в русском войске служили пехотинцами только иностранные наемники (за исключением перечисленных выше). Их корпус был создан по той причине, что поместная конница сама по себе не могла успешно сражаться против польской и шведской пехоты. Это был первый регулярный войсковой корпус, в котором количество офицеров (начальников) обычно назначалось в соответствии с числом воинов, облаченных в определенного цвета мундиры. В мирное время стрельцы не распускались по домам и поэтому всегда находились под рукой у власти. Они имели единое вооружение, определенную организацию и регулярно проходили обучение. Однако у них не было воинских уставов, определяющих их права и обязанности в военное и мирное время. Вполне вероятно, что корпус был сформирован по предложению Ивана Пересветова[69], знакомого с турецкими янычарами.

К.Г. Манштейн, видевший стрельцов во время своего пребывания в России, отмечал, «что их больше всего можно сравнить с янычарами, они держались одинакового с ними порядка в сражении и имели почти одинаковые с ними преимущества». Значительно позже Петр I заметил, что стрельцы создавались по образцу турецких янычаров. Поскольку Литва не создавала постоянного пехотного корпуса до 1551 г., а Польша – до 1562 г., России пришлось заимствовать идею такого корпуса не у своего ближайшего соседа, часто служащего ей за образец.

Первоначально стрельцы проживали за пределами Москвы в Воробьевой слободе (в наше время место, известное как Воробьевы горы, на которых расположен Московский университет), где они проходили военное учение. Поскольку число их постоянно увеличивалось, они стали селиться по всей Москве. Стрельцы, вооруженные тяжелыми длиннодревковыми топориками с лунообразными лезвиями, бердышами, и саблями в придачу к своим фитильным ружьям, учились, как нужно стрелять из этих неуклюжих и медленных оружий с относительной точностью. (У некоторых также имелись пики, которые можно было использовать как наступательное оружие или для защиты от конницы, своего рода cheval de frise (рогатки) или испанской «knife-rest – подставки для ножей».) Отчасти из-за того, что у ружья не было прицела, высокая точность стрельбы была невозможна, и аркебузы наиболее эффективно поражали цель залпом, выпущенным на расстоянии от 50 до 60 м. Аркебуза опиралась на бердыш или подставку (сошку). При отсутствии тлеющего фитиля фитиль зажигали кремнем. Англичанин Роберт Бест (путешественник и переводчик), комментируя ежегодный смотр войск Ивана IV в 1550-х гг., писал, что «царские придворные все были в парчовых платьях, ехали они перед царем в порядке по 3-е, впереди них шли стрельцы по 5 в ряд; каждый стрелец нес пищаль на левом плече и фитиль на правом. В таком порядке они следовали на поле, где была установлена артиллерия… там был сделан помост из небольших свай, длиною в четверть мили; в 60 аршинах от этого помоста были поставлены кабаны льду, 2 футов толщиной и 6 футов высотой… стрельцы начали стрелять в ледяной ряд, как будто была стычка или битва и не прекращали стрельбы до тех пор, пока не разбили и не повалили на землю все льдины… Затем начали стрелять из пушек, начиная с самых маленьких и постепенно переходя к большим, и, наконец, из самых больших. Когда выстрелили из всех, пушки снова были заряжены, и стреляли в таком же порядке»[70].

Стрельцы, не носившие доспехов и полагавшиеся для своей защиты на фортификационные укрепления, но особенно на конницу, научились действовать совместно с поместной конницей; со временем эти отряды стали в значительной степени зависимыми друг от друга.

Основная функция стрелков заключалась в обеспечении массированной огневой мощи. Они были защищены либо силами конницы, рвами, фашинами (специально сооруженными брустверами из палок, с которых они могли стрелять по противнику), либо знаменитыми передвижными крепостями, носившими название «гуляй-город». Стрельцы никогда намеренно не ввязывались в рукопашный бой, штурм крепости или уличные бои. Это предоставлялось поместной коннице, как при взятии Казани в 1552 г.

Правительство осознало ценность стрельцов и приняло меры по увеличению их численности. К концу XVI в. насчитывалось где-то около 7000 московских стрельцов, 2000 из которых были конными ратниками. (Конные стрельцы, по сути, представляли собой пехоту на конях, ибо не могли стрелять из ружей без подставки.) Кроме того, были стрельцы, гарнизоны которых располагались в уездах, в основном на границе. Например, в 1574 г. правительство, желая иметь постоянное войско и массированную огневую мощь, разместило в Смоленском гарнизоне 519 воинов из служилых людей и около 2800 (28 сотен) стрельцов. Задача этих пограничных войск состояла в том, чтобы задержать атаку противника, пока будут собраны главные силы поместной конницы. Затем конница вместе с московскими стрельцами, служившими мобильным резервом, направлялись на крупное столкновение. В наступательных операциях конница и московские стрельцы сами инициировали действия. Всего к концу XVI в. в Московии насчитывалось от 20 000 до 22 000 стрельцов. Несмотря на их количество, стрельцы считались второстепенной частью московского войска. Только ко времени Ливонской кампании в 1577 г. их количество составило значительную часть от общей численности вооруженных сил. Они часто добирались до места назначения на лодках вместе с артиллерией и припасами. Само войско, замедленное обозом, продвигалось обычно не быстрее, чем со скоростью около десяти миль в день, хотя иногда и вдвое быстрее.

Набор в стрелецкое войско традиционно производился из «гулящих» людей: «не тяглых, и не пашенных, и не крепостных», «молодых и резвых и из самопалов гораздых». Командовали стрелецкими «статьями» (приказами по 500 человек) головы из детей боярских. Расквартировали стрельцов в пригородной Воробьевой слободе. Стрельцы составляли постоянный московский гарнизон. Жалованье им определили по 4 рубля в год, стрелецкие головы и сотники получили поместные оклады. Это жалованье оставалось практически неизменным на протяжении более чем столетия, так как стоимость денег обесценилась. В середине XVII в. полусотникам, десятникам и рядовым московским стрельцам выплачивалось по 7, 6 и 5 рублей в год, плюс 9, 8¾ и 7¾ чети ржи и столько же овса в год соответственно. Уездные стрельцы получали по 3½, 3¼ и по 3 рубля в год и по 7, 6½ и 6 чети ржи и столько же овса в год соответственно. Со временем стало очевидно, что стрельцы не в состоянии прокормить себя на свое годовое жалованье, и они были вынуждены заниматься освобожденной от налогов торговлей и ремеслом, что ограничивало их военную эффективность. Эти проблемы усугублялись еще и тем фактом, что у правительства отсутствовала система снабжения. От каждого стрельца, как и от каждого служилого человека, ожидалось, что во время военных действий он будет снаряжать и обеспечивать себя сам либо из доходов от надела, либо из денежного жалованья. Жалованья не хватало и для мирного времени, так что вряд ли его могло хватить на покупку необходимых припасов по завышенным ценам в зоне боевых действий.

В тактическом отношении мушкетерский корпус действовал совместно с поместной конницей во многом потому, что Россия никогда не создавала корпуса пикинеров[71]для защиты своей пехоты от вражеской кавалерии. Командиры, «головы», стрельцов назначались из детей боярских и подчинялись Стрелецкому приказу. Полуголовы и десятники также брались из детей боярских. Командиры получали оклады не только наличными (до 200 рублей в год) и зерном, как и их люди, но и наделялись служебными землями. Командир каждых пятисот или тысячи стрельцов отвечал за обучение и содержание своего полка в полном составе и имел право и обязанность наказывать своих людей за проступки и нарушения устава.

Стрельцы обходились казне значительно дороже, чем поместная конница. Они в основном оплачивались государством из нового налога, который, как было показано в главе 6, являлся самым тяжелым из поборов. Этот налог должен был уплачиваться сравнительно немногочисленными налогоплательщиками – горожанами (2–3 % населения) и крестьянами, у которых в этот период не отмечалось какого-либо прироста хлебных урожаев. Результат всего этого вылился в бегство крестьян, спасавшихся от дополнительного налогового бремени. Это лишило служилых людей их рабочей силы и побудило к челобитной кампании, кульминацией которой стала отмена срока сыска беглецов. Так что расходы на введение новой военной техники повлекли за собой еще более жесткое расслоение российского общества.

Русские разработали новый вид защиты для своей пехоты – так называемый «гуляй-город», который впервые упоминается при русско-татарском столкновении в 1522 г. Стены высотой более шести футов строились из досок или бревен и устанавливались на колесах или лыжах. В каждой секции стен делались отверстия для стрельбы из ручного огнестрельного оружия и стрелкового оружия. В бою участки располагались рядом друг с другом, образуя параллельные линии на расстоянии от 3 м друг от друга и от 2 до 10 км в длину. Стрельцы и артиллеристы вели огонь из этого ограждения по противнику, а конница могла перегруппировываться за ним после каждой атаки. В крупных походах полководец, командовавший гуляй-городом, имел для его защиты тысячу вооруженных ратных конников. Гуляй-город также использовался русской армией в XVI в. и часто применялся казаками против поляков в борьбе за гегемонию над Украиной в 1648–1653 гг. Вдобавок к гуляй-городу, особенно эффективному против татар, которые стреляли из лука и стрел, русская армия иногда (особенно на Западном фронте) выстраивала огромное количество обозов снабжения в кольцо и использовала его как укрепление.

Россия, имевшая в конце XVI в. армию численностью около ПО ООО человек, все еще использовала тактику, принятую в XIV в.: войско сражалось в два-три эшелона, ядром которого был царский полк и стрельцы, окруженные остальными воинами. Такая структура легко подвергалась артиллерийскому уничтожению. Излюбленной кавалерийской тактикой войны было окружение в сочетании с атакой, нанесенной в тыл врага. Другой тактикой служило притворное отступление.

Вместе с тем в Восточной Европе (особенно в Голландии и Швеции) в XVI в. и на рубеже XVII в. произошли существенные изменения в военной тактике. Грандиозные военные реформы проводились в Нидерландах Морицем Оранским из Нассау (1567–1625). Под его руководством были разработаны принципы строевой и тактической подготовки войск, которые применялись всей Европой в XVII в. Западные армии приняли линейное построение, чтобы воспользоваться недавно усовершенствованным ручным огнестрельным оружием и избежать уничтожения артиллерией. Вместо глубокого эшелонирования выстраивались одна или две длинные линии (иногда вращающиеся по типу караколе) для увеличения огневой мощи. Эта новая, по существу, оборонительная тактика впервые была использована голландцами против испанцев в Ньюпорте в 1600 г., поскольку голландцы обладали большей огневой мощью, чем другие армии. Идея быстро распространилась, и русские впервые применили ее в 1605 г., когда стрельцы столкнулись с польской конницей, поддерживавшей Лжедмитрия I в битве при Добрыничах. (Однако следует помнить, что одной из основных целей длинного узкого гуляй-города являлось максимизировать огневую мощь на широком фронте.)

В ходе Тридцатилетней войны шведы значительно усовершенствовали линейную тактику. Две линии мушкетеров находились на расстоянии от 150 до 200 м друг от друга и сводили к минимуму потери от вражеской артиллерии. Легкие мушкетеры стали играть в бою решающую роль. Кроме того, Густав Адольф (1611–1632) из Швеции, используя голландский опыт, создал постоянную армию, хорошо обученную и дисциплинированную, набираемую по рекрутской системе.

Русские осознавали недостатки своей поместной конницы. Еще в 1546–1549 гг. Иван Пересветов подал Ивану IV челобитную, в которой предлагались различные реформы, в том числе создание в России постоянной армии численностью в 20 000 хорошо обученных пехотинцев, вооруженных огнестрельным оружием и находящихся на содержании казны, для защиты южной границы от татар. Он также советовал построить передвижные крепости, которые аркебузиры могли бы использовать в качестве щитов – явная указка на «гуляй-город». Пересветов основывал свои рекомендации в основном на том, что узнал об устройстве турецкого войска за шесть лет службы в Венгрии и Польше. Он полагал, что войско, состоящее из холопов, предназначенное для поддержки бояр и поместной конницы, непригодно для успешного исхода сражения, потому что у холопов отсутствует храбрость. Скорее всего, именно он предложил создание стрелецкого корпуса. Однако холопы продолжали сражаться верхом вместе со своими владельцами, и эта система не отменялась до XVII в., когда наконец большинство холопов перевели на охрану обоза. Поместная конница оставалась ядром российского войска еще более столетия после того, как Пересветов писал свою челобитную.

Два последних столетия применение пороха оказало большое влияние на военное дело на Руси. Московская артиллерия могла потягаться силой с любой артиллерией мира, но этого оказалось недостаточно, чтобы обеспечить победу русским в Ливонской войне. Тысячи пехотинцев были наняты за государственный счет и вооружены огнестрельным оружием. Тем не менее в конце XVI в. Россия по-прежнему ориентировалась на ведение степной войны с конницей, вооруженной луком и стрелами. Несомненно, причина состояла в том, что татарская легкая конница могла быстро дойти до столицы, тогда как поляки и шведы представляли меньшую угрозу в этом отношении. К тому времени, когда были введены Урочные лета, Московия еще не полностью переняла достижения «пороховой революции».

Глава 9

Отмена важной реформы

Ливонская война ясно продемонстрировала, что Руси в скором времени придется переориентировать свое военное мышление, направленное на борьбу с татарами, и к концу XVI в. многим в России стало понятно, что поляки и шведы представляют для страны куда большую военную угрозу. Понадобилось Смутное время и, особенно, столкновения со шведами, чтобы донести до русских правителей необходимость новых реформ, если Россия, которой Запад угрожал хорошо обученными, регулярными войсками, вооруженными передовым огнестрельным оружием, хочет избежать очередного поражения. Национальная трагедия, пережитая во время Смуты, подтолкнула русских к завершению пороховой революции, поскольку московиты оказались не в состоянии изначально противостоять шведам и Речи Посполитой. Несмотря на то что период после 1613 г. стал эпохой ксенофобии (долгие годы насилий и грабежей со стороны иноземных войск резко усилили изоляционистские и ксенофобские настроения в русском обществе) и некоторые церковники протестовали против передачи войска иностранным наемникам, было на удивление мало открытого сопротивления новой военной системе. Вероятно, оно выражалось бы сильнее, если бы не польская оккупация Москвы, которая показала всю слабость традиционного войска.

Во время Смутного времени Лжедмитрий I предпринял ряд мер, направленных на усиление эффективности служилого сословия, таких как производство русской артиллерии и осадной техники. Россия также стала перенимать более передовые военные знания, которыми обладала Швеция, чтобы одолеть общего врага обеих стран – католическую Польшу. В 1607 г. Карл IX прислал царю Василию Шуйскому экземпляр труда авторитетного теоретика барона Леонардо Фронспергера «Дас Кригсбух» (Fronsperger L. Das Kriegs-buch) – опубликованного в трех частях в 1566, 1573 и 1575 гг. во Франкфурте-на-Майне, который предназначался для ознакомления русских с североевропейскими военными нововведениями. Из этой книги придворные переводчики Михаил Юрьев и Иван Фомин составили так называемую «Воинскую книгу», которая адаптировала «Дас Кригсбух» к российским потребностям. Но этот труд не производил впечатления законченного сочинения, и тогда по приказу царя Василия Шуйского «пушкарских дел мастер» Анисим Михайлов-Радищев переработал «Воинскую книгу», добавив в нее новые артикулы из других западноевропейских сочинений. Его «Устав ратных и пушечных и других дел, касающихся до воинской науки», который он закончил в 1621 г., состоял из 663 статей и отличался особым вниманием к иностранным способам ведения войны и наступательным действиям на чужой территории.

Примечательная попытка модернизации российских войск была предпринята в Смутное время. В феврале 1609 г. царь Василий Шуйский заключил договор со Швецией, по которому Россия уступала Корелу (Кексгольм) в обмен на военную помощь[72]. В апреле в Россию прибыло более 50 000 наемников под командованием Якоба де ла Гарди, прошедшего обучение в Нидерландах. Наемники ввели в употребление пехотные пики, которые летом распространились на некоторые русские полки. Шведский маршал Христиер Сомме руководил муштрой и ввел использование передвижных частоколов «острожков», который применялись на Западе, чтобы преодолеть антипатию солдат к строительству земляных работ. Острожки были более прочными, чем традиционный русский «гуляй-город», и вызывали ужас польских войск. Однако князь М.В. Скопин-Шуйский, который руководил нововведениями, умер в апреле 1610 г., и модернизация войска по западному образцу была отложена. Многие современники и летописцы прямо обвиняли в смерти Скопина-Шуйского его дядю, Василия Шуйского, и «Скуратовну». Так описал кончину Скопина-Шуйского иноземец Мартин Бер, находившийся в Москве: «Храбрый же Скопин, спасший Россию, получил от Василия Шуйского в награду – яд. Царь приказал его отравить, досадуя, что московитяне уважали Скопина за ум и мужество более, чем его самого. Вся Москва погрузилась в печаль, узнав о кончине великого мужа».

Смутное время заставило русских осознать, что поместная система, с помощью которой собиралось войско, тормозила развитие военного дела. Служилые люди вместе с боярами не смогли приспособиться к бою с поляками и шведами. По сути, поместная конница потерпела полное поражение в этих сражениях. В чистом поле она не выдерживала никакого сравнения ни с восставшими казаками, ни с войскам Речи Посполитой. Для изгнания захватчиков русским пришлось прибегнуть к необученным, неопытным народным ополчениям, в том числе набранным из городских посадов. Отряды ополченцев (от 20 до 30 тысяч), которые собрались в Ярославле, были вооружены пиками, копьями, бердышами и пушками, как и их предки в XVI в. Мало у кого из них имелось огнестрельное оружие. К тому же вооруженные рекруты (даточные люди), посланные в войско от деревенских и городских общин, исполняли абсолютно ту же службу, что дворяне и дети боярские. В 1610 г. все они служили в тех же самых сотнях. Иногда крестьяне явно заменяли дворян или детей боярских, когда те оставляли службу или у них не имелось сыновей, которые могли бы занять их место. Все эти факты наводили на мысль, что среднее служилое сословие находилось на грани потери своего места в качестве главной военной силы Московского государства.

Зафиксированная дислокация 23 049 служилых людей в 1616 г. дает представление о военных приоритетах Смутного времени. Вдоль западной границы 1327 человек стояло против Смоленска, который находился в руках поляков; 4215 воинам предстояло встретиться с польским войском под командованием генерала Лозовски; и 1927 находились в Брянске. В Устюжне-Железнопольской стояли 850 воинов, и 2524 находились в других северных городах. Три полка общей численностью 2427 человек непосредственно противостояли крымским татарам, еще 10 227 человек были размещены в южных городах для отражения татарского вторжения. И наконец, 386 человек находились при различных посольствах. Это были не все силы Московии, а только те, которые находились на действительной службе, главным образом те, что воевали против поляков, шведов и татар.

Главная цель внешней политики патриарха Филарета заключалась в возвращении Смоленска (находящегося в 400 км от Москвы и служившего российскими воротами с запада и юго-запада), проигранного Польше в Смутное время, и ликвидации притязаний Владислава Вазы на московский престол. Его первым шагом стало восстановление финансового положения правительства. В то же время французское посольство в 1625 г. предложило вовлечь Московию в антигабсбургскую коалицию, затем это предложение поступило снова в конце 1629 г. В 1626 г. Филарет сместил пропольского главу (дьяка) Посольского приказа И.Т. Грамотина и заместил его думным дьяком Е.Г. Телепневым, который начал внешнеполитическое наступление против Польши. Затем Филарет направил свое внимание на отсталое российское войско. В 1630 г., намереваясь напасть на Смоленск в конце 1632 г. после истечения срока Деулинского перемирия, Филарет отдал указ вербовать западных протестантских наемников, которые были доступны в изобилии во время шедшей тогда Тридцатилетней войны.

Россия не впервые нанимала на службу западных наемников. В начале XVI в. в Москве находился полк из полутора тысяч иностранцев, в основном артиллерийских специалистов. Иностранцы (такие как литовский специалист по подрывным работам Размысл Петров и датский инженер Расмунссен) также принимали участие во взятии Казани в 1552 г. До конца столетия в одной только Казани обычно находилось до ста выходцев с Запада, в основном знатоков артиллерии. После поражения в Ливонской войне Борис Годунов (во время правления Федора Иоанновича) принял на службу 25 000 наемников (в основном поляков и литовцев, а также шотландцев, датчан, шведов, австрийцев, французов и греков) под командованием французского капитана Маргарета и литовца Вальтера фон Розена. К концу столетия их число увеличилось до 45 000 пехотинцев. В Смутное время, при знаменитой битве при Клушине 1610 г., польские силы превосходили русские численностью как минимум в шесть раз, но поляки выиграли сражение во многом благодаря тому, что шведские наемники (которые, кстати, тоже численно превосходили присутствующих поляков) переметнулись на сторону врага. Это подорвало доверие русских к наемникам. Анисим Михайлов, автор «Устава ратных и пушечных и других дел, касающихся до воинской науки», о котором упоминалось выше, выступал против использования иностранных наемников и призывал развивать отечественные кадры.

Под конец Смуты большинство иностранцев покинули Россию, и патриарх Филарет решил заменить их теми, кто был знаком с западными новшествами в военной технике и тактике. В реформировании армии ему помогал племянник, Иван Борисович Черкасский (двоюродный брат царя Михаила Федоровича), который был хорошо знаком с генералом шведских наемников де ла Гарди и вместе с Филаретом питал антипатию к католикам-полякам. Большой друг шведов и датчан, Черкасский использовал свое положение главы Большой казны, Стрелецкого приказа и Иноземного приказа для модернизации российского войска с помощью иностранных наемников.

В 1631 г. российское правительство послало вербовщиков во все европейские страны (кроме Франции, которая считалась сторонницей католической Польши) для набора на службу наемных офицеров. Этих новых наемникам предстояло набрать и создать из них за счет казны постоянное войско, на «основе иностранного строя». (Это означало, что новое войско должно было обучаться и сражаться, используя новые линейные тактики, на манер западных войск. Им также необходимо было иметь отлаженную командную структуру? о которой будет сказано ниже.) К концу 1631 г. на российской службе в качестве командиров находились 190 иностранцев. Филарет также попытался нанять 7000 пехотинцев, но не добился в этом успеха. В январе 1631 г. российское правительство попросило разрешения нанять 5000 солдат в Дании и купить для них необходимые припасы и снаряжение из казны короля Кристиана IV. Датчане согласились, но в октябре 1632 г. капитан Адам Колас был отослан обратно к королю Кристиану, потому что он не привел в Россию 3000 солдат, которых обещал. Некоторый успех при найме иностранцев был достигнут с помощью других иностранцев; шотландец Александр Лесли и датчанин Индрик ван Дам набрали на западе пять полков. Лесли лично завербовал 7539 человек, из которых 4633 прибыли в Россию (из них 214 умерли с 1632 по 1633 г. на российской службе). Нанятые рекруты давали обязательство не дезертировать.

Вербовка прошла относительно легко благодаря огромному жалованью, которое Россия предложила наемникам, отправляющимся на восток (см. табл. 4). Эти оклады предлагались для участия в боевых действиях. Те, кто защищал крепость, получали три четверти от этих сумм, тем, кто не участвовал ни в том ни в другом, платили одну треть базового оклада. О щедрости этого жалованья можно судить, если вспомнить, что рядовые получали около 5 рублей в год.

Таблица 4

Ежемесячные оклады иностранных офицеров в 1634 г. (рублей)

Главной задачей, конечно же, было научить самих русских воевать более современным способом. Обучение этих так называемых «полков иноземного строя» или «полков нового строя» было поручено с 1630 по 1632 г. Александру Лесли-младшему, Францу Пецнеру и Индрику ван Дамму. До этого Лесли служил в шведской армии, но последний, по всей видимости, имел наибольшее влияние, поскольку новые полки создавались по голландскому образцу. Поляки ссылались на «голландскую выучку» русских войск.

В этих усовершенствованиях наблюдается определенный парадокс. Как будет показано далее, создалась ситуация, когда в офицерском корпусе восторжествовала демократия, а само российское общество подвергалось еще более жесткой стратификации. Обе тенденции достигли своего апогея в 1640-х и 1650-х гг. Для одной маленькой части общества идея особого сословного превосходства и исключительных прав на занятие особых должностей была отброшена. Способности и опыт, а не принадлежность к знатному роду и связи стали критерием для занятия военных должностей и получения наград в новом войске.

В 1630 г. 2000 детей боярских, не владевших поместными землями, были призваны в Москву для военного обучения в качестве пехотинцев (солдат), самый востребованный род войск в современных европейских армиях. Каждому из них было положено жалованье в 5 рублей плюс питание. Впервые в российской истории дети боярские оказались под началом иностранцев, которые до сих пор руководили только ротами других иностранцев. Однако дворяне восприняли службу в пехоте под командованием чужаков как оскорбление своему статусу, так что к сентябрю 1630 г. всего 60 человек записалось в пехотинцы. За полвека до этого у Стефана Батория сложилась похожая ситуация в Польше. После такой неудачи патриарх Филарет разрешил татарам, казакам и другим «вольным охочим людям» (которые не были прикреплены к сельским или городским общинам) вступать в ряды пехотных полков нового строя. Этот шаг унизил солдатскую службу в глазах служилых людей, и правительство только ухудшило положение, отправляя детей боярских туда в качестве наказания. К декабрю 1631 г. в два полка было набрано 3323 человека. Полк состоял из 1600 солдат и 176 офицеров. Каждый полк делился на восемь рот. К началу 1632 г. пехотные полки увеличились в численности в шесть раз, и все они сражались под Смоленском. Пока шла война, правительство в принудительном порядке набрало еще два полка плюс роту солдат из тяглого населения.

В середине 1632 г. правительство решило сформировать конный, рейтарский полк из 2000 человек. Обедневшие дворяне и дети боярские с большей охотой вступали в этот полк. Сначала предпринималась попытка набрать в него иностранцев, но нужного числа наемников, пожелавших приехать в Россию, не оказалось. В долгосрочной перспективе это можно было счесть удачей для России, поскольку стране пришлось развивать собственные кадры и, что не менее важно, ей удалось сэкономить большое количество иностранной валюты. Вскоре 2000 всадников увеличились до двухсот четырех сотен. Немного погодя были набраны четыре сотни драгун, легкой кавалерии, которые также могли действовать в качестве «ездящей пехоты». Драгунский полк состоял из двенадцати рот по 120 человек каждая и 160 офицеров. Каждый полк снабжался артиллерией за счет казны: двенадцатью малыми пушками и двадцатью четырьмя ядрами в расчете на одну пушку. Драгунам платили в два раза больше, чем солдатам. Во время войны правительство сформировало еще один кавалерийский полк. Как уже отмечалось в главе 6, для оплаты этих полков потребовалось ввести новые налоги. Годовые расходы на содержание 6610 воинов новых полков составляли почти 129 000 рублей.

За весь период с 1630 до 1634 г. правительство сформировало десять полков нового строя общей численностью в 17 400 человек – около половины из 34 000, отправленных в Смоленск (вместе с неизвестным количеством холопов, принадлежавших служилым землевладельцам). Хотя их численность превосходила поместную конницу по боевому потенциалу, эти войска еще не могли играть решающую роль. Под Смоленском находилось 11 688 дворян и детей боярских; остальные были стрельцами, казаками и татарами. Таким образом, под Смоленск стянули силы, наполовину состоявшие из традиционного московского войска и наполовину из полков нового строя. Войска полководца Шеина в целом значительно превосходили по численности, вооружению и военном искусству польские войска[73].

К несчастью для России, Филарет умер во время войны. Русские проиграли полякам и не смогли вернуть Смоленск, но им удалось заставить их отказаться от своих претензий на московский престол. Филарета сменили менее компетентные личности. В 1633 г. князь Иван Борисович Черкасский встал у руля правительства.

После окончания войны он распустил новую полурегулярную армию Филарета. 17 июня 1634 г. иностранным наемникам было велено покинуть Россию. В июле и августе путешественник Адам Олеарий столкнулся с толпами уволенных солдат-иностранцев, покидающих Россию и попутно совершающих грабежи. Некоторые офицеры остались, и им были предоставлены служебные земли при условии, что они перейдут в православие. Это положило начало тому, что должно было стать традицией, – служба в качестве офицера открывала доступ в высшее общество и привилегию владения землей.

Роспуск полков нового строя означал, что Россия снова вынуждена была полагаться на поместную конницу. Кое-где, как мы увидим, такие полки продолжали формироваться и затем расформировываться, но они, по сути, остались не у дел.

Почему были расформированы полки нового строя, остается неизвестным[74], но одной из причин может послужить следующее обстоятельство. Во время Смоленской войны вспыхнуло крестьянское восстание под предводительством Балаша. Оно было быстро подавлено, но для этого пришлось отвлечь военные силы от Смоленска, отдельные вспышки продолжались еще некоторое время. Очевидно, что кое-кто из бунтовщиков происходил из Смоленска. Несмотря на то что большинство некрестьянских участников восстания Балаша принадлежали полкам старого строя, вполне возможно, что правительство решило, что полки нового строя необходимо ликвидировать как можно скорее, чтобы распустить потенциально мятежное скопление низших слоев. Таким образом, правительство не рискнуло сохранением новых пехотных полков, а сделало ставку на среднее служилое сословие.

Еще одна причина могла крыться в том, что правительство неоднозначно относилось к наемникам. Оно осознавало, что нуждается в их навыках и опыте, но было потрясено их изменами и дезертирством. К тому же не требует доказательств тот факт, что наемный солдат сражается за деньги, а не за идею. В одном вопиющем случае англичанин по имени Ричард Стивенс пять раз менял своих работодателей – трижды служил русским, дважды врагу. В период ксенофобии такое поведение не внушало властям доверия и энтузиазма по отношению к наемникам.

Основным соображением при расформировании новой армии послужил сам факт окончания войны. Предвидение никогда не принадлежало к достоинствам московитов. Из-за неумения заглянуть в будущее русские могли действовать только под давлением случая. В то время вряд ли можно было надеяться на то, что правительство полностью осознает тот факт, что выживание страны будет зависеть от умения приспособиться к качественным изменениям, которые происходили в характере ведения войны, что военная действительность международной жизни скоро потребует создания постоянной армии и что ни одно государство не сможет полагаться исключительно на свое дворянское ополчение, даже если оно усилено иностранными наемниками, завербованными для этого случая. У правительства Черкасского не хватало ни такого предвидения, ни понимания характера происходящей военной революции. Это не означало, что оно не отдавало себе отчета, что старая армия отжила свое время, но оно не вполне осознавало значимость этого факта и того, что с этим нужно делать. Вместо того чтобы оставить небольшой костяк специалистов для обучения российских офицеров, Черкасский объявил иностранцам, что теперь они свободны и могут покинуть Россию.

Новое правительство, которое не прониклось ненавистью Филарета к полякам, предпочитало обширные пустынные земли на юге гораздо более дорогой исконной территории, находящейся под польским владением, и поэтому обратило свой взор с западной границы на районы, по которым гуляла крымско-татарская легкая конница. На погранзаставы были разосланы извещения с тем, что войско не нуждается в западных наемниках и что они не будут допускаться в Россию для преуспевания за счет других в государстве, где мир царит на всех рубежах, в то время как на Западе все еще бушует кровавая Тридцатилетняя война. Возможно, правительство решило, что западные наемники и пехотные войска вполне годятся для войны с поляками, но не стоят того, чтобы тратиться на них для сражения с конными татарами. Однако это противоречит наблюдению иностранцев, сделанному в царствование Ивана IV, что 1200 вооруженных огнестрельным оружием шведов, поступивших на службу в русское войско, противостоят гораздо успешнее против татар, чем 12 000 русских с их коротким луком и стрелами (Общество Ричарда Хаклита. Россия в конце XVI в.). Кроме того, государственные финансы и администрация находились в полном расстройстве, так что удержать наемников, необходимых для обучения и содержания новых полков, было бы затруднительно. А.З. Мышлаевский предполагает, что новая армия могла быть расформирована из-за разочарования, вызванного отсутствием военных успехов под Смоленском. Однако имеющиеся в настоящее время свидетельства указывают на то, что потеря была «сознательной», то есть результатом грандиозной игры за власть, которая была неотъемлемой частью Тридцатилетней войны, но которая потерпела неудачу. Так что московские правители едва ли могли заслуженно обвинять в поражении новую армию, во всяком случае, не в большей степени, чем Шеина, казненного в качестве козла отпущения (Мышлаевский А.З. Офицерский вопрос в XVII в. СПб., 1899).

Осуществление новой южной стратегии означало для правящей элиты перенаправление ресурсов с новой армии на восстановление пограничной системы – курс, который привел к устареванию служилого сословия. В то время как заокское ополчение выросло с 5000 в 1616 г. до 13 000 в 1635 г., южная «засечная черта» находилась в запустении в течение десятилетий, и правительство решило, что она крайне нуждается в укреплении, дабы не допустить проникновения татар. Стоит обратить особое внимание на засечную систему укреплений, поскольку она играет важную роль в нашем повествовании об отношениях между крепостным правом и военной системой. В качестве исторической аналогии можно вспомнить оборонительную линию Limes Romanns, построенную императором Адрианом (76—138 гг. н. э.) для сдерживания варваров.

Первые попытки соорудить оборонительные заслоны для защиты от степных полчищ предпринимались русскими еще в X в. вокруг Киева, к XII в. – на севере, но от этих усилий пришлось отказаться после наступления монголо-татарского ига. Когда власть татар начала ослабевать, русское правительство возобновило стремление построить засечную черту через южный рубеж, дабы сдерживать татар подальше от центральных районов Московии. Пока это не было сделано, река Ока служила первой линией обороны всего в 50 верстах к югу от Москвы, где ежегодно собиралось войско для встречи с татарами – нерегулярно начиная с 1472 г., регулярно с 1569 по 1599 г. В XV в. самая старая засечная черта тянулась от Козельска, через Тулу и Серпухов, до Нижнего Новгорода. Ее протяженность насчитывала более тысячи километров, и она не являлась такой надежной, как та, что построили позже. В 1533 г. эта черта была не менее 250 км в длину и проходила через Коломну, Каширу, Серкин, Серпухов, Калугу и Угру. Чтобы не подпустить татар, там применялось огнестрельное оружие. Иван IV протянул старую засечную черту через Тулу, ставшую главным координационным центром пограничной обороны, и соорудил вторую черту от Путивля через Рыльск (1557), Новгород-Северский (1557), Орел (1567), Новосиль (1565), Данков, Ряжск (1558), Шацк (1553) до города Алатырь на реке Сура (1565–1575). К 1560-м гг. в лесной полосе южнее Оки была построена плотная защитная линия длиной в 100 верст, проходившая от Рязани до верховьев реки Жиздры. Она дополнялась ответвлениями на юг и юго-запад, от Крапивны до Белева и от Шацка до Ряжска и Скопина. Вся система защитных укреплений растянулась на тысячу километров в длину. Именно ее и надлежало защищать согласно первому военному уставу, составленному в 1571 г.

До 1577 г. системой сторожевых укреплений руководил Разрядный приказ. Затем для этих целей был создан специальный Засечный приказ. Просуществовал он недолго, так как после 1580 г. засечная черта перешла под надзор Пушкарского приказа. Для покрытия расходов на ремонт и укрепление засечных черт с третьей четверти XVI в. с населения собирались специальные подати – засечные деньги.

В конце XVI в. была построена третья засечная черта, состоящая из двух сегментов: 1) Кромы (1594), Ливны (1585) и Ельца (1592); 2) Курска (1596), Оскола, Воловонежа. Приграничные районы по указу правительства заселялись посадскими людьми, казаками и стрельцами и прочими. В 1599 г. и до 1637 г. войско встречалось южнее Оки в Одоеве, Крапивне, Туле, Дедилове и Мценске и на востоке в Рязани, Михайлове и Пронске. В 1599 г. Борис Годунов повелел построить город и назвать в его честь – Царев-Борисовым. Со строительством этого города российский форпост выдвинулся до середины Северского Донца. Через пятнадцать лет после смерти Ивана Грозного граница переместилась на юг от 500 до 600 км.

