Станислав Владимирович Дробышевский

Чудища Эдема

Трилобиты, аномалокарисы, ракоскорпионы и другие монстры

Посвящается Инге, Володе и Маше —

моей любимой семье

© Зворыгина К. Е., иллюстрации, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Введение

Разве в Эдеме могут быть чудища? Он же райский сад, там все живут мирно и счастливо! В библейском Эдеме – да, но в реальном былом Эдеме, который породил нас, чудищ было не просто много, чудища нас создали.

Большую часть истории мы были едой. Даже когда мы стали настолько круты, что смогли дать отпор чудищам, они регулярно доставали нас – и периодически продолжают доставать, несмотря на прогресс. Чудищ много, они разнообразны и иногда труднораспознаваемы, но оттого не менее ужасны.

Каков же он – мир монстров?

Трилобиты, аномалокарисы, ракоскорпионы и наутилоидеи

В начале времён мы были уже не червяками, но ещё не рыбами. Первые хордовые напоминали современного ланцетника. А он, как известно, описывается через сплошное отрицание: у ланцетника нет скелета и черепа, челюстей и жабр, чешуи и зубов, глазок и ушек, желудка и сердца, почек и печени, ручек и ножек, нет ни головы, ни мозга. Вместо всего этого есть недоделанные полуфабрикаты: хорда, ротовая воронка, метаплевральная складка, жаберные отверстия, почти замкнутая кровеносная система, плавниковая складка, печёночный вырост, головной конец и нервная трубка. Конечно, прогресс не стоял на месте: среднекембрийские Haikouichthys ercaicunensis и Metaspriggina walcotti обрели зачаточный череп и хрящевые элементы позвоночника, жаберные дуги и сердце, обонятельный орган и глаза, а в конце кембрия Anatolepis heintzi покрылся чешуёй. И прогресс этот был вызван необходимостью спасаться от врагов.

А враги были велики и могущественны. В самом начале кембрия главным ужасом были трилобиты, например, Olenoides superbus. Даже самые древние уже были приличного размера – до десятка сантиметров в длину, при том, что первые хордовые были раза в два-три меньше. Как и многие беспозвоночные, трилобиты были покрыты непрошибаемой для нас бронёй – экзоскелетом, а их ротовые придатки запросто могли разодрать беззащитного мягкого хордового, однако не все трилобиты были приспособлены к хищничеству, другие были приучены к детритофагии, фильтрации. Конечно, наружный панцирь имел минусы, главным из коих была излишняя масса, что приводило к неповоротливости. Учитывая маленькие ножки, вряд ли трилобиты могли лихо маневрировать.

Кстати, хордовые тоже несколько раз изобретали аналоги экзоскелета. Например, спина Haikouella lanceolata и Yunnanozoon lividum была покрыта какой-то сегментированной кутикулой, вряд ли очень прочной, зато сильно вздутой. В намного более поздние времена куда более жёсткие панцирные рыбы независимо возникали как среди бесчелюстных, так и среди челюстноротых; ещё намного позже к тому же результату приходили черепахи, панцирные текодонты-этозавры, анкилозавры и броненосцы. Но каждый раз упрочнение приводило к краху: в любые времена противостояние брони и снаряда завершалось в пользу снаряда. Каким бы прочным ни был панцирь, он слишком много весит и превращает своего обладателя в неповоротливую вкусную консерву, а хищник рано или поздно изобретает свою открывашку.

Мы же избегали ужасной участи, лавируя и уворачиваясь. Убегание от трилобитов сформировало план нашего тела, неизменный и поныне: передняя часть представляет собой пузырь – глотку, используемую для питания и дыхания, а задняя часть – мускульный хвостик, главный движитель. Между прочим, процент мышц к массе тела у хордовых несравнимо больше, чем у членистоногих: мы с самого начала были качками! Отсутствие внешней защиты компенсировалось подвижностью. Для обеспечения подвижности пришлось изобрести несколько новаций: хорду, замкнутую кровеносную систему и трубчатую нервную систему.

Хорда – полужидкий, но упругий штырь, задающий ось тела и служащий точкой опоры для мощной мускулатуры. Здорово, когда можно отталкиваться от самого себя! К тому же хорда имеет одну плотность с водой, отчего фактически ничего не весит и позволяет быть ещё быстрее, что совсем прекрасно. Уже в середине кембрия вокруг исходной хорды стали сгущаться хрящики, которые в последующем стали основой позвоночника; такой вариант можно видеть у современных миног. У людей, между прочим, хорда имеется только в возрасте эмбриона, а у взрослых редуцируется до мизерного количества жидкости в центре межпозвоночных дисков.

Для питания большой и активной мускулатуры нужно много кислорода и глюкозы, а из мышц надо выводить углекислый газ и прочие отходы. Для этого существует кровеносная система. У беспозвоночных она почти всегда незамкнутая. Это значит, что кровь или её аналог заполняет всю полость тела, а сердце просто перебултыхивает эту жидкость туда-обратно. Такая система работает по принципу «всё или ничего»: может либо в целом взбодриться, либо в целом притормозиться, но не позволяет усилить питание одной части тела без активации других. У кольчатых червей кровеносные сосуды замкнуты, но нет единого заданного направления кровотока. У хордовых же все сосуды составляют общую сеть и могут направленно доставлять кровь именно туда, куда надо в данный конкретный момент. Например, при вникании в эти строки у читателя расширяются капилляры мягкой оболочки головного мозга, тогда как сосуды ног или печени могут не особо стараться. Во время бега, наоборот, увеличивается снабжение мышц, а какие-нибудь почки отдыхают. Это даёт немалую экономию, что особенно важно для четырёхсантиметрового кембрийского рыбо-червячка, живущего к тому же за счёт фильтрации (а много ли калорий получишь, фильтруя взвесь над песком?). Предки были не слишком-то подвижными и большую часть времени проводили, закопавшись в грунт (по крайней мере, так живут ланцетники), но в некоторые ответственные моменты надо было резко встряхнуться и уметь дать дёру. Именно замкнутая кровеносная система обеспечивала такую авральную жизнь наилучшим образом. Кстати, у ланцетников мелкие сосуды не имеют сплошной эндотелиальной выстилки, так что по факту у них не капилляры, а щели в мышцах, по которым течёт кровь; геометрически кровеносная система замкнутая, а гистологически – нет.

Наконец, для избегания хищников надо было хоть немного соображать. Для сего сформировалась трубчатая нервная система. У беспозвоночных она обычно состоит из нервных цепочек с ганглиями – скоплениями нервной ткани в особо ответственных местах, например, вокруг рта, около органов чувств или оснований ножек. Но монолитный комочек нервных клеток нельзя сделать большим, так как наружные клетки растратят всё ценное, что есть в крови-гемолимфе, а внутренним ничего не достанется. Можно, конечно, сделать много ганглиев – по паре в каждом членике, а тело растянуть хоть на несколько метров, но сложность от этого не сильно-то возрастёт. Куда лучше организовать нервную систему в виде трубки, полость которой – нейроцель – будет заполнена спинномозговой жидкостью – производной крови. Питание такой трубки идёт как снаружи, так и изнутри, так что толщина стенки трубки может быть равна диаметру ганглия, а объём нервной ткани вырастает в несколько раз.

Приятными дополнениями стали глаза и белки для переноса кислорода в крови. Глаза позволяют распознать опасность на расстоянии и оценить массу её показателей: форму, размер, скорость, направление. Для начала подходят даже простые рассеянные светочувствительные рецепторы, не собранные в один орган, как у ланцетника, определяющие свет и тьму: если на тебя быстро набегает тень, то это не к добру. Неспроста светочувствительность и глаза возникали многажды и в самых разных вариантах. И неспроста особенно много глаз возникло именно в начале кембрия: если уж они есть хоть у кого-то, остальным тоже лучше бы видеть, иначе тебя съедят или от тебя убегут, и ты не сможешь никого съесть.

Но с трилобитов история только началась. В середине кембрия главными хищниками оказались аномалокаридиды, например, Anomalocaris canadensis и Peytoia nathorsti. До сих пор толком не понятно, как они питались, ведь их ротовые органы представляют собой странный сегментированный диск, причём не очень прочный, дополненный шипастыми усиками-щупиками, иногда весьма длинными. Но для того, чтобы выковырять из песка, зацепить и всосать мягкого хордового, большего и не нужно. Самое же ужасное, что подобные твари были очень быстрыми и большими – не меньше метра, а иногда, вероятно, и до двух, а потому – прожорливыми. Такому рако-киту нужно было очень много еды, и он мог лихо за ней гоняться, ундулируя широкими пластинами по бокам тела и помахивая широким хвостовым плавником, удивительно похожим на рыбий, но ориентированным горизонтально, как у дельфина. От подобных страшилищ можно было спастись, либо спрятавшись, либо ушмыгнув, а для этого, опять же, нужны были хорошие мозги и мышцы.

