Игорь Евдокимов

Дело о шепчущей комнате

Декабрь, окрестности Стрельны

– П-п-постольский, ты скоро там?! – сварливо прокричал Корсаков, стуча зубами почище испанских кастаньет. Он задрал голову и попытался рассмотреть друга, забравшегося на ветку дерева и вглядывающегося в ночную темень, что уже было задачей нетривиальной. На ресницы лип снег, он же приставал к шарфу, закрывшему нижнюю половину лица.

Жандармский поручик Павел Постольский понимал, что Корсаков зол. Как минимум по тому, как Владимир обращался к нему по фамилии, хотя обычно обходился именем. И, в принципе, Постольский признавал за другом право злиться. Поручику попалось донесение о неких странных событиях, произошедших на деревенском погосте под Стрельной (якобы там восстал из гроба недавно похороненный крестьянин из зажиточных). Информация заинтриговала Постольского настолько, что он направился к своему непосредственному командиру, ротмистру Нораеву, испросить разрешения провести небольшое самостоятельное расследование. Начальство скептически усмехнулось – но согласилось. Вот и отправился поручик морозным декабрьским днем на кладбище в тридцати верстах от столицы. А Корсакова уговорил составить компанию, для уверенности. Владимир ворчал и ныл, но друга решил не бросать – все-таки Постольскому пока не хватало опыта, и встреча с чем-то действительно зловредным могла окончиться плачевно.

Ничего «действительно зловредного» на кладбище не обнаружилось. Отрывшиеся из могил покойники (представлявшиеся Постольскому) оказались двумя крайне нетрезвыми (от принятого на грудь для храбрости спиртного) гробокопателями. Пойманные мерзавцы были поручены деревенскому старосте с наказом передать уряднику[1], когда тот появится. А Павел и Владимир отправились под вечер верхом обратно к станции пригородной чугунки[2]. Поначалу Корсаков не отставал от поручика с крайне остроумными (по его мнению) шуточками и предложениями, куда еще Постольский мог бы употребить свои усилия. Однако вскоре настроение у обоих переменилось.

Кроваво-красное заходящее солнце закрыли тучи, за какие-то несколько минут обрушившие на всадников снег и буран. Видимость упала до нескольких метров, а от лютого ветра не спасали даже корсаковская медвежья шуба и бобровая шапка. Дорога, еще недавно наезженная и широкая, перестала существовать. Даже в памятный канун Рождества в Москве, когда Постольский прорывался к Дмитриевскому училищу, метель не была такой яростной. Сейчас же Павлу вспомнились рассказы бабушки, утверждавшей, что свист ветра в буран может казаться то воем волков, то плачем ребенка. И, прислушиваясь к стенаниям стихии, поручик понял, насколько те истории были правдивы. В какой-то момент путники поняли, что окончательно сбились с пути. Тогда-то Постольский и решил забраться на дерево и попытаться разглядеть хоть какие-то следы человеческого жилья вокруг.

– Боже ж ты мой, Постольский, ты там что, видом любуешься? – напомнил о себе Владимир, держащий под уздцы двух усталых лошадей.

– Было бы чем любоваться! – откликнулся Павел. – Не видно ни зги! Хотя… Погоди-ка…

Он прищурился, попытался защитить от снега глаза, прикрыв их ладонями, и еще старательнее вгляделся в черно-белую круговерть вокруг. Показалось? Или действительно мелькнул вдали теплый оранжевый огонек?

– Кажется, я что-то вижу! – крикнул Постольский.

– А конкретнее? – съязвил Корсаков.

– Свет какой-то! Возможно, чей-то дом рядом!

– В какой стороне?

– Туда! – махнул рукой в сторону едва видимого огонька Павел.

– Понял! Погоди! – попросил Корсаков.

Когда Постольский спустился, его друг уже выудил из-под шубы круглый предмет знакомой формы и поднес почти вплотную к глазам, чтобы хоть что-то разглядеть.

– Это что, компас? – удивленно спросил Павел. – Ты таскаешь с собой компас?

– Я много чего таскаю с собой, – глухо, но невозмутимо отозвался из-под шарфа Корсаков. – Никогда не знаешь, что может оказаться полезным. Или спасти нам жизнь. В такую метель мы бы ни за что не смогли выдерживать направление. Ходили бы кругами, пока не околели. Но с компасом я знаю, что нам надо… – Он замолчал, вглядываясь в показания на круговой шкале, но вскоре продолжил: – Нам надо на северо-восток! Allons-y[3], дружище!

Постольский вынужденно признал правоту друга – определить направление в столь отвратительную погоду у него бы не вышло. Далекий свет в надежные ориентиры также не годился, его регулярно скрывал из виду густой снег. Но, следуя показаниям компаса, Владимир и Павел неуклонно выдерживали выбранное направление. Брести приходилось пешком, таща за удила лошадей. Оставалось надеяться, что они не разминутся с жилищем – в такой буран немудрено было пройти мимо двери, находясь буквально в метре от нее.

Им повезло. Спустя минут десять огонек начал становиться все ярче и ярче, пока Корсаков и Постольский не очутились перед парадным портиком довольно большой усадьбы. Крыша и крылья здания терялись в снежном хороводе. Если бы не пяток лучащихся теплым светом окон, отблеск которых и разглядел Павел, они бы ни за что не заметили его за метелью.

Владимир поднялся на крыльцо, взялся за тяжелое медное кольцо на дверях и постучал. Действие пришлось повторить раза три. В конце концов дверь приоткрылась и на них настороженно взглянул слуга с подсвечником в руке.

– Замечательно! – обрадовался Корсаков и стянул с лица шарф. – Любезный, пусти-ка нас согреться и сообщи хозяевам, что к ним прибыли граф Владимир Николаевич Корсаков и поручик Павел Афанасьевич Постольский. Да кликни кого-нибудь позаботиться о лошадях.

Говорил он дружелюбно, но напористо. Вряд ли слуга оставил бы их на улице в такой буран, захлопнув дверь перед носом, но допускать даже малейшей подобной возможности Владимиру явно не хотелось. Постольский тут был с ним полностью согласен. Решение вежливо напроситься в гости еще можно было счесть относительно бонтонным, а вот попытка вломиться в поисках крова, вышибив входные двери, имела все шансы встретить легкое непонимание хозяев дома. Как минимум.

Слуга, надо отдать ему должное, препираться не стал, а распахнул дверь, позволяя Владимиру и Павлу пройти. Затем он кликнул другого лакея, которому поручил принять у гостей верхнюю одежду и проводить в гостиную, а сам отправился сообщать о внезапном визите владельцам усадьбы. О лошадях также не забыли, пообещав разместить в хозяйских конюшнях.

* * *

Парадная гостиная располагалась рядом с холлом. Постольский сразу же понял, что в обиходе комнату называли не иначе как «голубой» – этот цвет там доминировал. Стены, кресла, диваны – все было выдержано в единой гамме. На вкус Павла, чуть не отдавшего Богу душу в буране, вышло холодновато. Из общей цветовой гаммы выбивались ломберный стол (естественно, покрытый зеленым сукном), пышущий пламенем камин да яркая люстра, висящая под изгибающимся белым потолком, украшенным богатой лепниной. В углу возвышалась роскошная рождественская ель с шестиконечной звездой на макушке.

Кроме них в комнате собрались еще четверо: средних лет лысеющий мужчина в пенсне, похожий на пожилого льва седовласый господин, стоящая рядом с ним молодая девушка с вьющейся каштановой гривой, убранной в высокую прическу (Постольский отметил явное фамильное сходство) и ровесник Павла в мундире корнета Литовского лейб-гвардии полка.

Корсаков оглядел присутствующих и громко объявил:

– Господа, позвольте представиться: граф Владимир Николаевич Корсаков и Отдельного корпуса жандармов поручик Постольский, Павел Афанасьевич. Застигнуты были непогодой, но, на счастье, случайно отыскали сию чудесную усадьбу. Смею надеяться, что наше присутствие не стеснит вас.

Краткую речь он сопроводил вежливым поклоном и выверенной улыбкой. Павел не мог не отметить, что Корсаков, с его страстью к театральным эффектам и выведению собеседника из себя, иногда позволял себе выглядеть крайне галантно и пробуждать в окружающих симпатию. Чего он и попытался добиться на этот раз.

Собравшиеся также представились по очереди. Господин в пенсне оказался земским доктором Комаровским, седовласый господин – Макеевым, статским советником на пенсии, девушка – его дочерью, Елизаветой, а корнет (который смерил Постольского неодобрительным взглядом) назвался Раневским.

– Нисколько не стеснит, – взял слово врач. – Мы, знаете ли, оказались в том же положении. Волковы, хозяева усадьбы, давали званый обед. Кхе-кхе. Большинство гостей успели разъехаться, а мы вот задержались и оказались в плену стихии, как и вы.

– Обед? – переспросил Корсаков. – Обед – это прекрасно!

– Скажите, Владимир Николаевич, мы раньше не встречались? – тихо, но отчетливо спросила Елизавета.

– Встречались? – удивленно повторил Корсаков. – Полагаю, что нет. Я бы запомнил. И, дабы успокоить вашего папеньку, прошу не считать это неуклюжим комплиментом с моей стороны. У меня в самом деле отличная память на лица.

– А я вот про вэс слышэл, – вступил в разговор корнет с недовольным лицом. Говорил он с отчетливым «гвардейским» акцентом[4].

– Неужели? Только хорошее, я надеюсь? – Владимир с улыбкой повернулся к Раневскому. Павел это выражение лица узнал – и приготовился к спектаклю. Его другу бросили вызов. А Владимир таких вещей никому не спускал.

– Отнюдь, – с готовностью шагнул в расставленную ловушку корнет. – Вы из этих… Шарлатанов-оккультистов, что пудрят людям мозги сказками о привидениях и посланиях с того света.

Корсаков внимательно выслушал юношу, склонив голову набок и не переставая насмешливо улыбаться. Но когда он уже открыл рот, чтобы ответить, на пороге гостиной возникла средних лет семейная пара. Выглядели они весьма ординарно: богатая одежда, аккуратные стрижки под модный в свете стиль, вежливые и радушные лица.

– Владимир Николаевич, какой сюрприз! – начал мужчина, безошибочно опознав Корсакова. – Вы не помните меня? Волков, Леонид Георгиевич. Мы виделись с вашей семьей…

– …в Петербурге, на званом вечере, лет десять назад, незадолго до войны, – закончил Владимир, продемонстрировав свою память на деле, а затем повернулся к супруге хозяина: – В таком случае вы, должно быть, Анна Ивановна? У вас еще был сын, чуть младше меня.

– Да-да, – закивал Волков. – Он сейчас служит на Кавказе, не смог выбраться домой к Рождеству. Право, я удивлен, что вы нас вспомнили! Конечно, вашу семью забыть сложно, ведь у нее…

– Своеобразная репутация, господин Раневский как раз об этом упомянул, – сказал Владимир и иронично стрельнул глазами в сторону корнета.

– Вы, должно быть, устали и хотите есть? – спросила Анна Ивановна. – Боюсь, после обеда у нас осталось не так много блюд, но я не позволю гостям голодать, уж поверьте! Пойдемте в столовую, слуги как раз накрывают.

Она повернулась к остальным гостям.

– Господа, вы тоже приглашены. Боюсь, в ближайшие несколько часов погода не изменится, и выехать у вас не получится.

Они вышли из гостиной, миновали коридор с шестью дверями (три с одной стороны, три – с другой) и оказались в столовой. Анна Ивановна несколько покривила душой, сказав, что с обеда осталось не так много блюд. На столе перед вошедшими расположились окорока, жареная индейка, рыба, сыр, икра, несколько сортов колбасы, даже вазочка с дорогими мандаринами.

– Скажите, а далеко ли от вашей усадьбы до станции? – поинтересовался Корсаков.

– Не больше версты, – ответил Волков. – Мы очень удачно расположены, уж поверьте мне. Но в такую метель, боюсь, даже столь незначительное расстояние будет непреодолимо.

Ужин проходил спокойно. В столовой уютно потрескивал еще один камин, пока за окнами продолжала яриться вьюга. Проголодавшиеся за день Корсаков и Постольский уплетали стоящие перед ними яства за обе щеки, из вежливости присоединяясь временами к вялотекущим и ничего не значащим беседам. Павел, однако, обратил внимание, что взгляд его друга как бы невзначай скользит с одного трапезничающего на другого, будто даже в уютной атмосфере предпраздничного застолья тот считал необходимым изучать и анализировать окружающих его людей. Подумав, Постольский решил последовать его примеру и попытаться «прочитать» остальных участников ужина.