Главной задачей засечной черты была защита от татар, которые из боязни утомить своих лошадей почти всегда следовали в Московию одними и теми же хорошо протоптанными путями, называвшимися шляхами, избегая переходить через реки, особенно глубокие и широкие. Тем не менее им невозможно было избежать некоторых переправ, так называемых «перелазов». Укрепление подобных перелазов надолбами, башнями, частиком и т. п. составляло особый предмет заботы правительства. В лесных массивах засеки строились из подсеченных (отсюда и происходит слово «засека») деревьев на некотором удалении от леса. При устройстве лесных завалов стволы деревьев не срубались, а только «засекались» – чтобы поваленное дерево еще частично держалось на пне. Деревья подрубали на высоте человеческого роста и валили их по направлению «к полю» – в сторону противника, когда такие деревья высыхали, их ветки превращались в своего рода «копья». Такие завалы было очень сложно растащить – их общая глубина достигала шестидесяти и более метров. Первоначально русские подсекали деревья исключительно с целью заграждения, и только позже, в XV и XVI вв., они стали служить основой для целой системы укрепленных рубежей. Там, где лес был недостаточно широк для засек, дубовые бревна вбивали в землю, образуя частокол. Вдоль укрепленных линий оставляли густо расти лес, а крестьянам строго запрещалось рубить деревья или проходить через засеки. Русские надеялись, что такое препятствие поможет разбить полчища татарской конницы на части и задержит или помешает их дальнейшему продвижению на север или возвращению на юг с пленниками, добычей и скотом. В засечной черте имелись целые участки, на которых не встречалось разрывов на протяжении десятков и сотен верст. Трава на степной стороне засеки после заморозков в октябре и ноябре сжигалась, дабы лишить татарских лошадей фуража и не дать татарам развести встречные костры, предназначенные для поджогов защитных укреплений. Реки, такие как Ока, Ваза, Осетр и Упа, везде, где можно, использовались в качестве естественных препятствий против татарской конницы. В нелесных районах были вырыты рвы шириной и глубиной более четырех ярдов, а за ними насыпалась земля, чтобы помешать татарским всадникам продвигаться вперед. Кроме того, засеки дополнялись рвами, земляными валами, частоколами и надолбами. По всей полосе строили дозорные башни, вышки и укрепления на переправах, бродах, где стояли посты. Из-за большой протяженности черта разделялась на участки. Вдоль и внутри (по возможности) засек через равные промежутки располагались укрепленные гарнизоны и блокпосты. Их расположение выбиралось таким образом, чтобы не дать татарам прорваться вглубь страны.

В первые годы Ливонской войны Россия ослабила свое внимание к крымским татарам, которые вместе с турками совершили поход на Астрахань в 1569 г. Иван Грозный немедленно перешел к действиям, и в январе 1571 г. возобновилась пограничная служба, организованная князем Михаилом Ивановичем Воротынским, который впоследствии пал жертвой опричнины и умер после пыток по дороге в Кирилло-Белозерский монастырь. Благодаря хаосу, созданному опричниной, в мае 1571 г., когда еще не была должным образом организована дозорная служба, татарам удалось сжечь Москву, но по прошествии этого времени дозорно-оборонительная служба на засеках, похоже, стала действовать достаточно эффективно, так что татарские набеги никогда больше не заставали Москву врасплох.

После 1571 г. засечная служба была очень хорошо организована. Засечной страже полагалось нести службу на черте «безотступно». Суть этой службы заключалась в следующем: далеко вперед, на десятки и сотни километров от черты, были вынесены сторожевые посты, «сторожи», состоящие из нескольких всадников. Сторожевые отряды, «станицы», выезжали в поле по точно установленному военным уставом порядку, составленному Воротынским для Донецкой засечной службы. Так, из Рыльска и Путивля первая станица выезжала 1 апреля, вторая – 15-го, третья – 1 мая и т. д.; последняя, восьмая станица выезжала 15 июля; за ней 1 августа снова трогалась первая, 15 августа – опять вторая и т. д. Последний выезд совершался глубокой осенью, 15 ноября. Но если в это время «снеги еще не укинут», то есть снега не нападает, зима не станет и не оградит вьюгами, морозами и непролазными сугробами русскую границу, надлежало посылать по две станицы в месяц, пропуская между ними «по две недели со днем». Каждому сторожевому отряду, состоявшему из оседлых местных казаков, детей боярских «меньших статей», некоторых татар, чувашей и мордвы, надлежало явиться на свой пост за две недели до запланированного выхода, чтобы в том случае, если предыдущая станица была уничтожена, ее можно было немедленно заменить. Дозор выходил с интервалом в полтора дня из населенных пунктов и затем возвращался, так что почти ежедневно кто-нибудь проходил мимо каждого участка границы (отрезок составлял от 5 до 70 верст, обычно 15–30 верст), выискивая предательские клубы пыли, поднятые татарским отрядом, или следы копыт, свидетельствующие о недавнем проходе всадников. Задача начальников (голов) этих дозоров, которые непрерывно перемещались, дабы избежать обнаружения, заключалась, во-первых, в том, чтобы забить тревогу и, во-вторых, оповестить воевод, командовавших крупными соединениями, о численности нападавших и направлении их движения, или же доложить, что тревога была ложной. Наказания за нарушение уставных правил были очень суровыми: смерть за оставление поста, если в результате противник прорвался через засеку, кнут – за нарушение, если противника не было. Команды дозора на сторожевых пунктах (притонах), отстоявших один от другого на расстоянии одного дня, полдня пути, состояли из двух ратников с конями. Заметив в отдалении клубы пыли, первый дозорщик, находившийся на дубу или вышке, бил тревогу, а второй вскакивал на всегда готового коня и мчался доложить об опасности к следующему посту; дозорщик второго поста, завидев с высоты скачущего всадника, также бил тревогу, и его напарник мчался к следующему посту и т. д., пока весть о приближении степняков не доходила до ближайшей крепости, а потом и до самой Москвы. Случалось нередко, что вместо степняков приближалось стадо диких животных или конский степной табун. Но когда появлялся и второй сторож, то это значило, что действительно приближается неприятель. В конце XVI в. такие сторожевые посты эффективно прикрывали всю южную границу и обычно могли предупредить Москву и войско до того, как татарская конница достигала черты. Войску тогда надлежало разгромить татар до того, как они успели дойти до укрепленной линии и начали грабить с русской стороны (Снегирев В.Л. Сторожевая служба: Оборона границ государства в Древней Руси. М.: Госполитиздат, 1942).

В 1592 г., пока основные силы русских сражались со шведами на северо-западе, татары подошли к Москве и в последний раз сожгли ее предместья. Это событие усилило народные волнения, которые возникли во время оглашения указа о прикреплении всех крестьян к земле до особого государева распоряжения. Сам набег, без сомнения, послужил дополнительным импульсом начатому Борисом Годуновым строительству пограничных (окраинных) городов, предназначенных для удерживания татар вдали от центра, в то время когда основное усилие войска было направлено на возвращение выхода на Балтику. Программа строительства городов вызвала новые волнения. Последний большой набег на Московское государство был совершен в 1618 году, когда татары дошли до Белева. 1620-е гг. выдались в целом мирными, но в 1630-х гг., в связи со Смоленской войной, когда Россия сократила свои силы на границе с 12 до 5 тысяч воинов, татары принялись угрожать границе и совершать то мелкие, то крупные набеги. Это, вдобавок к тому факту, что сменившая Филарета администрация жаждала завладеть землями в этом районе, привело, во-первых, к восстановлению довоенного состава войска на границе, а во-вторых, к новому строительству и перестройке пограничных оборонительных рубежей в последующие два десятилетия. К 1635 г. в постоянных гарнизонах в одиннадцати приграничных городах насчитывалось 13 991 ратных людей.

После окончания Смоленской войны в 1635 г. для защиты южных рубежей правительство начало строить Белгородскую фортификационную линию в том месте, где лесная зона встречается со степью, примерно по оси с юго-запада на северо-восток, через современный Харьков, Острогожск и Тамбов. Прилив энергии, направленный на строительство засечной черты в конце 1630-х гг., явился неожиданным следствием взятия казаками Азова в 1637 г. Татары, пережившие голод в Крыму, испугались, что их статус-кво нарушается и что Московия вот-вот продвинется дальше на юг; они начали совершать набеги, совмещая поиск еды с тщетной попыткой остановить российскую экспансию. Эти набеги встревожили правящую правительственную клику, как в роли правителей, так и в роли землевладельцев рубежных владений. Они приступили к широкомасштабному восстановлению обветшавшей Окской засеки и выделили 111 574 рубля на работы по укреплению Белгородской засечной черты, которые были окончены в 1653 г. Продолжительность всей черты в 1638 г. составляла приблизительно 730 км. Белгородская линия тянулась на 800 км.

После Смоленской войны для укрепления черты правительство наняло французских специалистов-гугенотов по возведению фортификаций. Вместе с голландскими инженерами они отвечали за строительство бастионов, равелинов и других нововведений, возведенных на черте в 1638 г. В 1638 г. для строительства крепостей вдоль южной границы был возрожден Приказ Городового дела, просуществовавший до 1644 г. В 1638 г. были также приняты и другие меры. Управление делами черты было изъято из ведения второстепенного Пушкарского приказа и передано головному Разрядному приказу, который энергично проталкивал строительство укреплений для защиты против нападения татар. В 1641 г. управление засеками вернули Пушкарскому приказу. В конце 1630-х, 1640-х и в 1650-х гг. правительство старалось защитить южные рубежи и укрепить засечную систему, заселяя близлежащие территории отрядами войск низшего служилого сословия, зачастую беглыми крестьянами. Тысячи таких поселенцев призывались в драгуны и солдаты для несения службы в пограничных войсках во время сезона набегов, после чего их увольняли до следующего сезона. Эти войска не воссоздавали постоянное войско нового строя, но сняли со среднего служилого сословия большую часть его прежних обязанностей по защите границы. По завершении первой очереди строительства Белгородской черты в 1641 г. войско прекратило собираться на Тульской черте и выступать на юг, при необходимости двигаясь навстречу неприятелю в новых рубежных городах, таких как Белгород, Карпов и Яблонов. Из чего можно сделать вывод, что новое правительство Морозова больше не боялось, что татары могут угрожать центральной Московии.

Экспансию Московии в степную зону можно разделить на три периода: до середины XVI в., 1550–1560 гг. и 1651–1750 гг. К концу второго периода сооружение засечной черты настолько надежно укрепило границу, что татары больше не угрожали сосредоточению основного русского населения. Сторожевые отряды постоянно стояли гарнизоном вдоль татарского края к северу от укрепленных рубежей. И если татарам все же удавалось проникнуть через черту, то они теряли большую часть своей энергии и становились относительно безопасны. К началу царствования Алексея Михайловича южная граница находилась под надежной защитой Белгородской черты, из чего следует вывод, что среднее служилое сословие было не слишком обременено службой. В середине XVII в. засечная черта устарела после того, как граница отошла дальше на юг. Правительство молчаливо признало этот факт, позволив черте постепенно прийти в упадок. В 1659, 1666 и с 1676 по 1679 г. были приняты восстановительные работы, но они не шли ни в какое сравнение с крупномасштабным строительством XVI в. и 1640-х гг., и они почти не оставили следов в исторических записях.

Граница с татарами поставила московское правительство перед извечной дилеммой. Если не укреплять границу совсем, то самое сердце России останется открытым для татарского нашествия и грабежа. Московские политики, в отличие от поляков, которые безуспешно полагались на большие концентрации войск для сдерживания татар, пришли к решению, что такое положение недопустимо, и укрепили всю протяженность границы засекой. Таким образом, центр страны до какой-то степени был защищен. Затем правительство решило еще надежнее укрепить центральные районы, продвинув дальше на юг пограничные рубежи. Однако такое решение напрямую привело к сокращению в глубинке населения, нуждающегося в защите, поскольку крестьяне бежали в относительно безопасные приграничные районы от хаотичного и деспотического центра, а также от особых налогов, так называемых засечных денег. Тогда правительству пришлось приложить немало усилий, чтобы не дать крестьянам из центральных районов укрыться на безопасной границе. Проблемы, присущие этой парадоксальной дилемме, послужили решающим элементом на последнем этапе принятия крепостного права, которое привело к отмене срока сыска беглых крестьян в начале 1649 г.

В течение четырнадцатилетнего интервала между окончанием Смоленской войны и созывом Земского собора в 1648 г. налоги выросли, а не понизились, как это следовало ожидать с окончанием войны и роспуском постоянного пехотного войска, которое содержалось за счет казны. Требование увеличить налоговые поступления вызвало большие волнения среди крестьян и побудило их всеми силами избегать уплаты налогов – что добавило бед среднему служилому сословию. После смерти патриарха Филарета правительство не вело бюджета, так что, куда девались деньги, можно только гадать. Не исключено, что средства, которые не успели разворовать коррумпированные чиновники, были потрачены на восстановление южной оборонительной системы. Во всяком случае, нам известно, что эти средства не пошли на содержание постоянного пехотного войска.

В период начиная с середины царствования Михаила Федоровича и до середины царствования Алексея Михайловича традиционные военные силы Московии постепенно отживали свой век. Во время Смоленской войны были задействованы западные наемники с их новым стилем ведения войны, что разительно отличалось от поместной конницы и стрельцов с их более примитивным оружием. Первоначально этот шаг считался лишь временным, но он предвещал полную реорганизацию российского войска. После Смоленской войны оборона южных рубежей подверглась основательной реконструкции и укреплению с помощью возведения Белгородской засечной черты и формирования местных воинских отрядов для отражения татарских набегов. Все эти меры лишили среднее служилое сословие его исконной обязанности – защиты оседлого русского населения от набегов крымских татар. Полки нового строя и засечная черта не только выявили техническую отсталость старого войска, но и были дорогостоящими нововведениями, оплата которых тяжким бременем легла на плечи тяглого населения. Возникшее в результате социальное недовольство завершилось еще более глубоким расслоением российского общества.

Глава 10

Триумф реформы

Прежде чем мы обратимся к повторному введению полков нового строя в 1650-х гг. и роспуску поместной конницы и стрельцов, давайте сначала рассмотрим изменения в военной технике, которые сделали это возможным. В 1632 г. голландцы построили в Туле современный оружейный завод и арсенал. Одновременно с этим реконструировалась Оружейная палата Кремля и разворачивалось крупное отечественное производство вооружения. Самое позднее в 1630-х гг. произошел большой технический переворот – был введен в употребление кремневый замок (изобретенный в Германии в начале XVI в.); впоследствии оружие с таким замком значительно облегчило введение пехоты в русскую армию. Изобретение кремневого замка также позволило конным ратникам применять огнестрельное оружие гораздо эффективнее по сравнению со старым с фитильным замком, вынуждавшим всадника спешиться, чтобы выстрелить. Следует помнить, что в XVI в. пищальники и стрельцы использовали аркебузу с фитильным замком, для освоения которой требовалось много времени. Еще одним недостатком фитильного замка являлось то, что он часто не срабатывал в сырую погоду, так как фитилю требовалось тлеть в течение всего боя. Когда именно фитильный замок стали заменять кремневым, остается вопросом спорным, но совершенно очевидно, что при строительстве засеки в 1637 г. кремневые ружья уже широко использовались. В 1651 г. быстро распространилось применение кремневых мушкетов (тридцать кремней стоили один алтын). Но не все войска были сразу же перевооружены. Фитильное ружье продолжало использоваться и во второй половине XVII в. и преобладало среди стрельцов до 1670-х гг. Тем не менее ко второй половине XVII в. даже уездные казаки и дети боярские вооружались преимущественно кремневыми мушкетами. К 1652 г. восточная и южная границы, обращенные к татарам, подверглись основательной модернизации, так что тамошние войска, как и на Западе, использовали огнестрельное оружие.

В XVII в. применялось несколько видов огнестрельного оружия: пищаль и самопал, мушкет, карабин и пистолет. Слово «пищаль» (как и самопал) служило общим названием для любого ручного огнестрельного оружия с прямым стволом. Впервые оно было применено к тяжелому и медленному фитильному инструменту, который использовался в XVI в. и продолжал производиться в XVII в., но оно также служило общим названием для любого огнестрельного ружья, когда не применялось более конкретное название. Мушкет представлял собой длинное тяжелое гладкоствольное и крупнокалиберное оружие, из которого приходилось стрелять на подставке, как из пищали. В бою, длившемся весь день, воин, который стрелял из мушкета, должен был сделать двенадцать выстрелов; столько же он должен был отстрелять за месяц учебных стрельб. Введение мушкета около 1630 г. связано с полками иноземного строя.

Карабин, введенный во время Смутного времени, представлял собой более короткое и легкое фитильное ружье, весившее примерно на 60 % больше, чем мушкет. Убойная сила карабина была значительно сильнее, чем у старой аркебузы. Карабин служил более точным оружием, чем мушкет, и поэтому стоил дороже. В 1637 г. в Ругодиве (Нарва) было закуплено 7000 мушкетов со стойками, катриджами и ремнями по цене 2 с половиной ефимки[75] каждый, тогда как 300 карабинов стоили по 4 ефимки за штуку. Еще в одной сделке зафиксировано, что мушкет стоил 1 рубль 23 алтына и 1 деньгу каждый, а карабин – 4 рубля 30 алтын. Все это оружие существовало в нескольких калибрах и весах.

Пистоль, также вошедшая в употребление во время Смуты, имела очень малую дальность стрельбы и считалась лишь дополнительным оружием конного ратника – лук и стрелы были необходимы, если у него имелся только пистолет. Пара пистолетов стоили дороже хорошего карабина. В 1661 г. огнестрельное оружие продавали псковским дворянам и детям боярским, не имевшим его. Пятьсот пар иностранных пистолетов с голландскими замками в кобурах продавались по 2 рубля 16 алтынов 4 деньги каждый, а пятьсот карабинов иностранного производства, тоже с голландскими замками, стоили по 2 рубля каждый.

XVII в. стал свидетелем бурного роста производства огнестрельного оружия в России, и, как уже говорилось, со временем им были оснащены все рода войск, в том числе и поместная конница, хотя и не все оружием российского производства. В первой половине XVII в. оружие изготовлялось в основном в Москве (в Оружейной палате, Бархатном дворе и Ствольной мельнице на Яузе), а также в Туле, где производство началось с 1595 г. Смутные времена отрезали Россию от западных поставок, и новое правительство Романовых, не имея наличных средств для закупок за границей, всерьез занялось развитием отечественного производства. В 1614 г. в оружейных мастерских Кремля трудилось 20 мастеров, а к 1627 г. их число увеличилось до 66. Около двухсот мастеров разных специальностей круглосуточно работали в Кремлевском Бархатном дворе, который в качестве подсобной мастерской Оружейному двору изготовлял оружие. Число искусных мастеровых, изготовляющих огнестрельное оружие в Туле, увеличилось с 27 в 1630 г. до 75 в 1642-м, не считая 77 подмастерьев.

В период с 1614 до 1652 г. на Бархатном дворе, вдобавок к доспехам, саблям и прочему холодному оружию, изготовлялось: 2430 мушкетных стволов, 4685 замков фитильного типа (шатры), 695 карабинов для кавалеристских полков западного строя (рейтаров), 2351 пара пистолетов и меньшее количество других изделий. Это было, правда, не так уж и много, но тем не менее служило хорошим началом.

Большой толчок был сделан именно в середине XVII в. при модернизации армии с точки зрения огневой мощи стрелкового оружия. В годы, предшествовавшие войне с Польшей за Украину, с 1647 по 1653 г., Оружейный приказ предоставил войску 10 172 фитильных мушкета и 26 609 более современных мушкетов и карабинов с кремневыми замками. Еще 10 076 мушкетов и 12 998 мушкетных стволов остались в Оружейной палате.

Наблюдался прогресс также и в сфере технологии. В 1644 г. Никита Давыдов, мастер из Оружейной палаты, изобрел новый вид ружья, винтовочную пищаль, а в 1659 г. – скорострельную винтовочную пищаль. Успехи в производстве огнестрельного оружия для оснащения полков нового строя были достигнуты также во второй половине XVII в. Оружейные склады Москвы продолжали производить довольно большое количество оружия; оружие изготовлялось и в других городах. В 1662 г. только оружейные заводы Тулы и Каширы производили от 5000 до 6000 мушкетов.

Тем не менее, несмотря на этот значительный металлургический прогресс, во второй половине XVII в. промышленная база России еще не была достаточно крупной, чтобы укомплектовать за счет одного только внутреннего производства огромную армию в 120 000 человек. Почти сразу после вступления на престол Алексея Михайловича из Швеции, Голландии, Англии, Франции и даже Турции стали импортировать большой объем огнестрельного оружия. Павел Алеппский[76], находившийся в России в 1654–1656 гг., писал, что патриарх Никон показывал ему 50 000 мушкетов, которые привезли из Швеции. В качестве дополнительной подготовки к войне 1654–1667 гг. с Польшей и Швецией голландцы закупили большое количество материалов: 20 000 мушкетов, 540 т пороха и свинца в 1653 г., 20 000 мушкетов в 1655 г., 2000 пар пистолетов и 1000 карабинов в 1660 г. В 1659–1662 гг. с Запада через порт Архангельск было импортировано 37 000 мушкетов по цене 1 рубль 70 копеек за каждый. Помимо самого оружия в Россию ввозились детали, в том числе почти все оружейные замки, которые затем устанавливались на стволы винтовок и пистолетов отечественного производства. Почти все доспехи были импортными, хотя некоторые изготавливались в Кашире Петром Марселисом. Результаты этих усилий отражены в замечании немецкого путешественника, гостившего в России в 1680-х гг., который сообщил, что московиты были вооружены не хуже других людей.

Российская артиллерия, которая не развивалась в период Смутного времени, в XVII в. добилась значительного прогресса. В первой половине столетия две трети всех пушек изготавливались из бронзы; ко второй четверти стандартизация продвинулась до такой степени, что количество производимых калибров сократилось до тринадцати (для оружия, использующего ядра от полутора до двадцати шести фунтов). Кроме того, малокалиберное оружие было заменено крупнокалиберным. И тем не менее главной проблемой этого периода оставалась недостаточно строгая стандартизация. «До царствования Петра Великого отливка и изготовление оружия всегда зависели от прихоти создателя». Страна была недостаточно богата, чтобы отказаться от старого оружия, когда появлялись более новые, более совершенные модели. Это видно из описи артиллерии, сделанной в Смоленске в 1670 г. Из 377 орудий в крепости 93 были изготовлены из тульского железа, 62 из литовской бронзы и 92 из русской бронзы. Некоторое из этого оружия было изготовлено еще при царствовании Ивана III и Ивана IV. Одни из них были огромными, со стволами длиной почти в 4 аршина (аршин = 70,9 см), другие короче, разного веса и калибра. Самая большая проблема, присущая этим расхождениям, характерным для России, заключалась в том, что это сильно мешало подготовке артиллеристов. Из какого бы оружия ни обучался воин стрельбе, он, скорее всего, в конечном итоге получал совсем другую модель, требующую других баллистических расчетов, другого отношения заряда к снаряду и т. д. Только Петр I смог построить заводы для оснащения армии оружием российского производства, унифицированным настолько, что стала возможной единая военная подготовка.

Железное оружие разного калибра делали из железа в Туле, Городище и Павлове. Там производились также пушечные ядра, ручные гранаты, бомбы, железные детали для лафетов. Пушки малого калибра и ядра изготавливались в кустарных мастерских.

Крупнейшим центром производства тяжелого вооружения был Пушкарский двор в Москве. Если в России в XVI в. насчитывалось всего двадцать пять пушечных дел мастеров, то в следующем столетии их было не менее двухсот. В период 1686–1696 гг. от четырехсот до пятисот рабочих, представлявших тридцать две профессии, трудились на Пушечном дворе. В очень короткий срок они вместе с московскими пушкарями смогли выпустить сравнительно большое количество однотипных орудий, как во время Тринадцатилетней войны, когда выполнялись крупные заказы. Сохранившиеся оружейные ведомости показывают, что в 1664 г. Пушечный двор отлил 60 полковых пушек в 3 аршина и 7 вершков (96¼ дюйма) в длину, 37-го калибра, весом 18–24 пуда каждая; в 1671 г. были отлиты еще 60 пушек, и одновременно был получен еще заказ на сотню такой же длины. Большое количество оружия также изготовлялось до и во время Русско-турецкой войны 1676–1681 гг. В результате таких крупных производственных мощностей во второй половине XVII в. в России было произведено от четырех до пяти тысяч артиллерийских орудий.

Как и в области ручного огнестрельного оружия, в артиллерии был достигнут значительный технический прогресс. Одним из знаменитых мастеров-пушкарей слыл Харитон Иванов, который в 1661 г. отлил четырнадцать небольших пищалей, из которых можно было стрелять, не спешиваясь. В следующие два года он отлил две скорострельные пищали и шесть полковых пушек с коническими пороховыми камерами длиной 2 аршина (56 дюймов), стрелявших ядрами около 3 гривенок (2,7 фунта) весом. Позднее это орудие было принято на вооружение в 1699 г. в качестве полковой артиллерии регулярной армии.

Артиллерийское оружие было достаточно высокого качества. Во второй половине XVII в. стало возможным размещать и выполнять заказы на пушки заданного калибра и длины, при этом основные параметры каждого орудия рассчитывались с определенной степенью точности. Совершенствовалось и производство пушечных ядер, и не позднее 1690 г. на заводах в Туле и Кашире для отливки снарядов стали использовать железные формы вместо глиняных. (Другие заводы не переходили на железные формы, пока Петр I не принудил их к этому указом 1709 г.) Успехи были достигнуты и в создании мортир (артиллерийское орудие с коротким стволом), особенно в снижении их веса; в последней трети XVII в. вес средней мортиры уменьшился на треть. Другим показателем развития русской артиллерии во второй половине XVII в. стал рост численности артиллерийского контингента – с 4250 человек в 1651 г. до 7000 в 1680-х гг. Значительный прогресс был также достигнут в 1690-х гг., но это выходит за общие хронологические рамки данного обсуждения.

Распространение огнестрельного оружия и развитие артиллерии показывают, что Московия полностью восприняла пороховую революцию. Ей пришлось так поступить, поскольку Россия все чаще втягивалась или вступала – выбор слов зависит от взглядов на международные отношения в то время – в европейский театр военных действий, где национальное государство вынуждено было постоять за себя, иначе ему грозило быть уничтоженным со стороны своих более продвинутых соседей. Наконец, значительно позже, чем это произошло в Восточной Европе, в России была заложена почва для того, чтобы основным составляющим элементом войска стала пехота. В течение двух десятилетий между Смоленской войной и войной с Польшей за Украину правительство предпринимало различные половинчатые меры по возрождению тех или иных полков нового строя. Весной 1638 г. правительство, обеспокоенное возобновлением татарских набегов, попыталось вновь нанять вольных солдат, но безуспешно, так что ему пришлось прибегнуть к набору рекрутов. К осени 1638 г. для службы на южной границе под руководством немногочисленных наемников, оставшихся в России после окончания Смоленской войны, были призваны 8658 солдат и 5055 драгун, но 1 ноября эти новые войска были распущены. Данная процедура повторялась весной и осенью 1639 г. и в некоторые последующие годы. Такие войска имели низкий уровень подготовки, отличались слабой дисциплиной и не имели боевого опыта в те мирные годы, поэтому считались совершенно бесполезными.

Когда возникла опасность войны с турками за Азов в 1642 г., были сформированы два солдатских полка. Но вскоре их расформировали, после того как казаки вернули крепость крымским татарам. В 1742–1648 гг. крестьяне некоторых деревень призывались в драгуны, где их обучали посменно, чтобы они могли продолжать заниматься сельским хозяйством. Они не получали денежного содержания от казны и считались освобожденными от налогов земледельцами-солдатами. Такие части могли служить только локально, например на пограничной засеке, и не годились для дальних походов.

Смерть царя Михаила Федоровича в 1645 г. послужила сигналом к смене караулов. Юный царь Алексей Михайлович поставил у руля государства выдающуюся личность, своего наставника Бориса Ивановича Морозова, для изобличения коррумпированных и бесталанных чиновников, руководивших правительством в конце царствования Михаила Федоровича. Морозов и его клика также принялись грабить страну, но они же и навели порядок во власти в целом по стране. Однако это делалось не без значительных колебаний и нерешительности. Морозов заправлял всем, но имел обыкновение часто менять намерения, в один прекрасный день отменив начатое накануне.

Бывший наставник Алексея Михайловича, которого из-за его страсти к модернизации можно назвать «западником», переориентировал внешнюю политику России с южной границы и степей, которые стали гораздо более безопасными, благодаря строительству черты, на западную границу и войну с Польшей, чтобы вернуть Смоленск и его окрестности, а также Украину. Даже для молодых и неопытных членов царского совета, особенно для Морозова и Чистого, было слишком очевидно, что выучки, дисциплины и вооружения поместной конницы совершенно недостаточно для того, чтобы уладить новый конфликт с Польшей. Они были осведомлены, например, что, несмотря на приказ о том, чтобы все дворяне и дети боярские пользовались в бою карабинами, от 75 до 70 % из них имели только пистолеты. Такая конница годилась лишь для рукопашного боя, а польское войско конца 1640-х гг. сильно отличалось от войска казанских татар. (Казань имела хорошо организованную крепость, которую, несмотря на множество осад, русским удалось взять лишь два раза – в 1487 г., когда казанцы сами открыли ворота, и в 1552 г., при использовании самых эффективных на тот момент технологий штурма.) Поэтому правительство ввозило в Новгород и Псков огромные запасы оружия и, что еще важнее, решило возродить полки нового иноземного строя. Следует отметить, что к 1649 г., когда крестьяне были окончательно закрепощены, никаких решительных действий не предпринималось. Войско старого образца, основанное на поместной коннице и стрельцах, все еще доминировало в военной картине московитов, как это видно из Уложения, которое ссылается почти исключительно на старое войско. Тем не менее новое московское правительство прекрасно осознавало необходимость полностью реформировать армию для борьбы с технически более совершенным противником.

Российское правительство обладало достаточной силой, чтобы инициировать реформы практически без оппозиции, благодаря «невероятно высокой степени централизации» государственной власти. Нигде это не было так очевидно, как в военной сфере, как в военное, так и в мирное время. До самого конца этого периода, когда на границе было создано несколько военных округов, все решения, мелкие и важные, принимались в Москве. Это означало, что все назначения, оклады, продвижения по службе, боевые планы, укрепления, материальное и военное вооружение и почти все, что только можно вообразить, решалось в столичном Разрядном приказе и в десятках других военных канцелярий бюрократами, не имевших ни связи с военными, ни необходимой квалификации для занятия своих должностей, кроме относительного уровня грамотности. За местными командирами, как правило, не оставалось никакой инициативы. Такая ситуация позволяла вводить и институционализировать изменения, но также приводила к катастрофам. К одним из неблагоприятных последствий централизации относится кампания Шеина по взятию Смоленска в 1632–1634 гг. (предоставленный сам себе, он мог бы без труда добиться цели), а тем более в случае с «Шереметевской войной»[77] (1660 г.), когда Разрядный приказ из Москвы отправил русское войско на бойню под местечком Чуднов.

Чрезмерное централизованное управление в руках непрофессионалов приводило также к кадровым решениям сомнительного достоинства, вроде продвижения пехотного офицера на кавалерийскую должность, а потом обратно. Тем не менее, несмотря на недостатки, высокоцентрализованное управление русским войском обычно действовало достаточно хорошо. Потому что даже самый ничтожный офицерский состав, несомненно, привык подчиняться приказам центральных канцелярий даже в большей степени, чем в большинстве других армий. Это помогает понять, почему возникло так мало противников новой военной системы после ее введения.

Существует множество свидетельств тому, что администрация Морозова энергично предпринимала шаги по возрождению полков нового строя, которые практически были упразднены после окончания в целом неудачной Смоленской войны. В 1647 г. правительство приказало перевести в канцелярии Посольского приказа книгу пехотных уставов, озаглавленную «Учение и хитрость ратного строения пехотных людей» из сочинения Иоганна Якоба фон Вальхаузена, опубликованного в 1615 г. в Оппенгейме под названием Kriegskunst zu Fuss. (Второе издание было опубликовано в 1620 г. в Данциге.) Это сочинение прежде всего основывалось на работах принца Морица ван Оранского (Нассауского), ведущего европейского военного теоретика начала XVII в., с некоторыми новыми дополнениями Вальхаузена. Книга сдержала восемь частей с разделами, посвященными вооружению, строевой подготовке, тактике рядовой стрельбы, общей тактике, барабанщикам, припасам и надлежащему уважению к офицерам. Напечатана она была в России в 1647 г. Гравюры и рисунки были изготовлены в Нидерландах, а книга, первая в России книга с медными гравюрами, вышла в 1649 г., когда были получены эти вкладыши. Это была всего лишь третья светская книга, изданная в России, и правительство, конечно же, не стало бы прилагать такие усилия, если бы создание новых пехотных полков не являлось первоочередной задачей. (На самом деле усилия были в какой-то степени потрачены впустую, потому что пособие предназначалось для пехоты, стреляющей из устаревшей винтовки с фитильным замком, а не из более современного кремневого ружья. Вероятно, это стало одной из причин, почему за десять лет было продано всего 134 экземпляра из тиража в 1200 экземпляров.) Петр Великий, составляя манифест о воинских уставах, вышедший 30 марта 1716 г., отмечал, что его отец издал военный устав в 1647 г., и связывал это с возникновением в России регулярной армии. Несомненно, что в глазах современников важнейшие военные нововведения произошли в первые годы царствования Алексея Михайловича.

В самой администрации Морозовым были учреждены новые канцелярии, ведавшие различными полками нового строя. Приказ Драгунского строя был основан в 1646 г., а Рейтарский приказ – в 1649 г. Из-за постоянно растущей потребности в огнестрельном оружии в 1647 г. был создан Ствольный приказ. Эпоха лука и стрел быстро уходила в прошлое, и правительство прекрасно осознавало необходимость нововведений.

Еще одной мерой Морозова, безусловно начатой с прицелом на новую армию, явился злополучный косвенный налог на соль от 7 февраля 1646 г. Это была попытка рационализировать налоговую политику путем замены основных прямых налогов, которые поддерживали армию – стрелецкие деньги и ямские деньги, – в пользу косвенного налога, идущего непосредственно в казну. Как хорошо известно, это начинание потерпело неудачу. Люди оказались не в состоянии покупать соль, и налоговые сборы резко упали. До правительства быстро дошло, что спрос на соль необходимо вернуть, и оно отменило пошлину на соль 1 декабря 1647 г., однако волнения на этом не прекратились. Власть, наоборот, увеличила и вернула отмененные прямые налоги и уменьшила оклады служилых людей, чтобы восполнить недостаток в казне. Соляной налог не являлся прямой причиной городских беспорядков 1648 г., хотя и остался в народном сознании как пример деспотичности морозовского правления.

В 1647 г. правительство провело еще одну военную реформу, которой суждено было продлиться на долгие годы. Рекрутов в армию стали набирать из «даточных людей» («подача», «дача» ратников при которой, наряду с городовым, острожным и ямским делом, была одной из наиболее тяжелых повинностей, ложившихся на крестьянские и городские общины) в соответствии с податной единицей. Податной единицей служило известное количество четвертей пашни, а с конца 1630-х гг. – дворов (от 10 до 20), на каждый отдельный случай особо определявшееся правительством (в начале века даточные люди сбирались с сох), причем крестьяне церковных и монастырских вотчин и черных волостей, а также посадские люди отбывали повинность с менее значительного числа дворов, чем крестьяне церковных сел и поместий и вотчин служилых людей, то есть обложены были тяжелее сравнительно с последними. Призывники служили в артиллерии возницами, как рабочая сила в частях вспомогательного назначения и на других небоевых должностях, а также солдатами пехоты. Спустя десятилетие призыв стал решающим в создании новой армии.

Морозову не удалось довести до конца начатое им, поскольку его свергли с поста главы правительства после московских волнений летом 1648 г. Тем не менее ему следует отдать должное за то, что он предпринял шаги, которые привели к существенной реформе армии в течение следующего десятилетия.

Несомненно, изменения в правительстве парализовали дело, начатое Морозовым. Но после прихода к власти Милославского курс Морозова был продолжен. Это явственно наблюдалось в области внешней политики, где у русского правительства после ликвидации внутренних беспорядков оставалось три альтернативы. (У меня нет доказательств осведомленности о логическом использовании четвертой альтернативы – принятия статус-кво. Если ссылаться на исторические записи, то, похоже, русские считали, что война всегда желательна, если Московия сильна и готова, а враг слаб и уязвим.) Во-первых, можно было попытаться аннексировать прибрежные районы Черного моря с целью ликвидировать татарскую угрозу. Но Россия не была готова к такому конфликту, который означал бы борьбу с Турцией на большом расстоянии. Другим возможным выбором могло стать нападение на Швецию, чтобы оставить за собой выход к Балтийскому морю. Это противопоставило бы отсталую русскую армию лучшей армии Европы. Третьей альтернативой могло послужить наступление на Речь Посполитую ради достижения целей проигранной Смоленской войны и присоединения Украины.