Или, как вариант, можно было очень хорошо размножаться. Мы не знаем, как точно плодились первые хордовые, но у современного ланцетника система размножения весьма примитивна: в каждом сегменте имеются маленькие половые железы-гонады, выделяющие половые клетки-гаметы. У гонад нет протоков, поэтому, когда гаметы созревают, стенки желёз просто рвутся, и гаметы выходят наружу. «Рвутся» – страшное слово, но, поскольку ланцетник весьма немногослоен, это значит, что просто несколько клеток мирно расходятся друг от друга, а потом могут также незамысловато сойтись обратно. Для пятисантиметровой зверюшки это не травма и не проблема, а вот у большего существа с большей продуктивностью и более развитыми покровами могут начаться сложности. Если вас и ваше потомство едят часто и много, надо увеличить число детишек и их выживаемость. Для этого неплохо бы снабдить яйцо хоть каким-то запасом питательных веществ – желтком. У ланцетника яйцеклетки первично олиголецитальные, то есть имеют очень мало желтка, отчего личинки с самого начала невелики и потом развиваются очень долго – два-три года. В принципе, судя по обилию ланцетников в современных морях, эта схема прекрасно работает. Но в кембрии кто-то из хордовых пошёл новым путём – накопления питательных веществ и ускорения развития потомства. Для этого многочисленные маленькие гонады уже плохо подходят, лучше сконцентрировать большие половые железы в одном месте, где они будут делать много больших красивых яйцеклеток, богатых желтком. Отличной живой иллюстрацией этого процесса и в полном смысле переходным звеном являются круглоротые – миксины и миноги. У них есть только одна непарная половая железа, но нет половых протоков. При дальнейшем увеличении размеров разрыв стенки гонад становится ощутимее, отчего хордовым пришлось изобретать протоки.

Интересно, что в разных группах позвоночных половые протоки возникали не один раз и по-разному у двух полов. И совсем уж странно, что у млекопитающих – вроде бы таких прогрессивных-препрогрессивных – у самок половых протоков яичника до сих пор так и нет. Как у ланцетника, стенка яичника по-прежнему рвётся, выбрасывая половую клетку прямо в полость тела, откуда она должна бы попасть в маточную трубу, которая открывается воронкой рядом, но не охватывает яичник целиком и полностью не срастается с ним. Во-первых, это приводит к тому, что у самок млекопитающих вторичная полость тела незамкнута, что повышает риск попадания в неё инфекций. Во-вторых, это делает возможной внематочную беременность. К счастью, вечнодвигающиеся реснички мерцательного эпителия маточной трубы в подавляющем числе случаев решают эти проблемы. Судя по тому, что млекопитающие не вымирают, система вполне рабочая, но ситуация всё же удивительная.

Но тут нас ждала новая напасть – головоногие моллюски-наутилоидеи. Появились они, видимо, всё в том же кембрии, но истинного величия достигли в ордовике, когда раковины Endoceras вымахали до 3,5–6 м длиной. Раковины были совершенно прямыми, так что наутилоидеи, видимо, представляли собой ракеты, пронизывающие водную толщу. До сих пор не найдено никаких остатков их ротовых аппаратов; видимо, у них не было жёстких клювов, которыми рвут добычу современные осьминоги. Специалисты предполагают, что наутилоидеи отцеживали планктон из толщи воды; возможно даже, между их щупальцами была натянута перепонка, образующая воронку для сбора всего вкусного. Учитывая размеры раковин, такая ловушка могла быть огромного диаметра, так что ни скорость, ни маневренность уже не очень-то помогали избежать участи обеда. Самое же ужасное, что отцеживали они в основном яйца и личинок. У ланцетников те и другие свободно парят в составе планктона, видимо, так же было и с первыми хордовыми. Спастись от пожирания беззащитного потомства можно только одним способом: изменив настройки эмбрионального развития. А это – филэмбриогенез, то есть эволюция онтогенеза – процесса индивидуального развития. Есть мнение, что эволюция эмбриональных стадий гораздо важнее эволюции взрослых особей. Если кто-то уже взрослый, сам факт, что он всё ещё не погиб и даже уже способен размножаться, говорит о том, что с ним в целом всё в порядке. А вот с недоделанными эмбрионами и личинками вечно что-то не слава богу. И мельчайшие изменения хода развития могут привести к мощным преобразованиям взрослого организма.

Тут открывается масса возможностей: палингенез – наличие в эмбриогенезе структур взрослых форм предков, ценогенез – появление в эмбриогенезе новых структур; архаллаксис – изменение первичных зачатков, девиация – изменение на средних стадиях, анаболия – надставка конечных стадий развития; гетерохрония – изменение времени закладки и темпа развития органов у потомков по сравнению с предками, причём в двух версиях: ускорение – акцелерация и замедление – ретардация-фетализация. Замечательно, что подобные изменения темпов развития позволяют избавиться от накопленных специализаций.

Судя по нынешним круглоротым – миксинам и миногам, – изменения онтогенеза задались. Современные миксины откладывают огромные по меркам ланцетников яйца диаметром до 20–25 мм (у ланцетников – 0,1 мм), запакованные в плотную роговую капсулу, сцепляющиеся между собой и прикреплённые к земле. Такое уже ничем не отфильтруешь. У миксины вообще нет метаморфоза, из яйца выходит личинка, которая с самого начала мало отличается от взрослой особи строением и поведением и затем лишь растёт. Избавление от планктонных яиц и длительной стадии плавающей личинки можно рассматривать как продвинутый вариант избегания фильтраторов. Большую часть времени миксины проводят, зарывшись в ил (ланцетникам в иле плохо, они закапываются в песок, причём в силу маленьких размеров они довольно чувствительны к размерности песчинок), откуда их трудно достать, причём выделяют невероятное количество слизи, которая тоже совсем не помогает их ловить и есть. По ночам же миксины сами охотятся на всех, кого смогут одолеть.

Миноги в некотором роде пошли ещё дальше: они строят «гнёзда», причём основной труд по рытью ямок в песке берут на себя самцы (а это уже какое-никакое социальное поведение, требующее развития мозга, и мозг из пяти отделов у них как раз появляется). Яйца оказываются с самого начала неплохо защищены. Личинки-пескоройки миног ввинчиваются в ил и проводят в нём большую часть времени. Интересно, что некоторые виды питаются только в личиночном виде, причём самой примитивной фильтрацией самоходного водного потока, другие же во взрослом возрасте становятся активными хищниками. Получается, на стадии бесчелюстных мы сами стали чудищами, хотя на трилобитов, аномалокаридид и наутилоидей поначалу вряд ли могли повлиять.

Видимо, в это же время появилась и генетическая возможность для прогресса: геном наших предков дважды удвоился. Часть новообретённых копий продолжила работать как прежде, часть просто поломалась, а часть стала основой для совершенно новых признаков: тех самых жабр, сердца, мозга и всего прочего, чем полноценные хордовые отличаются от ланцетников.

И лишь только показалось, что жизнь наладилась, так тут же возникли ракоскорпионы. Впервые они появились в середине ордовика, причём самый первый Pentecopterus decorahensis уже был 1,7 м длиной. Расцвета эти монстры достигли в силуре, когда Pterygotus grandidentatus до 1,75 м длиной Erettopterus grandis вымахал до 2,5 м, а Acutiramus cummingsi и Hardieopterus myops (он же Pterygotus buffaloensis) – до 2,1 м, с клешнями же и все 3 м. Одной из самых скорпионоподобных ракоскорпионих была Eusarcana scorpionis с длинным изогнутым шипом на «хвосте». Главный ужас этих монстров – мощные ротовые придатки – хелицеры и педипальпы, часто сильно специализированные, а у некоторых превратившиеся в клешни, а также шестые конечности, которые у части видов стали веслообразными лопастями, которыми они могли подруливать. Такое чудище было и быстрым, и манёвренным, и прожорливым, и могло выкопать кого угодно из ила, и расковырять любую защиту. Неспроста в копролитах ордовикского ракоскорпиона Lanarkopterus dolichoschelus обнаружены останки бесчелюстных рыб.