Доктор Комаровский явно считался душой здешней компании. Он удачно шутил, сопровождал смехом юмор окружающих и на удивление уместно поддерживал любую тему, не навевая на собеседников скуку своим всезнайством. Говорить ему мешал только кашель, который он то и дело пытался относительно успешно подавить. Волковы, очевидно уставшие за длинный день, с облегчением уступили ему необходимость развлекать остальных гостей. Макеев был немногословен, над шутками доктора не смеялся, скорее вежливо обозначал улыбку. Вечер, похоже, утомлял его так же, как хозяев усадьбы. Елизавета же, не стесняясь, молча разглядывала Корсакова, чем, кажется, вызывала у него легкий дискомфорт, хоть он и пытался не подавать виду. Зато кто своих чувств не скрывал, так это Раневский. Внимание Елизаветы к новому гостю заставляло его тихо кипеть от злости, но пока корнет ограничивался только обжигающими взглядами (которые Корсакова ничуть не задевали). Из чего Постольский сделал вывод, что молодой гвардеец к девушке неравнодушен и, вероятнее всего, даже задержался в усадьбе только ради нее.

– Скажите, Владимир Николаевич, а вы правда увлекаетесь оккультизмом? – меж тем спросила Елизавета.

– Отчасти, – уклончиво ответил Корсаков. – Вопреки мнению господина корнета, я стараюсь не пудрить людям мозги. Скорее, даже мешаю это делать менее чистоплотным людям.

– Стало быть, разоблачаете шарлатанов?

– В том числе, – вновь ушел от прямого ответа Корсаков.

Действительно, не станет же он рассказывать о том, с какими ужасами ему приходится сталкиваться на постоянной основе. Владимир меж тем продолжал:

– Не далее как сегодня даже разгадали с Павлом Афанасьевичем одно пустяковое дельце, которое, собственно, и привело нас в окрестности Стрельны. Пришлось, так сказать, копнуть поглубже, но результат того стоил. Не правда ли, поручик?

Постольский, который надеялся, что друг и думать забыл о гробокопателях, смущенно потупил взор.

– То есть вы полагаете, что необъяснимых феноменов не существует? – не отставала от Корсакова Елизавета.

– Я доподлинно знаю, что они существуют, но уверен, что гораздо чаще таинственные явления имеют абсолютно земную природу, чем могут пользоваться в своих интересах уже упомянутые менее чистоплотные люди.

– Господа, – обратился к собравшимся Леонид Георгиевич. – Время, к сожалению, позднее, а буря не выказывает намерений уняться. Я вынужден настаивать, чтобы вы остались у нас на ночь. Пытаться выехать отсюда сейчас – чистое самоубийство!

Это замечание ни у кого из собравшихся не встретило возражений.

– Слуги приготовят ваши комнаты. Мы только что прошли в столовую через нужный коридор. Только… – Волков неловко замялся, перебегая глазами от гостя к гостю, пока не остановился на Постольском. – Павел… эээ… Афанасьевич, не оскорблю ли я вас предложением переночевать на диване в гостиной?

– Нет, конечно, – помотал головой поручик.

– Постойте, а в чем заминка? – поинтересовался Корсаков. – Я отчетливо помню, что в коридоре было шесть дверей. Гостей также шесть. Места как будто хватит всем.

Волковы переглянулись, пытаясь скрыть беспокойство. И Постольский увидел, что Владимира это заинтересовало.

– Одна из комнат… Она… – замялся было Леонид Георгиевич, но супруга пришла ему на выручку:

– Абсолютно непригодна для гостей. Мы не вправе рассчитывать, что кто-то согласится…

– О, Анна Ивановна, дорогая моя, мне довелось много путешествовать по нашей бескрайней стране. Поверьте мне, я повидал такие номера в провинциальных гостиницах, что, я уверен, ваша комната покажется мне чертогами персидского падишаха!

Владимир едва заметно подался вперед, не сводя глаз с хозяев и ожидая их ответа.

– Гэспэдин Кэрсэкэв, кэжется, нэши хэзяева яснэ дэли вэм пэнять… – недовольно начал корнет, но Корсаков перебил его, насмешливо передразнивая выговор собеседника:

– Гэспэдин Рэневский, мне кажется, хозяева способны сами возразить, если сочтут нужным.

Волковы вновь переглянулись. Наконец Леонид Георгиевич сказал:

– Владимир Николаевич, боюсь, вы будете смеяться над нами…

– Ни в коем случае, – серьезно ответил Корсаков. – Вы дали нам кров в непогоду и пригласили к своему столу! Я ни за что не позволю себе насмешки в ваш адрес. Но все же, в чем причина вашего замешательства?

– Дело в том, что одна из гостевых комнат… Как бы это сказать… – вновь остановился Волков, но Анна Ивановна опять пришла ему на помощь и неуверенно сказала:

– Проклята.

* * *

– Да. Вы. Что? – заметил Корсаков, выговаривая каждое слово будто бы отдельно, медленно повернулся к Постольскому и, незаметно для остальных, адресовал другу довольную ухмылку. Затем продолжил: – Уверен, это какая-то фамильная легенда! Расскажите же ее, обязательно!

– Мне, право, неловко, – потупился Волков.

– Нет-нет, Леонид Георгиевич, расскажите непременно! – взмолился доктор Комаровский. – Я, кажется, слышал краем уха что-то подобное, но узнать, кхе-кхе, эту историю от вас будет куда приятнее.

– Да, пожалуйста, расскажите, – присоединилась к ним Елизавета. Постольскому показалось, что ее голос звучит несколько неестественно, словно в ней говорит не любопытство, уместное для сложившейся ситуации, а, скорее, опасение.

– Елизавета, веди себя пристойно, – тихонько одернул ее отец, но девушка не обратила на него внимания.

– Хорошо, сдаюсь, – через силу выговорил Волков. – Давайте тогда переместимся в гостиную. Это все же не застольная история.

Они вновь прошли через коридор с шестью дверьми. Постольскому показалось, что теперь каждый из гостей разглядывал их с особенным интересом. Немудрено, ведь за каждой из них, если верить словам Анны Ивановны, могла располагаться проклятая комната. В «голубой» гостиной собравшиеся расселись по диванам и креслам. Леонид Георгиевич, явно чувствуя себя неуютно в центре всеобщего внимания, встал у камина и начал свой рассказ.

– Как все присутствующие могли заметить, наш дом очень старый. Построил его мой прапрадед еще в прошлом столетии. Звали его Александр Васильевич, и был он человеком, скажем так, занимательных интересов. Он много бывал в Европе – в Вене и Праге. Привозил оттуда старинные книги и манускрипты, за которыми мог просиживать целыми днями. А иногда, говорят, он даже старался повторить те опыты, что находил на страницах. Его будто бы даже пытались отлучить от церкви, но спасло заступничество власть имущих. История, которую вы от меня ждете, связана как раз с его именем, ведь в одной из комнат, что были переделаны в гостевые, согласно семейному преданию, располагался его алхимический кабинет.

– Любопытно, – прошептал Владимир сидящему рядом Постольскому. – В нашем архиве об этом ни слова. Волков как-то ускользнул от внимания моих предков.

– Жил Александр Васильевич затворником, а детей своих отсылал на учебу подальше от дома. Штат слуг при себе держал небольшой, правила завел строгие, одно из которых гласило: если он работает в кабинете, то беспокоить его нельзя. Поэтому, когда однажды утром он исчез, узнали об этом достаточно поздно.

– Исчез? – переспросил Корсаков. – Каким образом?

– Просто пропал, по крайней мере, так говорили, – пожал плечами Волков. – Закрылся в кабинете и не появлялся почти два дня. Не ел, не пил. В конце концов обеспокоенная челядь собралась с духом, вошла в кабинет – и не нашла хозяина. Не обнаружился Александр Васильевич и в других комнатах дома. Уличная одежда висела нетронутой – а дело было зимой – и все лошади так и остались в конюшне. Снег не шел уже несколько дней, поэтому сугробы вокруг дома стояли нетронутыми, и следов на них не обнаружилось. Конечно, оставалась расчищенная подъездная дорога, но из соседей и деревенских никто его уходящим не видел. Да и не ушел бы он далеко в мороз, с учетом преклонного возраста да домашней одежды.

– И что? Было ли какое-то расследование? – спросил Макеев. Павел не нашел ничего удивительного в том, что бывшего чиновника заинтересовала именно юридическая сторона вопроса.

– Нет, – ответил Леонид Георгиевич. – Времена другие были. Огласки никто не хотел. Прапрадеда сочли погибшим, его сын вступил в права наследования. Тогда-то все и началось…

Волков замолчал, собираясь с мыслями. Подгонять его никто не стал, даже Корсаков. Наконец хозяин дома продолжил:

– Мой прадед отцовских увлечений не разделял. Его не интересовала алхимия, да и затворничеству он предпочитал общество. Поэтому превратил кабинет Александра Васильевича и соседние комнаты в гостевые для задержавшихся приятелей. Несколько лет прошли спокойно – если, конечно, жизнь, наполненную кутежами, можно так охарактеризовать. А потом один из гостей исчез. Так же. Бесследно. Зимой.

– И что, это тоже никого не удивило? – снова спросил Макеев. Корсаков поддержал его кивком.

– Нет, этим случаем заинтересовались. Исходили из гипотезы, что кто-то из подвыпивших гуляк поссорился с приятелем, убил (намеренно или случайно), а тело спрятал. Но допросы и поиски результата не дали. А потому пришлось счесть его просто пропавшим без вести. Впоследствии такие исчезновения повторились еще дважды. Каждый раз – зимой, практически совпадая с пропажей Александра Васильевича. Последний раз – когда мой отец, Георгий Волков, был еще молод. С тех пор моя семья сочла за лучшее комнату больше не использовать.

– Мудрое решение, – усмехнулся Корсаков. – А что же, на вашем веку, значит, ничего подобного не случалось?

– К счастью, нет.

– И комната просто уже лет пятьдесят стоит запертой? Неудивительно, что Анна Ивановна сочла ее непригодной для гостей…

– Нет уж, позвольте! – улыбнулся в ответ на это замечание Волков. – Ни мой отец, ни я ни за что бы не допустили разрухи в родовом гнезде. Мебель и обстановка там старые, безусловно. Но раз в неделю комнату прибирают и следят за порядком. Просто мы завели правило, что дверь остается открытой, а уборку проводят как минимум трое слуг: двое внутри, один ждет снаружи.

– Разумная предосторожность, – уважительно оценил Корсаков. – Тогда позвольте финальный вопрос: а не было такого, что исчезновения сопровождались какими-то странностями? Ну, знаете, непонятные звуки, туманные видения?

– Как я уже говорил, при мне ничего подобного не случалось, поэтому я могу лишь вспомнить старые пересуды. Но, говорят, будущие жертвы исчезновений слышали шепот, будто бы доносящийся из комнаты. Зовущий их. По имени. Да, и что сама дверь после того, как гость пропадал, была холодна как лед.

– Чудесно! Просто чудесно! – с энтузиазмом воскликнул Корсаков. – Скажите, дверь же сейчас заперта? Можете попросить принести ключ?

– Мне не нужно просить, – ответил Волков. – Единственный ключ всегда со мной, в кармане домашнего жилета.

– Вот и отлично! Составите компанию?

И, не дожидаясь ответа, Владимир вскочил с дивана и направился к гостевым комнатам. Леонид Георгиевич растерянно проводил его взглядом, а потом вопросительно посмотрел на Постольского. Тому оставалось лишь пожать плечами. Волков вышел следом, за ним потянулись и остальные гости.

Искомая дверь оказалась средней по левой стороне. Абсолютно обычная, ничем не отличавшаяся от соседних: крашенная в белый цвет, с позолоченной ручкой.

– Замки меняли уже при мне, – пояснил Леонид Георгиевич.

– Хорошо, – рассеянно сказал Корсаков.

Все его внимание сейчас было сосредоточено на осмотре двери. От протянул руку и легонько коснулся ее пальцами. Постольский имел много возможностей понаблюдать за другом и знал, что за этим жестом часто следует какая-нибудь внезапная гипотеза, непременно оказывающаяся правдивой.

Не в этот раз. Владимир потрогал и подергал ручку. Проверил, проходит ли ладонь под дверь (не проходила). Провел пальцами по стыку с косяком. Отступил назад и покачал головой.

– Откройте, будьте любезны, – попросил он Волкова.

– Владимир Николаевич, разумно ли это? – попытался отговорить его хозяин усадьбы.