Россия, отчасти вопреки желанию, оказалась втянутой в третью альтернативу самой Украиной. Богдан Хмельницкий и его казаки предложили свою помощь России для присоединения Украины, но даже после того, как казаки захватили Киев в мае и июне 1648 г., на этот шаг невозможно было решиться из-за беспорядков, охвативших Московию. Однако после того, как волнения были подавлены, правительство, осознавая внутреннюю слабость Польши, без опасения приняло предложение Хмельницкого. Никон, восходящая фигура в Московском государстве, вскоре ставший патриархом, выступал против войны с Польшей. Тем не менее в правительстве и на долгом Земском соборе 1653 г. преобладали сторонники нападения на Речь Посполитую. Напряженность между двумя странами достигла такой степени, что любой другой курс трудно было бы поддержать.

Придя к выводу, что войны не избежать, правительство решило нанять иностранных офицеров для подготовки войск к сражению с Речью Посполитой. В 1646 г. И.Д. Милославский, на дочери которого, Анне Ильиничне Милославской (сестре Марии Ильиничны Милославской, жене царя Алексея), вскоре женился Морозов, отправился в Голландию, чтобы набрать пехотных офицеров, владеющих новой военной техникой. Вскоре Московия закишела новыми наемниками. Царь Алексей был лично осведомлен об их необходимости, по крайней мере, уже в 1648 г. Он приказал иностранным офицерам обучать русских, но после окончания беспорядков 1648 г. некоторые представители дворянства стали выступать против своих новых командиров. Массовый наем был абсолютно необходим, так как офицеры, знакомые с новой тактикой и технологией, находились в дефиците после того, как большинство из них отправили домой в 1634 г.

После заключения на Западе Вестфальского мира многие наемники добровольно рекрутировались в русские войска, движимые постоянным поиском больших денег, добычи, славы и азарта. Безработные фрибутеры (и политические беженцы) из Шотландии, Англии, Франции, Германии, Польши, Швеции, Дании, Австрии и других стран потоком хлынули в Россию, дабы помочь правительству в его стремлении модернизировать русскую армию по западному образцу. Старшие офицеры часто приводили с собой целые группы подчиненных им офицеров и солдат, как, например, в 1661 г., когда из Священной Римской империи в Россию прибыли полковник Шейн, подполковник Крайц и майор Венстендорф с 39 капралами и кавалеристами. Полковник Эгерат и подполковник Штробель приехали из Дании со 136 офицерами и кавалеристами; в том же году из разных стран прибыло множество других наемников. В 1661 г. австрийский дипломат Август Мейерберг в своих записках о Московии сообщал о присутствии полчищ наемников из Германии, Батавии, Англии, Шотландии и прочих стран в Москве. Не только солдаты приезжали в Россию, но и всякая муть (дельцы-неудачники, сбежавшие жены, бродяги и уголовники) потекла на восток. Подделывая документы и выдавая себя за офицеров на родине, они получали назначение в новой русской армии. Возможно, это и послужило одной из основных причин, по которой новая армия оказалась не такой эффективной, какой ей надлежало быть. И все-таки эти наемники и созданная ими армия, оказались лучше старого, совершенно необученного поместного ополчения. Значительную часть русской армии 1660-х гг. составляли наемники из протестантских стран Северной Европы. Их было так много, что по мере того, как Тринадцатилетняя война продолжалась, правительство, вместо того чтобы умолять каждого посла, отправляющегося за границу, набрать офицеров для приезда в Россию, как это было принято прежде, стало отказывать иностранцам, стремящимся поступить на русскую службу.

Иностранцы обычно приезжали в Россию по контракту на определенный период времени, после которого теоретически они могли остаться или уехать. Иногда они, ничего не зная о России, подписывали пожизненный контракт. Совершенно неосознанно они становились частью стратифицированного московского общества, хотя и оставались отдельной кастой в том смысле, что во время нахождения на службе их судили по их собственным законам. Правительство не хотело выпускать наемников из страны и часто удерживало обещанием наград или угрозой ссылки в Сибирь. Однако с окончанием Тринадцатилетней войны ряд иностранных офицеров были уволены и высланы из России.

Денежные вознаграждения для иностранцев, поступающих на русскую службу, были просто огромными, во много раз превышавшими те, которые они могли бы «заработать» где-либо еще, или те деньги, которые платили русским. Полковому командиру полагалось от 100 до 225 рублей и так далее. Тем, кто перешел в православие, выплачивались дополнительные суммы. В мирное время, когда армия не созывалась, офицеры жили в Москве на половинном жалованье. Все это очень дорого обходилось казне, хотя в 1680-х гг. щедрые суммы, выплачиваемые иностранцам, значительно сократились.

В обмен на вознаграждение иностранным офицерам надлежало обучать свои войска, следить за дисциплиной и наказывать провинившихся за нарушения и проступки. Иногда это приводило к тирании и злоупотреблениям. Временами солдаты восставали против жестокости своих офицеров, и тогда наемники незаконно казнили своих людей без разрешения Москвы. Командир полка имел в своем распоряжении от пятидесяти пяти до шестидесяти рот, примерно по сто человек в каждой. В бою высшие офицеры носили протазан – широкое и плоское копье с рукоятью длиной около 70 дюймов (2 аршина), украшенное серебром и кистью, стоимостью от 6 до 8 рублей. Младшие офицеры носили алебарду – древковое холодное оружие с наконечником, состоящим из игольчатого (круглого или граненого) копейного острия и клинка боевого топора с острым обухом, тоже украшенную и дорогую.

Хотя все это стоило больших расходов, любое правительство, стремившееся вернуть себе Украину и верховья Днепра, а также выход к Балтике, вряд ли могло поступить иначе. Любой проект предполагал очевидные длительные конфликты с передовыми военными державами, поэтому Россия была вынуждена рационализировать свою армию. Имея это в виду, правительство завершило процесс, начатый во время Смоленской войны, и поставило лестницу военных чинов в зависимость от опыта, знаний, способностей и проявленного таланта. При этом кастовые привилегии старых служилых слоев игнорировались, тем более что почти все руководящие посты в новой армии предоставлялись иностранцам. Комментарии путешественника барона Августа Мейерберга свидетельствуют о том, каким огромным трудом это далось: он отмечал, что русские склонны полагаться не на военный опыт, а на дворянское происхождение. Военная реформа привела к созданию московской правящей элиты, поскольку западные выходцы из простонародья, командовавшие армией, тесно общались и пользовались престижем, влиянием и вознаграждениями наравне с московитами, включая царский двор и правительственную иерархию. Вознаграждения новой элите были соизмеримы с ее ответственностью, поскольку произвести коренную ломку армии в период внутренних беспорядков, сражаясь одновременно на нескольких фронтах, являлось трудной задачей. В русскую армию и в саму русскую жизнь была введена нежелательная степень рационализма. Правительственная политика теперь заключалась не только в том, что для занятия командных постов в первую очередь учитывались знания и ум, но и каждому чину в армии ставилась конкретная задача. Новая, гораздо более многочисленная армия имела, по крайней мере, организационную возможность действовать более эффективно. На каждый полк возлагались определенные задачи, которые ему надлежало выполнять, и (по крайней мере, теоретически) для выполнения каждой такой задачи автоматически назначалось ответственное лицо. Это значительно упростило задачу управления огромными массами войск, готовившихся выступить под русскими знаменами.

Иностранные офицеры-наемники стали теми людьми, к чьим заслугам относится в начале 1650-х гг. возрождение всех полков нового строя: солдат-пехотинцев, рейтеров и драгун, которые могли действовать как в качестве пехоты, так и конницы. Этими новыми (или возрожденными) родами войск командовали почти исключительно иностранцы. Менее 20 % являлись русскими, видимо, отчасти потому, что русские, которые по социальному происхождению могли стать кандидатами в офицеры, с пренебрежением относились к новой армии. До отмены системы местничества в 1682 г. служба в новом офицерском корпусе считалась социально унизительной, оскорбляющей как самих офицеров, так и их фамилии.

Перед войной с Речью Посполитой было сделано несколько прецедентных шагов. В 1649 г. правительство попыталось распространить свой военный опыт с использованием драгун на засеке на юге на северо-западную границу против Швеции. Оно постановило построить город Олонец и зачислить в солдаты всех крестьян и бобылей Заомеги и Лопских волостей. Эти крестьяне затем были освобождены от налогов взамен платы казне за их военные услуги, и каждому крестьянскому двору надлежало снабжать одного воина. Около 79 000 человек были зачислены в два полка. Еще одна тысяча солдат набраны аналогичным образом из Сумерского и Старопольского уездов.

Эти солдаты предназначались исключительно для службы на границе, но они оказались втянутыми в войну с Польшей и вскоре со Швецией, в частности в борьбе за Украину, когда все податное население стало постоянно нести солдатскую службу в пехоте. Так как крестьяне еще не научились собирать несколько поколений и семей в одном дворе (как они поступали потом), многие из них разорялись, когда на службу призывали единственного работника из двора. Ситуация сложилась настолько серьезной, что в октябре 1662 г. правительство постановило, чтобы крестьян не призывали в солдаты, и после войны уволило принятых на службу.

Имея в виду грядущую войну с Польшей или совместную службу на Украине, Россия, не позднее чем в 1652 г., предприняла шаги по модернизации своих отечественных войск. В октябре того же года один из наемников сообщил Разрядному приказу, какие припасы потребуются для укрепления обоза из четырех пехотных полков: 1100 заступов, 1000 железных лопат, 200 кирок, 8000 больших и средних гвоздей и многое другое. Примерно в то же время вышел приказ собрать или завербовать 8000 человек из числа неподатного населения восьми удельных городов для службы в Яблонове, южном пограничном координационном центре. В документе, датированном годом позже, поднимался вопрос об оснащении четырех восьмитысячных полков огнестрельным оружием и другим снаряжением. Там же сведены все мучительные подсчеты, сколько пороха, свинца и фитиля потребуется для экипировки такого количества людей, чтобы произвести три-четыре выстрела в бою; в документе также указано, как обеспечить несение караульной службы, как провести минимальную подготовку и создать резерв. Также подробно указано количество повозок, хомутов и других необходимых материалов.

Менее чем через месяц в Яблоново было отправлено 6837 из 8000 пехотинцев. Их было больше, чем 4650 (из предполагаемых 6000) дворян и детей боярских, явившихся на службу. Возможно, это является первым признаком того, что служилое сословие вот-вот должно было сместиться новой армией. Это также демонстрировало постоянную тенденцию. К ноябрю 1653 г. пехотинцев задействовали и под Смоленском. Требованием командиров на театре военных действий в Смоленской войне было выделение пехотных войск для сражения с поляками. Солдаты играли сначала второстепенную, а затем все более важную роль на первых этапах борьбы России с ее западными соседями.

Война с Польшей, известная под названием Тринадцатилетней войны, началась в 1654 г. Поначалу все шло хорошо. Большая часть левого берега верхнего Днепра и Западной Двины была возвращена, и Смоленск перешел к русским в 1654 г. вместе с тридцатью двумя другими крупными городами. Московиты были настолько уверены в себе, что царь Алексей перенес свой штаб в лагерь под Смоленском и руководил оттуда правительством, переписываясь с находящимися в Москве Морозовым и Милославским. Поляки находились в невыгодном положении, потому что они не уделяли должного внимания укреплению городов, и население оставалось относительно незащищенным, а страна – открытой для любого захватчика, если у него имелась более сильная армия. В 1655 г. русские захватили Минск и Вильну, большую часть Белоруссии и большую часть Украины. После чего в войну втянулась Швеция, и северяне захватили большую часть остальной Польши, включая Варшаву, Краков и Познань. В 1656 г. Россия и Польша подписали мирный договор. После чего Россия еще четыре года воевала со Швецией. Ей удалось отхватить большую часть территории и практически выйти к Балтике. Но международные события вынудили Россию подписать Валиесарское перемирие со Швецией в 1658 г. Война возобновилась с Польшей. Как ей и было свойственно, Речь Посполитая вела войну в основном с использованием кавалерии, которая зачастую в десять раз превосходила количеством всадников пехотинцев, по большей части наемников.

В начале войны русские полевые командиры докладывали Москве, что поляки находятся в невыгодном положении, когда у них нет пехоты. Они также перечислили случаи, когда русские войска попадали в затруднительное положение из-за отсутствия пехоты. (Такие сетования зафиксированы и по поводу отсутствия кавалерии.) Осенью 1656 г. некий русский, который бежал из рабства на турецкой галере, убив своих похитителей, сообщил в Москву, что австрийцы набирают пехоту по всей империи и что эти пехотные войска предназначаются для помощи полякам. К весне 1658 г. дела у русских пошли плохо почти во всех отношениях, включая международное положение и само войско, которое распадалось перед лицом огромных потерь.

Как водится, старое московское войско, основанное на поместной коннице и стрельцах, не смогло противостоять длительному конфликту. Это еще раз доказало необходимость модернизации. Во время Тринадцатилетней войны большинство ее участников установили соотношение пехоты к кавалерии как два к одному или три к одному. Однако Россия еще не произвела требуемых изменений.

Неудачи в сочетании с полевыми и разведывательными донесениями заставили русских военных стратегов сделать вывод, что происходящее постепенное преобразование является недостаточным и что для решительного изменения характера армии необходима экстренная программа. Одним из ведущих сторонников перехода к новой армии стал А.Л. Ордин-Нащокин, дипломат и политик. Решение произвести значительные инвестиции в пехоту осуществлялось путем ежегодного набора в 1658–1663 гг. Основная тяжесть налогового бремени легла на крестьянство из-за структуры распределения населения, и, вдобавок ко всему, многие города были почти уничтожены недавней чумой. Еще до своего завершения рекрутские сборы оказались такой непосильной обузой для крестьянства, что даже скупой Б.И. Морозов был вынужден уменьшить свои арендные сборы с некоторых крестьян. Недовольство призывом соперничало с недовольством увеличением налогового бремени как основной причиной крестьянских волнений во время Тринадцатилетней войны. К 1660 г. правительство обеспокоилось тем, что вербовка грозит уничтожению крестьянства, и приказало принять меры по уменьшению ее пагубного воздействия.

Первый набор рекрутов прошел в ноябре 1658 г. со всего Московского государства (кроме южных татарских и северо-западных границ Швеции), по одному солдату-пехотинцу на каждые двадцать пять дворов, иногда по одному солдату на каждых трех взрослых мужчин. Для Новгородского корпуса призывался один солдат из каждых десяти дворов, в некоторых местах были и другие исключения из нормы. Призыв дал 19 000 человек плюс 10 300 рублей, собранных из расчета рубль на двор из мест, имеющих менее десяти дворов, необходимых для снабжения солдата. По закону, служба в пехоте являлась пожизненной, хотя призывников обычно распускали в мирное время. Служебное ассигнование должно было быть установлено по аналогии с ассигнованием поместной коннице.

Второй набор рекрутов был осуществлен в июле 1659 г. по тому же принципу, что и первый. Это дало 15 577 человек плюс 1830 рублей. Третий набор прошел в декабре 1660 г. и дал 17 423 человек плюс 13 700 рублей и 43 557 четей зерна. Общей нормой считался один человек от каждых 20 дворов, но по одному от каждых 30 дворов на землях уездных дворян и детей боярских, вдов и несовершеннолетних; по одному человеку от каждых двенадцати дворов из дворцовых деревень; и по гривне с купца из гостей и Суконной сотни. Все три набора дали 51 000 рекрутов. Этих пехотинцев набрала Костромская Четь, один из приказов Русского государства. Еще 5117 человек были набраны из районов, находящихся под ведомством Большого дворца. 18 декабря 1661 г. также было объявлено о наборе рекрутов по одному человеку на 20 дворов, а в 1663 г. прошел еще один набор. Во время войны с Польшей (1654–1667) из уездов призвали более 1000 000 человек. Эти призывы на военную службу, вызванные очень высокими потерями, а также стремлением модернизировать военную структуру, представляют собой шаг вперед в рекрутской системе в сторону регулярной армии. В 1659 г. некий мятежный казак отметил, что в настоящее время широким шагом идет программа вербовки, но предсказал, что московиты все равно потерпят поражение. Последующие события показали, что он был прав относительно создания нового войска, но ошибся, предсказав поражение. Справедливо будет сказать, что к 1660 г. полки нового строя с преобладанием пехоты захватили Смоленский фронт.

Приняв решение о создании новой армии, правительство натолкнулось на препятствие собственного производства. Рационально продиктованный набор любого процента мужского населения был необходим для получения желаемого количества новобранцев. Но, как и следовало ожидать, в этой сфере остались пережитки прошлого, и правительство вскоре ввело дискриминационный призыв. Это неким образом напоминало дискриминационную налоговую систему, рассмотренную в главе 6, когда налоговое бремя крестьян зависело от того, на какой земле они проживали. В налоговой структуре фундаментальным предположением являлось то, что земля несла бремя помимо уплаты налогов. Тот же подход стал применяться и к набору в армию, поэтому светские сеньориальные земли должны были давать наименьший процент крестьян, а придворные земли – самый высокий. Предполагалось, что крепостные-миряне также должны содержать своих владельцев на службе. Замшелая старина мертвой хваткой сдерживала систему, призванную победить прошлое.

Как всегда, массам приходилось платить за передовые военные технологии. Однако впервые с момента объединения Московского государства они платили не барщиной или налогами, а длительной службой; после того как многие столетия ведение войны предоставлялось знати и холопам, они стали участвовать в ней лично. Вербовка обернулась, пожалуй, даже худшим бедствием, чем повышение налогов, и вызвала огромное недовольство.

В 1663 г. в 55 пехотных полках насчитывалось 60 000 человек. В мирное время их число снижалось до 25 или 30 тысяч солдат в 20 или 25 полках. Солдаты снаряжались за счет казны и вооружались мушкетами, сначала фитильными, а затем кремневыми. Кроме того, у них имелись рапиры, бердыши, длинные и короткие пики, ручные гранаты и латы, прикрывавшие все туловище (хотя латами снабжали далеко не каждого солдата). Прилагались усилия, дабы снабдить их меховыми плащами в зимнее время. Им давали ежегодную выплату деньгами и зерном или же селили на землю. В 1663 г. установленная солдатам плата составляла 2 или 3 копейки в день, или 77_4 копейки до 11 рублей в год (московским арестантам платилось приблизительно столько же). В 1663 г. в финансировании новой армии наступил кризис, когда правительство поняло, что денежное жалованье, которое ни на что не годилось, не удержит армию. В связи с этим был учрежден особый Хлебный приказ (1663–1683), в задачу которого входило снабжение армии на фронте. В районах боевых действий правительство и раньше регулярно заботилось о пропитании пехоты. Царь Алексей, будучи человеком хозяйственным и экономным, сделал здравое замечание, когда велел своим офицерам не скупиться на прокорм пехоты, ибо «крепости тверды против врагов людьми, а не зерном». Хотя Хлебный приказ и стал полезным нововведением, регулярная продовольственная служба появилась только в начале XVHI в.

Когда властям не хватало средств и припасов, землевладельцы были вынуждены посылать новобранцев с оружием, припасами и лошадьми. Каждому новобранцу надлежало иметь два фунта свинца и столько же пороха. Оговаривалось и количество обмундирования. В действительности же расходы по экипировке рекрутов-крестьян несли их оставшиеся товарищи.

Два солдатских полка нового строя были расквартированы в Москве и представляли собой практически регулярные войска. Солдаты жили с семьями в Бутырской слободе в собственных домах и имели приусадебные участки. Они проходили регулярную подготовку под руководством иностранных офицеров. Последние жили на частных квартирах в Москве или на собственных служебных землях. К сожалению, солдатам дозволялось заниматься торговыми и другими делами, которые отвлекали их от военной подготовки, как это случалось ранее с их прямыми предшественниками, стрельцами. Тем не менее это были самые уважаемые, высоко ценимые войска в Москве. Из числа солдат этих войск обычно выбирались офицеры для всей армии.

Большинство солдат было расквартировано в уездах, потому что правительство не могло позволить себе поселить их в Москве. Им платили из казны, пока они находились на действительной службе, но в мирное время они должны были обеспечивать себя сами. Таким образом, условия создавались не идеальными. Обучение военному делу и боевой дух страдали, потому что солдаты новой полурегулярной армии пытались заработать на жизнь сельским хозяйством, а их сельское хозяйство страдало, когда им приходилось идти на действительную службу. К тому же солдатам необходимо было платить налоги со своего хозяйства, равные тем, что платили крестьяне. Во второй половине XVII в. они в некотором роде уподобились стрельцам, хотя и не пользовались их привилегиями; с другой стороны, ими командовали более квалифицированные офицеры, чем у стрельцов, они чаще проходили обучение и в целом являлись гораздо более эффективными как военная сила. Жизнь в мирное время складывалась для солдат более благоприятно, чем для стрельцов, на которых возлагались более тяжелые полицейские функции, но их положение менялось в военное время, когда солдаты принимали на себя основную тяжесть боевых действий.

Пожалуй, самым интересным родом русской пехоты были лыжно-десантные части. Они помогали Скопину-Шуйскому против польской кавалерии во время Смуты. Во время Тринадцатилетней (Русско-польской) войны (1654–1667) они нередко вселяли ужас в сердца польских кавалеристов, особенно когда снег был глубок и покрыт затвердевшей коркой льда. В таком случае кавалеристы оказывались во власти пехотинцев. По этой причине некоторые выступали за зимнюю борьбу с поляками, которые полагались на кавалерию.

Со временем служба в солдатах в жестко расслоенном Московском государстве стала наследственной, и детей зачисляли в полк по достижении совершеннолетия. Несмотря на все недостатки, поразительный рост относительной массы и боевого значения пехоты, вооруженной огнестрельным оружием, стал во второй половине XVII в. решающим достижением по сравнению со старым московским войском. Пехота, самый тягостный род службы, вытеснила конницу. Цифры говорят сами за себя: в походе против объединенных сил восставших казаков и крымских татар в 1668 г. войско насчитывало 40 000 конных ратников и 24 000 пехотинцев; в 1681 г. резерв войска, готового выступить по созыву на службу под командованием Н.И. Одоевского, составлял 81 000 пехотинцев и 45 000 конников.

Полки нового кавалерийского строя, рейтарские полки, также были возрождены для войны за возвращение Украины. В августе 1653 г. рассматривалось формирование и оснащение двух тысяч конных воинов. Рейтары вскоре стали активно участвовать в Тринадцатилетней войне, иногда вместе со старыми отрядами (сотнями) дворян и детей боярских. В другое время им приходилось оставаться в строю, тогда как старые полки распускались. В марте 1654 г. дети боярские, не имевшие жалованья и служебных земель и не состоявшие на службе, были призваны в кавалерию. Затем в 1659–1660 гг. 2050 дворян и детей боярских были выведены из состава поместной конницы и помещены в новую кавалерию, которая считалась более эффективной, чем ее предшественница. До этого времени конница считалась уделом только дворян и детей боярских, но теперь в нее принимались казаки, опытные пехотинцы, крестьяне (даточные люди – призывы обычно набирали солдат из расчета один новобранец на сотню дворов), холопы и монастырские слуги. (Однако после войны всех их освободили и отправили в пехоту или на гарнизонную службу.) Численность кавалеристов нового строя возросла с 2000 в 1653 г. до 18 000 в 1663 г. Указом от 1660 г. постановлялось, что в полку, состоящем из десяти рот, должно быть тысяча человек. В одном полку надлежало быть от 30 до 40 офицеров (полковник, майоры, капитаны, лейтенанты и прапорщики), которые постоянно находились на службе и чаще всего были иностранцами.

Рядовые кавалеристы призывались только на войну или для обучения, и поэтому те, кто имел служилые земли, не рвали связи со своим поместным хозяйством. Кавалеристы нового строя набирались из тех, у кого было мало или вообще не имелось служилых земель. У тех, кто имел служилые земли, особенно на юге, служба считалась непосильным бременем, ибо, имея мало или вообще не имея крепостных, они вынуждены были заниматься хозяйством самостоятельно; такие служилые люди часто передавали половину своих земель другому лицу, обычно тому, у кого не было земли, в обмен на несение этим лицом половины требуемой службы. Иногда одну треть поместья отдавали кому-то еще. Тогда кавалериста необходимо было подменять на службе раз в год-два. Правительство, понимая, что такие частые перерывы в службе наносят вред военной эффективности, попыталось изменить систему замены на службе на систему помощи; одному надлежало возделывать землю и снабжать деньгами и прочими средствами, а другому – служить. Хотя в кавалерийской службе нового строя имелись серьезные недостатки, следует отметить, что обучение, по-видимому, было довольно регулярным; в мирное время кавалеристы обычно упражнялись в учениях не более месяца осенью после сбора урожая. Кроме того, следует помнить, что армия второй половины XVII в. основывалась в большей степени на пехоте, а не на кавалерии. Качество кавалерии все более имело второстепенное значение и, во всяком случае, не мешало Московскому государству в его расширении за счет Польши и крымских татар. Следует признать, что реально существующая новая кавалерия не соответствовала теории, лежащей в основе ее создания, а именно: обученные люди, снаряженные за государственный счет, готовые к службе в любое время. Во-первых, в XVII в. не имелось ни руководства, ни инструкций для кавалерии, поэтому каждое подразделение обучалось так же, как и старая поместная конница. Кроме того, правительство ожидало, что ратники новой кавалерии будут вооружаться сами, как и ратники старой поместной конницы. Каждый являлся на службу со своей лошадью, мушкетом (позже карабином), парой пистолетов, рапирой, пластинчатыми латами, прикрывавшим верхнюю часть туловища, и железной шапкой на голове. Латы считались крайне необходимыми для кавалериста. Как часто могли кавалеристы применять огнестрельное оружие – вопрос спорный. Позднее, при Петре Великом, кавалерия использовала в основном холодное оружие. Правительство, как правило, снаряжало кавалериста только тогда, когда он был очень беден или пострадал от бедствия, такого как пожар, уничтоживший его боевое снаряжение. Число ратных конников, имевших достаточные для содержания служебные земли, и число тех, кто должен был жить на довольно щедрое жалованье в15, 12, 10, 8 или 6 рублей в год, неизвестно. В конце 1680-х гг., по словам богемского иезуита Юрия Давида, престиж кавалерии являлся ниже пехоты и даже ниже драгун. Если это действительно так, то Московия, безусловно, догнала военные реалии Запада, где упор делался на пехоту. Другой современник, Юрий Крижанич, хорватский богослов, философ и писатель, говорил, что такой род конницы был бесполезен для России, потому что она действовала слишком медлительно и легко могла быть разбита татарами. Он рекомендовал использовать против последних драгун.

Особой категорией кавалеристов считались копейщики. Первая группа была сформирована еще до 1658 г., ее воины вооружались копьями и пистолетами. В 1660 г. был сформирован особый отряд копейщиков. Иногда они сражались отдельными отрядами, иногда вместе с солдатами.

Другой категорией всадников являлись гусары, особо отделенные от рейтеров. В основном это были копейщики. Они вооружались пиками и пистолетами в дополнение к копьям, которые были длиннее, чем у копейщиков. Доспехи их в чем-то отличались от доспехов обычных кавалеристов, возможно, были легче. Кроме того, все гусары были выходцами из высшего сословия, тогда как кавалеристы могли набираться из любой среды. В 1681 г. насчитывалось пять рот гусар по 465 человек в каждой.

Во время войны за возвращение Смоленска и Украины драгуны проявили себя весьма эффективно, их количество значительно увеличилось, а их статус и условия были пересмотрены. Первоначально драгуны вооружались, как и пехота, тяжелыми мушкетами, что заставляло их спешиваться для стрельбы. Однако к моменту начала войны за Украину стали предприниматься попытки перевооружить их карабинами, но драгуны пользовались самым низким приоритетом среди полков нового строя. Считалось, что их лошади были лучше, чем у представителей поместной конницы. Также они вооружались рапирой, топором или бердышом. Сомнительно, чтобы у них имелись латы, чем они, видимо, походили на большинство солдат. Часть из них набиралась из обедневших детей боярских. Их жалованье составляло 3–4 рубля в год, что лишь немногим превышало выплаты в 2–3 рубля в год, положенные стрельцам и значительно ниже жалованья остальных воинов полков нового строя. По законодательству драгуны весьма походили на уездных стрельцов, и так же, как и они, расселялись по земле, большей частью на Украине. После войны, в ходе которой они понесли большие потери, каждому драгуну выдали по 25 четвертей земли в расчете на то, что они смогут сами прокормить себя, то есть казна уже не обеспечивала драгуна, как и его предшественника под Смоленском. Казна также не давала средств на содержание драгунских лошадей. Всем кавалерийским силам – поместной коннице, кавалеристам нового строя, гусарам и драгунам —, надлежало обеспечивать себя фуражом в военное время, и все, кроме драгун, держали своих лошадей дома в мирное время. Однако прокорм драгунских лошадей обеспечивали монастыри и крестьяне. Каждая лошадь содержалась четырьмя крестьянскими дворами. В начале 1680-х гг. драгуны исчезли.

Теперь мы можем сделать некий определенный вывод о коренных изменениях, произошедших в численности и составе русской армии во второй половине XVII в. Основным изменением послужило стремительное преобладание полков нового строя: с нуля в 1650 г. до 60 000 человек в 1663 г. и до 80 000 человек (плюс 2500 офицеров) в пехоте и кавалерии в 1681 г. Соотношение пехоты и кавалерии резко изменилось в пользу первой. Соотношение было точно такое же, как и в польской армии, напрасно направленной летом 1648 г. на подавление восстания казаков Богдана Хмельницкого на Украине: 40 000 кавалеристов и 80 000 пехотинцев (в том числе 40 000 немецких и французских наемников).

Не стоит также забывать, что в 1663 г. армия могла быть еще многочисленнее, если бы русские не терпели серьезных поражений и не несли огромные потери в живой силе почти непрерывно в течение четырех предыдущих лет. В 1659 г. русские были разбиты под Конотопом; в июне 1660 г. генерал Хованский потерпел сокрушительное поражение под Полонкой (близ Ляховичей в Белоруссии), потеряв при этом 5000 человек; затем русское войско было уничтожено под Чудновом, после чего последовало поражение при Кушликах (близ Полоцка) в октябре 1662 г. в битве под Бужином. Вероятно, большинство войск, погибших в этих боях, состояло из полков нового строя, которые уже по значению и численности (более половины) занимали главное место в действующей армии.

Если бы не эти потери, то либо армия была бы значительно больше, чем в 1663 г., либо рекрутские наборы в эти годы могли быть гораздо малочисленнее. Потери в этот период, вероятно, превышали число завербованных. Осознав тот факт, что погибло огромное количество людей, правительство издало приказ изменить стиль ведения боя, дабы уменьшить потери. Тем не менее кровопролитие продолжалось, вероятно, потому, что у офицеров, воспитанных на кровавых сражениях Тридцатилетней войны (1618–1648), не имелось альтернативы. Достоинство новой системы заключалось в том, что она позволяла армии продолжать действовать, несмотря на массовые потери, что было бы невозможно при доминирующем положении «армии старого русского строя».

Тридцатилетняя война стала свидетелем триумфа «пороховой революции» в Московии. Слабая металлургическая база была усовершенствована и набрано достаточное количество наемных офицеров, чтобы направлять переход русской армии к ее новым силам, способным справиться со своим западным противником. Новая армия базировалась на пехоте, тогда как конница, впервые почти за свое 500-летнее существование, стала второстепенной. Эта новая полупостоянная-полурегулярная армия не являлась идеальной, но она смогла справиться с основными военными нуждами второй половины XVII в.

Глава 11

Старая армия после реформы

Эффективность новой армии оспаривалась ведущим руководством стрельцов, которые утверждали, что «полки нового строя удовлетворяют новым военным, административным и тактическим требованиям второй половины XVII в. лишь немногим более, чем стрельцы». Теперь мы, имея в виду это мнение, рассмотрим старую часть армии, на которую полагалась Россия до 1650-х гг. Мы начнем с исследования воздействия «пороховой революции» на различные части традиционного армии с того места, где мы оставили их после окончания Смоленской войны в 1634 г., до их фактической ликвидации в 1680-х гг. Двумя основными составляющими традиционного московского войска были стрельцы и поместная конница. Посмотрим также на казаков, ту группу пограничной вольницы и отчаянных головорезов, которые зарабатывали себе на жизнь грабежом, рыбной ловлей и войной.

С середины XVI в. поместная конница действовала вместе со стрельцами. Поэтому можно было ожидать, что их судьба совпадет с судьбой кавалерии дворян и детей боярских, что именно и произошло. В первой половине XVII в. количество стрельцов увеличилось особенно после восстания Балаша во время Смоленской войны, когда их использовали для борьбы с внутренними беспорядками. В тот период, когда служба стала наследственной, их число увеличилось, с 33 775 в 1623 г. до более 50 000 в 1681 г. (около 5000 кавалеристов и 45 000 пехотинцев). Большая часть этого роста произошла еще до введения полков нового строя. Численность уездных стрельцов в этот период оставалась неизменной, около 30 000 человек. Рост их числа произошел среди расквартированных в Москве стрельцов, когда после восстания 1648 г. была создана новая элитная дворцовая гвардия. Это случилось в значительной степени за счет самовоспроизводства, потому что были изданы четкие приказы не допускать крестьян и горожан в стрельцы (хотя некоторые все же допускались), за исключением тех случаев, когда они призывались, как это было в 1633, 1658, 1664 и 1676 гг. Конец большинства стрельцов наступил, когда в 1680 г. находившимся на полковой службе и способным стоять под ружьем воинам было приказано (вместе с артиллеристами и частью казаков) записаться пехотинцами в полки нового строя. Московские стрельцы на некоторое время сохранились, но были разбиты на полки, состоящие из тысячи ратников, и распределены по девяти воинским округам России.

Здесь важно отметить не увеличение абсолютной численности стрельцов с 1632 по 1681 г., а резкое сокращение их после середины XVII в. как боеспособной военной силы. В походах участвовало всего от 5 до 10 % стрельцов, а их основной функцией была служба в качестве внутренней полиции, особенно после восстания Балаша. В кризисные месяцы 1648 г. управление Стрелецким приказом являлось самым ответственным постом в правительстве, поскольку кто бы ни руководил стрельцами, тот руководил Москвой и всей Россией. Значимость этого приказа отражена в современном дополнении к «Новому летописцу»[78], летописи России с 1580-х по 1620-е гг., где отмечается замена Морозова на Я.К. Черкасского, а затем его отстранение в пользу И.Д. Милославского как руководителя канцелярии.

Когда у боярина Б.И. Морозова возникали неурядицы с крестьянами в его собственных поместьях, в ответ он призвал стрельцов. И наоборот, когда «сильные люди» отказывались подчиняться закону, полицейские или уездные воеводы призывали стрельцов, которые пытались заставить эти несговорчивые личности подчиняться их указам. Стрельцы привлекались также для принуждения жителей южной границы спрятаться в укрытие при получении сведений о возможном татарском набеге. (Московское правительство прикладывало огромные усилия, чтобы заставить людей, живущих по засеке, принять меры предосторожности, дабы не быть убитыми или уведенными в плен, но местные жители часто оказывали упорное сопротивление.) К тому же очень часто ставилась задача заставить служилых людей явиться на военную службу. Из стрельцов выделялись отряды, назначением которых было возвращение беглых крепостных после 1649 г. и подавление московского Медного бунта в 1662 г. Стрельцы охраняли царский двор, сопровождали государя и членов его семьи, а также высших церковных сановников в их паломничествах, несли еженедельную караульную службу в московских приказах. Некоторым поручали закупать журавлей и лебедей для царского стола. Несколько сотен стрельцов постоянно сопровождали иноземных послов, когда те совершали поездки к границам страны или по самой Московии, чем вызывали у них сильное раздражение. Они доставляли сообщения для приказов по всей Московии. Им поручали охранять торговлю на Волге от набегов казаков, татар и калмыков. Они несли службу в тюрьмах, обеспечивали соблюдение запретов на курение табака, наблюдали за кабаками, дабы защитить интересы государства от сокрытия доходов и выявления контрабанды спиртным, и даже служили пожарными. Стрельцы, по-прежнему вооруженные так же, как и в XVI в., протестовали против этих «тягостных» полицейских обязанностей, предпочитая им службу в военных походах. Рядовые стрельцы, которые занимались торговлей, жаловались царю, когда начальник возводил кого-либо из них на более ответственную должность, вроде декурьера или подсотника, так как это требовало регулярного внимания к воинской службе и тем самым отвлекало их от дел. Одним словом, они протестовали против всякой военной подготовки – которая в любом случае от них требовалась. Новая пехотная тактика XVII в. была чужда стрельцу, несмотря на все попытки обучить его заново. Большое несоответствие между полицейскими и военными функциями, по всей видимости, сделало вдвойне трудным, практически невозможным, для стрельцов приспособиться к службе в новом войске.