Собственно, ракоскорпионы доделали рыбообразных или рыб в широком смысле. Нам пришлось не только закапываться в грунт, но и ещё быстрее плавать. Бесчелюстные в исходной версии не имели парных плавников, но как минимум дважды их изобретали. В одной из панцирных версий девонских Antiarchi – у Asterolepis radiata, Remigolepis acuta, Pterichthys milleri и их родственников – появились членистые отростки, удивительно напоминающие плавниковые ноги ракоскорпионов, лучшая иллюстрация принципа «с кем поведёшься, от того и наберёшься». Вторая версия – это мы. Для лучшего удержания в воде и эффективного маневрирования бесчелюстные развили сначала плавниковые складки по бокам тела, а потом на их основе изобрели нормальные парные плавники – грудные и брюшные, ставшие впоследствии нашими ручками и ножками. Именно в силуре, во время ракоскорпионьего террора, мы вышли на новый уровень – челюстноротых. В настоящее время известно довольно много их версий: вдоль дна поплыли примитивнейшие Qianodus duplicis, Entelognathus primordialis и Qilinyu rostrata, первые лопастепёрые Guiyu oneiros, Psarolepis romeri и Sparalepis tingi, а Megamastax amblyodus вымахали уже до метра длиной.

Эти – уже истинные – рыбы обрели не только плавники и выросли до приличных размеров. Они покрылись чешуёй, а их первые жаберные дуги преобразовались в челюсти, которые у особо продвинутых ощетинились зубами, производными той же чешуи, – защита обернулась оружием. Прокусить такую рыбу стало сложно, и она сама стала совсем не против перекусить кого-нибудь и кем-нибудь. Мы сами стали гонять членистоногих и моллюсков, и даже когда некоторые из них полезли с горя на сушу, мы и там их достали, тоже выползши из девонских болот на топкие берега, осенённые первыми сосудистыми растениями.

Аномалокаридиды были грозой обитателей кембрийских морей, в том числе первых хордовых, Pikaia и её родственников

Клещи, комары, вши и блохи

На суше долгое время нам было хорошо. Кистепёрые рыбы, стегоцефалы и зверообразные рептилии были хищниками и миллионы лет ели рыбу, насекомых, многоножек и друг друга. Так идиллически минули полторы сотни миллионов лет. Так мы докатились до состояния первых млекопитающих. Великими Предками позднего триаса – 227–230 миллионов лет назад – были Gondwanadon tapani и чуть менее древний Adelobasileus cromptoni. Первый известен по зубу, второй – по задней части черепа, так что сравнить их невозможно, а внешний их вид нам точно неведом. Однако они, видимо, родственны более позднему Morganucodon watsoni, а он-то изучен по множеству костей. Большинство мезозойских млекопитающих были землеройкоподобными. Это были пушистые тварюшки с коротенькими пятипалыми лапками и острыми мордочками с острыми зубками. Они обычно ловили насекомых в лесной подстилке, а иногда, вероятно, могли залезать и на ветви. И вот мы опять стали жертвами, причём с не самой ожидаемой и даже парадоксальной стороны: насекомоядных заели насекомые.

Как известно, «рыбы покрыты чешуёй, а вот если бы у рыб была шерсть, то у них были бы блохи». И вот потомки рыб – зверообразные рептилии – обрели вибриссы и шерсть, а млекопитающие развили их в полной мере. Тут-то у них и вправду завелись блохи.

Особенно богато представлены кровососы и прочие паразиты мелового периода. Правда, самые древние блохи – Tarwinia australis и Tyrannopsylla beipiaoensis – скорее всего, кусали не нас, а динозавров – те тоже были иногда пушистые, более-менее тёплые и уж точно вкусные. По крайней мере, гигантская блоха Pseudopulex magnus при длине 22,8 мм – как череп млекопитающего Jeholodens jenkinsi из той же фауны – имела пятимиллиметровый ротовой стилет, которым могла бы проткнуть джехолоденса насквозь. Возможно, птерозавры чесались от длинноногих блох Saurophthirus longipes и S. exquisitus. Пухоед Saurodectes vrsanskyi – ближайший родственник вшей – тоже мог питаться пухом какой-то птицеподобной рептилии. Тогда же появились кровососущие клопы – Flexicorpus acutirostratus и Torirostratus pilosus, в отпечатках коих до сих пор сохранился огромный процент железа из крови какого-то укушенного бедолаги. Чем занимался клещ Deinocroton draculi, совершенно понятно из его видового названия, а иксодовый клещ Cornupalpatum burmanicum найден в янтаре на пере динозавра, чтобы уж совсем никто не сомневался в его образе жизни.

Думается, мы лучше знаем самых крупных кровососов только потому, что они лучше сохраняются, а мизерные паразиты из шубок наших предков имели слишком малый шанс прописаться в палеонтологической летописи. В том же, что их тоже хватало, сомневаться не приходится.

Воздух мелового периода уже звенел от двукрылых – вполне узнаваемых комаров, например, Burmapsilocephala evocoa. Правда, большинство из них были мирными ценителями нектара, но, по крайней мере, в Сибири уже жили кровососущие мокрецы Culicoides – Сибирь даже в мезозое славилась гнусом. Вопреки стереотипу, почерпнутому из мультиков, о лягушках и птичках, питающихся комариками, скорее комарики питаются лягушками, птичками и мышками. Проблема в том, что питательная ценность комара заметно меньше затрат на его ловлю – выбрасывание языка, клевание и глотание. Местами, правда, двукрылых может быть столь много, что их поедание становится уже рентабельным. Например, на озере Танганьика местные жители ловят тучи мошек тонкими сетками или просто кастрюлями, а потом лепят из них лепёшки-кунгу – отличная белково-жировая добавка к однообразной пище земледельца. Но в мезозое наши предки от комаров только страдали.

Вся эта вампирская кодла мощнейшим образом повлияла на нашу эволюцию. Достаточно недолго понаблюдать за любой птичкой или зверушкой, чтобы убедиться – большую часть времени они тратят на чистку перьев и шёрстки. Тысячи волосков посылают бездну сигналов в мозг, надо уметь распознать, что из этого – просто дуновение воздуха, что – прикосновение травинки, а что – шевеление ножек мерзопакостной кровососки или гадской вошки. Для этого уже необходим мощнейший вычислитель – мозг. Затем надо извернуться, выискать вражину на себе, поймать её и изничтожить, что само по себе бывает крайне непросто. А это – усиленные осязание и суставно-мускульное чувство-проприоцепция, а также хитроумная координация движений, ведь надо зубками и лапками выловить подвижное микроскопическое членистоногое, дотягиваясь до всех своих частей тела и постаравшись не выдрать себе по пути всю шерсть. Задачи архисложные. Неспроста у млекопитающих появилась новая кора конечного мозга.

Кроме прочего, клещи и комары переносят огромное количество всяческих болезней. В борьбе с ними, вероятно, были заложены основы нашего иммунитета. Между прочим, малярия и сейчас убивает миллионы людей, так что малярийные плазмодии Plasmodium с разносящими их малярийными комарами Anopheles несравнимо смертоноснее, чем все львы, леопарды, волки, медведи и акулы, вместе взятые. Плазмодии разрушают красные кровяные клетки-эритроциты, переносящие кислород, так что человек умирает, фактически задыхаясь. Малярия столь ужасна, что избавлением от неё служит другая болезнь – серповидно-клеточная анемия. Это генетическое отклонение приводит к формированию S-гемоглобина, невкусного для плазмодиев. Только вот эритроциты с S-гемоглобином имеют серповидную форму и плохо переносят кислород. Наследуется этот признак вполне по-менделевски. В итоге в популяциях с этой мутацией половина детей, как правило, умирает: четверть, имеющая только обычные круглые эритроциты, – от малярии, а четверть с серповидными эритроцитами – от анемии. И лишь везунчики, у которых половина клеток нормальная, а половина кривая, – страдают как от малярии, так и от анемии, но чудесным образом выживают, так как во время приступа малярии тянут на серповидных клетках, а между приступами – на немногочисленных круглых. Выносливость и работоспособность у них, конечно, понижена. Получается, эволюция поддерживает откровенно вредный признак, так как без него было бы ещё хуже. Ядро ареала малярии и серповидно-клеточной анемии совпадают почти идеально, что свидетельствует о жёстком отборе. Самое же печальное, что уже появились варианты плазмодиев, способные есть эритроциты с S-гемоглобином. А заражённые плазмодиями комары обнаружены уже даже в Москве – глобализация имеет и такие мрачные стороны.

Бывает и хуже. Жгутиконосцы Trypanosoma brucei, разносимые мухами цеце Glossina, вызывают сонную болезнь. Многие африканские животные устойчивы к ней; мы, казалось бы, тоже урождённые Чёрного континента, ан нет – болеем и умираем. Ареал плазмодиев и трипаносом захватывает влажные низменности Западной и Центральной Африки, а мы – зверушки восточноафриканских сухих саванн, поднятых на тысячу метров над уровнем моря. Малярия и сонная болезнь указывают, что мы не так уж давно вышли из своей колыбели и совсем не приспособлены даже к соседним регионам, что уж говорить об отдалённых концах планеты.