– Леонид Георгиевич, у вас тут необъяснимая загадка, – повернулся к нему Корсаков. – А я, так уж получилось, обладаю огромным опытом в разоблачении подобных тайн. Так давайте же поможем друг другу. Вы утоляете мое любопытство. Я избавляю вас от страха перед фамильным проклятием. Как вам такое предложение?

Волков неуверенно сделал шаг вперед, извлек из кармана ключ, отпер замок и отступил в сторону. Корсаков распахнул дверь. Рядом с Постольским испуганно охнула Елизавета.

Комната оказалась абсолютно обыкновенной. Однотонные стены, потолок без лишних украшений. У окна – полукруглый столик. Узкая односпальная кровать. Ковер на полу, масляная охотничья миниатюра на стене. В углу – кадка с пальмой.

Возможно, дело было в неярком свете лампы, что держал в руках Волков, а может – в его рассказе, но даже такой непритязательный и аскетичный интерьер вызвал в Постольском неприятное тревожное чувство. Он оглядел спутников и понял, что все они испытывают нечто похожее, даже хорохорившийся Раневский. Все – кроме Корсакова.

Владимир решительно шагнул в комнату и остановился. Постоял несколько секунд, а затем крутанулся на каблуках и обвел собравшихся взглядом.

– Как видите, комната меня не проглотила, – объявил Владимир. Он прошелся вдоль стен, коснулся предметов обстановки, покачал головой и продолжил: – Решено! Я берусь провести здесь ночь и доказать, что это ваше проклятие – чистая фикция. И, возможно, даже разгадать секрет исчезновения людей.

– Эстэвте ваш спектэкль, Кэрсэкэв, – прогнусавил Раневский. – Этэ никэму не интереснэ.

– А вам нужен интерес? – сверкнул глазами Владимир. – Извольте! Вы, гвардейцы, как мне помнится, народ азартный. Как вам такое пари? Сто рублей. С вас, если я разгадаю тайну и приведу доказательства. С меня, если я не смогу этого сделать.

– Пэ рукэм! – ехидно осклабился корнет.

* * *

Пока слуги перестилали кровать и проводили быструю незапланированную уборку, Корсаков и Постольский вернулись в гостиную и уселись на диван. Остальные гости разошлись по своим комнатам, Анна Ивановна удалилась к себе, а Леонид Георгиевич остался присматривать за слугами.

Владимир, с непривычно расслабленным выражением лица, обозревал гостиную. Дольше всего его взгляд задержался на ели. Постольский вынужден был признать, что дерево и впрямь выглядело роскошно: могучее, разлапистое, богато украшенное. В шестиконечной звезде на макушке, как оказалась, скрывалась крошечная фигурка ангела, несущего благую весть. С ветвей пониже свисали многочисленные разноцветные шары. Бусы, изображавшие серебряный иней, бесконечными нитями покрывали всю елку. Кое-где шары заменяли искусно выполненные хрустальные или металлические яблоки, вишни, орехи и прочая снедь. Натуральной еды тоже хватало – видимо, для тех гостей, что посетили обед у Волковых с детьми. Маленькие разбойники успели полакомиться, но то тут, то там все еще висели шоколадные звери (кони, медведи, собаки) или пряничные фигурки с картинками, изображавшими грибы, конфекты[5], домики или сказочных персонажей. Про Деда Мороза не забыли – старик с белой бородой восседал под деревом на подушке из ватного снега.

– Как я, оказывается, по этому соскучился… – тихо произнес Корсаков.

– По чему? Ночевкам в проклятых комнатах? – поддел его Постольский.

– Попридержи шуточки, остряк, мал еще со мной тягаться, – шутливо рассмеялся Владимир, но быстро посерьезнел и широким жестом обвел гостиную. – Вот по этому. Новогодний домашний уют. Не представляешь, как давно у меня не было возможности им насладиться.

– Во сколько, говоришь, тебя начали готовить к семейному делу? – спросил Павел.

– В тринадцать. Но это не значит, что с тех пор я постоянно от Рождества до Святок сидел в какой-нибудь клоаке в окружении разномастных тварей и духов. Не забывай, я же еще и в гимназии учился. Ответственность за хорошие оценки с меня тоже никто не снимал. Нет, мы старались каждый год на праздники собираться вместе. С учебы меня отпускали на каникулы, с двадцать первого декабря до седьмого января. Приезжаешь – а дом уже на ушах стоит. Уборка, стряпня. И так несколько дней. К Сочельнику дом весь вымыт, вычищен, убран. Полы блестят после полотеров. Вся прислуга сходила в баню. Все причастились, приготовили себе к празднику обновы: никто же станет не встречать его в старом, ношеном платье. Ночью шли в часовню, что у речки. Половина дома – помоложе – ко всенощной, постарше – к утрене, в два часа ночи. Ощущения, только не смейся, такие, знаешь, благостные, умиротворенные. А дальше неделя без забот, до четвертого января, когда елку убирали. У нас, кстати, почти такая же стояла, только еще с картинками на гирлянде, представляешь?

Постольский, росший в не самой богатой семье петербургских горожан, просто молча покивал. Его воспоминания о зимних праздниках были куда беднее. Из всех развлечений – скромный стол, рождественская служба да колядки. Ну и визиты к соседям и друзьям отца, пока те у него еще оставались…

– А однажды вообще сказка получилась, – не замечая неловкости момента, продолжил Корсаков. – К Новому году морозы стали крепчать. В новогоднюю ночь, после встречи, мы с Павлом взглянули на наружный термометр – он показывал тридцать два градуса ниже нуля[6]. «Полярный холод», как сказал отец. Хоть белых медведей с пингвинами выпускай. Мы с братом и оставшимися у нас на праздники друзьями решили, конечно, идти гулять. Не каждый день «полярный холод» испытаешь. Вернулись разочарованными – то ли воздух необыкновенно неподвижным стоял, то ли мы вышли из жарко натопленного дома, да еще выпив вина для храбрости (maman бы за уши оттаскала, если бы узнала, она у меня грозная). Но особого холода не ощущалось, было только трудно дышать, да звезды особенно ярко горели, и снег хрустел оглушительно. Но красиво было сказочно. Весь парк принял совсем уж фантастические очертания. И решили мы воспользоваться такой красотой.

На другой день выбрали в парке небольшую и хорошо запорошенную снегом елочку, которую еще отлично было видно из дома. Днем осторожно прикрепили к ее ветвям свечи. А ночью их зажгли. Картина получилась волшебная, никакие елочные украшения не сравнятся. Все кругом искрилось и сияло, переливаясь разноцветными отблесками – и наша елка, и соседние деревья. Ледяное царство… Правда, я после этого несколько недель провел в постели с воспалением легких, а на Павла это не повлияло никак…

Корсаков замолчал, задумчиво улыбаясь своим мыслям. Лицо его стало почти детским – настолько безмятежным он сейчас казался. И Постольский вспомнил, что хоть он и привык считать Владимира своим опытным старшим товарищем, но разница в возрасте между ними составляла всего года полтора. И то, что Корсаков выглядел и вел себя старше, не отменяло этого факта. Владимир меж тем поймал взгляд друга и вновь нацепил всегдашнюю насмешливо-деловую маску.

– Что-то хотел спросить?

– Пожалуй, – кивнул Павел, скорее для того, чтобы нарушить неловкое молчание. – Когда ты понял, что у Волковых есть какая-то тайна?

– Ну, тайной это не назовешь, так, суеверия, – ответил Корсаков. – Когда они вошли в гостиную. Леонид Георгиевич сразу же обратился к нам, а вот его жена молчала. Только пересчитала гостей глазами. И это ее несколько обеспокоило. Не тот факт, что мы ввалились с мороза. Нет, именно количество. И Волков потом проделал тот же самый подсчет. То есть шесть гостей, которые, судя по непогоде, останутся у них на ночь, их чуть-чуть напугали. Что уже интересно. А когда за ужином зашел разговор о том, чтобы оставить тебя спать здесь, у меня не осталось сомнений: с гостевыми комнатами связано что-то интересное. Нужно было только убедить Волковых рассказать свою историю.

– Думаешь, никакого проклятия не существует? – уточнил Постольский. – В смысле, уж больно спокойным ты выглядишь.

– Сам знаешь, у меня есть, скажем так, особое чутье на подобные вещи[7], – уклончиво ответил Корсаков. – И в этот раз оно молчало. Самая обыкновенная комната.

– Тогда к чему все это нагнетание жути?

– А вот это правильный вопрос! – похвалил его Владимир, подняв указательный палец. – И на него мне как раз предстоит ответить. Не знаю, то ли Волковы сами верят в эту историю, то ли им для чего-то нужно напугать гостей или держать комнату закрытой. Исчезновения эти, опять же. Четыре человека бесследно пропали! О таком мы должны были прознать – но в семейных записях об этом ни слова. Вновь непонятно – проглядели их мои предки или на самом деле никто никуда не исчезал. А если исчезал… Напрашивается, знаешь ли, потайной ход. Посмотрим, что мне удастся отыскать за ночь.

От разговора их отвлекли приближающиеся голоса из коридора – мужской и женский. Первый увещевал, второй звучал непреклонно.

– О-о-о, – протянул Корсаков. – Сейчас будет интересно…

Первой в гостиную вошла Елизавета, за ней, явно безуспешно пытаясь ее остановить, Макеев.

– Владимир Николаевич, не надо! – воскликнула девушка.

– Вы о чем?

– Прошу вас, не надо оставаться в этой комнате на ночь!

– Что такое? – посмотрел на нее Корсаков без тени усмешки. – Вы боитесь, что меня утащат призраки?

– Нет, – ответила девушка. – Просто теперь я поняла, откуда я вас знаю! Я видела вас во сне.

Вас и эту комнату. Вы были ее пленником. Искали выход, но не могли найти. И вместе с вами внутри было что-то… Что-то очень злое и голодное…

– Елизавета, я же просил! – воскликнул Макеев и бросил извиняющийся взгляд на Корсакова. – Простите ее, Владимир Николаевич. С ней такое бывает. Девочка рано потеряла мать и очень впечатлительна, поэтому…

– Нет-нет, вам не за что извиняться, – попросил Корсаков. – Скажите, Елизавета, и часто вам снятся вещие сны?

– Редко, – ответила девушка. – А такие яркие и живые – почти никогда. Но сейчас, когда Леонид Георгиевич открыл комнату, меня посетило невероятное ощущение déjà vu.

– Лиза, не мучь господ своими глупостями, – взмолился Макеев.

– Обещайте мне! – Елизавета, не слушая отца, подошла вплотную к Корсакову. – Обещайте мне, что не будете ночевать там!

– Боюсь, я уже дал слово, от которого отказываться не по-мужски, – улыбнулся Владимир. – Не говоря уже о том, что терять и лицо, и сто рублей перед корнетом я не намерен. Но, поверьте мне, я не стану списывать ваше предупреждение на дамскую впечатлительность. Наоборот, я благодарен, что вы решились мне довериться. И приму все необходимые меры предосторожности.

– Но… – попыталась возразить Елизавета.

– Решение принято, и я от него не откажусь, – твердо заявил Корсаков. – Доброй ночи, сударыня. Доброй ночи, господин Макеев.

Девушка хотела было сказать что-то еще, но передумала и дала отцу увести себя. Корсаков проводил их задумчивым взглядом.

– Думаешь, она говорит правду? – спросил Павел.

– Или очень убедительно врет, – ответил Владимир. – Nous sommes vraiment dans une position délicate[8]. И это любопытно…

– Владимир Николаевич, – сказал Волков, войдя в гостиную. – Ваша комната готова. Вы уверены…

– Абсолютно, дорогой Леонид Георгиевич, – сказал Корсаков. – Уверяю, что беспокоиться не о чем. Я планирую хорошенько выспаться, а наутро развенчать эту вашу семейную тайну.

Он повернулся к Постольскому, подмигнул и объявил:

– Ну что, доброй ночи!

* * *

Постольский привык вставать рано. Не по-крестьянски, конечно. Но в пять утра он обыкновенно уже не спал. Летом это даже радовало – ему нравилось просыпаться вместе с городом и отправляться на работу, в здание градоначальства. Из булочных и пекарен доносился запах свежего хлеба, мясники везли свой товар в лавки и рестораны, газетчики сновали с перевязанными веревкой стопками ночного тиража. Петербург ощущался одним живым организмом, с собственным заведенным ритмом дня. Зимой было сложнее. Хоть его работа и подразумевала частые разъезды, иногда случалось так, что он уходил из дома засветло, а возвращался в полной темноте, просидев весь день с бумагами, если начальству требовалась помощь. Да и дорога, занимавшая летом около часа пешком, зимой удлинялась еще минут на тридцать. Не сказать, что прогулка получалась приятной.