Правительство, вскоре после первоначального эксперимента с новой армией, осознало, что стрельцы больше не являются эффективной силой в военном отношении, хотя их организация и вооружение были неизменно лучше, чем у среднего служилого сословия. Например, в 1638 г. группу стрельцов послали в Алексин на защиту строителей засеки. Их вооружили мушкетами с фитильным замком старого образца, из которых они не умели стрелять, ибо привыкли пользоваться только более новым кремневым оружием. Это свидетельствует о том, что правительство настолько мало заботилось о своих стрельцах, что даже не подозревало об их возможностях. В другом случае, в июне 1642 г., отчаявшись дождаться надлежащего исполнения службы от одного стрелецкого полка, правительство сместило русского командира и назначило для обучения солдат иностранного офицера. Признав, что этого может быть недостаточно, в том же году оно сформировало два пехотных полка из лучших московских стрельцов.

Возможно, самым большим признаком признания правительством морального устаревания стрельцов послужил тот факт, что оно урезало им жалованье и заставило заниматься сельским хозяйством или мелкой торговлей и ремеслом, дабы заработать себе на жизнь. В 1636 г. стрельцы владели пожалованными землями в 35 из 110 городов, в которых стояли их гарнизоны, главным образом на юге. В то время только около 12–13 % из 23 500 уездных стрельцов были вынуждены зарабатывать себе на жизнь, но их численность значительно возросла (вместе с дезертирством) в течение XVII в., тем более что во второй половине века правительство сократило им оклады. Ежегодную выплату хлебом получали обычно только московские стрельцы. Стрелецкая служба стала наследственной и пожизненной; известно, что некоторые из стрельцов находились под ружьем целых семьдесят лет. Земли, принадлежащие служилому сословию, продавались и обменивались, когда их владельцы перемещались по долгу службы. С течением времени, поскольку они, как правило, несли не слишком обременительную военную службу или вообще не служили, то эти помещики стали меньше перемещаться и жить как оседлые домовладельцы на одном и том же месте в течение длительного времени, часто нескольких десятилетий.

Почти с момента своего создания стрельцы занимались торговлей и ремеслом, так же как посадские люди. Их роль в городской торговле и производстве, по-видимому, была не слишком значительной, несмотря на сетования горожан. Участие в городской торговле колебалось от наибольших 25 % в пограничной Рязани в 1595–1597 гг. до более типичных 3 % из 260 мастерских и лавок в Вязьме в 1627 г. или 5 % из 791 – в Ярославле в 1630 г. Похоже, что до конца века мало что изменилось.

В соответствии с Уложением 1649 г. стрельцы по-прежнему считались привилегированной кастой. Казалось бы, это трудно увязать с тем фактом, что посадские люди одержали триумф на Земском собрании 1648–1649 гг. (городских купцов возмущал тот факт, что другие элементы общества могли несправедливо конкурировать с ними из-за своего привилегированного положения). На Земском соборе посадские люди добились практически монополии на владение городской собственностью и на ведение городской торговли и ремесла. И хотя стрельцы сохранили часть своих прежних привилегий, первоначально предоставлявшихся им вместо жалованья, теперь они лишились некоторых из них. Впервые стрельцов заставили платить пошлины и налоги со своих предприятий и оставили освобождение только от обычных городских налогов и барщинных повинностей. Кроме того, два первых стрелецких сына, бывшие посадскими, должны были быть возвращены в городскую податную ведомость вместе с отцами. Такое положение являлось значительной уступкой горожанам, поскольку стрельцы тем самым потеряли большую часть своего конкурентного преимущества. Эти меры также объясняют тот факт, почему после выхода Соборного уложения число стрельцов, занимающихся торговлей и ремеслом, практически не увеличилось.

Правительство стремилось таким образом умиротворить городскую касту хотя бы отчасти потому, что все, начиная с их бывшего воеводы Морозова и ниже, осознавали, что время стрельцов как эффективной военной силы или надежной внутренней полиции близится к концу. Правительство в какой-то мере пожертвовало стрельцами, дабы заручиться поддержкой горожан. К тому же привилегии, сохраненные за стрельцами, были слишком «средневековыми» и несовместимыми с современным представлением о постоянном войске, всегда готовом встать и двинуться на войну. Несомненно, им позволялось сохранить некоторые привилегии, поскольку ни одна из правительственных фракций царя Алексея не являлась достаточно надежной, чтобы рискнуть оттолкнуть от себя какую-либо часть войска или внутреннюю полицию, что произошло бы в случае отмены всех стрелецких привилегий.

Принуждение стрельцов к поиску средств к существованию в качестве земледельцев, торговцев, подрядчиков или ремесленников уничтожило большую часть их оставшейся военной эффективности. Дополнительным шагом, умалявшим их военную значимость, послужил отрыв их от населенных пунктов, где они проводили регулярные учения и откуда они всегда были готовы идти на войну без промедления, как истинное регулярное войско. Стрельцам стало не до военного образования. Сами поселения фактически находились в процессе распада, поскольку все больше и больше стрельцов продавали свои дома чужакам и покидали города, стремясь поселиться в другом месте. В результате многие из них постоянно отсутствовали без всякого на то разрешения.

По всей вероятности, московские беспорядки в июне 1648 г. поколебали доверие правительства к стрельцам. Вместо того чтобы прийти на помощь государю, стрельцы принялись угрожать своему воеводе Морозову, разорили его дом в Кремле и присоединились к черни. Признавая военное отставание стрельцов, правительство в 1653 г. распорядилось обеспечить снаряжением будущих рекрутов (детей, братьев, племянников и других, проживающих с ними) призванных в солдаты, вместо того чтобы позволить им стать следующим поколением стрельцов. Кратко можно изложить послужной список стрельцов во время Русско-польской войны. Относительно немногие из них принимали участие в войне, а те, кто участвовал, проявили свою неспособность к длительной войне; стрельцу было так же дорого находиться вдали от своего источника средств к существованию, как и для поместного воина. Весной 1656 г. только 126 из требуемых 180 стрельцов удосужились явиться на службу, чтобы оказать помощь в строительстве большой флотилии из двухсот лодок для нападения на Ригу. Дисциплина у стрельцов полностью рухнула, и в конечном итоге их заменили солдатами. В московских военных летописях упоминалось о присутствии стрельцов на Азове в 1695 г., где они в очередной раз ничем не отличились. Во второй половине XVII в. правительство стало пренебрегать стрельцами вплоть до того, что отказалось платить за их вооружение. В результате далеко не у всех из них имелись хотя бы ружья – у некоторых были только алебарды. К 1670-м гг. положение в уездах ухудшилось до такой степени, что стрельцы были вооружены не лучше местного населения. В 1674 г. около половины из нескольких сотен стрельцов в Сумском остроге были вооружены разномастным огнестрельным оружием, другая половина – холодным оружием, главным образом всякими видами копий, а некоторые даже луками и стрелами.

Не только правительство, но и сами стрельцы понимали, что период их востребованности близится к концу. В первой половине XVII в. они по-прежнему добровольно оставались орудием правительства, но после 1648 г. две эти партии постепенно стали отдаляться друг от друга. (Те, кто превратился в элитную дворцовую стражу, являлись исключением.) Стрельцы слились с городским населением и переняли многое из их духовного настроя. Признание собственной отсталости, несомненно, объясняет их горячую приверженность эсхатологическому старообрядчеству, поскольку их мир близился к концу. Эта же причина объясняет еще более поразительное явление: тот факт, что во второй половине XVII в. в большинстве антиправительственных бунтов и восстаний стрельцы выступали на стороне бунтовщиков.

После восстания Разина (1666–1671) правительство решило, что с него хватит. Оно сократило количество стрельцов и разместило их по другим поселениям. В 1670-х их смешали с некоторыми полками иноземного строя. Указ от 25 марта 1680 г. частично реформировал стрельцов, находившихся на западной границе, а их офицеры получили звания, как и у командиров других полков нового строя. Указы от 1681 и 1682 гг. урезали и без того скудное денежное жалованье большинству оставшихся стрельцов и выделили им в качестве окладов пустующие земли. Стрельцам надлежало самим искать себе незаселенные места. В начале 1680-х гг. стрелецкие начальники (головы) отчаянно сопротивлялись военным преобразованиям. К концу 1680-х гг. даже иностранцы отмечали, что стрельцы пользовались более низким престижем, чем пехотные полки.

В таком состоянии Петр I и застал уцелевших стрельцов – пригодными для устрашения мирных жителей и участия в попытках дворцовых переворотов (1682, 1698), но более ни на что не способных. Ликвидация большинства из них Петром I в 1698 г. после вооруженного стрелецкого бунта не стала для правительства большой потерей. Петр приравнивал стрельцов к янычарам, и правильно, потому что и те и другие были вовлечены в дворцовую политику и городские беспорядки, да и нравы русских войск в заметной степени соответствовали их турецкому образцу. Последнее упоминание о стрельцах относится к 1710 г.

На решение царя Петра упразднить стрельцов мог повлиять и тот факт, что на Западе до введения штыков в конце XVII в. стрельцы сражались вместе с копейщиками, которые защищали их собой. В России таких копейщиков не было, поскольку стрельцов всегда защищала кавалерия, вначале поместная конница, а позже – рейтары и драгуны полков нового строя. Петр, взбешенный выступлением стрельцов на Азове в 1695 г., вынес из своей поездки на Запад заключение, что таким полкам, как стрелецкие, нет места в современной армии.

Еще одним воинским формированием традиционного «русского строя» являлось казачество. Оно состояло из многочисленных, весьма разнородных элементов. Начиная с XIV в., примерно с царствования Дмитрия Донского или даже раньше, некоторые казаки поселились в Муромской земле на притоках Оки и несли сторожевую службу для предупреждения татарских набегов на Русь. Это были предки казаков, живших в крепостях и позже служивших на засеке. Численность их значительно увеличилась в царствование Василия II, вероятно, вследствие дислокации гражданской войны.

Большинство казаков были русскими, часто бежавшими от бедности и притеснений из самой России. Они надеялись, что год или два, проведенные ими на казацкой вольнице, освободят их от всех проблем, которые они оставили за собой. За свою службу они получали землю, иногда также денежный оклад и освобождение от налогов; расселяли их преимущественно в пограничных городах. Им надлежало самим обеспечивать фуражом своих лошадей, а себя – оружием. Впервые об участии казаков в военных действиях вместе с русским войском упоминается в 1444 г., как о вольной, легкой коннице. Во время царствования Ивана Грозного пограничные «казаки» подчинялись Стрелецкому приказу. Однако вскоре их передали Разрядному приказу.

В отличие от служилых казаков были и вольные казаки, которые не подчинялись никакому правительству, не выказывали определенной лояльности и зарабатывали на жизнь пиратством, разбоем на большой дороге, рыболовством и войной. Запорожские казаки[79] появились вскоре после 1471 г., когда Польша резко изменила статус Киевского княжества. Возможно, многие из них первоначально были украинскими казаками до того, как они оказались на службе в армии Речи Посполитой. Сотни тысяч из них сражались в битве под Танненбергом в 1410 г. В XVI в. запорожские казаки служили полякам в качестве пограничной охраны и ходили с ними в походы. Они стали подчиняться Москве только в 1686 г. Донские казаки впервые упоминаются в 1502 г. как беглые люди из Рязанской области. После победы над Казанью и Астраханью к казакам присоединились инородцы, татарские, чувашские и мордовские конницы. В русском войске нерусские казаки сохраняли свою национальную (десятеричную систему деления и подчинялись мурзам и князьям. Кроме запорожских и донских казаков, были и другие, такие как волжские и терские (поселившиеся на Тереке) казаки. Все они держались независимо от правительства, в отличие от несущих пограничную и крепостную службу казаков, и жили рыбной ловлей и грабежом.

В 1570-х гг. российское войско стало использовать донских казаков, хотя они оставались полностью независимыми от Москвы до последней четверти XVII в. К 1690-м гг. волжские казаки иногда присоединялись к регулярным российским войскам. Приблизительно к этому времени крепостные казаки стали использоваться для несения гарнизонной службы в Сибири, которой вскоре предстояло присоединиться к Московскому государству. Ближе к концу XVII в. казаки стали притесняться правительством, которое опасалось их и запретило им приезжать в Москву и другие города. Во времена Смуты казаки взяли реванш, когда предались буйству, грабя и разрушая все вокруг.

Из-за того что большинство казаков выступали против правительства во время Смуты, что в огромной степени способствовало росту разбойничьих банд, правительство приняло меры по сокращению их числа. Некоторые из них были отправлены в уездные города, другие превратились в помещиков на юге. После Смутного времени был учрежден особый Казачий приказ, ведавший казаками вплоть до 1640-х гг. К началу 1630-х на российской службе находилось только 11 000 солдат. После взятия казаками Азова в 1637 г. правительство увидело в них определенную пользу и начало их обхаживать. Явное обещание не брать беглых крестьян из числа казаков служило признанием их военной значимости. Как мы часто видим, защита рубежей, даже за счет беглых крестьян, практически всегда имела приоритет перед требованиями мелкопоместных землевладельцев. Как результат, к 1651 г. число казаков удвоилось. Некоторые из них представляли собой так называемых «слободских казаков»[80], которые покинули территорию, контролируемую Речью Посполитой, из-за религиозных и других преследований. Московиты использовали их в качестве шпионов за своей родиной. Многие поселись на ничейных украинских землях вдоль таких рек, как Северский Донец, Сула, Псел и Ворскла. За право использовать эти земли они согласились защищать южные рубежи от татарских набегов. В середине XVII в. это добавило тысячи человек пограничным войскам Московии, что послужило еще одной причиной того, почему защита границ перестала быть основной обязанностью поместной конницы. Зачастую на небольших заставах одни и те же офицеры руководили и стрелецкими, и казачьими отрядами.

Во второй половине XVII в. многим казакам вменялось выполнение полицейских функций наравне со стрельцами, и многие из них оказались гораздо более приспособленными к этому делу, чем традиционные стрельцы. Судя по окладам, правительство ценило казаков намного выше, чем других представителей низшего служилого сословия, и приравнивало их к драгунам. Около 20 000 служилых казаков были включены в состав полков нового строя, особенно в начале 1650-х гг. Черкасские казаки, численностью около 13 500 всадников, участвовали практически во всех крупных походах русского войска во второй половине XVII в. Стремление казаков, которые в первой половине XVII в. зачастую были вооружены только рогатинами, приспособиться к военным реалиям второй половины XVII в. нетрудно понять, поскольку они находились гораздо ниже по социальной лестнице, чем стрельцы, и могли получить привилегии (повышение статуса, социальное признание, регулярное жалованье), ассимилировавшись с полками нового строя. Можно сказать, что до этого времени казаки, пребывавшие в статусе беглых крестьян и холопов и проживавшие за пределами Московского государства, имели нерегулярные отношения с правительством, и только теперь, в середине XVII в., они попали под его непосредственный контроль. Поэтому правительству оказалось сравнительно легко, по крайней мере вначале, направить их в нужное русло. (Однако казаки часто изменяли русским и на какое-то время переходили на сторону татар, поляков или шведов.)

Россия была бедной страной, что отражалось на ее управлении казацкими полками. Во время Тринадцатилетней войны проблема снабжения стояла очень остро, и еще до того, как война закончилась, поставки прекратились. Первыми, кого перестали снабжать, оказались казаки. В Московии действовали строгие правила против мародерства на оккупированной территории. Однако, как только казаки переставали получать жалованье и снабжение (крайне сомнительно, что они не поступали так даже если его и получали), они переходили к мародерству и грабежу населения оккупированных территорий. Такое поведение вызвало ожесточение у оккупированного населения, которое восставало против русских и присоединялось к белорусско-литовскому движению сопротивления. Подобная реакция способствовала многим поражениям, которые русские потерпели в 1660-х гг. Правительству следовало сохранить свою прежнюю осторожность в отношении казацких отрядов. Разумнее было бы набрать и обучить большее число солдат и оставить казаков на Украине. Хотя вряд ли это можно было осуществить на самом деле, потому что в конце 1650-х гг. требовалось набрать в войско как можно больше солдат, тогда как число призывных крестьян сокращалось; правительству оставался единственный доступный вариант – принять на службу казаков-добровольцев, несмотря на связанные с этим известные хлопоты и недостатки.

Однако к концу правления Алексея Михайловича уездные казацкие отряды поэтапно ликвидировались и заменялись в основном драгунами. К моменту восхождения на престол Петра I казаки составляли незначительную часть вооруженных сил России. В XVIII в. они напрямую подчинялись правительству: некоторые из них были распущены, а некоторые реорганизованы в отряды (в основном небоевые), которые просуществовали до 1917 г.

Кроме стрельцов и казаков, были и другие представители низшего служилого сословия – служилых людей «по прибору». В их число входили те, кто стрелял и обслуживал большие и малые артиллерийские орудия, пушкари или затинщики, воротники, оборонявшие городские стены и ворота, а также сменные караульные, каменщики и кузнецы, которые в основном возводили и содержали в исправности укрепления, ямские охотники, именовавшиеся в документах государевыми ямщиками и использовавшиеся для ямской гоньбы, и другие. Как особые категории они появились в вооруженных силах при Иване IV и часто проживали в отдельных поселениях (например, ямщики в ямских слободах). Как и стрельцы, эти служилые люди также пользовались привилегиями, противопоставлявшими их большинству населения. Однако эти привилегии были в значительной степени сокращены Соборным уложением 1649 г. в пользу городского населения. До 1675 г. они могли становиться детьми боярскими, чьи ряды были недоступны для всех остальных в начале века, но в конце концов этот путь продвижения по социальной лестнице также закрылся, поскольку расслоение общества еще более усилилось. Поднялись ли многие из них до рядов среднего служилого сословия в XVII в., неизвестно, но, безусловно, такое сомнительно. Некоторым, вероятно, удалось, потому что число детей боярских значительно увеличилось после Смоленской войны, хотя большая часть этого роста, скорее всего, была связана с естественным приростом населения.

Теперь обратимся к рассмотрению среднего служилого сословия, состоящего из детей боярских и дворян, увеличение числа которых мы изучали ранее. В XVII в. они служили опорой Московского государства, и их реакция на «пороховую революцию» весьма интересна.

Одна из главных проблем русской армии во второй трети XVII в. состояла в том, как приспособить к реалиям огнестрельного оружия поместную конницу старого строя, которая неуклонно становилась все слабее. Некий ведущий царский специалист по коннице отмечал, что дворяне и дети боярские, входившие в состав ополченческой конницы, почти не применяли ручное огнестрельное оружие. Это, очевидно, привело к проблемам в эпоху, когда лица, ответственные за правительство, все больше осознавали необходимость адаптации к реалиям пороховой технологии.

В 1643 г. правительство попыталось диктовать служилым людям, как им должно было вооружаться. Во-первых, всем надлежало иметь пистолеты и мушкеты. Поблажка делалась тем, чьим основным оружием по-прежнему оставались лук и стрелы: им надлежало иметь либо пистолет, либо карабин. Те, кто сопровождал представителей высшего и среднего служилого сословия, могли вооружаться луками и стрелами только в том случае, если они были опытными стрелками. Если они таковыми не являлись или у них не имелось этого оружия, им надлежало носить мушкеты или карабины. Для очень бедных помещиков, которых насчитывалось огромное количество, в правилах 1643 г. делалось исключение: им позволялось вместо огнестрельного оружия носить копья и топоры. Оружие, которым вооружались его владельцы, могло быть самым разнообразным, так как конным ратниками надлежало экипироваться самостоятельно. Вероятно, некоторые из них приспособились стрелять из седла, но большинству приходилось для этого спешиваться, так как оружие было слишком тяжелым, чтобы справиться со стрельбой без стационарной опоры. В действительности эти войска мало чем отличались от обычной пехоты, за исключением большей подвижности; пехотинцы снаряжались государством, а не на собственные средства, а среднее служилое сословие продолжало носить те же доспехи, что и в XVI в. (кроме тегиляев), тогда как у пехоты обычно их не было. Фактически, конница могла использовать в атаке только холодное оружие, и поскольку правительство понимало, что такое войско годится лишь для рукопашного боя, оно потребовало, чтобы каждый кавалерист имел старые защитные доспехи – кольчугу, шлемы и прочее. Несколько позже, на смотре войск 1663 г., многие дворяне и дети боярские из Новгородской области не имели даже лошадей, что вполне могло быть характерно для всей России того времени. Служебные предписания XVII в. нам неизвестны. По всей видимости, они устанавливались местными выборными окладчиками, как те считали нужным.

Интенсивность усилий, которые правительство было готово вложить в попытки приспособить поместную конницу к технологии огнестрельного оружия, во многом зависела от того, где находились ее представители. Перевооружение поместной конницы происходило значительно медленнее на южной, чем на западной границе. В 1649 г. на рязанских рубежах, где главным противником был татарский всадник, только 38 % конных ратников имели огнестрельное оружие, остальные были вооружены луками со стрелами и саблями. Но там, где врагами были поляки, 87 % имели огнестрельное оружие (как правило), 10 % – лук и стрелы, а 3 % – только саблю, топор или рогатину. Стремление правительства к перевооружению поместной конницы нельзя назвать слишком упорным. В самом начале 1650-х гг. в войске к детям боярским относились настолько пренебрежительно, что у тех, кто имел мушкеты, их могли отобрать для вооружения стрельцов и полков нового строя.

Существовало по крайней мере две причины, по которым правительство не желало тратить скудные ресурсы на вооружение среднего служилого сословия на южных рубежах. Во-первых, на окраинах можно было найти или набрать достаточное количество людей низшего служилого сословия, снабдить их огнестрельным оружием и отправить на границу в количестве от 12 000 до 17 000 человек, необходимых для обеспечения стандартной безопасности, такой как набеги татар. Во-вторых, укрепление границы засекой, в основном завершенное в 1646 г. и, окончательно, в 1653 г., в сочетании с ослаблением активности крымских татар, значительно уменьшило всю проблему защиты от татар. Тем не менее поместная конница продолжала ежегодно посменно выходить на пограничную заставу в ожидании татарского нашествия, как это делалось десятилетиями раньше. На самом деле необходимость в этом отпала, за исключением случаев, когда ожидалось крупное вторжение. Полякам приходилось посылать на борьбу с врагом большую армию, потому что у них не имелось укрепленной черты, и их стратегия заключалась в том, чтобы дать отпор татарам и обратить их в бегство. Такая стратегия не всегда действовала достаточно успешно, в результате чего из польской Украины каждый год вывозилось и продавалось крымчанами огромное количество пленных. Московская оборонительная черта оказалась более эффективной, так что татары не слишком досаждали русским. В середине века на границе воцарилось такое спокойствие, что дореволюционный историк Ю.В. Готье писал, что после 1638 г. московское правительство в течение многих лет перестало созывать ополчение. Однако советский историк А.А. Новосельский заметил, что московиты были рабами привычки и продолжали призывать ополчение для несения службы на границе, по крайней мере, еще большую часть 1640-х и до 1650-х гг. Он отмечал также, что это был переходный период, когда правительство начинало свыкаться с появлением Белгородской черты.

Ежегодно собирать войско в Туле не имело смысла, ибо к середине века она утратила былое значение надежной крепости. Граница продвинулась так далеко на юг, что уже отпала надобность посылать туда людей из старой московской глубинки из-за опасения вторжения татар. Несмотря на это, до 1646 г. старое войско по инерции собиралось в Туле независимо от того, ожидалось ли вторжение. В действительности же среднее служилое сословие уступило свои функции охраны и обороны границы низшему служилому сословию – казакам, драгунам и солдатам, которые находились на границе постоянно или доставлялись туда в случае угрозы вторжения. По завершении строительства Белгородской черты в 1653 г. поместную конницу перестали посылать для защиты границы. В 1661 г. войско Г.Г. Ромодановского, охранявшее южную и юго-западную границу, состояло из 46 ратников поместной конницы, 1800 рейтеров, 855 солдат, 52 драгун и 313 донских и орешковских казаков Белгородского разрядного полка.

К началу царствования Алексея Михайловича некоторые лица московского правительства пришли к единому мнению, что ценность поместной конницы в военном истеблишменте Московии весьма сомнительна. Это сословие приносило мало пользы не только на южной границе, но и в других местах. Еще недавно обретенный статус и сопутствующее ему высокомерие могли внушить дворянам и детям боярским уверенность, что они заслуживают того, чтобы значительная часть рабочей силы была предоставлена в их почти исключительное распоряжение. Тем не менее до проведения реформ эта иллюзия имела под собой основу, поскольку поместное ополчение продолжало оставаться костяком российского войска. Перед угрозой опасности правительство могло обратиться только к среднему служилому сословию.

Не исключено, что высокомерие среднего служилого сословия достигло своего апогея на Земском соборе, созванном в 1642 г. для обсуждения проблемы Азова. Донские казаки захватили Азов врасплох в 1637 г. и предложили его российскому правительству. Если бы царь Михаил принял дар, последовала бы война с Турцией, так как Азов принадлежал вассальному государству Турции, Крымскому ханству. На соборе 1642 г. представители среднего служилого сословия, предположительно военный костяк Московии, заявили, что война будет не страшна, в случае если другие военные группы будут вести боевые действия и поставлять солдат. Позже, во второй половине века, они признали свое военное несовершенство и предложили правительству набирать большое войско из рекрутов-крестьян. Очевидно, что для помещиков, не желавших воевать, было бы намного проще посылать часть своих крестьян в качестве замены или же платить наличными вместо службы (несмотря на издержки в обоих случаях), чем самим идти на войну, рискуя сложить в бою голову. Они все чаще стали прибегать к подобной альтернативе. Однако помещики не предлагали отмены крепостного права, поскольку это лишило бы их большей части недавно приобретенного социального статуса и средств к существованию.

Среднее служилое сословие достигло своего пика численности в начале 1650-х, как раз во времена своего наибольшего политического влияния в Московском государстве. В 1651 г. в его рядах насчитывалось 39 408 взрослых мужчин. Только 4,5 % служили в западных полках нового строя. Между тем неэффективность этой привилегированной группы становилась все более очевидной. В 1647 г., например, на службу брали детей боярских, не имевших ни крестьян, ни бобылей, ни поместий, ни вотчин. Заставить их служить представляло собой большую проблему. В апреле и мае 1648 г. арзамасские дворяне и дети боярские отказались служить на новой Симбирской засеке. Они избивали пушкарей и стрельцов, которых послали туда в качестве полицейских, чтобы заставить их явиться на службу. С течением времени нежелание покидать свое поместье становилось все более распространенным явлением, особенно в военное время. Помещики воспринимали войну как причину своего личного разорения и поэтому всеми возможными способами старались избежать участия в ней. Но когда им не удавалось увернуться, то они проявляли себя на поле сражении как необученная, неорганизованная и недисциплинированная толпа. Само их участие в бою являлось сомнительным преимуществом.

Доказательства того, что правительство осознало отсталость служилого сословия сразу же после закрепощения крестьянства, можно найти в августовском указе 1653 г. В нем окончательное упразднение поместной конницы можно было предвидеть в призыве, обращенном ко всем детям, братьям и племянникам дворян и детей боярских, не состоящим на службе и не получившим еще земельного надела, вступить в солдаты, на самый презираемый (однако крайне нужный) род службы. Им обещали платить за службу и угрожали понизить до крестьян и изгнать из служилого сословия, если они сочтут это предложение не по душе. (И, словно посыпая соль на рану, в том же документе рассматривалась вербовка неземледельческих крестьян и домашней прислуги, которые не являлись холопами, в ряды пехоты.) Этот документ мог послужить ответом на рапорт от 30 июля полководца из Яблонова, приграничного города-крепости на Белгородской черте. Часть рапорта подробно описывала неспособность детей боярских нести военную службу. Он рекомендовал зачислить 1000 находящихся вне закона элементов в драгуны для обучения у иностранного командира. Таким образом, опытный вояка признавал, что иметь дело со средним служилым сословием – неблагодарное и безнадежное дело (Загоровский В.П. Белгородская черта. Воронежский государственный университет, 1968).

Подобные шаги предпринимались и впоследствии. В октябре 1656 г. детям боярским было велено служить в пехоте. Они сопротивлялись, поэтому воевода приказал другим солдатам следить, чтобы они не сбежали. В 1658 г. еще большему количеству детей боярских надлежало служить в пехотных полках в Литве. Некоторых из них послали служить пехотинцами на южные границы и пожаловали пустующие земли. Логическим следствием подобного шага стало превращение хотя бы некоторых солдат на границе в детей боярских. Они были предшественниками однодворцев (помещиков, не имевших крепостных), мало похожих на старое служилое сословие. И наконец, некоторых отправили служить драгунами на южную границу для защиты против татар. Дети боярские яростно сопротивлялись и против этого решения, а некоторые пытались уклониться от службы в драгунах, заявляя, что они служат рейтарами. Те, кому было приказано призвать детей боярских в драгуны, смогли набрать только одну треть этой квоты. Объяснение их провала наглядно показывает тот процесс, который происходил со средним служилым сословием. Многие из их детей, братьев и племянников уже были призваны в пехоту и драгуны. Другие записались в конницу нового строя или в пехоту московских полков. Тогда как некоторые просто отказывались от призыва идти в драгуны и скрывались в крепости. Однако, несмотря на сопротивление, дни поместной конницы приближались к концу.

Относительная численная слабость среднего служилого сословия проявилась в 1658 г., когда на южной границе был сформирован Белгородский корпус. Из 19 252 человек только 2050 были дворянами и детьми боярскими. Почти сразу их преобразовали в кавалерию нового строя, то есть рейтаров, которые сражались в бою намного лучше, чем войска старого строя.

21 февраля 1659 г. правительство назначило без их согласия 350 юношей из среднего служилого сословия, годных для службы, но не имевших земли и жалованья, на постоянную службу с иностранными наемниками в качестве рейтаров в полках нового строя в Смоленске и его окрестностях. Каждому из них было пожаловано по участку в недавно отвоеванном городе и выделено по 20 рублей на постройку дома. Им также полагалось получить по 10 крестьянских дворов или по десять рублей в качестве годового оклада, если таких служилых имений не имелось в наличии. Указ от 9 октября 1659 г. повелевал выплатить по 30 рублей каждому дворянину или сыну боярскому, находящемуся на службе в кавалерии нового строя. Конечно, это не вызывало затруднений, пока правительство чеканило огромное количество медных денег. Дальнейший шаг был предпринят в 1660 г., когда половина из 3000 детей боярских, еще не служивших в войске, собранном в Переславль-Залесской и Рязанской областях, была приписана к солдатским полкам, и каждому из них было выдано по пять рублей. В указе от июня 1660 г. повелевалось, чтобы убитых кавалеристов нового строя заменили на не получивших еще звания, неверстанных (неверстанный – не получавший жалованье за службу) детей боярских. В социальном и политическом отношении это была блестящая стратегия, поскольку она постепенно ликвидировала старое войско с минимальным ущербом для чувства гордости старой поместной конницы; она их не затрагивала, но направила их детей в другие полки. Реформа проводилась таким рассчитанным маневром, чтобы вызвать минимальное сопротивление.

Доказательства, оправдывающие недоверие правительства к среднему служилому сословию, выявились в ходе Русско-польской войны. В то время как показатели неявки на военную службу или дезертирства оставались по современным меркам высокими для всех категорий военнослужащих, они были намного выше для дворян и детей боярских, чем для других воинских групп. Осознав этот факт, правительство заявило им, что их предки не выказывали такой непокорности и что они забыли о чести прошлых поколений. Помещики прибегали ко всевозможным хитростям ради уклонения от службы: сказывались больными, жаловались на разорение поместья, а также утаивали сыновей призывного возраста. Правительство, любыми силами стараясь добиться их прибытия на фронт, даже восстанавливало старую практику вознаграждения тем, кто явился на службу вовремя.

Во время войны неэффективность поместной конницы стала еще более очевидной. Ей полагалось доставлять собственные припасы на фронт в течение нескольких месяцев, обычно зимой, когда двигаться было легче. После месяцев несения службы запасы закончились. После чего конники перешли к грабежу в районе боевых действий. Когда грабить стало нечего, воцарился хаос, и они обратились в бегство. Иногда, дабы предотвратить подобную ситуацию, правительство увольняло дворян со службы, но оставляло полки нового строя для продолжения осадных и боевых действий в зимний период. Альтернатива, которая чаще использовалась по мере того, как война продолжалась, заключалась в том, чтобы содержать их за наличные из государственных средств, как служащих полков нового строя. Это нарушало сам дух и предназначение поместной системы, ради которой были закрепощены крестьяне. Некоторые дворяне и дети боярские даже говорили, что поместная система перестала функционировать. К 1662 г. некоторые военачальники докладывали, что никто из дворян не явился на службу, несмотря на все угрозы и заманивания. Они жаловались, что не могут начать войну, потому что у них нет войск.

Представители среднего служилого сословия все чаще прибегали к отправке других людей для выполнения своего военного долга. Они посылали своих братьев, сыновей или каких-либо родственников, не имевших служебных земель. Или, как отмечалось ранее, посылали своих крепостных или холопов. Вместо замены они также могли заплатить деньгами. По закону такое дозволялось только в том случае, когда помещик физически не мог нести службу. На деле же это использовалось как прием для тех, кто предпочитал вообще не служить. В любом случае, был ли этот служилый человек действительно неспособен к службе или же притворялся, тот факт, что его можно было заменить, продемонстрировал всем, что крестьянин в военном отношении мог равняться со своим господином. А это свидетельствовало о том, что социальный порядок в государстве таким образом нарушался.

Еще один момент, который стоит отметить, – это гибель всего цвета поместной конницы во время Русско-польской войны. Война в 1657 г. превратилась в кровавый ужас и оставалась таковой в течение десятилетия. Два крупных сражения едва не уничтожили все поместное войско. Первым стало печально известное сражение под Конотопом 28 июня 1659 г., когда войско князя А.Н. Трубецкого было уничтожено предателем-казаком гетманом Выговским. В следующем году (после отчаянной, неудачной попытки Москвы положить конец войне) развязалась так называемая «Шереметевская война», когда почти два месяца от 150 000 до 200 000 поляков, татар, московитов и казаков без передышки истребляли друг друга. Русская армия, численностью около 40 000 человек (плюс 10 000 слуг и холопов, а также обоз не менее чем из 3000 повозок), находившаяся под командованием Шереметева, состояла в основном из кавалерии и имела при себе 35 000 лошадей, которых необходимо было кормить. Польский генерал Потоцкий закончил «войну» в октябре 1660 г. под Чудново, когда все царское войско из 36 000 человек было уничтожено или взято в плен. Сам Шереметев попал в плен и пробыл в нем двадцать два года. Катастрофа 1660 г. явилась признаком того, что старая армия отжила свой век и нуждалась в обновлении. Войны также удалили со сцены многих людей, которые требовали закрепощения крестьян.

Начиная с 1661 г. среднее служилое сословие перестало появляться в самостоятельных соединениях на театре военных действий. Московское самодержавие воспользовалось возможностью, предоставленной физической гибелью значительной части старой армии, дабы быстро избавиться от устаревшего механизма и заменить его модернизированным – полками нового строя. Простое обновление старой поместной конницы привело бы к дополнительным бедствиям.

Кончина этого сословия отразилась на деятельности администрации. Во время подъема поместной конницы в губерниях были созданы так называемые Разрядные избы для регулирования отношений между служилыми людьми и центральным правительственным Разрядным приказом. В середине XVII в. эти органы были преобразованы в центры общего военного управления для всех родов войск. Параллельно с этим развивался и сам Московский Большой Разряд, который стал своего рода суперканцелярией, едва ли не главным штабом, руководившим всеми государственными назначениями и кадрами в Московском государстве.