В утешение, иногда и от паразитов бывает польза. Сравнение генетики вшей позволило прикинуть время появления одежды. Среди прочих сволочей людей кусают власяная вошь Pediculus humanus humanus и платяная P. h. capitis. Они очень похожи, но первая живёт на волосах, а вторая – только на одежде. Молекулярные часы показывают время расхождения этих гадов около 72 тысяч лет назад. Значит, тогда люди были одеты уже достаточно долго и плотно. А в это время одежда нужна была только неандертальцам, так как сапиенсы сидели в тёплой Африке, одежду им заменяли бусы. С другой стороны, это говорит о том, что сапиенсы, выйдя из Африки, очень плотно взаимодействовали с неандертальцами и заимствовали у них одежду, только вот с бесплатным приложением в виде вшей – спасибо неандертальцам большое!

Археология дополняет картину: в испанском Кастель-ди-Гидо костяное лощило для обработки шкур использовалось предками неандертальцев примерно 400 тыс.л.н., в марокканской Темаре предками сапиенсов – 90–120 тыс. л. н.; у неандертальцев подобные изделия известны во французских Пеш-дель-Азе I 51,4 тыс. л. н. и Абри Пейрони 41,13–47,71 тыс. л. н.

Кровососущие насекомые делают жизнь наземных позвоночных нескучной как минимум с начала мелового периода

Змеи, крокодилы, тероподы и птицы

Блохи – это неприятно, но блоху можно выкусать из шёрстки. Гораздо хуже, если выкусят тебя самого. А в мезозое желающих хватало.

В юрском периоде млекопитающие дошли до состояния плацентарных в лице Juramaia sinensis, в меловом периоде линию продолжила Eomaia scansoria. Хотя плацентарность в итоге дала зверям огромные преимущества, в тот момент плюсы были неочевидны. Во всех фаунах и численно, и по разнообразию преобладали гораздо более архаичные млекопитающие – докодонты (которые ещё даже не до конца млекопитающие), многобугорчатые и сумчатые. Некоторые из них были достаточно своеобразны, напоминая крыс, кротов, выхухолей, летяг и тушканчиков. Плацентарные среди них были самыми невзрачными, по-прежнему исповедуя стиль землеройки. А серое большинство – это всегда основная еда.

Все знают: мезозой – время динозавров. Правда, самые колоритные монстры типа тираннозавров нам были совершенно параллельны: десятиметровой рептилии десятисантиметровая недоземлеройка не просто неинтересна, а вовсе не заметна. Куда страшнее были мелкие тероподы, тем более что они были оперёнными и более-менее теплокровными, а значит – могли охотиться и по ночам. Некоторые тероподы имели специальный потрошительный коготь на стопе, а у Balaur bondoc таких было даже по две штуки на каждую ногу. Опасность со стороны хищных динозавров наглядно подтверждается находками челюстей трёх млекопитающих (две – Zhangheotherium и одна – Sinobaatar) в желудке Sinosauropteryx prima, а также костей кого-то типа Eomaia или Sinodelphys в желудке метрового Microraptor zhaoianus.

От динозавров можно было спастись несколькими способами. Во-первых, можно стать ночным. Млекопитающие всё же, вероятно, имели более быстрый обмен веществ и лучше переносили снижение температуры в тёмное время суток. По крайней мере, большинство мелких млекопитающих активны именно во мраке. Ночная жизнь потребовала больших перестроек не только метаболизма (они-то уже были более-менее отрегулированы ещё в перми и триасе), но и органов чувств. Впотьмах звери едва не ослепли и почти потеряли цветное зрение. Рептилии различают четыре цвета: красный, зелёный, синий и ультрафиолетовый. У млекопитающих пропала способность различать красный и ультрафиолетовый, а многие и вовсе стали дальтониками. Правда, обезьяны много миллионов лет спустя восстановили способность видеть красный, но до былого многоцветья мы ещё не дожили. Плохое зрение звери компенсировали обонянием и осязанием; слух тоже хорош, но не стал лучше по сравнению с рептилиями, хотя ухо и усложнилось.

Также от динозавров можно спасаться на деревьях. Неспроста даже у самых первых плацентарных, да и у многобугорчатых и сумчатых обнаруживаются приспособления к древолазанию. Мелкому зверьку развить их несложно, ведь переползание через веточку, лежащую на земле, и ползание по веточкам на дереве ничем принципиально не отличаются. Особенно хорошо прогресс пошёл в середине мелового периода, когда широко распространились цветковые растения. В отличие от папоротников и голосеменных, цветковые-покрытосеменные имеют либриформ – особую механическую ткань, очень прочную, позволяющую многообразно ветвиться. А если ещё и проводящая ткань-ксилема расположена в стволах и ветках концентрически, то это совсем хорошо (у хвойных тоже есть годовые кольца, но нет либриформа, так что ветки обычно торчат строго горизонтально и ветвятся очень просто). Вместо одноствольных саговников, столбообразных секвой и сосен, геометрически выверенных ёлок и гинкго двудольные цветковые способны образовывать пышные кроны с хаотично-трёхмерным расположением ветвей. Жизнь там требует развития мозга и в особенности мозжечка, так как передвижение становится намного разнообразнее. Развиваются и цепкие пальчики с коготками для удержания на ветках.

К тому же у цветковых обычно богатая листва, так что есть где спрятаться; да и питательность листьев обычно поболе, нежели у иголок хвойных. Покрытосеменные обычно менее смолистые, чем голосеменные, и чаще образуют дупла, где можно уютно жить и безопасно растить детишек. И уж совсем здорово, что цветковые цветут цветами, которые – что ещё лучше – превращаются в плоды. Так что деревья стали нашим домом, крепостью и источником еды.

Но тут мы попали из огня да в полымя: появились змеи. Эволюция змей – во многом тёмная история, так как их кости редко сохраняются в силу хрупкости, а определимые части скелетов – ещё реже. До сих пор идут споры, какой образ жизни привёл к потере ног и ушей: водный морской, подземный или их хитрое сочетание. Кажется, «роющая» гипотеза имеет больше подтверждений, но это не точно. Древнейшие известные змеи ещё имели две задние маленькие ножки у Najash rionegrina, а также внутреннее ухо – например, у Dinilysia patagonica. Одно несомненно: прогресс змей был теснейшим образом связан с эволюцией млекопитающих. Змеи возникли почти исключительно, чтобы есть нас. Для этого самые продвинутые из них изобрели и терморецепторы в специальной ямке между глазом и носом, «видящие» тёплых зверьков, и яды, рассчитанные именно на добычу с активным обменом веществ, и якобсонов орган, заточенный на распознавание феромонов – веществ, с помощью которых несчастные грызуны общаются друг с другом для размножения. Так коварно змеи оборачивают химию любви в химию смерти! Получается, всё прогрессивное и прекрасное в зверях змеи используют в свою пользу с единственной целью – пожрать. Неспроста в старой литературе рептилий без обиняков называли гадами.

Не так уж странно, что змеи дали три всплеска разнообразия и каждый раз это было связано с изменениями в жизни млекопитающих. Первый этап случился около 100 млн л. н., в середине мелового периода, когда змеи возникли как явление. В это время бурно эволюционировали многобугорчатые и сумчатые. Второй этап – граница мела и палеогена, когда вымерли динозавры, а млекопитающие, и в особенности плацентарные, получили мощный заряд бодрости, невероятно расплодились, причём именно в мелких версиях, самых любимых змеями. Вероятно, дополнительный всплеск обилия ползучих пришёлся на границу палеоцена и эоцена, когда возникли грызуны, летучие мыши и нормальные приматы. Третий значимый этап эволюции змей – граница палеогена и неогена, то есть олигоцена и миоцена, во времена смены закрытых местообитаний открытыми, лесов и зарослей буша степями, а стало быть – появления новых групп грызунов. С каждым разом аспиды совершенствовали свои охотничьи способности.

Змея – не динозавр, она легко заползает даже на тонкие ветки. Маскировочные плюсы густых крон вдруг становятся минусами, где спасительная ветка может обернуться смертоносной рептилией, скрывающейся в листве, которая из благословенного убежища превращается в роковую западню. Тут уж приходится развивать новые средства самосохранения: внимательность и прыгучесть. Чем труднее распознать подкрадывающуюся змеюку, тем жёстче отбор на соображалку, тем крупнее и быстрее мозги; все тупенькие идут на корм. А когда вражина распознана, лучше всего от неё унестись быстро, у неё-то ножек нет, она может, конечно, стремительно броситься, но не так уж далеко. И тут наши предки обрели пяточный бугор – отличный рычаг, за который тянут мышцы голени, давая мощный импульс для прыжка. Для балансировки хвост стал очень длинным, обычно больше всего остального тела.