Но привычка есть привычка. В пять часов утра Постольский открыл глаза, попытался выбраться из-под одеяла – и позорно ретировался обратно. Вой ветра за окном напомнил о непогоде. Морозная буря продолжалась, а домашние печи и камины, кажется, перестали с ней справляться – настолько холодно было в комнате. Павел вытянул руку, подцепил свисающую со стула одежду и, извиваясь не хуже угря, кое-как облачился в униформу, не вылезая из постели. Только после этого он набрался смелости сбросить с себя одеяло и опустить ноги на ледяной пол.

Ночь прошла спокойно. Как и хотел Корсаков, каждому гостю досталась своя комната. По правой стороне коридора расположились Макеев, Елизавета и доктор Комаровский. Напротив – Постольский и Раневский, а между ними, в проклятой комнате, Владимир. Он-то и не давал Павлу уснуть первые полчаса – что-то скреб, двигал мебель, стучал по стенам и полу и бормотал себе под нос по всегдашней привычке. Затем все-таки унялся и, судя по скрипу кровати, улегся. Ночную тишину больше никто не нарушал.

Постольский вышел в коридор, осторожно подошел к соседней двери и постучал. Ответа не последовало. Дверь показалась ему чертовски холодной на ощупь, но, учитывая промозглое утро, Павел не нашел это подозрительным. Решив дать другу еще время на сон, он отправился в гостиную. Камин там уже догорел, поэтому Постольскому пришлось потратить некоторое время, чтобы разжечь его заново. Зато вскоре поленья радостно затрещали в огне, а из каменного зева потянуло жаром. Павел подтащил к камину кресло, забрался в него и принялся греться, чувствуя, как холод потихоньку начинает отступать.

Спустя минут двадцать в коридоре хлопнула дверь и в гостиную, зябко потирая руки, вошел доктор Комаровский.

– Ааа, поручик, уже проснулись! – радостно воскликнул он. – Да еще и камин разожгли. Чудесно! Не будете против, если составлю вам компанию? Холод сегодня утром препаскуднейший!

– Буду только рад, – сказал Павел, указав на свободное место рядом с собой. Доктор подвинул второе кресло, забрался в него с ногами и протянул к огню холодные ладони.

– Не припомню такого морозного утра, – заметил Комаровский, очевидно, не привыкший сидеть в молчании. – Кхе-кхе… Вижу ваш взгляд. Medice, cura te ipsum[9]! – Доктор улыбнулся. – Пока, увы, не получилось, но я стараюсь. С самого приезда.

– А давно здесь служите?

– Лет десять, – ответил доктор. – Это я сейчас осел, остепенился, а раньше служил судовым врачом. Исходил все моря. Представляете меня эдаким морским волком?

– Слабо, – честно сказал Павел.

– Благодарю за честность, – улыбнулся Комаровский. – Но понимаю вас. Смотрел давеча в зеркало и расстраивался: обрюзг, облысел, обмещанствовал. Пропала, знаете ли, авантюрная жилка…

– Скучаете по морю?

– Не столько по морю, сколько по странствиям, – ответил доктор. – Пока плавал, такого навидался, что… – Он просто махнул рукой. – Да и когда в шторм попадаешь в северных широтах, нынешний холод курортом покажется. Дома – оно лучше. А у Волковых – так тем более.

– Часто бываете?

– Чаще, чем можно счесть пристойным, – улыбнулся Комаровский. – Что поделать? Кормят у них вкуснее, чем моя кухарка, и перины в гостевых комнатах мягче. Хотя… Этой ночью спалось мне скверно.

– Правда? – заинтересовался Павел. – Отчего же?

– Да глупость, одним словом. Чудились мне какие-то шепоты, что ли. И вообще, неспокойно на сердце. Пустяки, конечно! Психика разыгралась после жутких сказок на ночь. А вот когда мы ходили через Берингов пролив…

Так они и просидели полчаса – доктор травил морские байки, Постольский молча слушал – пока из коридора не раздался истошный женский крик. Мужчины вскочили из кресел и бросились на звук. Сомнений ни у того, ни у другого не было – кричала Елизавета.

В коридоре они столкнулись с выбежавшим из своей комнаты Макеевым. Тот тревожно стучал в дверь дочери.

– Лиза? Лиза, открой!

Из-за своей двери в одном исподнем выскочил корнет Раневский. Вид он имел не до конца проснувшийся и взволнованный.

– Не открывает? – деловито спросил Комаровский.

– Заперлась, – только и ответил Макеев.

Доктор громко крикнул:

– Елизавета, что у вас случилось? Вы слышите нас?

– Тихо! – шикнул Постольский и прислушался, прижавшись ухом к двери. Из комнаты доносились испуганные всхлипы. Поручик повернулся к собравшимся мужчинам: – Она там. Кажется, в истерике. Нужно вскрывать дверь. Корнет, поможете?

– Нет-нет-нет, погодите, – воспротивился Комаровский. – Леонид Георгиевич нас не отблагодарит за снесенные с петель двери. У него должен быть ключ… А вот и он сам!

И действительно, в коридор вбежал растрепанный Волков. Его быстро ввели в курс дела, и хозяин усадьбы тотчас же послал за ключами. На это ушло еще несколько минут, но вскоре искомую связку принесли. Не теряя больше времени, Волков отомкнул замок и распахнул дверь.

Елизавета дрожала в углу комнаты, завернувшись в одеяло. Кажется, она даже не видела застывших на пороге мужчин – столь испуганным и растерянным выглядел ее взгляд.

– Доктор, кажется, нам понадобится успокоительное, – тихо сказал Постольский.

– А? – встрепенулся Комаровский. – Ах, да-да, конечно, у меня с собой, в комнате, я принесу.

Макеев вошел в комнату дочери, опустился перед ней на колени и нежно спросил:

– Что такое, Лизонька? Что случилось?

Взгляд девушки сфокусировался на отце, и она дрожащим голосом ответила:

– Он… Исчез…

– Кто? Кто исчез? – спрашивал Макеев.

Но Постольский и Волков, не сговариваясь, уже обернулись к двери напротив. Той, что вела в комнату Корсакова. Проклятую комнату. Леонид Георгиевич коснулся двери рукой, но тут же отдернул ее.

– Что такое? – взволнованно спросил Павел.

– Холодна как лед, – тихо ответил Волков.

– Он исчез, и скоро мы последуем за ним! – донесся до их ушей шепот Елизаветы.

* * *

– Тихо, тихо, – увещевал доктор Комаровский, словно имел дело с ребенком. – Я знаю, горько, противно, но это полезно для твоего здоровья. Ты немного поспишь, без страшных снов, а когда проснешься – тебе станет полегче.

Елизавета послушно отпила из протянутой ей чашки, но поморщилась и попыталась отстраниться. Врач, утешающе шепча, заставил ее принять лекарство до конца. Девушку уложили обратно в кровать. Макеев сел на стул рядом с дочерью, взяв ее за руку. Остальные же вышли обратно в коридор.

– Что вы ей дали? – спросил Постольский.

– Лауданум[10], – ответил Комаровский. – Очень популярное средство на Британских островах, там его прописывают почти от всех болезней.

– С ней все будет хорошо? – обеспокоенно спросил переодевшийся уже корнет. Его вычурный акцент от волнения куда-то пропал, и Раневский говорил почти как нормальный человек.

– Да, не беспокойтесь, просто немного отдохнет.

– Но что же ее так напугало? – не отставал Раневский. – Кто исчез?

– А вы подумайте, – предложил Постольский, ощутив, что часть корсаковского ехидства передалась ему. – Макеев с дочерью. Мы с вами и доктором здесь. Леонид Георгиевич тоже. Кого недостает?

– А-а-а… – протянул корнет и взглянул на единственную закрытую дверь в коридоре.

– Учитывая, как кричала Елизавета, да и мы с вами знатно шумели, Корсаков должен был уже проснуться и выйти к нам, – продолжил Постольский. – Поэтому, раз уж госпожу Макееву мы успокоили, предлагаю заняться более насущным вопросом. Леонид Геннадьевич, ключ у вас с собой?

– Конечно! – кивнул Волков.

– Тогда вам и открывать.

Хозяин дома подошел к двери – боязливо, осторожно, будто ее ручка грозила обернуться ядовитой змеей и наброситься на него. Он вставил ключ в замок и попытался повернуть. Однако привычного щелчка не раздалось. Волков удивился, попробовал еще раз – с тем же результатом.

– Не открывается!

– Позвольте мне, – отстранил его Постольский, однако и ему не улыбнулась удача. Ключ просто проворачивался в замке, будто запорный механизм внутри куда-то исчез.

– Что за черт? – ругнулся под нос Павел. – Леонид Георгиевич, вы не будете против…

– Ломайте, – оборвал его Волков, поняв, что хочет предложить поручик. – Переживать за дверь я не стану.

Постольский встал напротив двери, примерился, и со всей силы, как учили, ударил ногой в область замка. Вопреки ожиданиям, преграда устояла. Павел вопросительно посмотрел на Волкова.

– Нет, я, конечно, установил хорошие замки, но не настолько, – оправдывающимся голосом сказал хозяин дома.

Постольский приложился еще раз, с тем же успехом. А точнее – с отсутствием оного. Дверь, несмотря на внешнюю хлипкость, стояла, словно каменная стена.

– Посторонитесь, попробуем вместе, плечом, – предложил Раневский. Павел благодарно принял помощь корнета. Они отошли к противоположной стене, сгруппировались – и бросились к двери. Однако та вновь победила – мужчины отлетели от нее, словно два каучуковых мячика.

– Быть такого не может! – пораженно выдохнул Раневский, не спеша подниматься с пола.

– К сожалению, может, – пробормотал Павел. – Испытаний я проводить не хочу, но готов поспорить, что любую другую дверь в этом коридоре мы смогли бы выбить без труда.

– А в чем тогда отличие? – спросил доктор Комаровский.

– В том, что это не совсем дверь. А ведет она совсем не в гостевую комнату.

Постольский обернулся к Леониду Георгиевичу.

– Окна этих комнат выходят на фасад, ведь так?

– Да, – кивнул тот.

– Тогда попросите слуг принести мне верхнюю одежду. Попробую дойти до окна снаружи.

– Вы в своем уме? – воскликнул доктор. – Да вы же и шагу не ступите. Кхе-кхе. Там сплошная белая стена!

– Придется попробовать, – решительно сказал Постольский. – Буду держаться рукой за стену, чтобы не потерять направление.

Открытая входная дверь поколебала его уверенность. Снега нападало столько, что замело крыльцо по пояс. И буря не унималась. Воющий ветер озверело бросал в вестибюль охапки снега, будто найдя брешь в защите, укрывающей дом от непогоды.

– Поручик, если собрались идти – идите, – перекрывая визг метели, прокричал Волков.

Постольскому хватило буквально трех шагов, чтобы понять – его идея успехом не увенчается. Ноги проваливались в не успевший затвердеть снег, ветер больно кусал за не закрытую шарфом полоску лица, а разглядеть что-то дальше своего носа не давала белая пелена. На чистом упрямстве он попробовал продвинуться дальше, но вынужден был повернуть назад.

– Я предупреждал, – расстроенно сказал ему Комаровский, когда Павел перевалился через порог.

– Быть может, у вас дома есть топор? Или еще какие-то инструменты, которыми можно прорубить дверь? – спросил у Волкова корнет.

– Это бесполезно, – покачал головой Постольский. – Мы бились в дверь вместе, и вы не хуже меня понимаете, что дерево так себя не ведет.

– Господа, давайте все же мыслить разумно, – взмолился доктор. – Всему этому может быть вполне рациональное объяснение.

– Например? – мрачно взглянул на него Павел.

– Например, Владимиру Николаевичу стало плохо ночью. Он попытался проветрить комнату, но потерял сознание. Из-за перепада температур внутри и снаружи дверь просто… Не знаю, как сказать, простите… Рассохлась. Надулась. Может, даже примерзла. В общем, застряла и не открывается.

– А как же ключ? – спросил его Волков.

– Вы просто не до конца его вставили, – пожал плечами доктор. – Послушайте, я понимаю, что вы сейчас испытываете. Видел такое, когда служил судовым врачом. Отвратительная погода, запершая нас здесь. Страшные истории, рассказанные на ночь. Утренняя истерика госпожи Макеевой. К тому же от холода мы закрыли все форточки, и надобно бы проверить печи на случай, если барахлят заглушки и на нас действует угарный газ. Понимаете? Кхе-кхе… Обстоятельства сложились так, что мы не вполне трезво размышляем. Но, повторюсь, предложенные мною гипотезы вероятнее, чем мистические силы, утащившие Владимира Николаевича и чудесным образом укрепившие дверь!