После катастрофы, произошедшей в середине Тридцатилетней войны, число дворян и детей боярских, несущих военную службу, продолжало уменьшаться. К концу войны историческая роль поместной конницы сошла на нет. В 1668–1669 гг., после заключения Андрусовского мира (1667), она уже не считалась даже главной конной силой Московского государства, так как в ней осталось всего 19 000 из общего числа в 42 500 человек. Позднее, в Чигиринскую кампанию 1674 г., относительная незначительность старой поместной конницы еще больше бросалась в глаза: ее членов насчитывалось всего лишь 28 000 человек из 71 088.

Состояние военных сил среднего служилого сословия продолжало ухудшаться. Указ от декабря 1675 г. отмечал крайне высокий уровень непростительных пропусков службы по всевозможным причинам дворян и детей боярских. Некоторые из них ненадолго появлялись на службе, а затем дезертировали в свои поместья. Бояре и полководцы ничего не могли с этим поделать. Помещики часто сказывались больными или ранеными, хотя на самом деле это было не так; и даже если это была правда, то срок их отпуска по болезни давно истек. Некоторые утверждали, что служили в других родах войск или в других городах, что было неправдой. Их несовершеннолетние дети, выросшие на поместной земле, не желали записываться на службу. Для исправления положения были изданы инструкции, в том числе приказ о сборе неустановленного числа крестьян-рекрутов из имений отставных, раненых и больных помещиков, не имевших наследников, которые могли бы их заменить, – явное указание на то, что для верховой езды не требуется чего-то сверхъестественного и что любой физически здоровый человек может стать кавалеристом. Что еще более важно, никого ни при каких обстоятельствах нельзя было переводить со службы офицером в новой армии, кавалеристом, рейтаром или солдатом обратно на старую службу. Любое неповиновение надлежало наказывать беспощадным публичным битьем и конфискацией всего имущества. Однако, как известно, жестокие наказания московского закона приводились в исполнение редко, и правительство не хотело прибегать к насилию, чтобы привить дисциплину своим войскам. Англичанин Самуил Коллинс[81]отмечал, что царь Алексей Михайлович на предложение иностранца казнить дезертиров обронил, «что это трудно сделать, ибо Бог не всем одинаково дал мужество». (Однако правительство могло отдать приказ повесить богатого помещика за отказ явиться на службу.) К концу рассматриваемого периода владельцы крепостных часто отсутствовали на службе тысячами. Дворяне и дети боярские самовольно не являлись в войско в значительно большем процентном соотношении (от 13 до 57 %), чем любая другая категория военнослужащих.

В 1670-х, самое позднее, от 75 до 90 % из них имели только пистолеты и были пригодны лишь для рукопашного боя. В 1675 г. 92 % поместной конницы из Костромской области были вооружены только пистолетами и саблями; большинство из оставшихся 8 % имели карабины и пищали, но некоторые были вооружены исключительно саблями. Так дворяне и дети боярские старой сотенной службы Московии постепенно утратили свою военную значимость. Это уже отмечалось в обзоре 1663 г. К тому времени число тех, кто отсутствовал самовольно на службе, выросло до крайних высот, тогда как столетием ранее оно было относительно незначительным. Правительство, отчетливо понимая, что время старой поместной конницы истекло, отказывало всем, кто служил в новых полках, в разрешении вернуться к старой сотенной службе.

К 1672 г. 50 % (19 000) из 37 859 дворян и детей боярских в 77 южных городах состояли на службе в полках нового строя, по сравнению с 4,5 % из 39 408 человек в 1651 г. В 1672 г. остальные из них несли городскую оборонительную службу (14 935 или 39,4 %), и только горстка, 3921 (10,3 %), находились в старых полках сотенной службы, которая постепенно отмирала. В 1678 г. правительство приказало всем детям боярским и дворянам, у которых не имелось крепостных, вступить в кавалерию нового строя с жалованьем в 24 рубля в год. Тем, у кого были крестьяне, надлежало понизить жалованье из расчета один рубль на двор. Все дети боярские и дворяне, владевшие менее чем 24 крестьянскими дворами, имели возможность служить в полках старого строя, но впредь им не полагалось жалованья, если только они не зачислялись в новую кавалерию.

Мы снова видим, что правительство отчетливо понимало, что старая поместная конница устарела, и пыталось осторожно использовать дворян и детей боярских, оставшихся от более ранней эпохи.

Историк Петра Великого Н.Г. Устрялов великолепно изобразил образ жизни и воинское предназначение старых кавалеристов Петровской эпохи:

«В мирное время помещики и вотчинники, которые не находились на государевой службе, жили в своих деревнях, занимаясь судебными делами, хозяйством, торговлей и охотой, и менее всего думали о делах военных. Когда прибывал стрелецкий гонец от воеводы с указом от царя „готовиться к службе, готовить припасы на прокорм коням“, они тянулись к дедовским ржавым доспехам, готовили мешок с провизией в дорогу и нагружали несколько возов провиантом, который у них имелся в запасе: вяленым и соленым мясом, рыбой, овсяной мукой, гречкой, маслом и крупами. В поход они также брали с собой своих холопов, назначив одних воевать, других обслуживать обоз. Многие появлялись с опозданием или вообще не появлялись. Лучше было сказаться больным, дабы не рисковать потерей служебной земли» (История царствования Петра Великого. Т. 1–3. СПб., 1858; Т. 4. СПб., 1859; Т. 6. СПб., 1863).

Одним из традиционных признаков поместной конницы был состав сопровождавших ее холопов. В законе 1556 г. о служебном порядке указывалось, сколько холопов надлежало привести с собой. Хотя никаких особых требований в XVII в. не предъявлялось, имеющиеся данные свидетельствуют о том, что примерно одинаковое соотношение холопов сопровождало своих господ на войну в оба периода. Помещики с юга обычно являлись на службу без холопов, в то время как помещики с севера всегда прибывали в их сопровождении. Например, в 1577 г. 227 конных ратников из Коломны привели с собой 147 вооруженных и конных холопов. Веком позже, в 1675 г., 433 помещика из Костромы привели с собой 188 человек, лишь с одним существенным изменением: только 42 % из них прибыли верхом. Около двух третей были пехотинцами, вооруженными, как правило, рогатинами и бердышами, предназначенными для охраны обоза.

Холопы, снаряженные для боя, в среднем были лучше вооружены, чем сами помещики. В 1659 г. огнестрельное оружие имело только треть помещиков Рязанских военных округов, но две трети их холопов, и они снаряжали своих вассалов лучше, чем мог снарядить себя средний ратник поместной конницы. Еще одним фактором, который нельзя упускать из виду, было то, что психологический склад поместного воина не соответствовал времени. Зачастую господин снаряжал своего холопа огнестрельным оружием, а сам являлся на службу, вооруженный только холодным оружием или холодным оружием и пистолетом, в результате чего он годился лишь для рукопашного боя в эпоху, когда повсеместное использование огнестрельного оружия заставляло армии сражаться друг с другом на некотором расстоянии. В XVIII в. холопов вытеснили крестьяне-рекруты.

Возможно, наиболее наглядным признаком служилого сословия, как боевой силы государства, является его отношение к своим военным обязанностям. Боевой дух дворян и детей боярских во второй половине XVII в. был крайне низким. Была распространена народная поговорка: «Боже, позволь нам послужить государю, но не вынимать мечи из ножен». Если никакими ухищрениями им не удавалось избежать службы, то, как в 1701 г. сказал И.Т. Посошков, отзываясь с презрением о старом ополчении, они молили Бога, чтобы их легко ранили, чтобы они могли получить компенсацию по инвалидности, а затем уйти в отставку. Все видели, как они ненавидят войну. Иностранцы с пренебрежением смотрели на них как на трусов, которые при первой же возможности бежали с поля боя, бросив более смелую пехоту на произвол судьбы или смерть от рук врага.

Как уже было отмечено, во время Польской войны поместное ополчение из дворян и детей боярских перестало существовать. Военная техника оставила далеко позади архаику поместной конницы. В 1680 г. более состоятельные дворяне и дети боярские зачислялись в основном в состав кавалеристов и улан нового строя, группирований, которые одновременно очищались от безземельных элементов. Те, кто были победней, зачислялись в ряды солдат. Старая сотенная служба, на которой состояли высшие служилые московские чины, просуществовала дольше в царском полку, где они находились в качестве царских телохранителей и исполняли церемониальные функции, но в 1682 г., когда была отменена система местничества, упразднили и эту группу. Наконец, 20 марта 1685 г. правительство издало указ, в соответствии с которым младшие дети дворян не должны были впредь числиться на полковой службе, а находиться на гарнизонной службе в отрядах местной обороны в городах, где служили или служат их отцы. Это лишило их возможности когда-либо увидеть бой или принести государству настоящую военную пользу.

Реформа начала 1680-х гг. покончила с двойственностью, существовавшей в русской армии со времен первой Смоленской войны. Старая русская и новая западная система оказались несовместимы. Объединение старых военных сил в единое войско происходило только во время кампании, организация новых – непрерывно и в войну, и в мирное время. Перевод офицеров с одной системы в другую был практически невозможен. Новая и старая части русского войска подчинялись разным приказам, двум разным системам обучения, двум разным тактикам и двум стилям ведения боя. В тот момент, когда Петр I взошел на престол вместе со своим братом Иваном, большая часть всего этого стала делом прошлого. К концу века Россия перестала подражать татарам и обратила свой взор на Запад. Но, как и следовало ожидать исследователю русской истории, такому откровенному и уступчивому Юрию Крижаничу (1617–1683, хорватский богослов, историк, экономист, выдающийся славянский просветитель), не говоря уже о ком-либо другом в России, и в голову не приходило, что Московия может вводить новшества в военной сфере. Даже такая личность, как Крижанич, предлагал внимательно изучить противника, а затем приспосабливаться к нему. России удалось вполне успешно адаптироваться к новшествам во второй половине XVII в., когда ее лидеры осознали, что главным врагом являются уже не татары, а поляки и шведы.

Военные реформы в начале 1680-х являлись только частью большой программы преобразования, начатой правительством царя Федора Алексеевича. Эти глобальные изменения, инициированные И.М. Милославским и другими родственниками матери царя Федора, правящими страной от его имени, предвещали кардинальные реформы Петра Великого. В ноябре 1679 г. была проведена широкая реорганизация губернского управления, правительство до некоторой степени было децентрализовано, а старый резерв среднего служилого сословия, губное управление, было упразднено и объединено с управлением губернского воеводы. В марте 1680 г. была предпринята попытка ввести бухгалтерский учет и элементарный бюджет в деятельность центральных канцелярий. Двумя месяцами позже, в мае, на казну была возложена ответственность за сбор налогов и централизацию операций в ведомствах, которые расходовали средства. В 1681 г. была пересмотрена налоговая система. В ноябре 1682 г. была реформирована армия. 12 января 1682 г. была ликвидирована подстрекательная система местничества, на которую возлагалась ответственность за некоторые поражения, понесенные Россией. Ее упразднение произошло главным образом по настоянию нового высшего служилого сословия, пришедшего к власти в XVII в., происхождение членов которого во многих случаях было не слишком благородным. Фактическая отмена местничества последовала за рекомендацией 1681 г. комиссии по военной реформе, возглавляемой князем В.В. Голицыным, назначать офицеров из всех служилых семей без различия происхождения (без места и без подбора), как это делалось в отношении иностранных наемников в течение длительного времени. После 1682 г. правительство на какое-то время стало очень осторожно относиться к использованию новой свободы назначений. Тем не менее не будет большим преувеличением сказать, что избавление от местничества разрушило последний щит, защищавший стагнацию в военной сфере. Между прочим, сохранение местничества в период реформации армии, возможно, способствовало ее модернизации, поскольку эта система наставляла передовые служилые семьи друг против друга в борьбе за должности, так что об объединении офицерского корпуса ради контроля над иностранцами не могло быть и речи. Это наставление, вкупе с очевидной потребностью в вестернизации, дало центральной власти полную свободу в отношении найма требуемых наемников и передаче им командования армией.

Остатки поместной конницы были окончательно упразднены, как часть этих реформ, ибо они устарели по двум основным причинам. Во-первых, новый порядок требовал замены старого нерегулярного ополчения. Чтобы находиться в безопасности как независимое государство, страна была обязана иметь обученную армию, и новая армия западного образца стала важным шагом в направлении регулярной армии. Упразднение старого ордынского ополчения, которое созывалось месяцами, а затем попадало под уничтожение вражеской артиллерией, стало необходимостью. Кроме того, надлежало предпринять шаги для оказания поддержки армии со стороны казны, так как вряд ли можно было ожидать, что воин будет в состоянии обеспечить себя снабжением во время длительной осады.

Поместную конницу также пришлось упразднить из-за изменившегося характера ведения войны, основанного на использовании огнестрельного оружия. Государства больше не могли почти полностью выделять свои ресурсы на кавалерию и одерживать победы. Как заметил в 1661 г. путешественник барон Августин Мейерберг, царь Алексей познал на опыте, что пехота, вооруженная огнестрельным оружием, намного эффективнее, чем кавалерия, и предпринял шаги для сокращения численности последней. Это отразилось в резком смещении акцента с кавалерии на пехоту. Более того, старая поместная конница оказалась на редкость неспособной приноровиться к использованию огнестрельного оружия. Подобно рыцарям Западной Европы, поместное войско было непригодным для новых условий военного искусства, основанного на огневой мощи. Правительство видело недостатки своей армии и предпринимало постепенные, но решительные шаги ради их исправления. Не будь этих реформ, дому Романовых пришлось бы непросто удержать в своих руках власть над постоянно расширяющейся Российской империей.

«Пороховая революция» нанесла поместной коннице смертельный удар. Трудно понять, как дворяне и дети боярские могли не осознавать стремительного падения своей социальной полезности спустя полвека после Смоленской войны. Уже упоминалось о замечании чешского иезуита Давида о низком статусе рейтаров. Если это было правдой, то статус поместной конницы был еще ниже.

Смоленская война, вероятно, внушила чувство еще большей тревоги и без того неуверенному среднему служилому сословию, поскольку его представители могли видеть очевидные различия между собой и реформированными полками. Бросалась в глаза и откровенная благосклонность правительства к новой армии. Это вполне могло навести некоторых дворян и детей боярских на мысль, что правительство, создавшее их высокое положение, может все изменить и лишить их привилегий.

Доказательства этих опасений найти нелегко. Единственным доступным выражением настроений служилого сословия являются челобитные к правительству с жалобами вроде: «Ты, государь, в нас более не нуждаешься, так даруй нам…» и т. д., которые вряд ли имели успешное воздействие. Кроме того, московские челобитные не всегда содержали все актуальные проблемы, но ограничивались только тем, на что правительство могло повлиять. Помещики, например, не акцентировали внимание на притоке крестьян на вновь закрепленные земли на татарской границе. В другой челобитной, поданной царю во второй четверти XVII в., именитые купцы добивались изгнания иностранных конкурентов, но не упоминали о самом существенном источнике недобросовестной конкуренции – царе и правительстве.

Несмотря на все недостатки, их прошения содержали «реакционные» мысли, обнаруживающие большую тревогу за настоящее и будущее. Их мольбы 1630-х и 1640-х гг. восходят к золотому веку (XVI в.), когда ограничения по сроку сыска беглецов не существовало, когда служилые люди занимали столь высокое положение, что имели даже прямой доступ к царю, могли распоряжаться собою и обладали гораздо большими правами в уездной администрации. Заявители челобитных стремились восстановить то время, когда они имели решающее значение для безопасности государства; правительство, понимая, что это осталось далеко в прошлом, и не сталкиваясь с бурной реакцией, могло спокойно игнорировать их жалобы. Разочарование, вызванное отказами, усугубило их тревогу и решимость удержаться на своих позициях, что отражается во все более резком тоне и подробном содержании последующей прошений. Отчаянные попытки детей боярских избежать службы в новой армии, а особенно в пехоте солдатами, отражают статусную тревогу, которая, несомненно, присутствовала и в других сферах деятельности. Отсутствие огнестрельного оружия, по всей вероятности, свидетельствует не только о бедности и неспособности его приобрести, но и об общем непонимании изменяющегося технического мира, характерном для обездоленной социальной группы. Очень высокий уровень неявки на службу дворян и детей дворянских также можно считать признаком их сопротивления изменениям, внесенным в военную рутину «пороховой революцией». И наконец, бесконечные челобитные по вопросу о закрепощении крестьян свидетельствовали о поиске устойчивого самосознания и борьбе за статус в стремительно менявшейся эпохе Смоленской и Русско-польской войн.

Не случайно среднее служилое сословие присоединилось к восстанию против правительства летом 1648 г. Предыдущие три года Морозов усердно трудился над модернизацией армии и, таким образом, еще сильнее повлиял на устаревание служилого сословия. Отказ платить им за службу мог послужить признаком не только его собственной алчности, но и простого соображения, что не стоит швырять на ветер деньги, которые лучше потратить в другом месте. Восставшие сосредоточили всю свою ненависть на клике Морозова, источнике напряженности, вызванной крупными структурными изменениями в новой армии. Наемники в новой армии, формируемой Морозовым, сыграли важную роль в подавлении Московского восстания, поэтому не стоит удивляться, что вскоре после этого некоторые служилые люди взбунтовались, когда их перевели под командование иностранных офицеров. Настойчивые требования дворян и детей боярских о выплате жалованья наличными вполне можно истолковывать как желание признания их общественной полезности – чему в 1648 г. соперничающая фракция Черкасского – Шереметева– Романова была готова потворствовать, дабы получить власть и успокоить страну. Закрепощение крестьянства стало результатом подобного потворства.

Осознание собственной отсталости еще более очевидно в челобитных, поданных во время и после перехода на новую армию в период Русско-польской войны. Тон стал просто умоляющим. К этому времени дворяне и дети боярские взялись выполнять новые функции. Эти функции и реакция на них правительства будут рассмотрены в главе 14.

В период между Смоленской войной и коронацией Петра I старая армия, состоявшая из поместной конницы и пехотных стрельцов, была выведена из строя. Это было тяжелое время для обоих родов войск. Многие стрельцы отреагировали на недостаточную востребованность и понижение социального статуса тем, что стали старообрядцами. Как будет показано в главе 13, дворяне и дети боярские, из-за своей занятости закрепощением крестьянства, не могли реагировать на свою технологическую, военную и социальную отсталость столь бурно, как стрельцы. Из старых вооруженных сил легче всего приспособились к новому порядку казаки, потому что они меньше всего были привержены традиционной системе. Для многих из них вступление в армию западного образца представляло собой более чем достаточную компенсацию в виде повышения статуса за потерю свободы.

Глава 12

Наследие реформы

XVII в. ознаменовался значительным увеличением численности русской армии. В 1632 г. Россия отправила в Смоленск 34 588 человек; в 1680 г. против турок было послано войско численностью 129 300 человек. К концу 1670-х гг. общая численность сил, находившихся в распоряжении Московии, превышала 200 000 человек, что являлось самой большой армией в Европе в то время. В 1680-х гг. эту армию стремились видеть своей союзницей две великие европейские коалиции – антитурецкая и антишведская. Только Московский гарнизон насчитывал от 35 000 до 45 000 человек.

Насколько мне известно, не было опубликовано ни одного материала, в котором говорилось бы, каким образом московское правительство определяло, как велика должна быть армия. На основании сравнительных цифр, которые время от времени приводились, можно предположить, что русские попытались сопоставить численность и состав своей армии с армией Речи Посполитой. Из постоянных донесений Разрядный приказ довольно хорошо был осведомлен о силах своих главных врагов и, видимо, постарался воспроизвести или даже превзойти их. Однако несомненно, что способность оплачивать содержание армии из сбалансированного бюджета не являлась определяющим фактором.

В начале XVII в. правительство предполагало содержать армию только в военное время. В мирное время армия должна была позаботиться о себе сама по принципу – «земля содержит войско». Этому принципу следовали все старые войсковые формирования, кроме стрельцов. Как было показано, этот принцип определенно снижал эффективность армии нового строя во второй половине XVIII в. Проблема снабжения армии в походе не была решена вплоть до петровских времен, и по той же финансовой причине новая армия до конца XVII в. являлась лишь полурегулярной и полупостоянной.

Точная стоимость содержания московского войска неизвестна из-за значительных пробелов в имеющихся сведениях. Например, стрельцам правительство оказывало поддержку, по крайней мере теоретически, хотя мы видели, что эта поддержка уменьшалась по мере развития XVII в. Насколько значительной была статья расходов на стрельцов, определить невозможно, поскольку число офицеров неизвестно.

Расходы на содержание армии (в мирное время) возросли в XVII в. примерно в три раза, с 275 000 рублей в 1630 г. до 700 000 в 1670 г. Это приблизительно равнялось половине бюджета страны. Цифры военного времени не известны так точно. Если бы правительство не смогло увеличить свои расходы на такую величину, быстрый и успешный переход к новой армии оказался бы немыслим.

Большая часть расходов была увеличена из-за стоимости полков нового строя. В 1663 г. рядовому составу действующей армии надлежало выплачивать (включая плату за обмундирование и вознаграждения) 722 537 рублей, 190 денег или немногим больше. В двух выборных полках (состоявших из зажиточных людей, выбранных из дворцовых земель) и полках иностранного строя числилось 2524 офицера, которым платили огромные суммы от 227 160 до 282 688 рублей. (В среднем офицеру платили около 100 рублей в год, от 90 до 112 рублей, а некоторым полковникам и генералам – по 420, 540, 600 и даже 1200 рублей в год. Иностранцам платили от 50 до 100 % больше, чем русским того же ранга.)

Прибавляя довольствия офицеров к выплатам рядовому составу, мы получим общий фонд выплат по действующей армии, который составлял около миллиона рублей в год – с 949 968 до 1 005 225 рублей. Львиная доля этой немалой суммы шла на содержание полков иностранного строя – от 736 672 до 802 200 рублей в год. Рядовые стрельцы в 1663 г. обходились правительству только в 92 903 рубля в год, казаки – в 5786 рублей, а дворяне и дети боярские – 81 015 рублей в год.

Помимо денежных выплат, войска должны были получать годовое довольствие рожью и овсом в зависимости от рода войск и звания (см. табл. 5). Общее выделение зерна составляло 70 000 четвертей, все, что можно было собрать, раздавалось сперва драгунам, во вторую очередь – солдатам, в третью – рейтарам, в четвертую – московским стрельцам и, наконец, если что оставалось, уездным стрельцам. Здесь мы в очередной раз наблюдаем низкий приоритет стрельцов в распределении собранных налогов, по-прежнему называвшихся «стрелецким хлебом». Приоритет отдавался полкам иностранного строя, приоритет над кавалерией отдавался пехоте, что полностью отражало интересы правительства.

Таблица 5

Шкала ежегодных окладов рядовых частей российской армии, 1663 г.

* Платили только высшим чинам московских войск.

+ Большая часть оклада.

Очевидно, что общая сумма воинских окладов превышала ресурсы правительства для ее покрытия и фактически превышала то, что платило правительство. Одним из признаков финансовых затруднений, которые новая армия вызвала у правительства, стали фискальные приемы, которые оно использовало в попытке заплатить за армию. В Русско-польскую войну, как и на протяжении всего XVII в., русское правительство пыталось получить иностранные займы, в частности, для оплаты оружия и пороха. Также были организованы внутренние займы. Самой известной махинацией, однако, послужило радикальное обесценивание монет, начавшееся в 1654 г. Это причиняло большие затруднения войскам, которым платили сполна, но бесполезными деньгами, на которые ничего нельзя было купить. Правительство было вынуждено отказаться от этой уловки из-за вспыхнувшего Медного бунта 1662 г. в Москве. Пытаясь отыскать новый источник средств, правительство в 1663 г. вновь разрешило откупные кабаки, которые царь Алексей запретил в 1651 г., поскольку это вызвало праведное негодование[82]. Можно сказать, что новая армия была запущена сначала потоком обесценившихся медных монет, а затем морем алкоголя. Налоги повысились, и правительство дважды прибегало к чрезвычайному «пятому» обложению городского населения в попытке собрать средства для оплаты армии. Наконец, указом от 5 сентября 1679 г. правительство отменило почти все старые прямые налоги и попыталось увеличить необходимые доходы от нового сводного подоходного налога. Все долги были списаны. Как известно, подоходный налог был введен, по крайней мере частично, потому что налог на обрабатываемую землю игнорировал другие источники доходов крестьян, и его можно было избежать, свернув сельское хозяйство в пользу других работ.

Поведение правительства в финансовой сфере свидетельствует о том, что оно отдавало себе отчет о происшедших радикальных изменениях. Гегемония новой полурегулярной армии диктовала изменение в понимании того, как должна оплачиваться армия. В результате значение Поместного приказа понизилось, в то время как значение казны возросло. Это, в свою очередь, означало, что правительство для удовлетворения желаний правящей верхушки могло распоряжаться своими землями во второй половине XVII в. гораздо свободнее, чем ранее, поскольку ему уже не нужно было заботиться о снабжении поместной конницы земельными наделами, дабы те могли служить ему. Среднее служилое сословие морально устарело, и правительство признало этот факт. Нам следует помнить, что превращение служилого землевладения в наследственную собственность также вынудило изменить способ содержания армии, поскольку правительство не могло больше полагаться на поместье в отношении обеспечения всей необходимой экипировки для армии. Почти все историки отчасти объясняют замену поместной конницы новой армией необходимостью отыскать другие средства финансирования и комплектования армии, то есть необходимостью, которая была удовлетворена за счет набора рекрутов-крестьян, найма иностранных наемников и оплачена увеличением налоговых поступлений.

На протяжении второй половины XVII в. успехи, достигнутые во всех областях военной техники и организации войска, оказались в корне несовместимы со старым московским служилым сословием. Признавая это, правительство в 1660-х и 1670-х гг. постепенно стало исключать среднее служилое сословие из состава военных. По некоторым мнениям, главная слабость реформ начала 1680-х гг. заключалась в том, что они не избавили полностью Россию от старой системы, сотенной службы, которая служила чуть ли не единственным организующим принципом традиционной московской армии. Дальнейшее существование старой системы ослабляло боеспособность всей армии. Разница между двумя несовместимыми армиями доходила даже до того, что дворяне призывались на службу в разное время и разными способами, в зависимости от того, в какой армии они находились. Судя по всему, правительство воздержалось от ликвидации остатков старой поместной конницы по финансовым, а не по политическим причинам. Во второй Крымской кампании 1689 г., отражавшей возобновление интереса правительства царевны Софьи к южным границам, насчитывалось 17 200 человек полков старого русского строя (из которых 7936 были дворянами и детьми боярскими) вместе с 78 652 представителями новых полков иностранного строя. Только к концу века старая поместная конница полностью уступила место новой кавалерии.

До конца XVII в. преобразование в полностью «современную армию» не было завершено. Как уже отмечалось, новые полки иностранного строя составляли лишь полупостоянную и полурегулярную армию. Они не всегда были наготове, и им не хватало многих элементов, необходимых регулярной армии. Более того, отношение правителей к армии не было достаточно последовательным или решительным, чтобы произвести необходимые преобразования. Это нашло отражение в двух Крымских походах 1687 и 1689 гг., в которых России не удалось одержать победу в первую очередь из-за некомпетентности руководства, а не из-за каких-либо недостатков, присущих самой российской армии. Эти походы стали результатом «Вечного мира», подписанного Польшей и Россией 6 мая 1686 г. в Москве[83]. Россия теперь стала частью Священной Лиги (Польша, Австрия и Венеция), выступавшей против турок, и согласилась досаждать туркам, нападая на их вассалов, крымских татар. У крымских кампаний имелась еще одна цель – пресечение крымских набегов, нарушавших Бахчисарайский договор 1681 г. между Турцией и Россией, на постоянно отодвигавшейся на юг русской границе.

Возглавлял оба похода В.В. Голицын (1643–1714), фаворит царевны Софьи и фактический глава правительства с 1682 по 1689 г. Он занимал пост главы Посольского приказа в звании воеводы и с титулом «Царственный болыпия печати и государственных великих посольских дел сберегатель, ближний боярин и наместник новгородский». Общая оценка князя Голицына в русской историографии противоречива, но нет ни малейшего сомнения в том, что как военачальник он был почти полностью некомпетентен. Каждым отрядом кавалерийских и пехотных полков нового строя командовали иностранные офицеры, но Голицын был главным воеводой и лично отвечал за все поражения. (По мнению В.А. Артамонова, прежнее толкование походов как провала князя В.В. Голицына неверно, поскольку в Москве изначально осознавали практическую невозможность завоевания Крыма и сознательно ограничивались демонстративным выходом в степь большой массы войск, после чего в 1689–1694 гг. перешли к своему привычному методу борьбы с ханством – пограничной войне на истощение.)

Разумеется, нельзя не учитывать, что его войска подверглись набегам татар и совершили тяжелый переход через степь (выжженную и изъеденную саранчой) с огромным войском в более чем ПО ООО человек (плюс личные холопы и бесчисленные казаки) и многочисленным обозом в 20 000 телег. Однако все эти трудности многократно усугублялись головотяпством и малодушием Голицына. (Рассуждая о причинах неудачи похода, историк А.Г. Брикнер отмечал, что в ходе кампании столкновения между обеими сторонами носили характер лишь незначительных стычек, не доходя до настоящего сражения, а главными противниками русского войска были не столько собственно татары, число которых было невелико, сколько жаркий степной климат и проблемы обеспечения громадного войска в степи, усугубившиеся из-за охвативших армию болезней, степного пожара, оставившего лошадей без корма, и нерешительности командования.) Первый поход закончился у реки Конские Воды, притока Днепра. Тысячи людей умерли от нехватки провианта и болезней.

После первого фиаско генерал Патрик Гордон дал ряд рекомендаций для того, чтобы избежать повторного поражения, но Голицын их игнорировал. Второй поход подвел войска к Перекопской крепости, оборонительной преграде Крыма. Затем, к большому изумлению татар, московское войско (у которого не хватало фуража, воды, еды и средств для нападения на Перекоп) повернуло обратно в Россию. Естественно, крымчане бросились преследовать отступающих русских, уничтожая войска Голицына.

В конце обоих походов Голицын похвалялся своими подвигами и распространял небылицы. Царевна Софья одарила его наградами, приличествовавшими герою, и возвестила миру о достигнутых славных победах. Триумфальное шествие впоследствии не обнаружило ни единого пленника. Царь Петр ненавидел Голицына и сослал его вслед за сестрой, когда пришел к власти в 1689 г., что само по себе объяснялось отчасти неудачей второй Крымской кампании[84].

Две неудачные кампании подорвали авторитет тех, кто сетовал на отмену системы местничества и стремился к старым обычаям. Они также выявили безнадежную отсталость старых устоев, что способствовало осуществлению грядущих реформ Петра Великого. Вторая кампания показала, что татарская конница не способна противостоять эффективно действующей русской полевой артиллерии и что сами татары беспомощны против слаженно действующего войска московитов.

Для военного историка Г.Е. Елчанинова Крымские походы явили собой окончательную деградацию русской армии, они убедительно продемонстрировали недостаточность сил, собранных царем Алексеем, и возвали к новым реформам и к Петру-реформатору. Точка зрения Елчанинова кажется несколько преувеличенной, поскольку главный недостаток кампаний 1687 и 1689 гг. заключался в командовании, а не в самой армии. Практически можно не сомневаться, что успех был бы достигнут, последуй Голицын совету Гордона.

Возможно, Крымские походы и были проявлением окончательной деградации русской армии, но на деле именно Азовские походы 1695 и 1696 гг. показали, что реформы следует проводить, что полупостоянная-полурегулярная армия скоро окажется недостаточной. Предстояло многое сделать, и царь Петр приступил к реформам почти сразу же, как только вернулся из своего европейского путешествия. В 1699 и в 1700 гг. были созданы три дивизии регулярной постоянной армии. В рекрутской системе, введенной в 1699–1705 гг., рядовые солдаты происходили из крестьян и горожан, некоторые офицеры были родом из дворян, являвшихся потомками среднего служилого сословия.

Судьба этого сословия заслуживает последнего взгляда на него. Как уже упоминалось, можно было ожидать, что оно составит офицерский корпус армии, созданный царем Алексеем Михайловичем. Его представители не захотели стать офицерами из-за предубеждения против самой новой системы и их собственной непригодности для этих должностей. Юрий Крижанич открыто возражал против передачи всей армии под начало иностранцев, но в то время его мнение было гласом вопиющего в пустыне. В 1688 г. русский патриарх яростно набросился на командование иноземцами русской армией. К концу XVII в., в результате военных поражений, русское правительство, которое утратило пиетет перед иноземными офицерами, возложило на них вину за неудачи и готово было вновь доверить офицерские должности некоторым русским дворянского происхождения, которые прошли обучение под командованием иностранцев. Однако русские получали должности и жалованье только после того, как были удовлетворены все иностранцы. В 1696 г. на русской службе находилось 954 иностранных офицера, из них 213 – в кавалерии и 723 в наиболее важных пехотных полках.

Примерно с 1705 по 1713 г. иностранные офицеры постепенно стали вытесняться русскими. Однако даже при Петре I не менее трети всех офицеров в каждом полку должны были быть иностранцами. В царствование Анны Иоанновны это требование было отменено.

Даже если бы передача офицерских должностей русским шла быстрее, то не все многочисленные дворяне могли бы стать офицерами. Так, при Петре I среди рядовых солдат насчитывалось 30 000 представителей дворянства. В 1699 г., например, генерал-фельдмаршал А.И. Репнин призвал детей боярских в возрасте от 15 до 30 лет вместе с детьми казаков и стрельцов из Поволжья служить в пехоте. Дворянство, вероятно, составляло до 25 % всей армии. Только 1 % вооруженных сил находился в дворянском кавалерийском подразделении из 1800 человек. Двенадцать драгунских полков, численностью в 12 234 человека, были сформированы в период с 1699 по 1701 г. Петр I и в самом деле впряг дворянство в упряжку.

Важнейшим фактором, повлиявшим на реформы в царствование Петра I, стало поражение, нанесенное русской армии шведским королем Карлом XII под Нарвой в 1700 г. Это побудило царя выделить артиллерию в самостоятельный род войск. Нарвское поражение показало, что Россия не могла идти нога в ногу со своими врагами при наличии полков нового строя Алексея Михайловича. Оно наглядно продемонстрировало, что Россия в очередной раз отстает от самых современных западноевропейских армий, и это подтолкнуло страну к необходимости дальнейших реформ.

Петровские реформы продвигались еще бы с большим трудом, если бы им не предшествовал радикальный этап формирования полков западного строя. Русско-польская война и последующие события «без суровости постепенно изменили общество в отношении военных дел и военных потребностей». Это изменение прошло мирным путем, потому что правительству удалось повлиять на него, не оттолкнув при этом ни высшие, ни средние служилые сословия, служившие важнейшими элементами опоры династии Романовых. Эта поддержка была сохранена очень дорогой ценой – закрепощением крестьянства, – но она обеспечила выживание России и ее романовского самодержавия.

И последний момент, заслуживающий внимания, заключается в том, что Россия, как и другие государства, погружалась в период абсолютной монархии. Частью системы абсолютизма служила бюрократическая и военная структура, которая беспрекословно выполняла приказы самодержца. Реформы Ивана IV привели к подвижкам в этом направлении, но их завершение стало невозможно при наличии старой армии. Царь Иван упразднил все частные армии (кроме церковных) и ввел постоянные армейские корпуса, но не смог пойти дальше. Правительство не могло манипулировать по своему желанию привилегированным поместным ополчением во главе с заносчивой и изолированной знатью: когда его представители голосовали руками на Земском собрании или ногами на поле боя, правительство оказывалось в беспомощном положении и не могло вести войну. Стрельцы, физически и духовно связанные с горожанами и их заботами, тоже стали вести себя независимо и вряд ли годились в качестве орудия самодержавной власти. Только создав новую армию, напрямую зависящую от казны и действующую под командованием иностранцев, не входящих в традиционную социальную систему, правительство могло надеяться получить податливый инструмент, реагирующий на его волеизъявление. В допетровский период преобразований абсолютное государство все еще находилось в процессе формирования, но служилое дворянство в значительной степени было вытеснено; представители этого сословия не имели монополии на властные посты ни в армии, ни в государственном административном аппарате. Поэтому государственной власти (царю и его советникам, бюрократам и военным офицерам) удалось провести радикальную реформу армии, которая одним махом уменьшила силу и влияние потенциального соперника – дворянства, одновременно обеспечив выживание дворянских привилегий и российского государства. Почему это было сделано за счет крестьян, будет главной темой главы 13.