Но, судя по тому, что змеи не только не вымирали с голодухи, но ещё и давали всплески разнообразия, всё это плохо помогало нашим предкам. Оставался ещё один механизм спасения – плодовитость. Если нарожать много-много детёнышей, кто-нибудь хотя бы чисто по случайности да выживет. Хорошо бы также понизить смертность новорождённых; для этого они должны бы быть чуть более развитыми на момент рождения, не в состоянии эмбриона, как это было у сумчатых; а для этого весьма пригодилась плацента.

На первый взгляд новорождённые ежата или крысята выглядят не очень-то самостоятельными, но это только пока не сравнишь их с новорождёнными кенгурятами или опоссумятами. Плацента – уникальный орган, состоящий сразу из двух индивидов: материнская часть – из мамы и детская – из дитяти. С помощью плаценты можно питать зародыш довольно долго и качественно, а иммунный ответ матери на наличие в ней большого ребёнка при этом подавляется, так что к моменту рождения отпрыск уже большой, румяный и более-менее жизнеспособный. Плацентарность млекопитающих возникла, видимо, раньше змей, но именно с разгулом последних оказалась супервыгодной.

Родственники динозавров доставали нас и намного позже вымирания самих динозавров. Крокодилы, как и гигантские тероподы, долгое время были нам параллельны, поскольку жили где-то в воде, а мы туда не совались. Но в заметно более поздние времена мы подросли и стали представлять для них интерес, когда спускались попить водички. Неспроста один из раннеплейстоценовых видов называется Crocodylus anthropophagus – «крокодил людоедский». Рядом с его останками в Олдувае найдены кости Homo habilis со следами крокодильих зубов. Более того, благодаря примитивности крокодилов у нас теперь есть целые стопа и кисть «человека умелого»: крокодил не умеет жевать, поэтому, чтобы оторвать кусочек, он вращается вокруг своей оси, так что от добычи во все стороны отлетают плохо прикреплённые запчасти. Крокодил, конечно, потом не может найти их в тине; вообще, он съедает едва ли не треть от того, что поймает, а остальное теряет. Вот и от схваченных хабилисов размётывались ручки-ножки, погружались в ил и окаменевали там на радость антропологов. Подозрительно, что в Олдувае найдены кости двух ног разных людей, слопанных крокодилами, – и в обоих случаях это были левые ноги. В местонахождении Триниль на Яве тоже обнаружена бедренная кость со следами зубов крокодила – и опять же левая. Совпадение?.. Статистика! Палеопатология предупреждает: не суйте левую ногу в болото с крокодилом. Про правые ноги наука пока молчит. Желающие могут проверить этот тезис и пополнить выборку для пущей достоверности.

Другие родственники динозавров – птицы. Они стали опасны для нас в конце палеоцена, когда появились совоподобные птицы, например, Berruornis orbisantiqui и Ogygoptynx. Совы – это не динозавры и не змеи, они бесшумны, умны, быстры и летучи. От них не спасут древесность и прыгучесть, они только рады плодовитости. Совушки – в эоцене ещё не очень круглые головушки – отличные специалисты по ловле мелких зверушек, включая наших прямых предков. И тут нам пришлось совершить новый эволюционный кульбит – сменить суточный ритм. Древнейшие млекопитающие были преимущественно ночными животными, так как днём их гоняли динозавры. К тому же мелкий зверёк почти вынужден быть ночным, ведь ночью солнышко не греет, температура падает; чтобы не замёрзнуть, надо непрерывно питаться. Теперь же мельтешащие по ночам попали под прицел огромных совиных глаз и асимметричных совиных ушей. Стало выгоднее по ночам не суетиться, а лежать в дупле-норе и дрыхнуть. Эоценовый климатический оптимум, когда температуры были в среднем на 14 °C теплее нынешних, дал этому начальную возможность. После стало холодать, так что, дабы не зябнуть по ночам, пришлось увеличиваться в размерах.

Увеличение размеров привело к смене диеты. Мелкие примитивные звери почти обречены быть насекомоядными, так как насекомые – это почти чистый жир и белок, то есть много калорий. Но ловить их выгодно, только если твои размеры сопоставимы с червячиными-жучиными-кузнечиными. Когда же становишься большим, на ловлю бесконечного количества мелких букашек уходит больше энергии, чем получаешь от них. Зато появляется возможность стать растительноядным, ведь большой зверь может отрастить красивый живот с объёмистым желудком и длинным кишечником (ещё можно иметь очень низкий обмен веществ, если ты травоядная черепашка, можно иметь очень быстрый обмен веществ, если ты мелкая зерноядная птичка, можно очень хорошо грызть, если ты грызун, но наши предки были приматами). Так совы выгнали нас из ночного образа жизни, увеличили и сделали вегетарианцами.

Конечно, этим не могли не воспользоваться другие птицы. Когда мы подросли, мы просто стали интересны более крупным хищникам. На черепе детёныша южноафриканского австралопитека «бэби из Таунга» сохранились красноречивые следы клюва беркута. А сам череп с причленённой нижней челюстью, расклёванными глазницами и разрушенным темечком точь-в-точь походит на черепа мартышек и даманов, валяющихся под гнёздами современных африканских орлов. Всякий жалующийся на тяжёлую судьбину должен иногда вспоминать о временах, когда мы были добычей даже для орлов.

В польской пещере Цемна с датировкой 115 тыс. л. н. обнаружены две концевые фаланги кисти неандертальского ребёнка 5–7 лет. Кости, судя по характерным отверстиям на поверхности, были съедены и переварены большой птицей, наверняка грифом. Конечно, неандертальцы уже были очень круты, но падальщики всё ещё могли полакомиться ими, как минимум после смерти.

Возможно, неспроста мы доселе столь внимательны к хищным птицам, особенно к направлению их грозного взгляда. Вероятно, не случайно на половине гербов красуются орлы и соколы. Ужас, пережитый в палеогене, ещё сидит в нас…

С появлением совоподобных ночных хищных птиц вечера для ранних приматов перестали быть томными

Кондиляртры и мезонихии

Всё же мы совершенствовались и некоторое время сразу после окончания мезозоя чувствовали себя достаточно свободно. В начале палеоцена мы – это первые плезиадаписовые, например, Purgatorius mckeeveri. Это по-прежнему были маленькие зверьки – размером с соню, – лазавшие по ветвям и евшие всё подряд. Вид и образ жизни у них был самый что ни на есть усреднённый, и эта-то генерализованность позволила нам избежать специализаций и вырулить на новые эволюционные уровни.

А подталкивали нас по этому пути хищники. Правда, именно в палеоцене мы попали почти в рай. Когда изобретут машину времени, выбирайте для жизни начало палеоцена! Динозавры и злые птицеподобные твари только что вымерли, хищные птицы ещё не появились, крокодилы сидели где-то далеко внизу, в реках и озёрах. Хищные млекопитающие начала палеоцена – насекомоядные зверушки, практически такие же, как и пургаториусы, только с более острыми зубками, не покушавшиеся ни на кого крупнее кузнечика. Конечно, хищный образ жизни стал снова и быстро входить в моду, потомки пожирателей жуков начали всё чаще покусывать своих более вегетарианских родственничков.

Сборной группой палеоценовых плотоядных, а вернее, всеядных – кондиляртры Condylarthra. Большинство из них стали копытными, но древнейшие представители иногда баловали себя хотя бы падалью. В принципе современные свиньи или карликовые оленьки ведут себя принципиально так же и даже в строении сохранили многое от кондиляртр. Вытянутая морда с острыми резцами и большими клыками и достаточно высокие и острые бугорки на премолярах сочетаются у Pleuraspidotherium aumonieri с плоскими широкими молярами. У волкоподобного Arctocyon primaevus клыки несравненно саблезубее, причём нижние больше верхних. Сагиттальные гребни на макушке и угловые отростки на нижней челюсти указывают на мощную жевательную мускулатуру. Судя по строению лап с когтистыми пальцами, ранние кондиляртры вполне могли забираться на деревья, но вряд ли могли по ним лихо прыгать, так что догнать и поймать здорового плезиадаписа вряд ли были способны.

Другая подобная группа – мезонихии Mesonychia, например, Dissacus navajovius и Harpagolestes immanis. Эти твари ушли по пути плотоядности заметно дальше, что видно по строению челюстей и зубов. Но, во‐первых, мезонихии были слишком большими, так что мелкие приматы им были неинтересны; во‐вторых, вероятно, больше ориентированными на падаль; а в‐третьих, их когти уже были весьма копытообразными, так что лазать по деревьям они уже не могли.