– Хотите сказать, что если мы сейчас вернемся к двери, то ключ повернется и она легко откроется? – скептически уточнил Постольский.

– Заметьте, поручик, про «легко» я не говорил, – нашел в себе силы улыбнуться Комаровский. – Но готов проверить. Ни у кого нет возражений?

Спорить никто не стал. Доктор, принявший на себя старшинство, провел компанию обратно в коридор меж гостевых комнат и остановился перед дверью Корсакова.

– Ну что, господа, момент истины? – спросил он, обведя собравшихся мужчин взглядом в поисках поддержки.

– Пробуйте, доктор, – кивнул Постольский.

Комаровский опустился перед дверью на колени. Извлек ключ, внимательно осмотрел его, а затем вставил обратно в замок. Повернул. В повисшей тишине особенно резко раздался щелчок механизма. Доктор торжествующе улыбнулся и толкнул дверь. Та медленно отворилась.

Наверное, каждый из собравшихся ожидал там увидеть какой-то ужас. За остальных Постольский не поручился бы, но его худшие опасения метались от лежащего посреди комнаты замерзшего насмерть Владимира до стен, выкрашенных в алый цвет кровью его исчезнувшего друга.

Реальность оказалась прозаичнее. Кровать. Стол. Стул. Кадка с цветком. Ни трупа, ни крови. Обычная пустая комната. Комаровский, озираясь, зашел внутрь, а затем обернулся к собравшимся.

– Как видите, ничего сверхъестественного, – даже как-то разочарованно объявил доктор.

– А где тогда Корсаков? – спросил Постольский.

– А, гм… Ну да… – растерянно протянул Комаровский, шагая обратно к выходу. – Знаете, может быть, он…

Договорить доктору не удалось. Дверь пришла в движение и с громким треском захлопнулась перед лицами стоящих в коридоре мужчин. Где-то в комнате раздался отчаянно-испуганный вопль Комаровского.

– Доктор! – крикнул Павел и бросился к двери, однако не успел он коснуться ручки, как его отбросила прочь невидимая, но пугающе могучая сила. Постольский впечатался в стену и рухнул на пол. Волков и Раневский застыли с выражением животного ужаса на лице.

Дверь меж тем медленно, не торопясь – приглашающе – отворилась вновь, с мерзким скрипом, напомнившим Постольскому довольную отрыжку насытившегося обжоры.

За ней вновь открылся знакомый вид.

Кровать. Стол. Стул. Кадка с цветком. Ни трупа, ни крови. Обычная пустая комната.

Только доктора Комаровского нигде не было.

* * *

– Так не бывает! – чуть не плача повторил Раневский. – Такое просто невозможно!

– Скорее, маловероятно, но нам от этого не легче, – холодно заметил Постольский.

В отличие от корнета, Павел, столкнувшись с опасной ситуацией, наоборот, ощутил, как нервозность сменяется спокойствием. Исчезновение Корсакова выбило его из колеи – оно было неправильным, нелогичным. Да, Владимир иногда бывал чересчур самоуверен, но просчитаться настолько, чтобы сгинуть в проклятой комнате? К такому Постольский оказался не готов. Он все еще не верил, что друг погиб, и предпочитал думать, что Корсаков как-то умудрится выкрутиться из ловушки, в которую попал. Но сейчас Павел помочь ему не мог. Зато пропажа доктора буквально на его глазах вывела поручика из ступора неуверенности. Что бы ни таилось в проклятой гостевой комнате, оно ясно продемонстрировало свою угрозу для окружающих. А значит, он, как единственный опытный в таких делах человек, должен был взять ситуацию в свои руки и обеспечить безопасность хозяев и гостей.

Первым делом он, стараясь не переступать порог, подцепил ручку гардой форменной сабли и захлопнул дверь. Скорее, для успокоения окружающих – таинственная сила уже показала, что способна распахивать и закрывать вход в комнату, когда посчитает нужным. Затем он переместил всех, включая Макеева и его спящую дочь, в гостиную, а сам уселся так, чтобы видеть коридор на случай, если из гостевой решит кто-то выйти. Или, куда вероятнее, что-то. Вот уже несколько минут он сидел и раздумывал над дальнейшими планами, и причитания корнета начинали сильно действовать ему на нервы.

Не то чтобы Павел винил Раневского. Нет, он сам окончил военное училище и хорошо представлял, какой образ мыслей закладывают в будущих офицеров: нападаешь ты или обороняешься, у тебя всегда есть возможность вступить в бой с врагом. Но что делать, если враг невидим? Его нельзя потрогать, ранить оружием, даже сдаться в крайнем случае невозможно. А к такому корнета не готовили.

Остальные справлялись как могли. Волков вполголоса вводил в курс дела присоединившуюся к ним Анну Ивановну. Макеев не отходил от беспокойно спящей Елизаветы. Постольский думал, что делать дальше.

Посторонних от комнаты он удалил. За помощью не послать. Дом не покинуть – в такую вьюгу они околеют быстрее, чем до них доберется обитатель комнаты. Оставалось действовать так, как учило начальство: искать зацепки, слабые места противостоящей ему силы, чтобы уничтожить ее или хотя бы заставить отступить.

– Леонид Георгиевич, в комнате остались какие-то вещи, принадлежавшие вашему прапрадеду? – спросил Постольский хозяина дома.

– Насколько мне известно, нет, – ответил Волков. – Вся мебель, все украшения, вся обстановка – появились позже. Так что… Пол, стены, да потолок – вот они могут помнить Александра Васильевича.

– А в усадьбе вообще?

– Наверняка что-то осталось, но ничего конкретного на ум не приходит.

– Хм… Придется еще раз осмотреть комнату… – обреченно признал Постольский.

– Вы собираетесь опять туда лезть? – воскликнул Раневский. – Мы здесь оказались из-за вашего приятеля, который уже сунул нос куда не надо!

– Совсем недавно вы открыто называли его шарлатаном и отказывались верить в существование потусторонних сил, – парировал Павел. Однако даже он был вынужден признать, что активность духов и исчезновение Комаровского слишком уж явно совпали с решением Корсакова остаться в комнате на ночь. Могла ли его пропажа пробудить оставленные предком Волкова силы?

– А теперь верю! И раз ваш Корсаков и Елизавета запятнали себя ведьмовством, то они и виноваты в том, что произошло!

– Корнет, не забывайтесь! – повысил голос Волков. – Это мои гости! И если все это время сие… нечто дремало в моем доме, то где гарантия, что оно не могло проснуться само?

– Если уж кто и виноват, то я, – произнес Макеев. – Лиза говорила, что ей снились кошмары об этом месте, но я ее не послушал…

– Самое бесполезное… Нет, опасное в данной ситуации – это начать винить себя и окружающих! – повысил голос Постольский. – Нам сейчас не спорить нужно, а держаться вместе и не терять головы.

– Мы потеряли двух человек, какая уж там голова… – нервно захихикал Раневский.

Постольский не стал с ним спорить. Он просто подошел к сидящему в кресле корнету и отвесил ему увесистую пощечину. По его расчетам, Раневский должен был либо разгневанно вскочить и полезть в драку, либо прийти в себя. Мысленно Павел был готов к любому исходу. Корнет, однако, просто застыл, будто не веря, что кто-то осмелился поднять на него руку.

– Успокоились? – уточнил Постольский и добавил: – Могу повторить.

– Нет, – помотал головой Раневский. – Я… Прошу прощения за свое поведение. Оно было недостойно офицера.

– Постольский! – резкий женский вскрик заставил всех присутствующих вздрогнуть и обернуться к дивану, где лежала Елизавета. Девушка резко села, оглядывая окружающих потерянным взором. Когда ее взгляд упал на Павла, она будто встряхнулась и пришла в себя. В наступившей тишине ее хриплый шепот прозвучал особенно отчетливо:

– Поручик, у меня для вас послание. От Корсакова.

* * *

– Во сне я была здесь же, в доме Волковых. Вернее, мне кажется, что здесь же. Стояла ночь, знакомые комнаты и коридоры скорее угадывались, чем узнавались. И словно бы менялись. Коридоры сжимались и разжимались, как пружины. Я заходила в комнату, а когда выходила в ту же дверь – оказывалась совсем в другом месте. Из пола росли лестницы, бесконечно уводящие вверх и вниз.

– Был бы здесь доктор, он сказал бы, что это вполне привычно для снов, – заметил Волков. – Даже самые знакомые места там могут обретать фантасмагорические оттенки.

– Только это был не сон, – продолжила Елизавета. – Вернее, не совсем он. Я чувствовала, что будто застряла между сном и явью. Думаю, это меня и спасло.

– Спасло? От чего или кого? – спросил Постольский.

– Там были… другие… – Павел заметил, что это слово далось ей с усилием. – Будто бы люди, но зыбкие и неуловимые, как тени. Черные пропасти вместо глаз, белые лица. Они скитались по коридорам, тянули ко мне руки. Но не могли схватить, потому что я была не в их власти. Не полностью провалилась в их царство. Но я все равно их боялась. Боялась – и жалела.

– Почему?

– Они сами были пленниками этого места. Пленниками – и слугами своего властелина. Того, что правит этим странным бесконечным домом. Я его не видела, но чувствовала присутствие. А потом я поняла, что они бродят не просто так. Они ищут. И не меня, а…

– Корсакова! – понял Постольский.

– Да! Я несколько раз видела его. На лестницах или в конце коридоров. Он силился подойти ко мне, но те, другие, были слишком близко. Он кричал, но я не слышала голоса, не могла разобрать слов. И чувствовала… Чувствовала, как проваливаюсь все глубже в сон. Еще немного – и я могла бы стать добычей для этих существ. И тогда Корсаков все-таки появился рядом. Другие окружили его, но он успел крикнуть: «Скажи Постольскому: сон – это ключ, ключ – это сон». А потом он коснулся моего лба – и я проснулась!

– Сон – это ключ, ключ – это сон? – переспросил Павел. – Что это может означать?

– Бред, – мрачно пробормотал Раневский. – Это просто какой-то бред. Вы что же теперь, будете толковать сны?

– Уверен, это был не совсем сон! – ответил Постольский. – Это подсказка. Теперь бы понять, что она означает…

– Вы слышали? – вдруг спросил Макеев, тревожно озираясь.

– Слышали что? – обеспокоенно взглянула на него Анна Ивановна.

– Как будто… – начал Макеев, но не договорил.

– …шепот! – закончил за него Раневский.

Все замолчали, прислушиваясь. Постольский был вынужден признать, что корнет и отставной статский советник правы. Их окружал едва слышимый, но отчетливый шепот. Бормотание, нескончаемый поток слов, не всегда знакомых и понятных. Но среди этого шума попадалось и что-то различимое. Павел мог поклясться, что разобрал собственное имя. Еще ему показалось, что голос шепчет «сюда», «иди», «ко мне».

Он скорее почувствовал, чем заметил, что собравшиеся в гостиной подошли к нему и сейчас тоже разглядывают коридор, где располагалась проклятая комната. Шепот становился все громче и настойчивей. Ближе. Вот-вот неизвестный обитатель гостевой комнаты распахнет дверь и даст себя увидеть. Еще совсем чуть-чуть…

Стоп!

Постольский внезапно понял, что шепот – это ловушка. Хитроумная, почти незаметная. Вслушиваясь в бормотание, пытаясь вычленить из него знакомые слова, хоть какой-то смысл, человек все больше и больше подпадал под чары бесплотного голоса. А повторяющиеся слова только упрочивали власть над загипнотизированной жертвой.

«Иди».

«Сюда».

«КО МНЕ!»

– Стойте! – крикнул Павел, поворачиваясь к окружившим его хозяевам и гостям. – Прекратите его слушать! Немедленно!

Его громкий голос смог немного разрушить чары шепчущего. Один за другим люди начали мотать головами и удивленно озираться, пытаясь понять, как они оказались так близко от коридора. Волковы сконфуженно переглянулись. Макеев осмотрелся, пытаясь найти дочь, – и остолбенел.

Елизавета, как сомнамбула, мелкими шажками двигалась к противоположной от них двери в холл. Пока что – закрытой. Но ручка ее уже ходила ходуном, будто что-то или кто-то уже налегает на нее с другой стороны. Девушка протягивала руку. Еще чуть-чуть – и она впустит незваного гостя за дверью.

– Лиза, стойте! – вскричал Раневский. Прежде чем кто-то опомнился, корнет рванулся к девушке, встал перед ней и заградил путь к двери. Елизавета натолкнулась на него, отшатнулась – и пришла в себя.