«Пороховая революция» в Московии происходила в три этапа. На первом этапе развивалась и массово вводилась артиллерия, что, в свою очередь, привело к перестройке почти всех укреплений и в конечном итоге к отмене массированных формирований. Второй этап ознаменовался введением ручного огнестрельного оружия и элитного пехотного корпуса стрельцов. Эта пехота хорошо сочеталась с поместной конницей, которая была введена не в результате каких-либо технических изменений, а скорее для получения максимальной поддержки со стороны примитивного крестьянского хозяйства. Мобильные крепости, «гуляй-города», имели особое значение для совместных боевых действий стрельцов и конницы. Третий этап включал в себя оптовый ввоз западных военных технологий и тактики. В России не хватало специалистов из среднего сословия горожан, которые могли бы повлиять на эту революцию, и для ее совершения приходилось полагаться на иностранных наемников. Ни стрельцы, ни поместная конница были не в состоянии приспособиться к изменившейся обстановке третьего этапа. Однако государство, чтобы не погибнуть, должно было отреагировать на новые вызовы «пороховой революции» введением новшеств или приспособиться к ним. Московия оказалась в состоянии ответить на военный вызов Запада, даже ценой дискомфорта бывшей военной элиты, которая, как минимум, частично была обездолена. Каждый этап все более удорожавшейся «пороховой революции» должен был оплачиваться крестьянами через трудовые повинности, налоги наличными деньгами и натурой и, наконец, рекрутами. Крепостное право также стало частью пороховой революции.

Глава 13

Сохранение крепостного права

В предыдущих главах прослеживалось закрепощение крестьянства, подъем среднего служилого сословия и влияние внедрения пороховой технологии в Московской России.

В этой главе мы обобщим эти события и покажем, почему «пороховая революция» не положила конец крепостному праву, как это произошло с поместной конницей.

Закрепощение развивалось в три-четыре этапа. Во время двадцатипятилетней междоусобной войны в царствование Василия II (1425–1462) отдельные монастыри, превратившиеся в крупные хозяйства, которые нуждались в большом количестве рабочей силы, получили от государственной власти право ограничивать выход своих крестьян в период Юрьева дня (26 ноября). Это являлось политической уступкой в период нехватки рабочей силы за услуги, оказываемые конкретным монастырем; также это делалось для получения поддержки со стороны этого монастыря. Междоусобная война началась из-за споров о правомерности престолонаследии, то есть кто должен был стать великим князем Московским. В прошлом такие вопросы хан решал, но теперь это осталось в прошлом, так как гегемония татаро-монголов пришла в упадок. Противоборствующие стороны могли разрешить этот вопрос войной. В процессе междоусобицы сторона Василия II ограничила некоторые свободы крестьян, чтобы заручиться поддержкой монастыря.

По причине, которую трудно установить, ограничение свободы было применено ко всем крестьянам Судебником 1497 г. После 1497 г. большинство крестьян могли переходить только один раз в году, заплатив небольшую плату помещику. Это отнюдь не закрепощало крестьян, которые, по-видимому, не протестовали против такого ограничения и продолжали свободно передвигаться до 1570-х и даже в 1580-х гг. Едва ли случайно, что крестьянские переходы не являлись в это время полностью ограниченными, ибо не имелось органа, проводившего в жизнь данный указ. Пока свободная земля была доступна, ограничение выхода стало возможным только с поступательным развитием центральной администрации. В отсутствие реальной централизованной системы суда и развитой системы делопроизводства правительство могло надеяться на сокращение крестьянских выходов лишь до времени, наиболее удобного для всех заинтересованных сторон – крестьян, помещиков и сборщиков налогов. Тем не менее правительство постепенно привыкало к мысли, что оно может ограничить мобильность крестьян.

Под конец XV в. начало формироваться среднее служилое сословие. Это были новые военные кавалерийские силы, вооруженные луками и стрелами, представителям которых правительство выделило земельные участки за их лояльность. Чтобы это сословие могло приносить пользу, их земли должны были быть заселены крестьянами, которые платили им ренту. К середине XVI в. среднее служилое сословие стало главной военной силой Московского государства. Это привело к общему повышению статуса магнатов вместе с некоторыми их привилегиями.

Во второй половине царствования Ивана IV (1565–1584) на Московию обрушился ряд бедствий. Крупнейшими из них стали Ливонская война (1558–1583) и опричнина (1565–1572). В результате наступили тяжелые времена для крестьян, которые покинули некоторые ключевые районы, особенно земли, закрепленные за представителями среднего служилого сословия. Это, в свою очередь, обернулось для них настоящей катастрофой, потому что служилое сословие не могло выполнять свои функции без стабильного наличия крестьянского труда. Оно только начало приобретать контроль и личную заинтересованность в своих служебных земельных владениях. У среднего служилого человека имелось на содержании не более полдюжины крестьянских дворов, и любая потеря налогоплательщиков становилась для него серьезным финансовым ударом. Если бы служилому человеку не предоставлялись имущественные права на эти несколько конкретных крестьянских дворов и был бы найден какой-либо иной способ финансирования армии, например наличными деньгами, как некогда советовал Иван Пересветов, то реакция на нехватку рабочей силы в поместьях могла быть иной, а могла бы и вовсе не наступить.

Правительство, стремившееся к регулированию крестьянских выходов, делало единственное, что оставалось в его силах: оно запретило крестьянам выход вообще. Это была «временная» мера, вступившая в действие в 1581 г. в некоторых районах. Эти так называемые Урочные лета распространились на 1580-е гг. В 1592 или 1593 г. Борис Годунов, в поисках поддержки в борьбе за престол, издал указ, запрещавший всем крестьянам выходить до особого распоряжения. Экономика страны все еще находилась в бедственном положении, и, несомненно, среднее служилое сословие желало, чтобы любые выходы с их земель были ограничены, поэтому царь Борис пошел им навстречу. В результате конные ратники стали еще меньше интересоваться воинской службой и больше заниматься своим хозяйством.

Не все группы жаждали ограничения выхода, поскольку крестьяне имели тенденцию переселяться в более крупные имения, принадлежавшие знатным боярам и монастырям. Царь Борис также нуждался в их поддержке в своем стремлении к престолу, поэтому он согласился (также ив 1592 г.) установить пятилетний срок сыска крестьян, переселившихся в другие места в нарушение запрета. Это означало, что беглые крестьяне, которым удавалось в течение пяти лет (что в России было несложно) избегать обнаружения их законным владельцем, становились свободными людьми.

Принесшее большие беды и страдания народу Смутное время мало повлияло на закрепощение. Большинство драконовских мер Шуйского имело лишь краткосрочное воздействие на крестьянство. В тот период, когда множество людей и учреждений сильно пострадали от потрясений Смуты, два богатых монастыря, оказавшихся в центре катастрофы, по-видимому, оказались теми институтами, которые подняли крестьянский вопрос после 1613 г. Троице-Сергиеву монастырю был дарован исключительный девятилетний срок для сыска беглецов. Именно этому монастырю в течение следующих десятилетий надлежало значительно выиграть от короткого срока, необходимого для подачи иска о возвращении беглецов. Если бы настоятели монастыря обладали хоть какой-нибудь памятью или дальновидностью, они бы сообразили, что многолетний поток крестьян двигался в их сторону, что они скоро вернут себе своих работников и что исключительная привилегия, о которой они просили, может действовать только им в ущерб. Однако предвидение будущего никогда не было присуще московитам.

Смоленская война (1632–1634), с сопутствующими ей непомерными налогами, вызвала волнения в крестьянской общине, и земледельцы стали переселяться в нарушение закона об Урочных летах. Важную роль в этом сыграло удачное взятие Азова, возобновление татарских набегов на Украину и восстановление системы укрепленных линий. Высокие налоги в центре в сочетании с возможностью более низкой арендной платы и даже полной свободы на границе стимулировали крестьянскую миграцию на юг. Укрепляя границы, правительство способствовало созданию положения, которое вело к прикреплению населения к бедной подзолистой почве центра и, таким образом, задерживало освоение лучших черноземных земель на юге страны. Закрепив за собой южные пограничные земли, правительство оказалось не в силах обеспечить их заселение так быстро, как хотелось бы. Это лишило армию людских ресурсов для охраны границы и дополнительных доходов, которые могли бы быть получены от налогов на лучших сельскохозяйственных угодьях. Несколько десятилетий спустя после Смоленской войны служилые люди обратились с просьбой отменить вообще срок сыска беглых крестьян. Магнаты, руководившие правительством, им отказали, ибо в условиях хронического дефицита рабочих рук в хозяйстве они приветствовали переселение крестьян в свои имения. Не возникало особых кризисных ситуаций, чтобы заставить их действовать вопреки своим личным интересам.

В этот период произошли два события, еще более понизившие статус крестьянина и возвысившие статус среднего служилого сословия. Во-первых, гражданское положение крестьянина унизилось до такой степени, что он уподобился холопу перед законом. Следует подчеркнуть важность существования холопства как модели развития крепостничества. Правовое унижение крестьянства, зародившееся в XVI в., было особенно ощутимо в 1620-х гг. и в дальнейшем продолжалась более медленными темпами. Оно создало резкое различие между крестьянином и рядовым членом поместной конницы, которого раньше не существовало, и крепостное право стало автоматическим лифтом статуса в русском общественном здании. Это было также время, когда началась чистка от некоторых внуков крестьян, холопов и казаков, присоединившихся к среднему служилому сословию в XVI в.

В ту же эпоху Московию почти полностью охватила «пороховая революция». К этому времени татары перестали являться главной угрозой для Московского государства. И в результате в борьбе за обладание мощными крепостями поместный конник, с его луком и стрелами, оказался технологически отсталым перед лицом пехоты, вооруженной огнестрельным оружием. Во время Смоленской войны русское правительство ввело новые полки западного строя, оснащенные ручным огнестрельным оружием, но после войны эти войска были расформированы. Это означало, что среднее служилое сословие в относительно мирные 1630-е и 1640-е гг. все еще считалось главной военной силой, находящейся в распоряжении московского правительства.

Два этих события произвели сильное впечатление на среднее служилое сословие. Существует очевидный риск делать предположения, но следующий анализ дает убедительное объяснение некоторых явлений, наблюдавшихся в тот период. Представители поместной конницы сознавали свою технологическую отсталость и боялись «пороховой революции». Опираясь только на свою социальную нужность, они вряд ли имели бы много прав на социальный престиж. Они также понимали, что подъем их социального статуса вызывает протест в обществе и неуклонно увеличивает пропасть между ними и крестьянством. Этот рост происходил медленно и, вероятно, в большей степени случайно, благодаря бывшей полезности их сословия; этот рост стал более быстрым и целенаправленным, когда началось явное отставание. Начиная с царствования Бориса служилые люди воспользовались шатким положением своего царя, дабы заставить правительство ограничить посягательства на их все более привилегированное положение. Они также добились исключения из своего сословия лиц относительно низкого происхождения. Быстро размножаясь в мирное время и, таким образом, становясь все более многочисленными, они представляли собой группу, не имевшую ни технических навыков, ни настоящей специализации, чтобы оправдать свои притязания на получение привилегий. В эпоху зарождения крупных пехотных армий, использующих пороховые технологии, обученный крестьянин или холоп-пехотинец, вооруженный кремневым пистолетом и находящийся под командованием иностранного офицера, обладал большим собственным достоинством и военными навыками, чем конный лучник из якобы элитной военной касты. Этой касте необходимо было искусственно исключить конкуренцию, заставив правительство кодифицировать свое привилегированное положение в законе. Только находясь под давлением, помещик вступал в ряды новой армии, и то, в подражании надменным полякам, исключительно в кавалерию.

Для своей психологической уверенности служилому человеку необходимо было иметь крестьянина под собой. Когда крестьяне убегали, он лишался не только материального дохода, но и наличия в его подчинении униженных людей, которые ежедневно напоминали ему о его собственном превосходстве. Потеря престижа ощущалась особенно остро, когда крестьянин сбегал на юг и присоединялся к пограничным войскам на Белгородской черте, что способствовало потере необходимости старой конницы в борьбе против татар. Поэтому было крайне важно, чтобы служилое сословие оставалось закрытым сообществом, если оно намеревалось сохранить свой престиж, свои ограниченные полномочия и власть, а также свои привилегии, особенно притязания на большую часть крестьянской рабочей силы.

Все это помогает понять обращение в 1640-х гг. к местничеству, которое ранее являлось привилегией только элиты, и лихорадочную кампанию челобитных, направленную на закрепление униженного и бесправного положения крестьянства. По мере того как между крестьянами и дворянством образовывалась пропасть, соперничество последних с низшими слоями общества все больше напоминало соперничество среди магнатов. В свою очередь, как будет показано ниже, крестьянство не различало господствующих магнатов, задававших тон и политику России, и мелкопоместных дворян, у которых имелось всего несколько дворов. Созданное правительством среднее служилое сословие разрослось до размеров, которые изначально никогда не предполагались, и со временем приобрело привилегии и соответствующий склад ума, который первоначально был присущ исключительно магнатам. Все это послужило, несомненно, одной из причин сохранения крепостного права во второй половине XVII в.

В 1648 г. в Москве и десятках других городов вспыхнули общественные беспорядки. К этому времени служилое сословие уже очень хорошо осознавало свое военное отставание, особенно когда Морозов вновь принялся модернизировать армию, что способствовало распространению массового недовольства, закончившегося бунтом. Служилые люди отдавали себе отчет в том, что они не обладают техническими навыками, которые либо оправдывали бы их привилегии, либо отличали бы их от массы крестьянства. Тем не менее они высоко ценили свою власть над крестьянами (от которых они юридически и социально отделялись все больше) и стремились сохранить свое положение и свое господство над недавно униженными крестьянами. В 1648 г. обезумевшее служилое сословие в очередной раз потребовало отмены срока сыска беглых крестьян, что укрепило бы их привилегии и повысило бы их социальный статус и, как надеялись его члены, облегчило их экономическое положение. Правительство с неохотой, опасаясь беспорядков и надеясь приобрести поддержку среднего служилого сословия во время кризиса, удовлетворило их просьбу в своде законов – Соборном уложении 1649 г. До этого времени отмена права выхода на Юрьев день считалась временной мерой. Не говоря об этом явно, Уложение на самом деле делало этот запрет постоянным. В результате крестьяне, не имевшие больше возможности легального выхода и навсегда подлежавшие возврату, если они совершали переход нелегально, оказались закрепощенными. Благодаря гипертрофии государственной власти в России правительство смогло законодательной инициативой создать жестко расслоенное общество. Не столько опасения вспышки крестьянского восстания мешали правительству ввести крепостное право раньше, сколько тот факт, что это противоречило интересам магнатов, которым перемещение крестьян приносило лишь выгоду.

В период Тринадцатилетней войны (1654–1667) с Польшей и Швецией отстававшая по всем параметрам поместная конница была смещена, а затем упразднена в пользу новой армии западного строя. Насколько можно судить, это сословие перестало служить в армии в большом количестве и не приняло на себя никаких новых функций в течение оставшейся части XVII в. Оно превратилось в привилегированных дворян. Крестьянство оставалось закрепощенным и продолжало содержать военное сословие, потерявшее свое центральное положение в Московии. После 1662 г. взаимность обязательств, характеризовавшая отношения крестьян и служилых людей, нарушилась: крестьяне перестали обладать правами, тогда как их господа значительно сократили свои обязательства. Крепостное право казалось анахронизмом. Этот институт был создан как политическая уступка в пользу избранных монастырей и ради помощи в содержании поместной конницы, но в 1660-х гг. монастыри процветали, а помещики перестали составлять костяк армии.

В процессе закрепощения крестьян происходило жесткое расслоение и всего остального общества. Очевидно, что переход горожан в закрытую касту последовал вслед за крепостным правом. До Смутного времени положение горожан мало заботило власти, хотя в 1590-х гг. в отношении их существовало некоторое законодательство. Катаклизм сильно повлиял на города. Многие города были уничтожены, большинство практически обезлюдели. К 1613 г. военные и церковные учреждения с налоговыми льготами стали переселяться и захватывать города. Условия в городах продолжали ухудшаться до 1620-х гг.

Правительство в значительной степени полагалось на доходы городов, чтобы оплачивать продолжавшие дорожать вооруженные силы, которые требовали введения новых технологий. Так было после 1613 г., несмотря на расстройство большей части городской жизни во время Смуты. Правительство пыталось собрать налоги на основе старых записей. Горожане не могли по ним платить и после 1613 г. потребовали возвращения в налоговые списки всех бежавших. Правительство не возражало, и методы, разработанные для борьбы с беглыми крестьянами, стали применяться и к отсутствующим городским налогоплательщикам. К 1620-м гг. срок принудительного возврата в городские налоговые ведомости составлял десять лет. В то время срок возврата беглых крестьян был пять лет, что проливает дополнительный свет на отношение к крестьянскому вопросу магнатов, управлявших государством. Немногие горожане собирались работать на магнатов (хотя некоторые горожане это делали, так называемые закладчики, городские холопы), поэтому они спокойно отнеслись к тому, что срок возврата беглых городских жителей намного опережал срок возврата беглых крестьян. В 1642 г. срок сыска беглецов из Пскова был полностью отменен. Согласно Соборному уложению, горожан не возвращали на прежнее место жительства, а прикрепляли к тому месту, где они находились в данный момент. Для правительства не имело особого значения, где жили горожане, потому что их можно было облагать налогами где угодно. Тот же принцип, кстати, относился и к крестьянству (пора отбросить представление о том, что сеньориальные крестьяне были закрепощены для удобства сборщиков налогов). К 1649 г. горожане также добились практически монополии на городскую деятельность, в основном на торговлю и ремесленное производство, а также на владение городской собственностью. Таким образом, по собственному желанию, они стали закрытой кастой.

В этом им способствовал Б.И. Морозов, так как он надеялся заручиться их поддержкой летом и осенью 1648 г. Он мог уступить большинству требований горожан, потому что они практически ничего не стоили его фракции. Единственным исключением стал патриарх Иосиф, который имел 710 домов в семи московских слободах и был сильно расстроен конфискацией церковного имущества в городах и окрестностях. У Морозова и остальных его сторонников имелось очень мало такого вида собственности, не облагаемой налогами. На них также относительно не повлияло включение освобожденных от налогов закладчиков в налоговые ведомости и предоставление горожанам монополий на торговлю и занятие ремеслом. Магнаты мало беспокоились о переселении горожан, потому что последние редко переселялись из городов в поместья «сильных людей».

Тенденция к жестко стратифицированному обществу была ярко выраженной. Ею подхвачены были почти все слои общества – служилые сословия, горожане, крестьянство. Современники осознавали происшедшие изменения, как это явствует из челобитной 1657 г. Челобитчики отмечали, что в обществе существовало четыре основные, обособленные группы: духовенство, служилые люди, торговцы и крестьяне. Каждый имел свое место, функции и обязанности в общественном организме. Тем не менее крестьянский вопрос являлся центральным, а за ним последовало замыкание других социальных групп, которое и определило судьбу массы земледельцев. На протяжении всего московского периода судьба крестьянства оставалась важнейшей переменной, главным образом потому, что крестьяне составляли подавляющее большинство населения.

Если бы правительство не завершило процесс закрепощения, остальная часть общества, безусловно, также постеленно была бы менее разобщенной. Трудно представить себе жестко стратифицированные касты горожан или служилое сословие, которые продолжали бы существовать достаточно долго при наличии относительно свободного крестьянства в российских условиях. Хотя это всего лишь предположение, которое не может быть подтверждено какими-либо фактами. До второй половины XIX в. крестьянство оставалось крепостным, но после 1649 г. другие категории населения гораздо быстрее становились все более свободными.

Однако уменьшение расслоения общества не суждено было испытать России. Морозов не смог ускорить движение вперед своими военными реформами, нацеленными на упразднение старой армии, и вполне возможно, что его реформаторское рвение следует отнести на счет алчности, которая послужила причиной его насильственного свержения. Крепостное право стало прочно укоренившимся институтом. Спустя десятилетие после принятия Уложения среднее служилое сословие, уже потерявшее былое значение, утратило свой блеск, а еще через пять лет перестало существовать как военная сила. Даже военнослужащие-землевладельцы стали больше полагаться на выплаты от государства для своего пропитания и военных нужд, а не на свои служебные земли. Система служебных земель, ради поддержки которой были закрепощены крестьяне, находилась в процессе превращения в наследственную собственность своих владельцев и на поверку оказалась не более способной содержать их, чем поместье до 1649 г. Во многих отношениях закрепощение послужило панацеей, которую искало для себя среднее служилое сословие.

Общий курс российского военного преобразования лежал в направлении создания армии, полностью оплачиваемой из государственной казны. Логически это должно было означать коренную отмену системы служебных земель и превращение всех повинностей в государственные налоги, из которых государство могло платить служилым людям. К такому шагу призывал Ермолай Еразм[85] в середине XVI в.[86] Последуй Россия его совету, и русский крестьянин мог бы избежать закрепощения. Увеличение налогов на содержание армии сыграло свою роль в закрепощении крестьян, но лишь роль второстепенную; беспорядки, вызванные побегами крестьян, спасавшихся от обременительных налогов, подорвали способность среднего служилого сословия содержать себя, что привело к последствиям, о которых говорилось ранее. Однако правительство почти всегда имело возможность взимать налоги, независимо от того, где проживало население, даже в киевские времена. Кроме того, если бы не существовало реального неравенства требований к крестьянству, связанного с поместной системой, земледельцы гораздо меньше перемещались бы в поисках временного облегчения от гнетущих условий. Относительно небольшое количество крестьян бежало за границу или в татарские степи, где их не могли достигнуть сборщики налогов. Помимо того, правительство могло с большим успехом предотвратить перемещение крепостных, чем свободных крестьян.

Московии представилась возможность отказаться от поместного метода финансирования армии во время Тринадцатилетней войны. Крестьянам на отвоеванной территории было приказано платить свои традиционные оброки деньгами и натурой российскому правительству для раздачи жалованья войскам. Однако план провалился, так как он упирался в традиционные представления о политической роли землевладения на оккупированной территории, а также по той причине, что одной из целей военных действий в московский период являлся захват населенных земель для поддержки поместной конницы. Начиная по крайней мере еще с присоединения Новгорода в конце XV в., Москва выработала практику обеспечения лояльности территории и вознаграждения собственных войск при помощи депортации коренных землевладельцев и замены их московскими служилыми людьми. Та же процедура повторилась после присоединения Псковской, Казанской и Прибалтийской земель. Поэтому совсем неудивительно, что во время Тринадцатилетней войны Московия вскоре раздала завоеванные территории своим и иноземным служилым людям, которые были готовы присягнуть царю. Возможно, это было стратегически и политически мудро, но Россия потеряла возможность вбить клин в поместную систему.

Не всем русским были очевидны противоречия, присущие привилегированному положению дворянства после Тринадцатилетней войны. В 1680-х и 1690-х гг. шведский король Карл XI конфисковал многие поместья для своей короны. В.В. Голицын, возглавлявший правительство с 1682 по 1689 г. для царевны Софьи, будучи осведомленным о действиях Карла в 1680, 1682 и 1683 гг., задумал подражать северному монарху. Он разработал план создания регулярной армии, состоящей как из дворян, так и из других категорий служилых людей. Всем воинам надлежало платить только деньгами с крестьянского подушного налога. Тогда дворянам пришлось бы потерять и землю, и крепостных. Вопрос о том, означала ли реализация проекта Голицына отмену крепостного права, остается спорным, но он, безусловно, резко сократил бы число крестьян, подвластных барину, и пропорционально увеличил бы число податных черных крестьян. Проект не успели реализовать, потому что Голицын вскоре был свергнут Петром I и теми, кто ратовал за традиционное правление Московии.

Во второй половине XVII в. к самому служилому сословию правительство относилось более властно по контрасту с 1648 г. Челобитные о помощи зачастую сразу же отклонялись. С их представителями обращались так, как вряд ли можно было бы представить раньше. Пошатнувшееся положение дворянства, сказавшееся на уменьшении его общественной полезности, не позволило ему протестовать против такого обращения или укрепления власти магнатами, ибо последние всегда могли просто пригрозить освободить крепостных и тем самым лишить дворян и детей боярских их экономической поддержки и социального статуса. Такое неустойчивое состояние явилось следствием реформирования новой армии, которая подготовила почву для окончательной победы московских магнатов над остальным обществом.

Еще один признак упадка среднего служилого сословия можно наблюдать в связи с прекращением созыва Земского собора после начала Тринадцатилетней войны. Земский собор после 1613 г. превратился в один из форумов, на котором среднее служилое сословие могло выражать свои интересы с уверенностью, что правительство будет его слушать. После событий 1648 г., когда власть была вынуждена пойти на многочисленные уступки избранным делегатам Земского собора, правящая элита, можно с уверенностью сказать, пожелала избавиться от этого совещательного учреждения. Во время ведения Тринадцатилетней войны это стало возможным. Система сбора информации центральной властью была усовершенствована до такой степени, что ей не требовалось вызывать представителей уездной администрации во главе с воеводой, которому в XVII в. постепенно стала подчинятся губная система. Фискальная система была организована таким образом, что автократия могла быть уверена, что вряд ли она сможет увеличить доход, советуясь с горожанами и знатными купцами страны. Правительство также не считало нужным советоваться ни с иностранными офицерами-наемниками, ни с войсками полков нового строя на предмет, хотят ли они воевать, как это было принято у среднего служилого сословия. Таким образом, после 1653 г. государственная власть перестала созывать Земский собор, и Россия потеряла шанс получить в дальнейшем реальный парламент.

Некоторые советские историки предлагают иное объяснение роспуску Земского собора. «Достигнув своей цели – закрепощения крестьянства, дворяне охладели к Земскому собору. Теперь они были гораздо больше заинтересованы в укреплении центрального и местного аппарата власти, дабы гарантировать реальные плоды эксплуатации крепостных крестьян. Удовлетворив желание основной массы светских помещиков и верхушки городского населения, царизм получил возможность управлять страной без помощи сословно-представительного учреждения» (Заозерский А.И. К вопросу о составе и значении Земских соборов // ЖМНП. 1909. Май – июнь).

Земский собор был не единственным, что казалось жизненно важным в 1648 г., но вскоре было обреченным на исчезновение. Вместе с этим институтом были упразднены и многие уступки, которые предоставлялись под давлением во время кризиса. Вероятно, некоторые из новых законов всерьез воспринимались только их учредителями, и даже во время их обнародования правительство, вероятно, не собиралось применять на практике многие из них. Достаточно нескольких примеров. В 1648 г. все крестьянские земли Западного Поморья, которые были проданы, подлежали конфискации у покупателей и возвращению прежним владельцам. В сентябре 1649 г. правительство задним числом отменило положение о конфискации. Соборное уложение предписывало всем городам выделять вокруг себя определенную площадь под садовые участки и пастбища. Земли должны были быть конфискованы для города или обменены на дворцовые земли в другом месте. После неукоснительного соблюдения этих положений в течение короткого времени их действие было вскоре ослаблено, а затем и полностью игнорировано. Еще одной важной льготой для горожан стал указ о том, что ни одной стороне, освобожденной от налогов, не разрешается владеть городской собственностью. Бесконечные судебные разбирательства свели на нет большую часть эффективности этой меры. Указ 1681 г. отменил этот закон и разрешил сторонам, освобожденным от налогов, сохранять облагаемую налогом собственность в городе. Монополия горожан на торговлю оказалась эфемерной. Бесполезность запретов против приобретения земли церковью обсуждалась в главе 2. Монастырский приказ, созданный под давлением делегатов Земского собора с целью подчинения большей части церкви и ее мирских подданных светскому контролю, в 1677 г. был упразднен по требованию патриарха и духовенства. О судьбе крепостных, бежавших от своих господ, речь пойдет ниже. Тех, кто бежал и записался в ряды низшего служилого сословия, надлежало вернуть в крепостное положение, согласно Уложению. В 1650 и 1651 гг. и позже правительство лживо пообещало, что, согласно Уложению, все подобные дела надлежит рассматривать в Москве, а не на местах воеводой или наместником. Местные власти штрафовались на значительные суммы за нарушение этого правила. Смысл такого несуразного положения трудно понять, но, видимо, его цель заключалась в том, чтобы вывести решение суда из-под местного управления, где местные крепостники имели значительное влияние даже на чиновников центральной власти. Централизовав ведение судебного процесса в Разрядном приказе, правительство могло решать дела с учетом военных нужд страны. С введением данного указа власть расстроила триумфальные планы среднего служилого сословия.

Очевидно, что многие уступки, предоставленные под давлением в 1648 г., вскоре были аннулированы, однако крепостное право – нет. Я уверен, что правительство, при наличии решимости, могло бы отменить крепостное право после 1649 г., но оно этого не сделало. Почему?

Сеньориальные крестьяне оставались крепостными до 1861 г. (или даже до начала XX в.) по ряду причин. Инерция служила лишь второстепенным фактором, о чем свидетельствует то обстоятельство, что правительство намеренно отменило многие другие уступки. Причины, по которым крепостное право продолжало существовать в царствование Алексея Михайловича и позже, следует искать в другом.

Первоначально новому правительству Милославского необходимо было привыкнуть к правлению страной, и всякая резкая перемена в крестьянском вопросе вызвала бы мгновенное негодование служилого сословия. Затем внимание правительства занимала Тринадцатилетняя война до заключения Андрусовского перемирия в 1667 г. Как водится, воюющие стороны утомили друг друга, и Россия была вынуждена подписать мир на значительно менее выгодных для себя условиях, чем можно было бы ожидать. Эти перипетии, наряду с чумой 1650-х гг., растущим церковным расколом и последовавшими за ним репрессиями, поглотили большую часть энергии правящей верхушки.

Само перемирие было навязано, по крайней мере частично, крестьянскими беспорядками, приведшими к крупному восстанию Степана Разина. После 1649 г. крепостное право становилось все более унизительным и тяжелым. До того как в 1714 г. произошло юридическое слияние таких форм земельной собственности, как вотчина и поместье, служилые землевладельцы допускали все большую вольность в отношении своих крепостных, отваживаясь даже переводить их незаконно из поместного владения в вотчинное. В 1658 г. побег крестьянина был объявлен уголовным преступлением, а пойманного беглеца полагалось бить кнутом. В 1658–1663 гг., в период постепенного заката среднего служилого сословия, правительство перестало проводить на всей территории Москвы обыски для обнаружения и возврата десятков тысяч крепостных, бежавших на юг и восток от своих господ после Уложения, спасаясь от чумы и неурожаев, рекрутирования, повышения налогов и всеобщего гнета. Беспрецедентное количество людей бежало после начала Тринадцатилетней войны.

Восстание Разина, в отличие от Смутного времени с его холопскими и крестьянскими бунтами в начале века, было определенно классовой борьбой, с одной стороны которой выступали крестьяне[87], а с другой – бояре, дворяне и приказные люди. Крестьяне восставали не против всей системы, а против некоторых ее проявлений. У них не имелось достаточной политической проницательности, чтобы понять, чем вызвано их недовольство, которое на самом деле являлось в большей степени продуктом крепостного права. Многие восставшие бежали из центра, еще сильнее взбудораженные тем, что их стремительное скопление вызвало голод на Дону. Искрой, которая воспламенила восстание Разина, послужил отказ обанкротившегося правительства платить казакам причитавшиеся, по их мнению, деньги. В результате восстание во многом имело экономические причины – голодающие мятежники пытались свести концы с концами. И хотя главной целью восставших не являлось свержение самой системы, представители высшего и среднего служилого сословия были сильно напуганы их риторикой.

Во время Смуты, когда введение Урочных лет рассматривалось всеми как временная мера, представители высшего и среднего служилого сословия иногда выступали на стороне восставших крестьян и холопов под предводительством Болотникова. В период Смоленской войны некоторые дворяне и дети боярские примкнули к восстанию Балаша. В 1648 г. их можно было обнаружить среди восставших против правительства в Москве. Однако Уложение послужило водоразделом, в результате чего в 1650 и 1662 гг. представители среднего служилого сословия участвовали в восстании только на стороне правительства, то есть подавляя восставших. Новый свод законов создал более тесную идентичность интересов между ними и магнатами, стоявшими у руля государства; и те и другие были привилегированными группами, которые все менее и менее требовались для государственной службы, одновременно эксплуатируя все более зависимые, угнетенные и разгневанные массы. Законодательство также способствовало тому, что между высшими и низшими сословиями в России разверзлась глубочайшая пропасть.

Ко времени восстания Разина у крестьян сложилось общее ощущение, что крепостное право определенно является их уделом и причиной множества бед. Хотя они не полностью осознавали сам институт крепостничества и все его сложности, своей целью они провозглашали получение свободы и расправу сначала над боярами, а затем и над всеми землевладельцами и военными офицерами. Гневные лозунги, а также действия мятежников ожесточили элиту против всех крестьян и создали союз между магнатами и дворянами, объединенными общей целью выживания в новой враждебной среде. Восставшие также навлекли на себя гнев церкви (анафему патриарха, выделение церковных средств на выплату лояльным войскам, подавившим мятеж) тем, что наносили увечья и топили священников всякий раз, когда те попадались им на пути.

После восстания, в ходе которого крестьянство бросило вызов политической структуре Московии, о любых действиях, которые можно было бы счесть за уступки крепостным, не могло быть и речи. Разинщина разрушила крестьянский уклад, где бы она ни происходила, вызывая массовые бегства, которые обычно сопровождали любую форму хаоса деревенских жителей России. Разумеется, большинство помещиков в такой ситуации не потерпело бы никаких законных мер, которые могли бы вызвать еще большие беспорядки в крепостной общине, как это могло случиться, если крестьянам предоставили бы право выхода. Как в 1607 г., когда правительство Шуйского подавило восстание Болотникова, так и в 1660—1670-х гг. государство было настроено исключительно на репрессии. Как и многие другие, это восстание за свободу имело самые тяжелые последствия.

Восстание Разина положило начало целому ряду восстаний, приведших к беспорядкам 1682 г. в Москве и других городах. Что, в свою очередь, побудило к восстанию крепостных в деревнях. В результате правительство постоянно имело дело с восстаниями и думало только о репрессиях в течение значительного времени после введения новой армии, когда, следуя логике, крепостное право следовало бы отменить. Правящая элита сосредоточила свое внимание на подавлении беспорядков, а не на устранении их причин. Рядовым дворянам приходилось мириться с продажностью правящей верхушки, принимая участие в поддержании порядка в уездах и даже в самой Москве. В этом свете можно предположить, что кажущаяся неспособность правительства заставить дворян служить в армии или же принудить поместную систему продолжать функционировать в качестве главной финансовой опоры военного истеблишмента была бы отражением развивающегося симбиоза между правящей элитой и дворянством. На первый взгляд можно подумать, что разложение старой служебной системы явилось свидетельством неэффективности и слабости московского самодержавия. Однако тот факт, что иностранцы восхищались способностью правительства следить за всем и вся и что ему удалось вернуть тысячи беглых крепостных, опровергает такой вывод. Причину этих кажущихся противоречий следует искать в другом. Правительство, вероятно, считало, что принуждение поместной системы к продолжению эффективного функционирования не стоило затраченных усилий, потому что новая система оказалась лучше во всех отношениях. Легче было построить новый институт, чем омолодить старый, не поспевавший за изменениями и практически выродившийся окончательно. Я подозреваю, что более важную роль сыграло то соображение, что принуждение упрямых дворян к службе могло вызвать недовольство его членов и заставить их объединиться с другими силами против существующего режима. И хотя определенное количество официального насилия с успехом справлялось с запугиванием людей, не имевших ясного представления о своей человеческой или функциональной ценности, опыт подсказывал властям, что применение силы в массовых масштабах может привести к восстанию. В этом расчете магнаты оказались правы, так как дворянство позволило им править, не восставая и не оспаривая их прерогативы. Со временем взаимная заинтересованность магнатов и дворянства в сохранении крепостного права усилилась до такой степени, что самодержавие стало воспринимать крепостное право своими «двумя столпами», на которых зиждилась вся политическая и социальная структура. Корни таких настроений конца XVII и начала XIX в. восходят к восстанию Разина. К концу XVII в. общая заинтересованность высшего и среднего служилого сословия в крестьянском вопросе привела к тому, что только они (плюс церковные учреждения) имели право владеть крепостными крестьянами. С этим наступила едва ли не монополия на право владения землей, то есть true tenure (истинное владение), которое удерживало городские касты от сельской местности.