Кондиляртры и мезонихии вряд ли могли достать наших предков, но сыграли свою роль тем, что своим существованием удерживали нас на деревьях. Глядя с веток на зубастых монстров в подлеске, всяк примат был счастлив, что умеет лазать по деревьям, и ни малейше не стремился вниз.

Хорошо быть раннепалеоценовым приматоморфом!

Виверравиды и миациды

Но, по великому закону подлости, счастье не бывает вечным. Во второй половине палеоцена стали появляться опасные для нас существа. Самое ужасное, что некие насекомоядные звери превратились в хищных. Важно, что термины «хищники» и «хищные» – не синонимы. В первом случае речь идёт о диете и стиле жизни, а «хищные» – Carnivora – отряд млекопитающих, причём не все в нём плотоядны (все знают панду – фанатку бамбука, менее известен, но не менее прекрасен бинтуронг, питающийся фруктами). В отличие от многих примитивных хищников, хищные имели ужасные для нас свойства: они умели лазать по деревьям и были быстры. Конечно, в сравнении с современными кошками и виверрами палеоценовые хищные выглядели бы ужасными тормозами, но и нашим предкам было далеко до нынешних обезьян.

Лучше всего известны две группы хищных границы палеоцена и эоцена – виверравиды Viverravidae, например, Viverravus minutus, и миациды Miacidae, например, Vulpavus profectus. Виверравиды, возникшие ещё в середине палеоцена, судя по более рифлёным суставным поверхностям костей ног, контакту малоберцовой с пяточной, пальцехождению и сжатым в кучку пальцам, хуже лазали по деревьям и по стилю жизни напоминали наземных мангустов. В среднем более поздние – эоценовые – миациды были лишены этих недостатков: их лапки были куда более подвижны, стопохождение и частичное противопоставление первого пальца позволяли забираться на ветви и гоняться за тамошними обитателями. Вопреки названию, именно миациды, а не виверравиды, были похожи на виверр.

Тут-то нам стало плохо. Неспроста именно на границу палеоцена и эоцена приходится тотальное вымирание плезиадаписовых. Шерстокрылы с горя научились если и не летать, то хотя бы планировать на кожных перепонках. Летучие мыши так и вовсе отрастили полноценные крылышки. Грызуны начали бешено плодиться.

Приматы же – потомки плезиадаписовых – пошли двумя путями.

Адаписовые Adapiformes сделали ставку на размеры тела. На первых порах это хорошая стратегия: если ты больше хищника, возможно, он на тебя и не покусится. Правда, потом хищник либо тоже подрастает, либо наловчается кусать и душить добычу заметно крупнее себя. Так случилось и с адаписовыми: в некоторых фаунах эоцена они были самыми большими зверями, но под конец эпохи почти полностью вымерли. Только некоторые группы дотянули до начала олигоцена, а Sivaladapidae в стабильных джунглях Южной и Юго-Восточной Азии – аж до конца миоцена. Нынешние потомки адаписовых – лемурообразные Lemuriformes, подавляющая часть коих обитает на сравнительно безопасном Мадагаскаре, а материковые версии спасаются от врагов экзотическими способами: галаго очень быстро прыгают, лори ядовиты, а потто имеют шипы на загривке.

Второй путь избрали обезьяны Haplorrhini в лице своих первых представителей – омомисовых Omomyiformes: они стали быстрее прыгать. Миациды были длинными тонкими тварями с короткими ножками, они могли быстро сквозить по веткам, но не умели перескакивать большие расстояния. Уже первый омомисовый Archicebus achilles имел длинные ноги с вытянутой стопой. Примечательно, что удлинение стопы достигалось за счёт плюсневых костей. Этим архицебус отличался от более поздних омомисовых и их потомков – долгопятов, которые чересчур увлеклись прыганием, невероятно удлинили пяточную и ладьевидную кости до состояния цевки, срастили большеберцовую и малоберцовую кости, обзавелись присосками на пальцах и в итоге либо вымерли, либо сохраняются в непроницаемых джунглях филиппинских и индонезийских островов, где их мало кто может достать.

На наше счастье, наши предки не были столь радикальны и на первых порах ограничились просто способностью прыгать на расстояние больше собственной длины. И пусть теперь вульпавус ползёт на своих коротеньких лапках по сучьям, в любой момент можно скрыться от него стремительным скоком.

Прыгание имело и другие последствия. У плезиадаписов все пальцы были более-менее параллельны и снабжены когтями. Для медленного лазания-цепляния по ветвям этого вполне достаточно. Но физику не обманешь: сила действия равна силе противодействия. Если мы энергично прыгаем вдаль, то при приземлении (вернее, придревнении) обратный импульс будет тоже немаленьким; когти уже не удержат – сорвёшься. Да и в начале прыжка острые когти могут помешать, зацепившись, затормозив, снизив импульс и, хуже того, направив движение не туда. А ведь всё решают доли секунды – вульпавус тоже хочет есть! И конечно, в этот момент кривые коготочки заменились на плоские ноготочки. Концевые фаланги пальцев расширились для лучшего хватания за ветки. Первые пальцы на кистях и стопах стали противопоставляться прочим пальцам, так как обхватывать ветки пальчиками становится важнее, чем зацепляться за них когтями. На ногах противопоставление, вероятно, возникло раньше, чем на руках, так как ноги для прыгания важнее рук – они дают главный импульс в начале прыжка, руки же только гасят его в конце. Это тем примечательнее, что ныне у людей противопоставление большого пальца на стопе исчезло, зато на трудовой руке достигло почти идеала.

Интересно и то, что частично противопоставляться стал и пятый палец – мизинец. В принципе какой палец образует клешню – не так уж и важно. У адаписа Notharctus tenebrosus и современных ревунов Alouatta первый и второй пальцы кисти составили оппозицию трем прочим; у современных лори и потто указательный палец кисти вообще почти исчез, а первый не просто большой, а просто-таки огромный. У красивых ящериц-агам Calotes роль хватательного пальца выполняет мизинец стопы.

Ясно, что большая подвижность неизбежно сопровождалась развитием мозга – прыгать-то надо не куда-нибудь, а куда надо. Неспроста первыми прогрессивными участками мозга стали мозжечок и затылочные доли конечного мозга. Мозжечок обеспечивает координацию движений с суставно-мышечным чувством-проприоцепцией (ощущение положения себя относительно себя), вестибулярным чувством (положения себя относительно планеты) и ощущением ускорения. Затылочная доля занимается окончательным осознанием зрительных сигналов (первичной обработкой визуальной информации занимаются более дремучие ядра в верхних холмиках крыши среднего мозга, латеральные коленчатые тела и задние ядра таламуса в промежуточном мозге). Для быстро прыгающего древесного зверя зрение крайне важно, так как скакать на ощупь или по запаху фатально (как ни странно, можно ориентироваться на слух – с помощью эхолокации, такую версию изобрели летучие мыши, но не для прыгания, а для стремительного полёта в темноте).

Неспроста у плезиадаписов мозжечок совсем маленький, далеко отодвинутый назад от столь же незначительной затылочной доли. А вот у адаписов и омомисов – первых полуобезьян и обезьян – мозжечок вырастает в разы, причём и в ширину, и в высоту, и в длину. Показательно, что у адаписовых червь мозжечка (центральная часть) шире, чем полушария (боковые части), а у омомисов полушария больше червя. Это неспроста: ядра червя занимаются общей координацией тела, равновесием в целом и, в частности, движениями позвоночника, в том числе хвоста (у лемуров он прекрасен!) для удержания того самого равновесия; а более прогрессивные ядра полушарий (самое большое и красивое – зубчатое) – движениями ручек и ножек.

Затылочная доля у адаписов больше, чем у плезиадаписов, но не слишком велика, так как они прыгали пока не чересчур лихо, а их глаза располагались ещё не строго фронтально, смотрели несколько в стороны, так что полноценного объёмно-бинокулярного зрения ещё не было. Современные лемуры хотя и могут скакнуть довольно далеко, но перед каждым прыжком прицеливаются, раскачиваясь из стороны в сторону, чтобы свести воедино две полунезависимые картинки от растопыренных глаз и оценить расстояние.

У омомисов же и более продвинутых обезьян оба глаза глядят строго вперёд, так что изображения от обоих глаз перекрываются, что позволяет намного быстрее рассчитать дистанцию для прыжка. И, закономерно, затылочные доли омомисов расширились и удлинились, перекрыв сверху значительную часть мозжечка.

Таким образом, примитивные хищные совместно с совами двинули нас по пути прогресса, а кто не хотел или не мог – стал едой.