– Корнет? Что вы?.. Что я?.. – удивленно спросила она.

– Кажется, вы ходили во сне, но проснулись, – обрадованно улыбнулся Раневский. – Должно быть, лекарство доктора продолжает действовать. Я рад, что теперь с вами все хо…

Дверь за его спиной открылась. За ней, вместо знакомого вестибюля, виднелся бесконечно длинный темный коридор с одинаковыми рядами дверей по обе стороны. В нем не горел ни единый источник света, но, по какой-то странности, он все равно казался различим.

Раневский обернулся на звук распахнутой двери, но это оказалось последним, что он успел сделать. Невидимая воля дернула его с такой силой, что тело корнета сложилось пополам – и втянулось в коридор. Дверь за ним мгновенно захлопнулась.

* * *

– Мы уезжаем, сейчас же!

Макеев говорил тихо, но по голосу было заметно, что возражений он не потерпит. Однако Волков все же решил попытаться:

– Вы же видели, что творится снаружи! Там не пройдет ни пеший, ни конный! Ни дорог, ни ориентиров! Вы сгинете там, не пройдет и десяти минут!

– Простите, Леонид Георгиевич, но лучше там, чем здесь, – спокойно ответил Макеев. – Велите выдать нам одежду и запрячь коней.

– Господин Волков прав, – со всей возможной уверенностью сказал Постольский. Он видел, что отставной статский советник – человек рассудочный, а не эмоциональный. Значит, и аргументы нужно подбирать соответствующие. – Пытаться выйти наружу сейчас – верная смерть, и вы это понимаете. Никакая одежда, никакие кони не выдержат такого холода, а пока вьюга не прекратится, вы не поймете, в каком направлении двигаться. Здесь же у нас есть шанс. Нужно держаться вместе. Не выпускать друг друга из виду и не поддаваться гипнозу. А главное – позволить мне работать.

– Работать? – переспросил Макеев. – Что же это за работа такая у вас, поручик?

– Объяснять необъяснимое, – безапелляционно ответил Постольский, вспомнив слова, которые при первой встрече сказал ему Корсаков. – Я уверен, что мой коллега жив. И он дал нам подсказку. Нужно только ее расшифровать.

– Сон – это ключ, а ключ – это сон, – снова напомнила им Елизавета.

– Как эта глупость может быть подсказкой? – бесцветным голосом спросила Анна Ивановна.

– Может, нужно просто еще раз проанализировать все, что мы знаем об этой комнате, – отрезал Постольский.

– Ну, мы знаем, что со времен моего прадеда она ест людей, – нервно хмыкнул Волков.

– Не смейтесь, вы абсолютно правы, – сказал Павел. – В комнате исчезают люди. Всегда зимой, в декабре. Это – правила игры. То, с чем мы столкнулись сейчас, им не соответствует. Значит, что-то изменилось.

– Если несчастный корнет был прав, то изменилось все после того, как ваш друг решил доказать, что проклятья не существует, – заметил Макеев.

– Резонно. Но мой друг как раз исчез именно в тех обстоятельствах, которые нам известны. Изменения начались потом, с пропажи доктора. До этого правила игры были те же. Корсаков исчез из комнаты, зимой, ночью.

– Ночью! – прошептала Елизавета. Но для Постольского это слово прозвучало, словно «Эврика!».

– Именно! Ночью! – воскликнул Павел и повернулся к собравшимся. – А что люди обычно делают ночью?

– Спят! – понял Волков.

– Господа, никуда не уходите, мне нужно в комнату доктора! – решительно заявил Постольский.

– Зачем? – требовательно спросил Макеев.

– Затем, что сон – это ключ, – ответил Павел. – Люди, кроме корнета и доктора, исчезали во сне. При этом Елизавета чуть было не разделила их судьбу дважды – под действием капель господина Комаровского, а затем – будучи завороженной шепотами из комнаты. Наш противник набирается сил, раз проклятье начало распространяться на весь дом. И Корсаков пока не смог одолеть его в одиночку, потому и передал мне послание через Елизавету. Ему нужна помощь.

– То есть вы хотите намеренно уснуть и исчезнуть, чтобы помочь своему коллеге… – начал Макеев, но замялся, безуспешно подбирая нужное слово. – Там, где он сейчас находится.

– Звучит странно, но так и есть, – кивнул Павел.

– Не страннее, чем то, что мы наблюдали все утро, – пожал плечами Волков. – Меня только пугает, что вы решили нас оставить.

– Другого выхода нет. Повторюсь – держитесь вместе, следите друг за другом, не ходите в одиночку, не приближайтесь к комнате и не слушайте шепоты. Поверьте, если кто-то и может справиться с этой напастью, то это мы с Корсаковым. Нам просто потребуется время. Дайте нам его.

* * *

Как назло, ни в чемоданчике Комаровского, ни на склянках с его лекарствами не нашлось инструкций по применению. Павел нашел лауданум и вернулся в гостиную, найдя оставленный им утром стакан воды у камина. Некоторое время Постольский неуверенно буравил его взглядом.

– Позвольте мне, – внезапно сказал Макеев. Он подошел, взял флакон из рук поручика и на глаз накапал средство в стакан.

– Вы уверены? – спросил его Постольский.

– Надеюсь, ничего не напутал, – ответил отставной статский советник. – Это средство принимала моя жена. Единственное, что помогало ей уснуть. Ночные кошмары Елизавете достались от нее.

– А если вы что-то напутали?

– Тогда вы можете не проснуться, – бесхитростно сказал Макеев. – Но, как вы правильно заметили, разве у нас есть выход?

– Пожалуй, нет, – согласился Павел. – Ваше здоровье!

В несколько глотков он выпил горчащую жидкость и улегся на предусмотрительно освобожденный остальными диван.

– Сколько времени пройдет перед тем, как лауданум подействует? – спросил Постольский.

– Быстро, хотя организм у вас крепче, чем был у жены, – ответил Макеев.

– Что ж, тогда постарайтесь не шуметь, – сухо улыбнулся Павел.

– Удачи, поручик, – пожелала ему Елизавета.

– Мы рассчитываем на вас, – добавил Волков.

Постольский закрыл глаза и попытался очистить голову от роящихся в ней нехороших мыслей. Он принялся мерно и спокойно дышать, памятуя о том, что подобная гимнастика помогает уснуть. Подумал было, не стоит ли начать считать овец, но нашел это излишним. Счет времени быстро потерялся. Мысли принялись путаться. В мозгу застряла лишь одна фраза: «Сон – это ключ, ключ – это сон». Сколько времени он так лежал? Минуту? Пять? Пятнадцать? По ощущениям, вокруг него ничего не поменялось. Наконец он открыл глаза и расстроенно заявил:

– Кажется, не подействовало.

Однако по тому, как прозвучал его голос, Постольский понял, что ошибся. Он все еще лежал на диване в гостиной, но люди вокруг него исчезли. За окнами вместо пелены снега царила непроглядная густая тьма. В зале повис уже знакомый сумрачный полумрак – такой же, как в коридоре, что проглотил корнета Раневского. Потолок с лепниной терялся где-то на недосягаемой взгляду высоте, а синие обои сменил слабо колышущийся черный дым.

Павел встал и осмотрелся.

– Ну, и что мне делать дальше? – мрачно поинтересовался он у пространства. Оно, конечно же, не ответило.

Постольский прошел к двери, которая в реальности вела в коридор с гостевыми комнатами. Вместо него там обнаружился огромный квадратный лестничный пролет, ведущий и вниз, и вверх. Марши шли вдоль стен, огражденные чугунными перилами с диковинными орнаментами, смахивающими на античные. В центре пролета зияла бездна.

– Владимир, ты здесь? – крикнул Павел.

Такое огромное пространство обязано было дать эхо, но вместо этого проглотило голос поручика, словно его накрыло плотным одеялом.

– Черт знает что! – вновь пробормотал под нос Постольский. Он посмотрел вверх и вниз, пытаясь решить, куда двигаться. Выбрал первый вариант – хоть он и не был уверен в том, что это место подчиняется обыкновенным законам, но все же предположил, что на первом этаже должен найтись выход или что-то подобное.

Спуск казался бесконечным. На лестницу не выходили ни двери, ни коридоры. Чтобы хоть как-то измерять пройденный путь, Павел пожертвовал форменным кителем, принявшись отрывать от него куски ткани и привязывать их к перилам. Через какое-то время он понял, что попытка найти дно лестницы провалилась, и развернулся, начав подниматься обратно. Тут Павла так же ждал неприятный сюрприз – куски кителя на перилах внезапно закончились, а дверной проем, через который он сюда попал, отсутствовал.

– Да что же это такое! – воскликнул Постольский, чувствуя, как в его голос закрадываются нотки паники.

Он повернулся обратно – и столкнулся лицом к лицу с человеком. Вернее, человеком это существо назвать было сложно. Павел понял, что именно этих существ Елизавета называла «другими». Перед ним стоял иссушенный, невозможно худой мужчина, одетый по моде прошлого века. Его глаза заменил черный пляшущий дым, вроде того, что покрывал стены гостиной. И где-то далеко внутри теплились два тусклых, едва заметных огонька. Другой протянул к Постольскому изломанные костлявые руки и издал хриплый жадный всхлип. Павел вовремя понял, что если он сейчас же не побежит, то пропадет. Поэтому он отчаянным броском разорвал дистанцию между собой и жутким призраком и припустил вверх по лестнице, перепрыгивая через ступеньки.

Павел пребывал в отличной спортивной форме, как и полагается по службе, но какие бы усилия он ни предпринимал, другой следовал за ним, отставая буквально на два пролета. Кажется, ему вообще не требовались силы или воздух, чтобы двигаться. Он просто шел – вытянувшись по струнке и механически поворачивая голову вслед бегущему поручику. Несколько минут такой гонки – и Постольский начал выдыхаться, а иссушенный покойник – сокращать дистанцию. Павел понимал, что проигрывает, но продолжил бежать, пока не наткнулся на еще одного гостя. Это уже оказалась женщина, столь же худая и изможденная, как и его преследователь. Ее глаза также скрывала живая темнота. Она скривила рот в хищной усмешке, словно говорившей: теперь-то Постольскому никуда от нее не деться. Он обернулся назад – и увидел, что первый мертвец настиг его, отрезав путь вниз. Павел рванулся было к перилам, но понял, что перепрыгнуть бездну не сможет. Осознавая тщетность своих усилий, он прижался обратно к стене посреди пролета и приготовился сражаться. Другие обступили его с обеих сторон. Голову вновь, как и совсем недавно, в гостиной, наполнил полубредовый шепот, в котором вычленялись лишь отдельные слова: «сюда», «дай», «голоден».

Постольский почти поддался этим голосам, когда его вернул к реальности грозный окрик:

– Павел, ложись!

Поручик повиновался по-военному, инстинктивно, и рухнул на ступени.

Грохнул приглушенный выстрел. В стену над головой Постольского врезалось множество мелких дробинок. Часть из них попала в его преследователей, от чего те застонали и растворились в пространстве, не оставив после себя ничего, даже кучки пепла.

Из дыма, окутавшего лестничную площадку на пролет выше, выступил Корсаков с револьвером «Ле Ма» в руках. Он ухмыльнулся и произнес:

– Позволь вопрос: ты не торопился потому, что тебе так нравилось общество Елизаветы, или моя подсказка показалась слишком сложной?

* * *

Постольский был невероятно рад вновь увидеть друга, но все же решил подыграть его ехидному тону:

– Вообще-то, мог бы выразиться и попонятнее! «Сон – это ключ, а ключ – это сон»! Это не подсказка, а загадка какая-то!

– Pardonnez-moi, votre honneur![11] – рассмеялся Корсаков, протягивая Павлу руку. – Елизавета была близка к тому, чтобы провалиться в сон, нас с ней окружали тени этого дома, а запас дробовых патронов на такой случай у меня, знаешь ли, не бесконечный. Ляпнул первое, что пришло в голову.

Он помог поручику подняться и быстро обнял, хлопнув по спине. Павел ответил тем же.

– Рад видеть тебя живым и в добром здравии, – сказал Постольский.

– Пока – да, но, если мы не справимся, долго я таким не пробуду, – хмыкнул Владимир. – Поспешим. Мои заговоренные патроны отгоняют этих духов, но не уничтожают, к сожалению. А значит, нам нужно успеть, пока они не вернулись.

– Но кто это?

– Тени, – коротко ответил Корсаков. – Тени тех, кто пропал из комнаты раньше. Отчасти – самостоятельные духи, но, думаю, уместнее будет воспринимать их как щупальца того существа, что ждет нас в сердце дома.

– И тебе нужна моя помощь, чтобы его одолеть? – догадался Постольский.