Личности лидеров Московии помогают объяснить, почему крепостное право процветало после 1649 г. Большинство из них были слабыми, продажными людьми, не способными понять, что может действовать в интересах России; были и волевые личности, озабоченные вопросами, отличными от крепостного права. Представителем первого типа можно считать стяжателя и мздоимца, тестя царя Алексея Михайловича, боярина И.Д. Милославского, занимавшего пост главы правительства и начальника Иноземного приказа после 1649 г. Он добился своего положения в результате беспорядков 1648 г., поэтому он опасался вызвать умышленное недовольство, что привело бы к очередному свержению правительства в обстановке постоянного страха перед восстанием. Подобно другим лидерам государства XVII в., он больше всего заботился о собственном обогащении. Вместо того чтобы грабить земли или рабочую силу, он прибегнул к обману, отчеканив для себя 120 000 рублей фальшивых монет после 1654 г., что привело к Медному бунту 1662 г. Другим государственным деятелем был Б.М. Хитрово[88]. Его подъем начался в 1650-х гг. при Милославском; перед смертью последнего в 1668 г. он занял влиятельную государственную должность, которую получил как фаворит царя Алексея Михайловича до конца 1670-х гг.

Второй тип можно видеть в личности патриарха Никона, эгоистичного маньяка, заинтересованного в укреплении своего положения и своей реформы, или у А.Л. Ордин-Нащокина, чей главный интерес заключался в получении выхода к Балтийскому морю в 1660-х гг. Ни один из этих влиятельных людей не являлся тем деятелем, который мог бы или стал бы задумываться о значении закрепощения крестьянства.

Между этими типами существовала связь, поскольку все они разделяли отношение правящей элиты к тому мнению, что государственная власть существует в значительной степени ради удовлетворения их собственных интересов. Милославский, Хитрово и Никон использовали свои должности в основном для удовлетворения своих личных пристрастий, в то время как Ордин-Нащокин действовал в интересах государства, стараясь помочь богатым купцам. К нему можно добавить и князя В.В. Голицына. Чтобы усилить свою независимость от традиционных властей Московии, он задумался о создании новой армии и проблемах крепостного права, но у него не было возможности провести свои реформы, потому он потерял свой пост из-за провала Крымских кампаний, своего тщеславия и коррумпированности[89].

Понимание московского периода невозможно без понимания того, что большая часть политики, особенно внутренней, но также и внешней, задумывалась и проводилась практически исключительно в интересах магнатов.

Если прочесть слова другого важного деятеля, царя Алексея Михайловича, то становится сразу понятным упорное сохранение крепостничества. Высказывания царя 1660-х говорят о том, что у него создавалась ощущение, будто государственная служба все еще функционирует. Когда группа крестьян пожаловалась на тяжесть повинностей, царь счел их «естественными» для различных поместий России. Поскольку дворянство должно было нести службу ежегодно, то и крестьяне должны были поступать таким же образом. Однако действия царя свидетельствуют о том, что это было чистой демагогией. В Тайный приказ потоком стекались жалобы о неявках дворян на военную службу. Алексей Михайлович сам настоял на создании новой армии, взамен морально устаревшей старой. Он даже преобразовал московских стрельцов в элитную, привилегированную дворцовую стражу, поскольку мало доверял политической благонадежности дворянства. Дворяне и стрельцы ненавидели друг друга, а государь откровенно благоволил последним. Таким образом, в то время как значительное число дворян продолжало числиться в армии, царь прекрасно отдавал себе отчет в том, что, хотя крестьян закрепостили в пользу среднего служилого сословия, последние уже не являлись костяком государственного организма.

И последнее: правящая элита научилась жить с новыми ограничениями и даже получать от них выгоду. В случае необходимости богатые помещики, которые укрывали беглецов или оставшихся незакрепощенными крестьян, могли игнорировать закон. Служилые люди знали об этих увертках и активно включились в вопрос о том, кто должен вести розыск беглецов. Многолетний опыт научил их, что магнаты умеют договориться с нужными им людьми, которые не статут слишком заботиться о соблюдении закона или будут делать это лишь выборочно.

В ряде случаев, когда правительство постанавливало вернуть беглецов, штрафы за их укрывательство, прописанные Уложением, отменялись. В одном таком случае в 1652 г. правительственный агент, отвечавший за розыск и возвращение беглых крепостных, захотел наложить на нарушителей закона финансовые санкции. Однако из Москвы ему было велено довольствоваться возвращением крестьян, нашедших убежище во владениях новгородской метрополии и местных монастырей.

Принятые меры не помогли массам крестьян и не задержали развития крепостного права. 11-я глава Уложения, исполнение которой служило их закрепощению, оставалась основным законом в отношении крестьянства. Упущения в применении сводов Уложения демонстрируют, что правительство могло проявлять гибкость в соблюдения собственных законов. Иногда беглецов возвращали тысячами, даже десятками тысяч, но делались исключения в тех случаях, когда это было угодно правительству.

Потребовались регулярные напоминания в виде коллективных челобитных от дворян, напоминающие челобитные, предшествовавшие Уложению, чтобы заставить сопротивляющееся правительство обеспечить соблюдение закона. Челобитные, послужившие отправной точкой свода законов 1649 г., не похожи на челобитные первой половины века в одном отношении: они вежливы и не содержат требований и угроз, как предыдущие. Представители среднего служилого сословия никогда не ставили под сомнение право магнатов на власть, но в первой половине века они требовали, чтобы эта власть была справедливой. После утверждения крепостного права правосудие и соблюдение закона уступили место поддержанию порядка перед лицом растущего недовольства. В 1677 г. дворяне и дети боярские подали челобитную о принятии мер по обеспечению соблюдения положений Уложения и сетовали на их отсутствие во время правления Федора Алексеевича, когда из-за отсутствия кризиса правительство не предпринимало никаких шагов для удовлетворения требований отживавшего свой век среднего служилого сословия.

Справедливость перестала быть насущной проблемой, когда власть прибегала к насилию в целях подавления любого инакомыслия. Жестокая расправа над крестьянами, участвовавшими в восстаниях Болотникова и Разина, хорошо известна. Подобный террор в меньшем масштабе применялся и в другое время, дабы обеспечить сохранение благоприятного для магнатов климата. Система правосудия оставалась не менее несправедливой и полвека спустя. Например, один американец, находившийся на русской службе, стольник В.А. Даудов, был обвинен в сборе чрезмерных налогов, взяточничестве, различных жестокостях, незаконном производстве спиртных напитков и, в целом, в разорении подведомственного ему населения. Правительство решило провести расследование, и было допрошено 1105 человек. После запугивания обвинители не выдержали и отказались от своих обвинений. Затем их обвинили в ложных наветах и публично избили кнутом. Им также отказали в праве отправиться в Москву с жалобами, запретили занимать какие-либо выборные государственные должности и заставили заплатить Даудову 153 рубля за нанесенное ему оскорбление. Такая хорошо развитая система террора устрашала всех, кроме самых сильных, в результате чего магнаты почти всегда могли расправиться с любыми другими слоями населения при помощи грубой силы. Даже дворяне осмеливались подавать жалобы только во времена кризиса, когда рассчитывали, что власть будет благосклонна к их просьбе. Готовность правительства подавить любое инакомыслие помогает нам понять необъяснимую пассивность дворянства после Земского собора 1653 г. Сопротивление обездоленного среднего и даже некоторых представителей высшего служилого сословия созданию новой армии не могло найти умеренного выхода и должно было подавляться изнутри. Враждебность их к новому режиму почти не выражалась, кроме как в отказе от службы и в периодических челобитных, и вызывала чрезмерное усердие в покорности власти, отмеченной всеми иностранными наблюдателями.

Некоторые богатые землевладельцы после 1649 г. продолжали принимать, вербовать и даже похищать чужих крепостных вопреки закону. Церковные учреждения отмечались челобитчиками как виновные в подобных преступлениях. По некоторым сведениям, за время своего пребывания на посту патриарх Никон более чем удвоил количество крепостных, живущих на его землях. Например, в 1658 г. около 60 % из 150 возвращенных беглецов были забраны из имений различных магнатов после того, как мелкопоместные землевладельцы подали иски. Главным правонарушителем был Морозов! Другие магнаты также нарушали закон, но правительство пресекало подобные нарушения, время от времени применяя строгие меры и увеличивая штрафы. Периодически, когда велись государственные розыски беглецов, помещики, напуганные грозившими им наказаниями, приводили на досмотр всех крестьян. Самым успешным маневром являлась конфискация новых крепостных у помещиков, укрывавших беглецов. Однако борьба за рабочую силу велась столь ожесточенно, что изъятие сначала одного, потом двух крестьян за каждого беглеца не остановила нарушителей закона. Когда правительство увеличило взыскание до четырех крестьян за каждого сокрытого беглеца, помещики стали выгонять беглецов, которых они приняли в свое имение. Это взыскание было отменено в 1681 году; после Московского восстания 1682 г., когда правительство решило укрепить свой авторитет среди дворянства; взыскание было вновь введено в действие и закреплено в общем законе 1683 г. о возвращении беглых. Вводились и более строгие штрафы, которые впоследствии были отменены. Другая превентивная мера предусматривала избиение кнутом управляющих крупными имениями, принимавших беглецов. Масса крепостников добивалась уступок от правительства, как обычно, в критические моменты, – а затем магнаты отменяли уступки, как только давление сходило на нет. Тем не менее крепостное право осталось, и в результате всеобщей облавы 1692–1693 гг. беглецы в третьем поколении были возвращены в места жительства их отцов и дедов.

Магнаты вскоре обнаружили, как и во времена несовершеннолетия Ивана IV, что если они не могут присвоить себе рабочую силу для возделывания своих земель, то они могут присвоить чужую землю вместе с рабочей силой на ней. В царствование Федора Алексеевича эта тактика привела к множеству споров о границах и требованию дворянства провести земельную картографию местности. Это движение было прервано сопротивлением магнатов и крымскими походами Голицына. Так что хотя восстание Разина ожесточило высшие классы против крестьянства, первые испугались не настолько, чтобы отказаться от попыток обогатиться за счет друг друга.

Имелись и другие возможности для обогащения приближенных к трону магнатов, помимо довольно грубой экспроприации земель мелкопоместных дворян. Одним из самых заманчивых способов являлось ограбление фондов дворцовых и черных земель, жители которых затем пополняли ряды бесправных и униженных сеньоральных крепостных. Царь Федор Алексеевич раздал таким образом 2796 крестьянских дворов. Массовая экспроприация крестьянских и дворцовых земель в пользу частных лиц проводилась в период с 1681 по 1711 г., когда 273 крестьянские волости были переданы 213 землевладельцам. В волостях на 338 960 четвертях пахотной земли находилось 43 665 крестьянских дворов. В период 1682–1700 гг. магнатам с придворными связями было отдано 26 647 дворов, мелкопоместным дворянам – всего 388, а иностранцам, занятым в производстве железа, – 327.

Все это ясно демонстрирует смену тактики магнатов в решении вопроса о рабочей силе: объявление крестьян правительством (или самими магнатами, что являлось их излюбленной практикой) не сеньориальными было проще и выгоднее, чем вербовка чужих помещичьих крестьян поодиночке. К тому же это делалось легально. Получатели таких пожалований, по всей вероятности, не возражали против того, что крестьяне по закону считались прикрепленными к их новым землям. Власти смогли благосклонно отреагировать на жажду магнатов нажиться на рабочей силе, поскольку создание новой армии, оплачиваемой за наличные деньги, значительно уменьшило значение поместной системы и потребность в заселенных землях. Так как крестьяне платили налоги и давали рекрутов, то повинности, которые они платили раньше или могли бы платить для содержания служилых людей, стали менее важны для военного здоровья Московии.

Прикрепление крестьян к земле, по-видимому, не изменило количественное соотношение крестьян, проживающих на землях разных категорий, в пользу дворянства. В 1669 г. 342 представителя высшего служилого сословия из 137 семей владели 121 137 крестьянскими дворами. Вместе с тем 15 920 дворян из 3264 семей имели 238 897 дворов. Другая группа, состоящая из 7—15 тысяч мелких помещиков, имела немногим более 75 000 крестьянских дворов. Разительное несоответствие в богатстве столь же очевидно и в цифрах 1710 г., когда представители высшего служилого сословия (бояре, выходцы из стрельцов) владели 254 000 крестьянских дворов, то есть 71 % всех тех хозяйств, которыми владели миряне. Уложение явно не принесло экономического триумфа дворянам и детям боярским; оно не создало базы для «дворянской монархии». В то же время крепостничество не нанесло особого вреда магнатам, как они этого опасались.

Те же самые магнаты рассудили, что в конечном счете прикрепление крестьян к земле может быть в их интересах. Поскольку многие крестьяне бежали из центра в южные степи и на Урал во время Тринадцатилетней войны, ряд магнатов, видимо, посчитали, что бессрочное закрепощение является не такой уж плохой идеей. Даже менее именитые представители высшего сословия беспрецедентно участвовали в челобитных кампаниях за возврат беглых крепостных после выхода Уложения. Богатые землевладельцы только выиграли от массовых мероприятий по возвращению беглецов. Одному такому помещику в Рязанской области вернули 106 крепостных. Нередко помещикам возвращали от двадцати до пятидесяти беглецов. Эти помещики принадлежали не только среднему служилому сословию.

Новое единение между высшим и средним служилым сословием могло быть вызвано не только общим интересом к крестьянскому вопросу, но и новой общей судьбой перед лицом создания новой армии: с появлением полков нового строя поместная конница безнадежно устарела, а большая часть командных должностей была отнята у высшего сословия иностранными офицерами-наемниками. По крайней мере, некоторые из магнатов, такие как Б.И. Морозов и различные монастыри, быстро смекнули, что они могут усилить эксплуатацию закрепощенного населения настолько, чтобы компенсировать тот факт, что они больше не смогут набирать для своих поместий такого количества беглых работников, как это было до 1649 г. Усиление эксплуатации на личном уровне означало, что крестьянину оставалось меньше средств на уплату налогов или своего потребления – но ни один из результатов не был выгоден государству. В этом факте нет существенного противоречия или загадки, ибо то, что современный человек счел бы государственным интересом, было явно второстепенным по отношению к желаниям людей, живших под государственной властью в России XVII в.

Есть еще одна весомая причина, по которой крепостное право не было отменено после 1649 г. Едва ли можно сомневаться в том, что Московии была не по карману новая армия. Не сказалось положительным образом и то, что с 1613 по 1682 г. Россия сорок лет находилась в состоянии войны и всего тридцать лет в мире, поскольку у населения почти никогда не оставалось возможности отдохнуть и перевести дух. Реформы и манипуляции, подобные тем, что обсуждались в главе 12, не могли обеспечить достаточного дохода. Василий Шуйский оказался не в состоянии заплатить своим немногочисленным наемникам, и такое часто случалось на протяжении всего остального века. Население за рассматриваемый период действительно увеличилось, а потому могло принести больше доходов в казну. Наблюдался также некоторый рост городов и городского населения, но, в отличие от Запада, появление новой армии стало следствием иностранного давления и не было тесно связано с ростом городов Московии. Кроме того, прибыль от колонизации России была не столь велика, как у какой-либо другой нации. Часть того, что Россия получила в виде поборов (в первую очередь мехов) с сибирских данников, она в итоге потеряла в виде дани татарам.

Россия по-прежнему оставалась преимущественно аграрной страной, благосостояние которой сильно зависело от ее сельского хозяйства. К XVII веку Русь едва преодолела каролингские соотношения урожайности зерна (менее трех к одному), что, как можно предположить, необходимо было достигнуть для того, чтобы прокормить большое городское население или большую постоянную армию без импорта продовольствия. Когда коэффициент урожайности оказывался меньше трех, почти все население должно было заниматься сельским хозяйством просто для того, чтобы выжить. Средняя урожайность основных культур – ржи, овса и ячменя – в России в этот период была от трех до четырех, а иногда и выше четырех к одному.

Как раз в тот период, то есть во второй половине XVII в., когда Россия пыталась модернизировать армию, дело еще более осложнилось резким падением урожайности. Всякое увеличение сельскохозяйственной продукции происходило не за счет улучшения агротехники, а за счет расширения посевных площадей. Это расширение, в свою очередь, было связано с ростом населения, поскольку, как уже отмечалось, средний крестьянский участок в это время уменьшился в размерах. Очевидно, что экстенсивное развитие требовало много времени, и в таких условиях переворот в военной системе не мог происходить без значительных дезорганизаций. Мало того, что крестьянин был придавлен повышением налога, ему, несомненно, тяжело дался переход от поддержки среднего служилого сословия натуральными податями к дополнительным налогам наличными в казну, которые шли на содержание новой армии. Финансовое затруднение правительства во второй половине XVII в. стало одним из признаков дезорганизации, вызванной введением новой армии; возобновление массовых побегов крестьян во время Тринадцатилетней войны послужило еще одним из таких признаков.

Если то, что может себе позволить доиндустриальная нация, зависит от ее сельскохозяйственной продукции (плюс то, что она может украсть у других), тогда Россия, несомненно, жила не по средствам в военной сфере до 1650-х гг., когда в стране повысилась урожайность. Об этом наглядно свидетельствует факт создания военной кампании 1686 г. Фонд выплат на содержание иностранных офицеров, плюс 40 000 пехотинцев, 20 000 кавалеристов и пикинеров составил около 700 000 рублей. Правительство, однако, смогло собрать только 324 244 рубля в виде внеочередного чрезвычайного обложения. Это означало, что армии не заплатили, после чего последовал весь синдром, связанный со старой армией: войска начали грабить, театр военных действий превратился в пустыню, вспыхнули беспорядки и массовое дезертирство, и властям пришлось прекратить войну через три-четыре месяца после ее начала. То, что Россия не могла позволить себе современную войну, стало очевидным, когда Петр I еще масштабнее модернизировал армию; он увеличил бюджет в четыре раза (от двух третей до четырех пятых всех доходов шло на содержание военной силы страны), воевал почти непрерывно и едва не уничтожил население в процессе всех этих преобразований.

В поздний период Московии, в эпоху Петра Великого, у властей просто не было средств, чтобы финансировать армию полностью деньгами. Поэтому они продолжали до некоторой степени полагаться на старые способы содержания военных. Это касалось многих войск полков нового строя, которые, по существу, должны были обеспечивать себя сельским хозяйством. Та же причина частично стояла и за сохранением крепостнической поместной системы: дворяне исполняли некую военную службу, а правительство всегда могло желать от них большего. Оно, по всей вероятности, отдавало себе отчет в том, что превращение крестьянской ренты в налоги просто не стоило бы тех социальных потрясений и политического фурора, к которым это должно было привести. Государственная власть не боялась заставить дворянство работать. В летописи содержатся многочисленные примеры, когда детей боярских принуждали к физическому труду, и в этом смысле они никоим образом не считались «благородными». Однако массовая экспроприация разрушила бы единение дворянства и магнатов в борьбе против крестьянства в то время, когда повсюду вспыхивали крупные гражданские беспорядки. Это, в свою очередь, могло привести к падению режима, если бы наемники не поддержали своих нанимателей в междоусобном конфликте.

Все эти факторы указывают на то, что ни у кого из правителей не возникало потребности в восстановлении какой-либо степени свободы крестьянской мобильности. Они также показывают, почему не было никаких других предложений, кроме попыток Голицына отменить крепостное право во второй половине XVII в. Поскольку московские власти не придавали первостепенного значения личной свободе и человеческому достоинству, у них не было каких-либо моральных угрызений совести, когда они постепенно закрепощали крестьянство. Медлили они лишь по той причине, что их собственные алчные экономические интересы диктовали такую модель поведения. Будучи вынужденными завершить процесс закрепощения, они не имели какой-либо внутренней моральной мотивации обратить его вспять. Только после широкомасштабной европеизации некоторые русские деятели подвергли сомнению нравственность крепостного права.

Во время Тринадцатилетней войны (1654–1667) армия, опиравшаяся на поместную конницу во главе со знатью, защищенную системой местничества, постепенно и без особого нажима упразднялась в пользу вооруженных сил, созданных из солдат-крестьян, вооруженных огнестрельным оружием и находящихся почти под исключительным командованием иностранных офицеров. Хотя иностранцы зачастую оказывались проходимцами, их наем основывался на предполагаемом опыте и способности превратить московскую армию в силу, которая могла бы конкурировать с более передовыми врагами на Западе. Эти чрезвычайно радикальные перемены не вызвали открытого противодействия со стороны среднего служилого сословия, что совершенно не похоже на те бури, которые были вызваны в затронутых группах последующими менее масштабными реформами Петра Великого. (Однако восстали стрельцы, которые впоследствии стали старообрядцами, но их сопротивление было подавлено правительством. Большинство из них все же присоединились к новой армии или слились с городским населением.)

Можно предположить, что со стороны дворянства (как менее знатных бояр, так и среднего служилого сословия), чье положение в обществе оказалось основательно подорвано, не возникло сопротивления именно по той причине, что им позволили оставить своих крепостных. Крепостное право тормозило создание новой армии. Однако в том случае, если бы вся система была рационализирована, а крепостное право отменено, то само создание и развитие новой армии могло бы оказаться невозможным – независимо от того, сколько насилия и террора решилось бы применить для этого правительство. Трудно представить себе, чтобы дворяне после войны с Польшей и Швецией отказались бы от своей роли в обществе и кастовых привилегий без ожесточенного сопротивления, которое могло привести к свержению правительства. Во второй половине XVII в. правительство имело возможности не раз расправиться с дворянами, которых оно постепенно загоняло в полки нового строя под командование иностранных офицеров. Тем не менее ему пришлось действовать осторожно, дабы не отчуждать их окончательно и не враждовать с ними. Оно добилось своей цели, позволив дворянам сохранить служебные земли как наследуемые, а крестьян – как крепостных. Справедливо будет обобщить, что платой за новую армию явилось крепостное право, хотя весьма сомнительно, чтобы правительство планировало это заранее.

Успешное введение новой армии свидетельствует об исключительной стойкости Российского государства в то время, когда начиная с XVI в. для значительной части русского организма была характерна отсталость. И тем не менее каждый раз, когда Россия оказывалась перед угрозой катастрофы и возможности расчленения, власти решительно вмешивались, чтобы спасти ситуацию, и часто государственные границы расширялись еще до того, как кризис был разрешен. Государство выжило, но заплатило за это огромную цену. Крепостное право, безусловно, послужило одной из жертв, принесенных ради выживания Российского государства.

Завершив обзор московского периода, остановимся вкратце на крепостном праве в XVII и XIX вв., гораздо более известной эпохе. Крайне важно помнить о преемственности российской истории. Параллели между московским и петербургским периодами могут поведать нам многое о сути последних пяти столетий русской истории, а развитие имперского периода поможет ретроспективно подтвердить некоторые суждения, высказанные о менее известной допетровской эпохе.

Петр Великий получил в наследство три хорошо развитые нити самодержавной системы, которую ему предстояло усовершенствовать в дальнейшем. Иван IV создал надежную полицейскую систему, тогда как XVII в. стал свидетелем формирования армии и бюрократии, почти всецело подчинявшейся воле монарха. Существование такой системы позволило величайшему царю из династии Романовых переосмыслить наследие XVII в. в отношении аномального дисбаланса прав и привилегий в русском обществе, ту парадоксальную ситуацию, когда дворяне обладали очень высоким социальным статусом, но очень низкой социальной полезностью. В результате Петр, напуганный военными неудачами, впряг в упряжку дворянство и тем самым восстановил всеобщую государственную службу. Он возродил уездную администрацию и полностью упорядочил вооруженные силы, отводя дворянству особое место в каждой системе. Большая часть реформированной армии финансировалась за счет налогов, взимаемых с городского населения, которое практически удвоилось между 1652 и 1722 гг. Крестьянство также облагалось высокими налогами, так как правительство сделало деньги основным вознаграждением за службу. Петровский сподвижник И.Т. Посошков предложил конфисковать дворянские земли и оплачивать казенные векселя налогами, собираемыми с крестьянства. Петр не последовал его совету, очевидно, потому, что считал, что каждый действующий армейский офицер или правительственный чиновник должен иметь собственность, как само собой разумеющееся. Кроме того, подати, которые платили крепостные, внесли важный вклад в поддержку нового служилого сословия; крепостное право перестало быть чем-то возмутительным и сделалось теперь институтом, полезным для государства. Крестьянские протесты сошли практически на нет. Как и до Уложения, все дворяне снова стали нести государственную службу. Дворянство не посмело возразить против восстановления обязательной службы, потому что минимальное исполнение служебных обязанностей его представителями оставляло им слишком мало влияния. Они, вероятно, были наслышаны о действиях Карла XI и о постоянно существующей угрозе введения в действие мер, подобных предложению Посошкова. Это ослабление дворянства позволило Петру самовольно провести свою реформу.

Новое служилое сословие Петра можно рассматривать как возрождение и продолжение того, что было создано примерно двумя веками ранее Иваном III. Царю Ивану пришлось управлять и защищать разраставшееся Московское государство, Петру – Российскую империю. Каждое служилое сословие служило инструментом в создании формы крепостничества. В Московии крепостной был привязан к земле. В 1721 г. Петр негласно предоставил барину, на которого возлагалась ответственность за уплату налогов его крепостными, право продавать крестьянина и его семью. В русском контексте крестьянин отличался от холопа только в том смысле, что должен был платить налоги и в меньшей степени являлся субъектом закона, а не его объектом. В остальном статус русского крепостного мало чем отличался от статуса холопа. В 1765 и 1767 гг. крестьяне потеряли право даже жаловаться на своих помещиков.

История «повторила самое себя» в XVIII в. По мере того как положение крестьян ухудшалось, положение дворян, напротив, улучшалось. В московский период находившиеся в шатком положении или претендующие на трон правители шли на уступки дворянству ради их поддержки. Это явление имело место и в XVIII в., когда придворные клики боролись за власть. Примерно такие же ситуации возникали в Смутное время и летом 1648 г., но, как правило, магнатам удавалось возродить единый фронт против среднего служилого сословия в борьбе за рабочую силу. Этот фронт стало труднее удерживать после введения крепостного права, когда и магнаты, и дворяне поняли, что их взаимный интерес требует объединиться против крестьянства. Когда Россия вступила в эпоху дворцовых переворотов, различные магнаты забыли о своих общих интересах и принялись вести борьбу за благосклонность огромной группы мелкопоместных землевладельцев. Часть этого состязания велась за счет крестьянства. Чаще всего магнаты шли на ряд уступок дворянской массе. В результате они получили формальное освобождение от всеобщей обязательной службы от Петра III, когда тот попытался заручиться их поддержкой в 1762 г. – шаг, вероятно, ничего не значащий, так как он и его советники хорошо понимали, что многие дворяне, которые не могли жить без своих доходов от государственных должностей, все равно вынуждены были продолжать служить. Чувство шока и дезориентации, разочарования и отторжения, которые испытывали многими военные, когда они стали практически не нужны государству, должно было в какой-то степени походить на чувства представителей среднего служилого сословия, обездоленных «пороховой революцией» и формированием новой армии в XVII в. После 1762 г. ситуация сложилась таковой, что владельцам значительной части крестьянского труда в России снова пришлось служить, дабы оправдать свое привилегированное положение. Крепостное право вновь утратило свою актуальность, вызывая противоречие.

Известно, что «просвещенная» императрица Екатерина II, в отличие от царя Алексея Михайловича, хорошо понимала это противоречие. Оно возмущало ее «благие и честные принципы». Она могла решить данную дилемму, взявшись за любой из рогов. Дворян можно было вернуть на службу, а крестьян освободить. Из-за своего шаткого положения иноземной принцессы-выскочки на русском престоле она посчитала нецелесообразным требовать обязательной службы от дворян. Фактически в царствование ее мужа Петра III дворяне пользовались незначительными официальными привилегиями на государственной службе, и только после переворота сословие крепостников стало накапливать легальные преференции в этой сфере. После 1762 г. дворяне сохранили за собой командные посты в армии и в бюрократическом аппарате, но большая часть из более чем 100 000 крепостников при жизни прослужила очень мало.

Другим решением дилеммы могло бы стать освобождение крепостных, что, по-видимому, какое-то время входило в намерения самой Екатерины. Такое решение требовало тщательного рассмотрения всех аспектов, поскольку освобождение означало бы вмешательство в институт, воспринимавшийся частью установленного порядка. Вопрос о крепостном праве впервые обсуждался в 1766 г. в Вольном экономическом обществе[90], а затем в 1767 г. Законодательную комиссию убедили составить новый кодекс для обновления статей Уложения 1649 г. Животрепещущим вопросом было обращение с крепостными, но не их освобождение, и в основном в сатирических журналах, даже после того, как Екатерина II закрыла безуспешную правовую комиссию.

Другой важной особенностью 1760-х и 1770-х гг. стали надежды крестьян, ожидавших освобождения от крепостной зависимости после того, как их хозяев освободили от службы. Крестьяне пришли в негодование из-за того, что после 1762 г. они по-прежнему оставались крепостными, так же как и московские крестьяне в свое время негодовали в течение 1649 г. и последние годы. Все еще веря в петровский идеал служилого государства, а не нового корпоративного государства, крестьяне ощущали противоречие между своим положением и положением освободившихся от службы дворян и поднимали восстания – сначала после указа 1762 г., затем в 1773–1775 гг. под предводительством Емельяна Пугачева. Разочарование крестьян усилилось, когда 21 марта 1762 г. Петр III превратил около двух миллионов сеньориальных крепостных, находящихся под церковной юрисдикцией, в государственных крестьян – действие, напоминающее предложение Голицына в отношении всех сеньориальных крепостных. Обрадованные бывшие церковные крестьяне понадеялись, что их полностью освободили, в то время как сеньориальные крепостные, принадлежавшие светским помещикам, ожидали аналогичных действий в отношении них. 28 июня 1762 г. Петр III был низложен с престола и убит, но он долго оставался популярной фигурой в крестьянском сознании, и его именем пользовались многие последующие самозванцы.

Причины, вызвавшие восстание Пугачева, весьма схожи с теми, что были до начала восстания Разина: возмущение резким правовым вмешательством в социальную структуру, безрезультатная война на чужой территории, высокие налоги и обременительный набор рекрутов из крестьянской общины, а также недовольство, вызванное действиями правительства среди казаков. Провозглашенными целями пугачевского движения было уничтожение дворянства и создание крестьянского царства. Поскольку с крестьянским царством ничего не вышло, пугачевщина, усиленная поспешными крестьянскими расправами, стала причиной гибели сотен помещиков и внушила страх всему дворянскому сословию. В очередной раз уступки крестьянству оказались немыслимыми, ибо правительство и помещики, полные ненависти к нему, обратились к террористическим репрессиям, которые обернулись катастрофическими последствиями для основных производителей сельскохозяйственной продукции. Всю первую половину XVIII в. правительство противодействовало дворянским программам расширения границ крепостного права, но в царствование Екатерины II сеньориальное крестьянство стало еще более зависимым от своих помещиков, и сотни тысяч государственных крестьян были еще более унижены превращением в барских крестьян. Симбиотические отношения между правительством и дворянством развивались быстро, и выживание во враждебной среде являлось целью обеих сторон. Этим отношениям надлежало сохранять крепостное право еще следующее столетие, что позволяло дворянам владеть своими крепостными, а олигархическому правительству править, мало заботясь о желаниях остального общества.

Катастрофические последствия Крымской войны заставили самодержавие серьезно задуматься над тем, что не так с отсталой Россией. Альфред Дж. Рибер с убежденностью заявлял, что царь Александр II рассматривал возможность освобождения крепостных по военным причинам: институт крепостничества не позволял России иметь резерв армии, а военные действия середины XIX в. требовали большей армии, чем любая страна могла содержать в мирное время. Крепостные рекруты, отслужившие свои двадцать пять лет в армии, автоматически становились свободными и были слишком стары, чтобы их можно было снова призвать на службу в чрезвычайных ситуациях. Правительство сочло невозможным увеличивать призывы (реквизировавшие помещичье имущество), сокращать сроки воинской службы для создания готовых резервов и отправлять уволенных солдат, теперь уже свободных, обратно в крепостные деревни. Единственной альтернативой могло стать освобождение крепостных, дабы ускорить поток людей через армию и иметь необходимый запас готовых резервов. Таким образом, власти приняли решение об отмене крепостного права. Государство демонтировало институт крепостничества в порядке, обратном его возведению. Указ об освобождении 1861 г. осудил постановления, принятые после Уложения, делавшие русское крепостное право похожим на рабство. Помещик потерял всякое право распоряжаться личностью своего бывшего крепостного, и его полицейские полномочия передали общине. Поскольку крестьянин в первую очередь был прикреплен к земле, то только в XX в. он был окончательно освобожден от этой крепости и получил право идти куда он хотел и когда он хотел, то есть свободу, которой русский земледелец не пользовался с XV в.

В московский период российской истории крепостное право было реакцией правительства на перемещение рабочей силы во время кризиса и второстепенным последствием технологических изменений. Катализаторами или непосредственными причинами закрепощения стали гражданская война XV в., опричнина и Ливонская война Ивана IV, а также династический кризис после его смерти, Смоленская война и междоусобица 1648 г. Все эти причины вызвали закостенелость российского общества и способствовали его расслоению.

Одной из основных причин была недостаточная населенность страны, что во время кризисов приводило к вопиющей нехватке рабочей силы для определенных категорий землевладельцев. Также решающее значение имела протяженность границ, которые необходимо было защищать постоянно дорожавшими вооруженными силами, которые, в свою очередь, приходилось поддерживать малочисленным населением, живущим за счет крайне низкопроизводительного сельского хозяйства. Хотя новые налоги на технологические изменения в армии не вызвали расслоения русского общества, они способствовали ускорению этого процесса, потому что крестьяне бежали от непосильных поборов, а их хозяева требовали возврата беглецов. В периоды политических потрясений правительство, зачастую возглавляемое далеко не идеальными правителями, понимало, что ему необходима поддержка, которую регулярно можно было приобрести, предоставив льготы влиятельным группам. Гипертрофированное правительство шло на многие уступки, как мы видели, но главная из них заключалась в контроле над крестьянством. Такое положение оказалось привлекательным как по экономическим, так и по социально-психологическим причинам. Почти все богатство производилось крестьянством, так что те, кто не являлись первичными производителями, должны были жить косвенно за счет сельского хозяйства или не жить вообще. Кроме того, российское общество было крайне озабочено статусом и высоко ценило высокое положение и власть. Такое отношение представлялось особенно важным, когда среднее служилое сословие осознало свою военную отсталость. Ряд преднамеренных льгот, пожалованных государственной властью для удовлетворения экономических требований и ментальных потребностей ее учредителей, в результате закончился непреднамеренным закрепощением крестьянства.

Льготы низшим сословиям как ответ на хаос и беспорядок, кажется, никогда не приходили в голову ни одному русскому правителю, за исключением Лжедмитрия I. Вместо того чтобы решить проблемы крестьянского недовольства, правящая элита, вероятно, из-за ограниченных способностей и восприятия в сочетании с обязательствами, отличными от тех, которые мы в XX в. считаем социальной справедливостью, предпочла объединиться со служилым сословием и церковью, дабы сдерживать и подавлять недовольство с помощью репрессий. Главным образом из-за того, что в союзе между высшим и средним сословием и церковью оказалось мало разногласий, крестьянские восстания имели мало шансов на успех.

Можно попытаться сделать вывод, что крепостное право в России не являлось неизбежным. Если бы не кризис, то и крепостное право не получило бы своего развития. Однако могла ли Московия за четверть тысячелетия избежать всех тех кризисов, которые вызвали нехватку рабочей силы? Это кажется весьма сомнительным. И все же выдвижение детерминистской теории о неизбежности крепостного права просто в силу вероятной неизбежности этого синдрома может зайти слишком далеко. Для кризиса должно было наступить «нужное время». Если бы царствование Алексея Михайловича протекало без мятежей до начала 1660-х гг. и введения новой армии, то 11-я глава в Уложении 1649 г. вряд ли была бы написана. Но это, конечно, все из области предположений.