Стеноплезиктиды, куницы и виверры

Попрыгучесть – это прекрасно, но плотоядные тоже не дураки. Энцефализация – рост мозга – шла и у хищных. В олигоцене прогресс дошёл до появления новых ужасных чудищ – стеноплезиктид Stenoplesictidae и куньих Mustelidae. Они очень похожи друг на друга, только стеноплезиктиды, например, Africanictis meini и Palaeoprionodon lamandini, более длинноноги и, судя по рифлёному голеностопному суставу, были скорее бегающими наземными хищниками, а их зубы несколько больше похожи на кошачьи. Видимо, стеноплезиктиды были чем-то средним между куницами, кошками и виверрами; может, поэтому они и вымерли, что не смогли определиться с конкретной экологической нишей, конкуренты оказались круче.

Хуже были куницы. Олигоценовые Mustelictis olivieri, M. piveteaui и Corumictis julieni были ещё так себе, а заметно позже некоторые стали совсем ужасными, примером чего может служить волкоподобная росомаха Ekorus ekakeran. Куньи – универсальные хищники, способные и проникать глубоко в норы, и рыскать по подлеску, и устраивать засады, и плавать, и гонять добычу по веткам. Их челюсти удивительно сильны: харза легко прокусывает голову оленю, макаке или лангуру. А главное – они бесшабашны, чрезвычайно энергичны, неостановимы и всегда добиваются своего. Единственная радость – обычно они хотя бы одиночные (хотя те же харзы иногда охотятся семьями). Большую часть нашей истории куньи мало пересекались с приматами, но, например, гигантские выдры Enhydriodon dikikae ныряли в озёрах, к которым на водопой приходили австралопитеки. Конечно, главная еда выдр – моллюски и рыба, но если метровый двуногий сам лезет, то отчего бы двухметровой выдре его и не придушить?

Здорово, что мозг куньих эволюционировал ровно в том же направлении, что и мозг приматов: увеличение мозжечка за счёт полушарий, а также разрастание затылочной доли и наползание её на мозжечок.

В раннем миоцене к прежним врагам добавились виверры – Kanuites lewisae и Tugenictis ngororaensis в Африке и Semigenetta laugnacensis в Европе. Эти звери куда более осторожные, скрытные и, на наше счастье, питаются большей частью всякой мелочью. Одна беда – в начале миоцена мы тоже были не такими уж крупными, так что как минимум детёныши обезьян могли вполне сгодиться на корм пятнисто-полосатым.

Все эти и другие враги вынуждали нас меняться. Ещё в середине эоцена из примитивных омомисовых возникли первые истинные обезьяны. Первые из них, например Eosimias sinensis, были совсем маленькими, с современную игрунку, то есть с человеческую ладонь. Но всю вторую половину эпохи они росли, а вслед за этим – меняли образ жизни. Увеличение размеров тела, особенно активно пошедшее на границе эоцена и олигоцена, судя по всему, в значительной степени было ответом на гнёт быстрых хищников. Как уже говорилось, увеличение размера – неплохая временная стратегия от домогательств не слишком крупного хищника. И, как тоже уже упоминалось, рост тела почти обязательно приводит приматов к смене диеты с насекомоядной на фрукто-листоядную. При этом приходится сочетать трудносовместимые свойства: большую массу с прыткостью, растительноядность с активностью. Приматы смогли достичь этого в немалой степени за счёт, парадоксальным образом, очень низкого обмена веществ: у обезьян суточный метаболизм вдвое меньше, чем у хищных и копытных. Мартышки, шимпанзе или, подавно, гориллы и орангутаны большую часть времени проводят в полной пассивности; зато, когда надо, они могут чудесным образом взбодриться и умчаться по ветвям. Илья Муромец, лежавший на печи тридцать лет и три года, а потом показавший всем силушку богатырскую, – образцовый примат. Так-то люди – не самые типичные обезьяны: у человека (при расчёте на единую массу тела) расход энергии на 60 % больше, чем у орангутана, на 40 % больше, чем у гориллы, и на 20 % больше, нежели у шимпанзе.

Ещё одно следствие избегания ночных хищников эоцена и олигоцена – переход на дневной образ жизни. Тут совы и куницы действовали сообща, вынуждая нас сменить суточный цикл. Крайне любопытно, как это обеспечивалось биохимически. Дело в том, что в эпифизе – задне-верхней железе промежуточного мозга – на свету вырабатывается серотонин, а в темноте он в две реакции перехимичивается в мелатонин. Серотонин усиливает обмен веществ – мы бодры, веселы, хорошо живётся нам (за что его, как и дофамин, в популярной литературе любят называть «гормоном счастья»), а мелатонин подавляет, отчего мы засыпаем. У ночных животных выработка происходит так же, но результат другой. Например, у мышей недостаток серотонина, как и у людей, приводит к депрессии, но спят они именно днём, а активны по ночам. Кроме прочего, счастье, то есть серотонин, можно обрести и через желудок. Растения способны синтезировать триптофан – аминокислоту, которая для животных является незаменимой, то есть может быть получена только с пищей. Заметное количество триптофана содержится во многих орехах и семенах, в том числе бобовых и злаковых, заметно меньше во фруктах типа фиников и бананов. Ещё, конечно, можно съесть кого-то, кто уже запас в себе триптофан. Так или иначе приобретённый триптофан в две реакции переделывается в серотонин – и вот уж снова счастья полный гипоталамус! Интрига в том, как ночной вариант регуляции суточных ритмов превратился в дневной. Думается, был немалый эволюционный отрезок, когда мы были активны в сумерках – на рассвете и закате. Проблема в том, как бы про это узнать, ведь по окаменевшим костям о выработке гормонов и их биохимических приключениях судить крайне проблематично.

Хищные млекопитающие, такие как стеноплезиктиды, куницы и виверры, не раз осваивали экологическую нишу древолазающих плотоядных. И часто находили там вкусных детёнышей обезьян

Креодонты

А в то же время на земле эволюционировали куда более впечатляющие чудища – креодонты Creodonta. Первые их представители возникли ещё в палеоцене, а последние дотянули до миоцена, так что группу можно было бы считать весьма успешной, если бы она в итоге не вымерла. По пути креодонты непрерывно увеличивались, так что позднейшие Hyainailouros sulzeri, Megistotherium osteothlastes и Simbakubwa kutokaafrika весили от трёхсот килограмм до полутора тонн! Креодонты знамениты своими гигантскими челюстями, мощнейшими зубами и широченными скуловыми дугами, которые выдают великую силу. Правда, мозгов им явно не хватало, а их лапы были не слишком подвижны, да к тому же коротковаты. Креодонты не могли быстро бегать и лихо маневрировать, но это им было не очень-то и надо: копытные тоже были не шибко прыткими, так что достаточно было подойти вразвалочку к какому-нибудь носорогу и без лишних затей прокусить ему голову.

Правда, как раз такие монстры были нашим предкам максимально безразличны. Ловкие древесные обезьянки жили наверху, в кронах, а кривоногие чудища бегали в подлеске. Впрочем, некоторые креодонты умеренного размера, например двадцатикилограммовая эоценовая Oxyaena lupina или десятикилограммовая позднеолигоценовая Pakakali rukwaensis (важная тем, что найдена в одном местонахождении с древнейшими мартышкообразными и человекообразными обезьянами), судя по стопохождению, растопыренности и вертикальной уплощённости пальцев стопы, а также сглаженности суставов стопы и небольшим размерам тела, вполне могли и лазать по сучьям, и доставать не слишком шустрых обезьян. Тому есть как минимум два подтверждения.

Среднеолигоценовый Saadanius hijazensis известен по лицевому скелету. Отличная находка, радость антрополога! Только вот по периметру этого лица зияют отчётливые дырки от зубов кого-то очень злого и голодного. Учитывая датировку и размеры отметин, кусакой, скорее всего, был какой-то креодонт. Не то способности креодонтов к древолазанию недооценены, не то сааданиус неудачно спустился с дерева. Сходил водички попить, понимаешь…

Нижнемиоценовый Proconsul heseloni, в отличие от большинства ископаемых приматов, известен по целому скелету. А сохранил нам его опять же, скорее всего, некий креодонт. Куча обгрызенных проконсуловых костей обнаружена в окаменевшем стволе дерева вместе со свиными мослами. В принципе в этой местности водилось достаточно хищников, в том числе виверры Kichechia zamanae, амфиционы Cynelos euryodon, барбурофелиды Afrosmilus и мелкие кошки Asilifelis coteae, но все они были или слишком мелкими, чтобы затащить обезьяну и свинью в дупло, либо наземными. А вот обилие и разнообразие креодонтов – Metapterodon, Anasinopa leakeyi, Leakeytherium hiwegi, Hyainailouros nyanzae, Isohyaenodon andrewsi и, вероятно, другие виды – предоставляют широкий выбор кандидатов на роль запасливого пожирателя обезьян.