– Не совсем…

Корсаков достал из кармана сюртука складной нож, улыбнулся и жутко выпучил глаза:

– Скорее, мне нужна твоя кровь!

На какое-то мгновение сердце Постольского ушло в пятки, но он быстро понял, что Владимир лишь подтрунивает над ним.

– Издеваешься?

– А вот и нет, – посерьезнел Корсаков. – Мне действительна нужна твоя кровь. Чуть-чуть. И готовность рискнуть жизнью, конечно.

– Ты же знаешь, я всегда готов.

– Элементарная вежливость, дружище! – усмехнулся Владимир. – Я в тебе не сомневался, но все равно спросить необходимо. Ты должен знать, на что идешь.

– И на что же я иду?

– Существо, что управляет этим сонным царством, очень напугано моим визитом. Оно знает, что я хочу с ним разделаться, поэтому чинит всевозможные препоны. Ты ведь заметил бесконечные лестницы и исчезающие двери? Это его защита. Попытка сбить меня с пути. Но при этом существо невероятно голодно. Оно много лет провело без пищи. Почуяв кровь, наш враг не сможет сопротивляться и постарается тебя загипнотизировать и призвать к себе. Для него это не вопрос воли или желания – чистый инстинкт. Твоя задача – дать себе попасть под его чары. Совсем немного. Ты будешь соображать и понимать, что происходит, но сопротивляться влекущей тебя силе не сможешь. Да оно нам и не требуется. Чтобы заполучить тебя, существу придется открыть проход к своему логову. Там я развею морок – и мы вместе с ним покончим. Я, конечно, мог бы опробовать способ на себе, но это слишком большой риск – не уверен, что в одиночку смогу удержать контроль и не поддамся на гипноз. Еще можно было бы воспользоваться Елизаветой – дать ей окончательно уснуть, но у меня, знаешь ли, пунктик: не подвергать дам опасности. А вот в тебе я уверен. Все еще готов?

Вместо ответа Постольский закатал рукав рубашки и протянул Корсакову руку.

– Полегче с геройством, Павел! – расхохотался Владимир. – Этого будет достаточно.

Он быстро чиркнул лезвием по ладони поручика. Постольский зашипел от боли, но не дернулся. Корсаков выдавил немного крови из раны, перевернул руку приятеля ладонью вниз и дал алым каплям упасть на пол. Дом вокруг них вздрогнул. Не затрясся, как при землетрясении. Скорее, Постольскому пришла на ум физиологическая реакция. Словно голодный человек увидел роскошно накрытый стол – и невольно сглотнул.

– Да, да, вот так! – довольно закивал Корсаков. – А теперь слушай его голос!

Он оказался прав. Уже знакомый шепот действительно возник в его голове – все то же нечленораздельное бормотание, в котором иногда слышались слова «дай», «есть», «кровь».

– Работает! – воскликнул Корсаков и указал куда-то позади Павла. Постольский обернулся – и увидел арку, которой раньше там не было. За проемом открылся очередной длинный коридор со множеством дверей. Прежде чем Павел успел понять, что происходит, ноги уже понесли его туда.

– Не пытайся бороться с ним слишком уж сильно, – сказал Корсаков, следуя за другом. – Но и не дай ему полностью подчинить себя. Следуй наитию, но слушай и мой голос тоже. Говори со мной. Не спи. Хотя… Получается, что ты спишь во сне! Забавно. Бьюсь об заклад, проснешься ты хорошенько отдохнувшим!

– Ты в курсе, что и вполовину не так остроумен, как хотел бы, – слегка заплетающимся языком поинтересовался Павел.

– Ты просто завидуешь, – невозмутимо отозвался Владимир.

– И все же, как ты здесь очутился? И кого мы встретим, когда достигнем логова?

– Ну с ответом на второй вопрос все просто. Мы встретим Александра Васильевича Волкова, прапрадеда нашего гостеприимного хозяина. Очевидно, старик безумно боялся смерти, а потому нашел в своих изысканиях оригинальный способ ее победить. Вместо того чтобы умереть, он уснул, а во сне – увидел свой дом и стал его частью. Все, что мы видим сейчас вокруг себя, – это отражение реальности. Отчасти – то, какой он запомнил усадьбу, отчасти – то, какой она является сейчас. Все это – под зыбкой пеленой сна.

Пока Корсаков говорил, они брели по странным бесконечным коридорам со множеством тупиков и поворотов. Заблудиться здесь было бы очень легко, но Постольского вел за собой шепот, становящийся все громче и ближе. У Павла даже не хватало сил, чтобы удивляться странной и жутковатой обстановке вокруг. Стены, то сдавливавшие коридор, то, наоборот, расходившиеся в разные стороны, трещали, будто стариковские кости. Потолки бесконечно тянулись вверх, скрываясь в густой, клубящейся тьме, которая иногда спускалась облаками вниз, покрывая пол под ногами, как туман. Те же метаморфозы происходили и с мебелью. Кресла и диваны изгибались под странными углами так, что ни один здравомыслящий человек не счел бы их удобными. В зеркалах отражались посторонние люди. Картины и портреты сонно шевелились, раз за разом разыгрывая одни и те же повторяющиеся сценки. Даже запахи отличались: одна комната пахла только что потухшими свечами, другая – сыростью и тленом, третья – сырой травой. Полы то становились мягкими, как ковер, то застывали холодным камнем. Постольский находил это абсолютно нормальным. Он поймал себя на мысли, что дом сейчас похож, скорее, на несвязный набор образов, рождающихся из спутанных мыслей в голове умирающего старика.

Корсаков же, наоборот, крутил головой с неподдельным интересом, то и дело задерживаясь, чтобы поближе рассмотреть заинтересовавший его странный артефакт чужого сна. Впрочем, говорить ему это не мешало.

– Отсюда же вытекает ответ на твой первый вопрос. Чутье подвело меня потому, что с комнатой нет ничего странного и необычного. Но когда человек в ней засыпает, она меняется местами со своим отражением в царстве снов старого Волкова. Так я и очутился в западне. Раз в несколько десятков лет Александру Васильевичу нужна подпитка – живой человек, которого можно высосать досуха и тем самым продлить свой сон. Пропавшие люди становились тенями – его слугами, которые обречены бесконечно скитаться по спящей усадьбе и искать пищу для господина. Та же участь грозила и мне. К счастью, комната перенеслась целиком, поэтому со мной в путь отправился весь мой арсенал. Но, как я уже говорил, его, увы, оказалось недостаточно, чтобы добраться до Волкова и разрушить его чары. Он сопротивляется. Мешает мне. Даже тебя вот материализовал непонятно где. Я ведь примерно представляю, где здесь находится копия гостевой комнаты, и ждал тебя в ней. Но тебя выкинуло совсем в другом участке сна.

– Это… не… Волков… – смог произнести Постольский, хотя его глаза закрывались, а голос не слушался.

– Так, Павел, внимание, не спим! – сказал Корсаков и пощелкал пальцами под ухом поручика. – В каком смысле «не Волков»?

– Это не он направил меня в другой участок сна. Я уснул не в гостевой комнате. Она ест людей наяву. Сила Волкова распространяется на весь дом, – выдавил Постольский, а затем заставил себя вкратце пересказать события, приключившиеся после исчезновения Владимира. Чем дальше он говорил, тем больше мрачнело лицо его друга.

– Проклятье! – ругнулся Корсаков, наконец дослушав Павла. – Признаю, я самонадеянный дурак, но ты-то! Ты же почти сделал правильный вывод, даже озвучил его! Но вместо этого оставил людей в еще большей опасности, чем они были!

– В каком смысле? – не понял Постольский.

– В таком, что, если бы Волков мог распространить свое влияние на весь дом, он давно бы это сделал. Но он на такое не способен. Самостоятельно. А значит, что среди оставшихся в усадьбе людей у него есть живой сообщник!

* * *

Коридор вывел их к массивным деревянным дверям. Шепот за ними стал почти оглушительным, заменив собой все мысли в голове Павла. Корсаков заметил его потерянный, отсутствующий вид и ободряюще сказал:

– Мы почти у цели. Пожалуйста, потерпи еще чуть-чуть.

Владимир распахнул двери и первым зашел внутрь. Постольский последовал за ним.

Даже в загипнотизированном состоянии Павел поймал себя на мысли, что помещение, открывшееся взору, обмануло его ожидания. Поручику представлялось огромное величественное пространство, в сравнении с которым даже храмовый зал Исаакиевского собора показался бы каморкой, и внушающее ужас своим великолепием существо, царящее под его сводами.

Вместо этого их ждала крохотная комнатка, душная и затхлая. Сквозь белесые бельма окон ее освещали блеклые солнечные лучи, в которых кружились хлопья пыли. Снаружи, как и в реальном мире, выла вьюга. Большую часть комнаты занимала старая кровать. В ней, почти сросшись со своим ложем, покоился ветхий старец с невозможно длинными волосами и бородой. Когда мужчины вошли в его обитель, человечек попытался сжаться и отпрянуть, но ему не хватило сил даже на этот бесполезный жест отчаяния. Морок, державший в своих цепких когтях Постольского всю дорогу сюда, отступил, будто и не было его.

– Жалкое зрелище, не так ли? – тихо осведомился Корсаков, заметив, что друг избавился от гипноза хозяина сна. Затем он сделал шаг вперед и уже очень громко, заставив старца поморщиться, произнес:

– Добрый день, Александр Васильевич. Прошу простить за вторжение, и позвольте представиться: Владимир Николаевич Корсаков. Прибыл сюда, дабы прекратить ваше излишне затянувшееся существование.

Лежащий Волков открыл рот, чтобы ответить ему, но смог выдавить из себя лишь сиплый стон.

– Я смотрю, вы совсем выбились из сил. Давно голодаете, не так ли?

Он перевел взгляд куда-то под потолок. Постольский проследил за его направлением – и с ужасом обнаружил распластанного на потолке корнета Раневского. Вид тот имел жалкий, но, судя по легонько вздымающейся груди и бегающим под закрытыми веками глазам, был еще жив.

– Провиантом запасаетесь, значит? – издевательски поинтересовался Корсаков. Он с силой топнул ногой – и Раневский, все еще в беспамятстве, рухнул вниз, на пол.

– Как ты это сделал? – удивился Павел.

– Мы в самом сердце сна, – ответил Владимир. – У кого больше сил, тот им и управляет. Благодаря тому, что ты принял на себя его гипнотический удар, господин Волков совсем выдохся. А вот я свеж и бодр. И теперь его сонное царство подчиняется мне.

Александр Васильевич предпринял новую безуспешную попытку что-то сказать. Корсаков, перекатив меж костяшек пальцев всегдашнюю монету, скосил на него глаза и лениво сказал:

– Не утруждайте себя, про вас я все уже понял, вы мне абсолютно неинтересны. А вот с вашим случайным сообщником пообщаться было бы любопытно. Хотя… Скорее уместно назвать его конкурентом. А то и узурпатором. Ведь он подкармливал ваше царство не по доброте душевной. Хорошая могла бы выйти дуэль, когда он пришел бы заявить свое право. И в этой дуэли я бы поставил не на вас. Конкурент моложе. Голоднее. Он уже сделал то, чего не смогли добиться вы – позволил теням выйти за пределы комнаты и охотиться в других помещениях. А посему – не будем терять времени.

Постольский услышал, как за его спиной скрипнули двери, через которые они вошли. Он обернулся – и увидел за ними знакомую гостевую комнату. Ту самую, где вчера вечером решил переночевать Корсаков.

– Возьми с собой Раневского, – попросил Владимир. – Ему вредно здесь оставаться.

– А ты что же? – взволнованно воскликнул Павел.

– А мне необходимо задержаться… – Корсаков адресовал Волкову одну из своих фирменных неприятных улыбочек. – Остались, так сказать, незавершенные дела. Но ты не переживай. Как видишь, выход мы нашли.

– Нет уж, – упрямо сказал Постольский. – Без тебя я не уйду!

– Уйдешь, – строго сказал Корсаков. – Тебе необходимо исправить нашу с тобой ошибку и защитить тех, кто остался в усадьбе. Поэтому слушай внимательно!

* * *

– Не вижу смысла больше ждать! – объявил Макеев. – Кажется, вьюга стихает. Это наш шанс.

Исчезновение Постольского до смерти перепугало оставшихся в гостиной хозяев и гостей усадьбы. Вот только что он, закрыв глаза, лежал на диване. А в следующий момент – буквально растворился среди белого дня, без единого звука. Через несколько минут после его пропажи в дом вновь вернулись шепоты. Пока еще совсем тихие и неуверенные, они медленно начинали нарастать. И отставной статский советник не собирался больше оставаться в усадьбе и ждать, что произойдет дальше.