Как только крепостное право пустило крепкие корни, почти все противоборствующие силы выступили за его сохранение перед лицом крестьянского сопротивления – даже перед лицом того факта, что «пороховая революция» создала армию, состоящую в основном из крестьян-рекрутов, которыми командовали иностранные офицеры, и что старая поместная конница, требовавшая крепостного права, утратила свое значение. Когда правительство хотело, оно могло просто игнорировать крепостное право, как в случае с беглецами на границе или в городских районах, и даже в тех случаях, когда беглецы появлялись в поместьях самих магнатов. Хитрые магнаты обнаружили, что могут удовлетворить свою алчность к служебной добыче, перемещая пограничные знаки и обирая дворцовые и черноземельные фонды. Получилось так, что Уложение не нанесло особого ущерба магнатам и мало помогло дворянам в их стремлении получить большую долю богатства страны. Вместе с тем крепостничество послужило социальным цементом между магнатами и мелкопоместными дворянами во враждебной крестьянской среде. Если прогресс в системе государственного управления и сбора налогов, так же как в экономике, был недостаточным, чтобы позволить полностью отказаться от традиционного содержания армии, он был вполне достаточным, чтобы позволить внедрить новые технологий и тактику современной войны, что дало Московии возможность выжить как единое целое. Сохранение крепостного права позволило провести мирную и радикальную реформу армии, несмотря на то что эта реформа затрагивала потенциально беспокойное и могущественное среднее служилое сословие. Царь и его фавориты-олигархи могли править без опасения. Таким образом, была заложена часть фундамента самодержавного правления в России, которое продолжалось до революции 1917 г.

Историография закрепощения русского крестьянства почти завершила свой цикл. До освобождения крепостных крестьян в 1861 г. большинство историков предполагали, что крестьянство было закрепощено по указу правительства, хотя конкретных доказательств, подтверждающих этот указ, найдено не было. Такая интерпретация получила название «указной». После освобождения с 1880-х по 1920-е гг. господствующее место заняла безуказная теория. На основе неудачных аналогий с литовским крестьянином, римским колоном и другими восточноевропейскими примерами делалось предположение, что крестьянин утратил право на выход и свою личную свободу без какого-либо значительного вмешательства со стороны государства. Причинами закрепощения в расширенной безуказной теории назывались задолженность и старожильство.

На протяжении всего господства безуказной теории на каждую из ее составляющих совершались аргументированные нападки, на которые не находилось достаточно убедительных опровержений. На рубеже столетия были найдены документы, которые ослабляли тезис безуказной теории. Они свидетельствовали о том, что правительство предприняло определенные действия в 1580-х гг. Указная теория должна теперь снова войти в моду в результате открытий, сделанных в конце 1950-х гг. и опубликованных в 1968 г. В.И. Корецким, которые служат дополнительным доказательством первичности роли государственной власти в принятии крепостного права. Я надеюсь, что настоящая работа пролила дополнительный свет на причины закрепощения крестьянства и на связь этого процесса с опытом военной эволюции Московии.

В подведении итогов обратимся к досоветскому историку П.Е. Михайлову, который писал, что «развитие и распространение крепостного права на свободное крестьянство есть одна из самых сложных, интересных, заманчивых, трудных и малопонятных проблем в истории русского права». Благодаря непрекращающимся работам над этой темой проблема крепостного права вряд ли кажется теперь такой уж запутанной, как раньше. Крепостное право в России, при благоприятных условиях, было создано правителями гипертрофированной государственной власти. На временные экономические и политические нужды они реагировали путем унижения крестьянства. Крепостное право сохранялось до 1861 г., а фактически до XX в., так как правящая элита считала этот институт политически и экономически целесообразным. Правительство отменило крепостное право только тогда, когда оно стало для него обузой.

Примечания

1

«Установление и отмена крепостного права в России». (Здесь и далее примеч. пер.)

2

Бобыль – в Русском государстве XV – начала XVIII в. одинокий крестьянин, не имеющий земельного надела.

3

В допетровской Руси сословий в западноевропейском смысле слова не было; даже само слово «сословие» появилось только в XVIII в., вначале для обозначения коллегии, корпорации, и лишь затем было перенесено на корпоративно организованные группы людей. Для удобства повествования в книге оставлено название «сословие», тем более что оно широко употребляется в отечественной историографии.

4

Изгой – древнерусский социальный термин, означавший человека, выпавшего («выжитого») из своей социальной среды.

5

«Феодализм в Древней Руси» (1907).

6

В своей книге «Киевская Русь. Очерки социально-экономической истории» он отказался от господствовавшего в советской историографии представления о классовом и феодальном характере Руси, о Древней Руси XI–XII вв. как о сложившемся феодальном государстве с завершившимся процессом классообразования, и доказывал, что в Древней Руси крупное частное землевладение было развито слабо и базировалось на труде рабов, а не феодально-зависимых людей, которых среди всего населения было чрезвычайно мало (часть смердов).

7

В отличие от крепостных крестьян черносошные, или черные, крестьяне не были лично зависимыми, а потому несли тягло не в пользу помещиков, а в пользу Российского государства. Земля составляла как бы собственность черносошного крестьянина; он мог отдавать ее в залог и продавать.

8

Московские (или «большие») дворяне – чины, второй класс служилых людей по отечеству, существовавший в Русском государстве. Дворяне московские вместе со стольниками, стряпчими и жильцами составляли группу московских служилых людей (чинов служилых московских).

9

Категория служилых людей, рекрутировавшихся из низших сословий: свободных горожан, черносошных крестьян, частично – из разорившихся служилых людей «по отечеству». Подразделялись на стрельцов, пушкарей, затинщиков, воротников и казаков.

10

Феод, также фьеф, лен – земли, пожалованные вассалу сеньором в пользование и распоряжение ими, осуществлялось на условиях несения вассалом военной, административной или придворной службы в пользу сеньора.

11

Здесь: кормление – вид пожалования великих и удельных князей своим должностным лицам, по которому княжеская администрация содержалась за счет местного населения в течение периода службы.

12

Наместники, волостели и другие представители местной княжеской администрации получали «корм» обычно три раза в году – на Рождество, Пасху и Петров день. При вступлении кормленщика в должность население платило ему «въезжий корм». «Корм» давался натурой: хлебом, мясом, сыром и прочим; для лошадей кормленщиков постав-

13

В течение битвы могло происходить несколько соступов – противники сближались и начинали рукопашный бой, после чего расходились, и так несколько раз. Немецкий историк конца XV в. Альберт Кранц писал, что русские обычно сражаются, стоя в позиции, и, набегая большими вереницами, бросают копья и ударяют мечами или саблями и вскоре отступают назад. Конница иногда использовала луки со стрелами, но основным ее оружием были копья. При этом она строилась в определенный боевой порядок и атаковала тесным строем.

14

Согласно А.В. Висковатову, устройство тегиляя было следующим: «Это было платье с короткими рукавами и с высоким стоячим воротником, употреблявшееся такими ратниками, которые, по бедности, не были в состоянии явиться на службу в доспехе. Делался тегиляй из сукна, также из других шерстяных или бумажных материй, толсто подбивался хлопчатою бумагою или пенькою, иногда с прибавлением панцирных или кольчужных обрывков, и был насквозь простеган. В таком виде тегиляй был почти столь же надежною защитою, как и всякий доспех. Надевался он в рукава, как кафтан; в длину был ниже колен, а застегивался пуговицами на груди».

15

Ш л я х – в Древней Руси XVI–XVII вв. степная дорога около южных границ, также большая наезженная дорога, тракт.

16

Вергильд, также известный как «цена человека» (кровавые деньги), был установлен на жизни человека, выплачивался в виде штрафа или возмещения ущерба семье, когда жизнь этого человека отнята или иным образом повреждена.

17

Изначально Московия – латинское наименование самой Москвы, впоследствии ставшее в зарубежной Европе названием сначала Великого княжества Московского, а затем и всего Русского государства. Употреблялось в иностранных источниках с XV до начала XVIII в. наряду с названиями Руссия или Россия.

18

Ливонская война закончилась подписанием Ям-Запольского (1582) и Плюсского (1583) перемирий. Русское царство лишалось всех завоеваний, сделанных в результате войны, а также земель на границе с Речью Посполитой и приморских балтийских городов (Копорья, Яма, Ивангорода).

19

Иван IV созвал Собор примирения, где он рассматривал проблему отмены кормлений и злоупотреблений чиновников на местах; впоследствии такие соборы стали называться Земскими.

20

Губная реформа, 1530-е и 1560-е гг., в части местного управления. В соответствии с положениями губной реформы дела о «лихих людях» изымались из ведения наместников и волостелей и передавались в ведение губных старост.

21

Ч е т ь (четверть) – единицы русской системы мер, мера площади – 7_2 десятины засеянной земли, примерно 0,5 гектара.

22

Поместный приказ – один из центральных органов управления (приказ) в Русском государстве XVI и XVII вв., организованный, вероятно, в первой половине XVI в. В приказе хранились писцовые и переписные книги, записи из них были основным документом при определении владельческой принадлежности земель и установлении размера налогов в государстве.

23

Уложение 1556 г. установило порядок прохождения воинской службы, согласно которому каждый феодал (вотчинник и помещик) был обязан с определенного количества земли (150 десятин) выставлять установленное количество воинов на конях и в полном вооружении. У не явившихся на службу или смотры отбирались поместья и вотчины.

24

Знакомцы (держальники) – молодые люди из бедных дворян, которые жили в домах бояр. Знакомцы сопровождали боярина в военных походах и вместе с детьми боярскими были телохранителями боярина. Бояре брали их в ранней молодости, воспитывали и впоследствии определяли в полки или назначали на какие-нибудь должности.

25

Земский собор – высшее сословно-представительское учреждение Русского царства с середины XVI до конца XVII в., собрание представителей всех слоев населения (кроме крепостных крестьян) для обсуждения политических, экономических и административных вопросов.

26

Спор иосифлян и нестяжателей, «русских исихастов», в XV–XVI вв. до сих пор является предметом полемики историков и богословов. Иосифляне и нестяжатели расходились по многим вопросам, но главным была проблема церковной собственности и, в частности, земель, принадлежащих церкви. Нил Сорский и его «заволжские старцы» считали, что церкви не должно принадлежать значимое материальное имущество, что церковь должна быть «нищенствующей» и жить на милостыню. Иосиф Волоцкий, напротив, полагал, что церковь должна располагать материальными богатствами, чтобы употреблять их на дело благотворительности, при этом соглашаясь с идеей личного нестяжательства.

27

Олеарий Адам – немецкий путешественник, географ, ориенталист, историк, математик и физик. Посольство в России, в котором принимал участие Олеарий, подробно, день за днем, описано им, и это описание представляет собой одно из замечательнейших литературных явлений XVII в., а вместе с тем благодаря своей точности является и одним из важнейших источников для изучения истории России того времени.

28

Правил Лжедмитрий с 1 (11) июня 1605 г. по 17 (27) мая 1606 г. Самое главное, что он успел сделать за этот период, – щедро одарить милостями дворян и простых крестьян. Он вернул из ссылки всех тех, кто был сослан его предшественниками, поднял жалованье военнослужащим, увеличил земельные наделы помещикам, а крестьянам разрешил менять помещика, если тот не в состоянии их прокормить. Политика, основанная на милосердии, стала важной ошибкой Лжедмитрия I: казна быстро опустела, и те, кто еще вчера поддерживал самозванца, стали его врагами. Если кратко, на протяжении правления Лжедмитрия I против него было осуществлено несколько заговоров и около десятка покушений. 17 мая 1606 г. правитель стал жертвой очередного бунта, организованного Василием Шуйским. Его тело было сожжено, а прах смешан с порохом. Останки Лжедмитрия I были заправлены в пушку и полетели в сторону Польши – туда, откуда явился самозванец. Это был единственный в истории выстрел, произведенный Царь-пушкой.

29

Уложение о службе 1551–1556 гг. – законодательный акт, определивший порядок службы в России XVI в. Является частью единого «Приговора царского о службе», завершает выработку правовых основ поместного землевладения и вместе с тем является завершением процесса перестройки войска Русского государства. На месте старых военных дружин времен феодальной раздробленности создается единое войско нового типа – «дворянское войско» и разрядные полки, центральной фигурой которых является дворянин, «служилый человек». В качестве царского «пожалования» «служилым людям» предоставлялись поместья за счет уравнительного «землемерия» и излишков земли у «магнатов, оскудевших службой», то есть тех, «кто землю держит, а службы с нее не платит».

30

1 апреля 1638 г. царь Михаил Федорович указал князю Ивану Борисовичу быть на своей береговой службе в Туле – ожидали большого набега татар, и, чтобы устранить лишнюю причину замешательств в военных действиях, государь указал всем воеводам быть «без мест», и писать к нему должен был один князь Черкасский «со товарищи», который был поставлен в положение главнокомандующего всей рати.

31

Главный аргумент сторонников Михаила Романова сводился к тому, что, в отличие от выборных царей, он избран не людьми, но Богом, так как происходит от благородного царского корня. Не родство с Рюриком, но близость и родство с династией Ивана IV давали право на занятие его трона.

32

Царь Михаил Федорович был молод и неопытен, и до 1619 г. страной правили инокиня Марфа и ее родня. Об этом периоде историк Н.И. Костомаров говорит следующее: «Близ молодого царя не было людей, отличавшихся умом и энергией: все только одна рядовая посредственность. Прежняя печальная история русского общества приносила горькие плоды. Мучительства Ивана Грозного, коварное правление Бориса, наконец, смуты и полное расстройство всех государственных связей выработали поколение жалкое, мелкое, поколение тупых и узких людей, которые мало способны были стать выше повседневных интересов. При новом шестнадцатилетнем царе не явилось ни Сильвестра, ни А.Ф. Адашева прежних времен. Сам Михаил был от природы доброго, но, кажется, меланхолического нрава, не одарен блестящими способностями, но не лишен ума; зато не получил никакого воспитания и, как говорят, вступивши на престол, едва умел читать. После освобождения в 1619 г. из польского плена патриарха Филарета (отца Михаила) фактическая власть перешла в руки последнего.

33

Черные земли – земельные наделы черносошных крестьян и тяглого городского населения в России XIV–XVII вв. В исторических источниках черные земли противопоставляются белым землям, которые находились во владении феодалов и церкви. Черные земли облагались налогами в пользу князя или казны, то есть царя, в отличие от белых земель, которые налогами не облагались. Смерды лишь пользовались черными землями, и с начала XVIII в. черные земли стали называться казенными, поскольку владельцем их после реформ Петра I было государство.

34

Ямская повинность – государственная повинность тяглового и городского населения на Руси и в Русском царстве с X по начало XVIII в. для организации перевозок лиц, состоявших на государственной службе, государственных грузов, а также дипломатов. В XVII в. наиболее тяжелыми налогами являлись так называемые стрелецкий хлеб, или стрелецкие деньги, ямские, данные или оброчные деньги.

35

Междоусобная война в Московской Руси – война за великое княжение между потомками Дмитрия Донского. Великокняжеский престол несколько раз переходил из рук в руки. Основными причинами войны были: усиление противоречий среди русских князей в связи с выбором путей и форм централизации государства в обстановке татарских набегов и литовской экспансии; политическое и экономическое сплочение княжеств. Результатом стала ликвидация большинства мелких уделов в составе Московского княжества и укрепление власти великого князя.

36

Идиоритмы – это когда монахи могут владеть личной собственностью, общее здесь только жилище и богослужение, во всем остальном каждый монах живет по своему личному усмотрению.

37

Закупы – категория зависимого населения в Древней Руси. В Древнерусском государстве свободные смерды, заключившие с феодалом особый договор, становились рядовичами, которые делились на вдачей и закупов. Если рядович брал взаймы ссуду (купу), то на период отработки этой ссуды (деньгами, скотом, семенами) он селился на земле феодала со своим инвентарем (в законах также упоминается, что инвентарь мог дать и хозяин, правда, получивший нес за их сохранность ответственность) и становился закупом или ролейным закупом (ролья – пашня).

38

«Посол Деметрий Эразмий» – под такой латинизированной версией имени был известен Герасимов в Италии – сыграл роль в сообщении европейской науке сведений о России. Летом 1525 г. во время своей римской миссии он был консультантом ряда итальянских ученых, в частности, Паоло Джовио (он же Павел Иовий Новокомский), опубликовавшего затем «Книгу о посольстве Василия, великого князя Московского, к Клименту VII».

39

Пятина – административно-территориальная единица (букв, «пятая часть земли»).

40

Присоединение черемисов (марийцев) к Русскому государству было крайне кровопролитным. Известно о трех восстаниях – так называемых Черемисских войнах 1552–1585 гг. Вторая Черемисская война носила национально-освободительный и антифеодальный характер. Марийцам удалось поднять соседние народы и даже соседние государства. Вторая Черемисская война началась сразу же после похода крымского хана Девлет-Гирея, закончившегося захватом и сожжением Москвы.

41

Соборное уложение 1607 г. – закон, предположительно изданный в период царствования Василия Шуйского. Имел целью урегулировать положение крестьян и холопов, а также сплотить класс землевладельцев в обстановке восстания Болотникова. Данным законом крестьянин окончательно прикреплялся к земле, крестьянский выход и вывоз полностью запрещался, принятие чужого крестьянина облагалось крупным штрафом, а срок сыска увеличивался с 5 до 15 лет. Исследователи, признающие подлинность Уложения, рассматривают его как чрезвычайно важную веху в процессе установления крепостного права.

42

В вводной части Уложения содержалась своеобразная краткая «историческая справка» по крестьянскому выходу от «царя Ивана» до Бориса Годунова и делался вывод, что «ныне чинятся в том великие разпри и насилиа, многим разорения, и убивства смертные, и многие разбои, и по путем грабления», что и служило основанием для последующего «приговора».

43

По слушная грамота (ввозная или отдельная) – документ, выдававшийся при оформлении прав собственности, включая пожалование («отказ»), вступление в наследство или восстановление утерянных документов на населенную землю, а также иных прав. Послушная грамота определяла отношения между землевладельцем и крестьянами, устанавливая права помещика в отношении крестьян и обязанности последних.

44

Жалованная грамота дворянству 1785 г. («Грамота на права, вольности и преимущества благородного российского дворянства») – грамота Екатерины II, освободившая дворян от обязательной службы.

45

Со второй четверти XVII в. крестьянская «порядная» или «ссудная запись» осложняется чертой, присущей холопству, – запрещением для должника возвращать долг по служилой кабале; крестьянин, рядясь с хозяином, сам лишал себя права уплатить долг и выйти когда-нибудь из крестьянства. Вместе с этим и другие холопские черты проникают в практику крестьянских договоров. Крестьянин сам давал хозяину обязательство «всякую страду страдать и оброк платить, чем он изоброчит», сам соглашался жить, «где государь ни прикажет, в вотчине или в поместье, где он изволит поселить»; один крестьянин даже согласился на то, что «вольно ему, государю моему, меня продать и заложить».

46

Поместный приказ – один из центральных органов управления (приказ) в Русском государстве XVI и XVII вв., организованный, вероятно, в первой половине XVI в. В приказе хранились писцовые и переписные книги, записи из них были основным документом при определении владельческой принадлежности земель и установлении размера налогов в государстве.

47

Холопий приказ ведал дворовых людей, кабальных, данных и записных – всякое освобождение их, переход от одного владельца к другому, поступление в холопство и услужение и т. п., а также все дела по преступлениям холопов, если они касались нарушения общегосударственных законов.

48

Разрядный приказ, или Разряд, – государственное учреждение (орган военного управления, приказ) в Русском царстве XVI–XVII вв., ведавшее служилыми людьми, военным управлением, а также южными и восточными «окраинными» (пограничными) городами Русского царства.

49

Российский государственный архив древних актов. Ф. 210. Разрядный приказ. Столбцы Владимирского стола. № 62. Л. 97—102. Список XVII в. Публикации: Смирнов П. Челобитные дворян и детей боярских всех городов в первой половине XVII в. М., 1915. С. 334; Сташевский Е.Д. К истории дворянских челобитных. М., 1915. С. 19; ЗАРГ. № 237. С. 176.

50

Российский государственный архив древних актов. Ф. 394. Канцелярия московских герольдмейстерских дел. Кн. 326. Л. 505–505 об.; Ф. 210. Разрядный приказ. Столбцы Московского стола. № 160. Л. 410–413. Списки. Публикации: А.И. Т. 3. № 92; ААЭ. Т. 3. № 350; Смирнов П. Челобитные дворян и детей боярских всех городов в первой половине XVII в. С. 41; ПРП. Вып. 5. С. 362; ЗАРГ. № 287. С. 195–200. Выписка: Л. 410.

51

По мнению многих историков, Ф.И. Шереметев пользовался большим уважением у современников, поэтому они называли его «мужем войны и совета». Долгие годы он находился на дворцовой и воеводской службе. При этом одерживал победы не только на полях сражения, но и во время переговоров с иностранными послами.

52

30 000 четвертей, 9000 дворов, 55 000 душ обоего пола, 245 деревень, 85 сел, 24 господские усадьбы, мельницы, кузницы, мастерские, металлургические и поташные заводы, пивоварни, кабаки, лавки, амбары, фруктовые сады, рыбные пруды. Производил и занимался железом, кирпичом и соляными промыслами.

53

Российский государственный архив древних актов. Ф. 141. Приказные дела старых лет. 1646. № 15. Л. 1—17. Публикации: ФФЭ. Т. 4. № 14; Смирнов П.П. Челобитные дворян и детей боярских всех городов в первой половине XVII в. М., 1915. С. 47; ЗАРГ. № 307. С. 211–212. Выписка: Л. 1.

54

Ключевский пишет: «Царь Алексей вступал на престол как преемник своего отца, и современники называли его „природным^, то есть наследственным, царем. Но Земский собор уже три раза был призываем для избрания царей (Федора, Бориса, Михаила). Соборное избрание, как замена завещания, стало признанным прецедентом. Теперь в четвертый раз обратились к тому же средству, чтобы случай превратить в правило, в порядок; соборным избранием только подтверждалось наследование по закону, установленное клятвенным соборным приговором 1613 г.».

55

Смирнов П.П. Челобитная «мира» московскому царю Алексею Михайловичу 10 июня 1648 г. Коллективная челобитная «от всяких чинов людей и всего простого народа» к царю Алексею Михайловичу дошла до нас в шведском переводе, в приложении к донесению Поммеринга королеве Христине от 6 июля 1648 г. Считается, что этот документ является одной из челобитных, поданных царю во время крестного хода 2 июня 1648 г.

Челобитчики выступают в тоге «простого народа» от злоупотребления власть имущих. «Злые люди» – правители «возбудили» царя против народа и народ против царя. «И вот народ во всей Московском государстве и его порубежных областях от такой неправды в шатость приходит, вследствие чего большая буря подымается в твоем царском стольном городе Москве и иных местах, в городах и уездах…» Признак недавней гражданской войны стоял перед глазами челобитчиков, и они прямо говорили, что боятся ее повторения: «…наказания божьего гнева, которое в прежние времена за такое беззаконие разразилось над Московским государством, ныне снова нас настигнуть должно».

Яркую характеристику челобитной дал П. Смирнов: «По содержанию это петиция, главным образом служилых по отечеству людей, говорящих от имени всего населения Московского государства, проникнутая морально-политическим пафосом восстания 1648 г., в которой подданные в последний раз взывают к чувству чести и страха молодого царя, угрожая ему за допускаемые в стране насилия и грабежи правителей божьим гневом, карой народного возмущения» (Черепин Л.В. Земские соборы Русского государства в XVI–XVII вв. М.: Наука, 1978).

57

16 января 1648 г. на его дочери Марии женился молодой царь Алексей Михайлович, а через 10 дней его другая дочь, Анна, вышла за воспитателя царя, боярина Б.И. Морозова.

58

Поручная запись – письменное поручительство за кого-либо в том, что это лицо в назначенный срок предстанет перед судом.

59

Порядные, или порядные записи, также порядные грамоты, – обязательственные документы XVI и XVII вв., излагавшие условия (др. – рус. ряд), на которых свободные люди рядились в крестьяне; арендные договоры, древнейший из которых датируется 1556 г.

60

Так называемая «пороховая революция» – изобретение и распространение пороха, артиллерии и ручного огнестрельного оружия в XIV–XVI вв. – важный элемент военной революции, то есть комплекса военных, технологических, стратегических, тактических и организационных инноваций, приводящий к появлению новой системы организации военного дела, а вслед за этим к кардинальной перестройке социально-политической и экономической системы общества.

61

Ордонансовые роты – самые первые профессиональные роты в распоряжении французского короля и жандармерия – военная полиция, состоящая как из кавалерии, так и из пехоты.

62

В XVI в. после введения чугунного литья пушками стали называться орудия с длиной ствола в 16–22 калибра; более короткие орудия именовались мортирами и гаубицами.

63

Фальконет (ит. falconetto, англ, falconet – молодой сокол) или фалькон – название артиллерийского орудия небольшого калибра один – три (два – десяти) фунтов (как правило, диаметр канала ствола 45–65 мм).

64

По приказу царя Федора Иоанновича в 1586 г. мастер Андрей Чохов отлил из бронзы Царь-пушку. Автором идеи являлся шурин царя Борис Годунов, в то время фактически управлявший государством. По одной из версий, название Царь-пушка получила в честь Федора Иоанновича, но большинство исследователей считают, что название связано именно с размерами орудия.

65

Городовое дело – одна из древнейших натуральных повинностей, состоявшая в постройке новых городов и острогов, возведении новых крепостей в старых городах и ремонте фортификационных сооружений.

66

В новом «Сказании о походе на татар», составленном не позднее 1533 г., то есть вскоре после взятия Казани, содержится интересное сведение о сооружении подкопа под Казанскую крепость литвином Размыслом: «Некий же человек бе благословенного царя, именем Размысл, родом литвин, сый хитр бе подкопы творити под градныя стены. Сему же повелеша многие подкопы творити под градныя стены» (Зимин А.А. Участник взятия Казани 1552 г. литвин Розмысл Петров // Вопросы военной истории России XVIII и первой половины XIX в. М.: Наука, 1969. С. 273–278).

67

Первое упоминание термина «пищаль» по отношению к огнестрельному оружию записано в Никоновской летописи под 1399 г. Одно же из первых упоминаний производного к нему термина «пищальники» относится к 1485 г. применительно к прихожанам церкви Иоанна Златоуста в Рязанском княжестве: «А приход Златоусту – серебреники все да пищальники». По всей вероятности, пищальниками здесь названы ремесленники, производящие огнестрельное оружие.

68

Начиная с 1510 г. упоминания о пищальниках как о людях, вооруженных огнестрельным оружием и участвующих в боевых действиях, становятся регулярными.

69

Пересветов Иван Семенович (сер. втор. пол. XVI в.; годы жизни неизвестны) – русский писатель, политик, публицист, один из самых ярких представителей русской общественно-политической мысли середины XVI в. Идеолог дворянства; известен сочинениями против старой наследственной аристократии (бояр). Некоторые историки (С.Л. Авалиани, М.Г. Худяков, И.И. Полосин, Д.Н. Алыпиц) считали фигуру Пересветова фиктивной, а действительными авторами приписываемых ему сочинений А.Ф. Адашева и Ивана Грозного.

70

Библиотека Владимира Мединского. «Иван IV Кровавый. Что увидели иностранцы в Московии».

71

Пикинёры – вид пехоты в европейских армияхXVI – начала XVIII в., вооруженной преимущественно 5—6-метровыми пиками (в отличие от стрелков – мушкетеров и аркебузиров, вооруженных стрелковым оружием).

72

Содержание этой армии потребовало огромных расходов, наемники проявили склонность к бунтам и измене, а наемная кавалерия западноевропейского образца уступала польско-литовской коннице.

73

В середине июня 20–30 тысяч крымских татар под командой Мубарек-Гирея по Изюмскому шляху вошли на Русь. Это нападение стало результатом договоренностей, достигнутых посольством короля Владислава. В войсках Шеина сложилась катастрофическая ситуация. Началось массовое дезертирство. Солдаты наемных полков начали покидать позиции и уходить в польский лагерь. Дворяне, «видя татарскую войну, что у многих поместья и вотчины повоеваны, и матери, и жены, и дети в полон пойманы, из-под Смоленска разъехались, а остались под Смоленском с боярином и воеводою немногие люди», докладывали в Москве. Из оставшихся у Шеина 2140 наемников после капитуляции половина перешла на службу к полякам. Всего с воеводой Шеиным из-под Смоленска ушло 8056 человек. В Москве поражение восприняли очень болезненно. Воевода Михаил Шеин был обвинен в государственной измене и вместе со своим помощником окольничим Артемием Измайловым и его сыном Василием казнен в Москве 28 апреля 1634 г.

74

После заключения Поляновского мира все новые полки были распущены, причиной чего были экономические трудности в стране и высокая стоимость содержания войск нового строя. Иноземные наемники были высланы из страны, но заметное число бывших наемников осталось «на государево имя» и вернулось на службу уже в качестве «служилых иноземцев».

75

Ефимок – русское обозначение западноевропейского серебряного талера, бывшее в употреблении до середины XVIII столетия.

76

Алеппский Павел – архидиакон Антиохийской православной церкви, путешественник, писатель.

77

Масловский в своем труде делает вывод, что «Шереметевская война» заслуживает научного внимания во многих отношениях. Одной из характерных черт этой войны он считает то, что «условия ведения наступательных операций русскими мы встречаем в их зародыше. Слишком очевидно, что пылкий Шереметев (да и сам Разряд) совсем не принимал в соображение изменение общей обстановки и хорошо не знал средств для ее выяснения. Нет современных разведок, чересчур уж рыцарская доверчивость к армии хотя и вполне сродного населения, но не успевшего еще слиться в одно с государством. Мы встречаем здесь также совсем не выработанный взгляд на значение временного уклонения от боя, – на современный переход к отступлению ввиду изменившихся обстоятельств» (Масловский Д.Ф. Записки по истории военного искусства в России 1683–1794. СПб., 1891).

78

«Новый летописец» («Книга глаголемая Новый летописец») – русская летопись XVII в., охватывающая события с 1584 по 1630 г. Является важным источником по истории Смутного времени. Ярко прослеживается публицистическое начало. Основной его целью было доказать право Романовых на престол.

79

Запорожские казаки, запорожцы – часть казачества Поднепровья, на территории современной Украины, на 1555 г. имевшие ряд разрозненных военных укреплений («городки» или «сечи», засеки) и поселений (хутора, зимовники) за днепровскими порогами (Запорожье), вне зоны юрисдикции каких бы то ни было государств (Дикое поле).

80

Слободские казацкие полки – военно-территориальные казачьи формирования Русского царства и Российской империи на территории Слободской Украины (Слобожанщины) в XVII–XVIII вв.

81

Самуил Коллинс (1619–1669 или 1670) был врачом царя Алексея Михайловича в 1659–1666 гг. Оставил после себя «Записки о России».

82

В 1651 г. откупа были уничтожены и кабаки названы кружечными дворами, и «велено во всех государевых селах и городах быть по одному кружечному двору». В 1652 г. были запрещены кабаки, принадлежавшие частным лицам, и оставлена одна казенная продажа на вере. Несмотря на указы 1651 и 1652 гг., откупа и кабаки продолжали существовать и вскоре даже получили правительственную санкцию.

83

«Вечный мир» – мирный договор о разделе Гетманщины, заключен между Русским царством и Речью Посполитой. Перемирие закрепило договоренности Русско-польской войны, длившейся с 1654 г. на территории современных Украины и Белоруссии.

84

Крымские походы, хотя и окончились отступлением русской армии, имели большое международное значение, оказав решающее влияние на прекращение экспансии турок в Европу. Предпринимая войну против Крымского ханства, Голицын пытался осуществить назревшую задачу борьбы с турецкой опасностью. Петр I, овладевший всей полнотой власти, продолжал этот курс внешней политики и в грамотах австрийскому императору ставил крымские походы в заслугу русскому правительству. Когда Петр расправлялся с Голицыным за его приверженность Софье, он обвинял его в том, что, «будучи в крымских походах, никакого промысла и действия военного над крымцы и татары не чинил» и «в начале лета назад возвратился» (Бабушкина Г. К. Международное значение крымских походов 1687 и 1689 гг. // Исторические записки. Т. 33. 1950).

85

Ермолай Еразм (Ермолай Прегрешный; 1500-е – середина XVI в.) – русский писатель и публицист XVI в., инок, автор трактата «Правительница» (сокр. от: «Благохотящим царем правительница и землемерие») и повести о Петре и Февронии Муромских.

86

В 1549 г. появился трактат «Благохотящим царем правительница и землемерие». В нем Ермолай-Еразм предлагал: 1) объединить многочисленные крестьянские повинности в единый натуральный оброк в размере 7_5 продуктов земледельческого или промыслового труда крестьян; 2) провести землемерную реформу (укрупнение землемерной единицы – замена четверти квадратной верстой) при отсутствии собственной барской запашки; переселить помещиков в города, чтобы их быстрее можно было мобилизовать в случае необходимости; 3) дворянам за службу давать только землю без дополнительного денежного вознаграждения, причем величина высшего надела не должна превышать низший более чем в 8 раз; 4) удовлетворять потребности служилых людей и государственной казны в деньгах исключительно путем реализации на городских рынках избыточных продуктов; 5) пополнять царскую казну за счет отчуждения 7_5 доли продуктов, получаемых крестьянами на землях, отводимых специально для казны. Основная идея проекта Ермолая-Еразма – примирить противоречивые интересы царя, служилых людей, торговцев, крестьян при сохранении отношений феодальной зависимости. Суждения Ермолая-Еразма о значении труда «ратаев» для общества и осуждение эксплуататоров-феодалов были глубоко прогрессивны, но его позитивная программа представляла собой патриархальную антиисторическую утопию.

87

Кроме того, казаки, мелкие служилые люди, бурлаки, посадский люд, а также многие представители народов Поволжья: чуваши, марийцы, мордва, татары, башкиры.

88

Хитрово Богдан Матвеевич – активный общественный деятель и просветитель XVII в., основатель всемирно известной Оружейной палаты и крупных городов-крепостей Симбирска и Карсуна. Несмотря на свое высокое положение, Хитрово выгодно отличался от других царских вельмож милосердием. «Заключим исчисление знатнейших Бояр Московского царства именем почтеннейшего мужа, который не затыкает ушей своих от просителей, который столь великодушно и искусно поддерживает славу Царского венца благотворною своею рукою, что почти совершенно уничтожил господствующее здесь тиранство… Суровость пасмурного чела, бывающую обыкновенным пятном народа необразованного, смягчил он кротостью и приветливостью, дотоле почти неизвестною боярам сих стран, и сколько превосходит он прочих министров в искусстве правления, столько заслуживает уважения и любви великодушным и неутомимым ходатайством за несчастных…» – говорится о Богдане Хитрово в одной из современных ему рукописей.

89

После возвращения Голицына из Крымских походов положение его при дворе пошатнулось. Враги Голицына воспользовались его военными неудачами, чтобы обвинить князя в небрежении и получении взятки от крымского хана. Незадолго до своего падения Голицын поделился с французским дипломатом Ф. де ла Невиллем собственной программой реформ. Он собирался создать регулярное войско, установить постоянные дипломатические представительства за границей, заставить дворянство путешествовать за рубежом и учиться военному делу, отдавать своих детей в специальное училище, предоставить свободу вероисповедания, отменить откупа и монополии, улучшить положение крестьян.

90

Императорское Вольное экономическое общество – одно из старейших научных обществ России, по сути дела, первая общественная организация Российской империи. Общество имело целью изучение положения русского земледелия и условий хозяйственной жизни страны и распространение полезных для сельского хозяйства сведений.

Content

Ричард Хелли
История крепостного права на Руси. Предпосылки и основные этапы лишения крестьян личной свободы. XIV–XVII века

Введение

Часть первая Подъем военного служилого сословия

Глава 1 Становление среднего служилого сословия

Глава 2 Сознательный подъем среднего служилого сословия

Часть вторая Закрепощение русского крестьянства

Глава 3 Введение Юрьева дня

Глава 4 Заповедные лёта

Глава 5 Срок исковой давности сыска беглых крестьян

Глава 6 Отмена Урочных лет

Глава 7 Последствия отмены Урочных лет

Часть третья «Пороховая революция» в Московии

Глава 8 Начало

Глава 9 Отмена важной реформы

Глава 10 Триумф реформы

Глава 11 Старая армия после реформы

Глава 12 Наследие реформы

Глава 13 Сохранение крепостного права

Примечания