– Прошу тебя, папа, подожди, – взмолилась Елизавета. – Я чувствую, что у Корсакова и Постольского все получится.

– А я в этом не уверен! – решительно сказал Макеев. – И не собираюсь отдавать наши жизни на волю случая. Леонид Георгиевич, советую вам сделать то же самое.

– Я… Не знаю… – неуверенно промямлил хозяин усадьбы и переглянулся с женой. – Возможно, Елизавета права, и нужно еще чуть-чуть подождать…

– Я понимаю, вам тяжело покидать отчий дом и рисковать жизнью в метель, но вы же видите, оставаться здесь еще опаснее!

Анна Ивановна, поймав взгляд мужа, молча кивнула. Это и перевесило чашу весов.

– Хорошо, – наконец решился Волков. – Давайте собираться.

– Боюсь, я не могу вас отпустить, кхе-кхе, – раздался знакомый голос от дверей в коридор.

Пораженным взглядам собравшихся открылся доктор Комаровский. Он стоял на пороге, держа в руках револьвер. Лицо его было смертельно серьезно.

– Доктор? – ошеломленно спросил Макеев, утративший всегдашнее спокойствие. – Но вы же…

– Исчез? – вскинул брови Комаровский. – Господа, право слово! Я же говорил вам. Отвратительная погода, запершая нас здесь. Страшные истории, рассказанные на ночь. Утренняя истерика Елизаветы. Исчезновение Корсакова. Я рассчитывал, что вы увидите только то, что хотите увидеть. И оказался прав. Никто! Понимаете? Никто не заметил, что дверь я захлопнул самостоятельно, повернувшись к вам! Вот ведь глупость! Я просто затаился в углу и заставил комнату, скажем так, мне немного подыграть. Затем, для эффекта, вновь открыл дверь. Если бы хоть один из вас набрался смелости и зашел осмотреться – вышел бы, кхе-кхе, конфуз! Но я рассчитал все правильно!

– Зачем вам понадобился этот спектакль? – спросил Волков.

– Затем, что лучшего момента я бы не дождался. Видите ли, Леонид Георгиевич, ваша гостевая комната не проклята. Отнюдь! Это врата в мир невероятных возможностей. Врата к бессмертию. И мне нужен ключ от них! А потому вы продолжите спокойно сидеть здесь, в гостиной, пока шепот не призовет каждого из вас. Если же попытаетесь бежать или напасть на меня… Что ж, мне терять нечего. Я застрелю вас на месте.

– Вряд ли, доктор.

Настал черед Комаровского удивляться. Он начал разворачиваться, вскидывая пистолет, но Постольский оказался быстрее. Левой рукой он перехватил ствол оружия и направил его вниз, а правой с удовольствием нанес образцовый боксерский хук. Комаровский выпустил из рук револьвер. Его голова мотнулась в направлении удара, после чего доктор тяжело рухнул на пол с закатившимися глазами.

– Поручик, вам удалось! – радостно вскричала Елизавета.

– Почти! Осталось одно незавершенное дело, – процитировал друга Павел. – Господин Волков, помогите, пожалуйста, отнести доктора в гостевую комнату и забрать оттуда корнета Раневского. Корсаков утверждает, что пока это абсолютно безопасно, но мне бы все равно хотелось поторопиться.

* * *

Комаровского разбудил оглушительный треск. Он открыл глаза и попытался приподняться в постели, но разорвавшая голову боль придавила его обратно к подушке. Какое-то время он лежал и смотрел в потолок, частично сокрытый темным дымом.

Треск повторился.

По видимой за дымом части белого потолка с хрустом скользнул разлом. Комаровский испугался, что на него сейчас рухнет массивный кусок лепнины, и, несмотря на пронзающую боль, заставил себя сползти на пол.

– Я, конечно, не врач, но, кажется, у вас сотрясение, – прокомментировал его потуги голос без малейших признаков сочувствия. – Неудивительно. Рука у Постольского тяжелая.

Когда глаза Комаровского наконец-то сфокусировались, он увидел Корсакова. Тот беззаботно уселся на письменный стол, болтая ногами и перекатывая меж костяшек серебряную монету. Они находились в странным образом деформированной версии гостевой комнаты, наполовину сокрытой черным дымом.

– Где… – прохрипел доктор, но не смог закончить фразу.

– Где мы находимся? – уточнил Владимир. – Там, куда вы так стремились. Во сне. Сонное царство дома Волковых.

Снова раздался треск. Одна из стен медленно и плавно сползла вниз, как змеиная кожа, растворившись в черном тумане. Доктор лихорадочно принялся шарить руками вокруг себя.

– Револьвер не ищите. Он остался в другом мире.

– Но почему… – сумел выговорить Комаровский, прежде чем голос опять подвел его.

– Почему сонное царство разрушается? – вновь закончил его вопрос Корсаков, оценив мечущийся взгляд доктора. – C’est très simple[12]. Мертвецы не видят снов. А хозяин данного конкретного с недавних пор мертв. Вряд ли его грезы смогут пережить своего создателя. Вам предстоит увидеть нечто непостижимое. Ведь вы останетесь здесь, когда сон перестанет существовать. Но какое-то время у нас с вами есть. Позвольте вопрос? Как вы узнали про особенность этой комнаты?

– Поплавайте с мое по дальним краям, – хрипло ответил Комаровский. – Я видел такое, что, кхе-кхе, удивило бы даже вас. И собрал в своих странствиях небольшую библиотеку. Когда прослышал о легенде – явился к Волковым. Познакомиться. Был принят. Стал навещать. Оставаться на ночь. Исследовать. С помощью книг мне удалось понять, что сокрыто в комнате. И как можно научиться этим управлять.

– Люди вроде вас создают чтению незаслуженно дурную славу, – скорбно заметил Корсаков. – Но план, если я его правильно понял, не лишен изящества: дать теням Волкова охотиться по всему дому, распылить его внимание – и нырнуть в сон самому, чтобы заменить Александра Васильевича в качестве нового хозяина. Еще один вопрос: зачем вам это понадобилось? Болезненное любопытство? Жажда власти?

– Жажда жизни. Или продления существования, что вернее. Я умираю, Корсаков. Чахотка. Сохранить свой дух в стенах дома, как это сделал Волков – единственный выход.

– Почему же? Могли попить кумыса[13], – откровенно издевательским голосом предложил Корсаков.

– Хотите сказать, на моем месте вы поступили бы иначе?

– Стал бы я использовать темную магию? Обрекать окружающих на смерть? – Корсаков задумался. – Сложный вопрос. Рискуя прослыть лицемером, скажу, что все-таки нет. Ваш предшественник на этом поприще загубил троих. Судя по вашим амбициям, вы могли бы убить куда больше. Я сочувствую вашей болезни и восхищен вашими познаниями. Но остановить вас обязан.

Комаровский смерил его ненавидящим взглядом. Левая рука доктора незаметно скользнула к карману жилетки. Туда, где он заранее спрятал хирургический скальпель. На случай, если в револьвере закончатся пули и придется запачкать руки.

– Не вы, – бесстрастно сказал Корсаков, перестав улыбаться.

– Что, кхе-кхе, простите? – попытался как можно более безобидно спросить Комаровский.

– Вы умный человек. Думаю, вы уже поняли, что только один из нас может выйти отсюда живым. Но кто?.. Позвольте сэкономить наше время и сообщить ответ заранее.

Корсаков посмотрел в глаза Комаровскому, и доктор почувствовал, как от этого холодного взгляда затряслись его поджилки.

– Это будете не вы, – закончил Владимир.

* * *

Ко всеобщему облегчению, Корсаков вышел из гостевой комнаты спустя пять минут после того, как в ней оставили Комаровского. Владимир оглядел собравшихся и демонстративно зевнул.

– Я что-то пропустил? Право слово, Леонид Георгиевич, сделайте что-нибудь с этой гостевой комнатой. Я спал как убитый.

Шутка вышла не из лучших, но все равно дала повод собравшимся рассмеяться и разрядить висевшее в воздухе напряжение. Корсаков поддержал их вежливой улыбкой, однако Постольский не заметил в глазах у друга никакого веселья.

Вьюга за окном наконец-то стихла, явив солнечный и морозный зимний день. Окрестности занесло искрящимся на свету снегом. Деревья украсил иней.

Постольский с удовольствием уступил Корсакову старшинство. Тот потратил почти час на беседу с Волковыми (которым он порекомендовал уехать на какое-то время, пока он не убедится, что дом абсолютно безопасен, хотя и пообещал, что вероятность положительного исхода крайне велика), Макеевыми (им он сказал, что Елизавета наделена крайне интересным сновидческим даром и, если она того захочет, он готов научить девушку им пользоваться) и Раневским (ему он просто порекомендовал не распространяться об увиденном, лечить поврежденную спину, а заодно сообщил адрес, куда корнет сможет прислать проспоренные сто рублей). Он тщательно объяснил каждому, что отвечать властям, если те начнут расследование исчезновения Комаровского. По его версии, доктор покинул усадьбу перед самой вьюгой и, скорее всего, сгинул в непогоду. Постольский сомневался, что эта история пригодится – после его доклада начальству полковник и Нораев сделают так, чтобы ни у кого не возникло лишних вопросов.

К вечеру Владимир и Павел добрались-таки до станции Стрельна. Вскоре пригородный поезд уже повез их по свежерасчищенной чугунке в сторону Балтийского вокзала. Ехали молча – после всего пережитого сил общаться у них не было. Лишь подъезжая к столице, Корсаков внезапно спросил:

– Слушай, а которое сегодня число?

– Ой, я и сам как-то запутался, – признался Павел. – На кладбище мы ехали тридцатого вроде бы. Стало быть, сегодня тридцать первое!

– Надо же, – протянул Корсаков. – Говорят, чудеса случаются на Рождество, а у нас с тобой вышло новогоднее.

– Чудо? Почему?

– Потому что в кои-то веки мы оказались в нужное время в нужном месте. И поэтому никто не погиб. Из тех, кто этого не заслуживал, конечно. Думаю, ты успел заметить, насколько редко такое случается в нашей профессии. Что это, если не чудо?

Они вышли из вагона на дебаркадер вокзала.

Корсаков остановился, задумчиво взирая на окружающую его суету. Павлу показалось, что сейчас друг выглядит особенно потерянным и одиноким, поэтому решил спросить:

– Как планируешь праздновать?

– Не планирую, – ворчливо отозвался Корсаков.

– Что, никаких балов? Званых ужинов? Ресторанов?

– Нет, боже упаси! – покачал головой Владимир. – Для начала высплюсь. Потом… Потом, пожалуй, куплю билеты до Смоленска. Я правда очень давно не был дома. Просто так, в смысле. И, будь любезен, избавь меня от сочувственных взглядов. Я отношусь к тем людям, кому одиночество полезно. А ты дуй на службу, отчитайся побыстрее – и к маме на праздничный ужин.

– Как ты догадался? – удивился Постольский.

– Да у тебя же на лице все написано! Ты, друг мой, прост как лапоть. Если хочешь преуспеть в профессии – с этим надо что-то делать! С наступающим тебя, Павел Афанасьевич.

Корсаков сопроводил эту тираду кривой ухмылкой, поймал подкинутую в воздух монетку и направился к выходу с вокзала, постепенно затерявшись в толпе.

Примечания

1

Нижний чин уездной полиции.

2

Железная дорога (устар.).

3

Пойдем (франц.).

4

Согласно мемуарам и книгам начала XX века, гвардейцы преувеличенно грассировали и заменяли звуки «о» и «а» на «э», а также лениво растягивали слова. «Авторство» этого своеобразного акцента приписывается великому князю Николаю Николаевичу Старшему.

5

Принятое в старину написание.

6

Здесь нужно учесть, что до 1917 года в России использовалась шкала Реомюра. В переводе на градусы Цельсия – минус 40.

7

У Владимира есть особый дар – «читать» людей и предметы, прикоснувшись к ним, но об этой способности он предпочитает не распространяться, даже Павлу.

8

Мы и впрямь в затруднительной ситуации (франц.).

9

Врач, исцели себя сам (лат.).

10

Опиумная настойка на спирту. В больших количествах вызывала привыкание и летальный исход. К началу ХХ века запрещена в большинстве стран мира.

11

Здесь: «Уж простите, ваше благородие» (франц.).

12

Все очень просто (франц.).

13

На рубеже XIX–XX веков кумыс считался эффективным средством от туберкулеза.

Content

Игорь Евдокимов
Дело о шепчущей комнате

Примечания