Как и мезонихии (которых, кстати, могли свести со свету именно креодонты), креодонты важны в основном тем, что своей первобытной кровожадностью миллионы лет удерживали нас на деревьях, не давая слишком рано спуститься на землю.

Они же помаленьку заставляли нас ускоряться и расти. Неспроста именно на протяжении олигоцена из сонма ранних узконосых Eocatarrhini вычленяются истинные узконосые Eucatarrhini. И тот самый многострадальный Saadanius hijazensis сыграл в эволюции ключевую роль: это последний общий предок мартышкообразных и человекообразных обезьян, то есть нас и, например, макак. Неспроста его выделяют в собственное семейство Saadaniidae. Судя по черепу, сааданиус имел вес 15–20 кг, то есть был с крупного гиббона – самый средний размер. Важнее, что и строение у него было максимально генерализованное, обобщённое, без специализаций, – а это лучшая похвала для Великого Предка. У нас нет скелета сааданиуса, но из сравнения более древних и более поздних обезьян, широконосых Нового Света и узконосых Старого, следует, что пропорции и способ передвижения сааданиуса были максимально похожи на вариант мартышек и макак, а они составляют половину современных приматов, что говорит само за себя – это работает. Равная длина рук и ног, длинный хвост, бег с опорой на стопу и ладонь, быстрые далёкие прыжки – это то, что позволяет избежать большинства коротконогих хищников.

Саблезубые некошки

Все слышали о саблезубых тиграх. Большинство догадываются, что это не были тигры. Но не все в курсе, что значительная часть саблезубых вообще не была кошками.

Саблезубость – гипертрофия зубов – возникала в эволюции многократно. Существовали саблезубые рыбы Clupeopsis straeleni и Monosmilus chureloides, саблезубые крокодилы Kaprosuchus saharicus, бесчисленные саблезубые зверообразные рептилии, например, Inostrancevia alexandri, Lisowicia bojani и Estemmenosuchus mirabilis, меловые саблезубые «белки» Cronopio dentiacutus, саблезубые сумчатые Lotheridium mengi и Thylacosmilus atrox, саблезубые пантодонты Titanoides primaevus и диноцераты Uintatherium anceps, да даже современные кабарги Moschus moschiferus и моржи Odobenus rosmarus – просто праздник саблезубости. Сюда же по большому счёту стоит относить и свиней, и хоботных: клыки свиньи Megalochoerus homungous при обнаружении были приняты за слоновьи, а бивни хоботных Anancus вытягивались более чем на три метра! Не обошло это поветрие и обезьян: у гелад Theropithecus, мандриллов Mandrillus и павианов Dinopithecus, Gorgopithecus и Papio клыки заметно длиннее, чем у леопарда, и запросто могут выходить за нижний край нижней челюсти. Это при том, что как минимум половина вышеперечисленных тварей – растительноядные. Что уж говорить о хищных, они никак не могли остаться в стороне.

Одна из таких групп – нимравиды Nimravidae, возникшие во второй половине эоцена, очень похожие на кошек, но не кошки. Мелкий и самый примитивный представитель – Maofelis cantonensis – терроризировал живность в Китае, а более продвинутые Hoplophoneus и Eusmilus – в Европе и Северной Америке, где они доросли до масштаба ягуара. У нимравид был один очевидный плюс: они никогда так и не проникли в Африку, где нашли прибежище наши предки. Но в Евразии и Северной Америке нимравиды вполне могли оказаться одной из причин вымирания архаичных приматов. Конечно, обычно отношения хищник-жертва саморегулируются и не приводят к полному исчезновению добычи, но в сочетании с изменениями климата злые саблезубы вполне могли вложиться в закат адаписовых и примитивнейших обезьян. Правда, и сами они ненамного пережили североамериканских приматов и закончились в олигоцене, с аридизацией, распространением открытых степей и появлением быстро бегающих копытных, коих никак не могли догнать.

Более поздняя – миоценовая – группа саблезубов – барбурофелиды Barbourofelidae, вероятно, родственники или даже прямые потомки нимравид. Их примитивными примерами могут служить Ginsburgsmilus napakensis и Afrosmilus africanus. Группа возникла в среднем миоцене в Африке, а затем быстро расселилась на Ближний Восток, в Европу и Северную Америку, где они достигли максимального величия в лице (или в страшной морде?) Barbourofelis и прожили дольше всего. Барбурофелиды имели «ножны» на нижней челюсти и огромные клыки с мелкозазубренным краем. Эти кинжалы были длиннее и сильнее сжаты с боков, чем у более поздних саблезубых кошек, а размеры зубчиков на клыках – меньше. Ими барбурофелиды лихо резали очень больших незащищённых травоядных, но в силу коротконогости не умели быстро бегать. До поры до времени это было не принципиально, но к концу миоцена, с расширением открытых пространств, увеличением прыткости, сообразительности и толстокожести копытных, а также усилением конкуренции со стороны более успешных собак и кошек барбурофелиды оказались не у дел.

Нимравиды и барбурофелиды – два примера недокошек, которые не смогли стать чем-то большим. Сейчас трудно сказать, в чём они проигрывали прочим хищным, но в итоге они исчезли.

Олигоцен стал фатальным временем для большинства приматов: значительная часть архаичных линий сгинула. С другой стороны, каждое вымирание сопровождается появлением чего-то нового, так как можно занять высвободившиеся экологические ниши. В Центральной Африке с лесами и фруктами было всё хорошо, а больших быстрых древесных хищников там было мало. Неспроста именно в это относительно безопасное время и в этом относительно богатом месте возникли человекообразные обезьяны. Первыми стали Rukwapithecus fleaglei и Kamoyapithecus hamiltoni, позже их разнообразие резко выросло. Лучше всего известны нижнемиоценовые проконсулы – Proconsul africanus, P. nyanzae и P. heseloni. От них сохранились многочисленные челюсти и зубы, один целый череп и больше десятка скелетов, хотя бы и фрагментарных. Тело проконсулов было почти тем же, что и раньше: одинаковой длины руки и ноги, стопо-ладонехождение. Но имелось и важное отличие: поскольку леса были густыми, человекообразные почти перестали прыгать. Возможно, немалую роль тут сыграли как раз хищники: человекообразные непрерывно росли, чтобы избавиться от внимания плотоядных. А большой зверь с массой под полсотню килограмм уже не очень-то прыгуч. Закономерно, мы лишились хвоста, ведь его роль балансира потеряла актуальность. В последующем это имело огромные последствия: с прореживанием лесов и появлением быстрых хищников прыгучесть снова стала принципиальна для выживания, тут-то примитивные лёгкие и хвостатые мартышкообразные получили карт-бланш, а подавляющее большинство человекообразных стремительно вымерло. Те же, кто не вымер, были вынуждены изобретать новые способы передвижения типа брахиации, костяшкохождения и вертикального лазания, а некоторые даже встали на две ноги. Правда, в миоцене этого ещё никто не мог предсказать. Тогдашним проконсулам было хорошо: первая половина миоцена в Центральной Африке – одно из самых благодатных времён.

Едва ли не самыми мрачными были амфициониды Amphicyonidae в лице, например, Cynelos, Ysengrinia, Amphicyon и Afrocyon. Этих тварей часто называют собакомедведями. Амфициониды были приземистыми тяжеловесными псинами с мордастой башкой. Судя по полустопохождению, сохранению всех пяти пальцев и на широких кистях, и на коротких стопах, а также укороченным предплечьям и голеням, амфициониды были не слишком быстрыми бегунами в сравнении с псовыми, но более резвыми, чем медведи. Вытянутая суженная морда была больше похожа на собачью, а маленькие слуховые капсулы и высокий затылок ближе к медвежьим. Любопытная особенность амфиционид – длинная и крайне усиленная поясница, намекающая на усиленную прыгучесть, что не вполне вяжется с короткими мощными лапами. Вероятно, амфициониды вели достаточно специфический образ жизни и были успешны в густых зарослях. Удивительно и широкое распространение одних и тех же родов – и по Африке, и по Евразии, и по Северной Америке. Амфициониды появились в эоцене, после чего непрерывно увеличивались, достигнув в миоцене наибольшего разнообразия и рекордных размеров – до 1300 кг! Около 20,5 млн л. н., во времена проконсулов, они проникли в Африку, где, правда, всегда были редкостью. Вероятно, успех амфиционид послужил одной из главных причин заката креодонтов. Те и другие достаточно схожи, только вот амфициониды были гораздо интеллектуальнее, а их лапы – более подвижно-загребущи. Правда, в конце миоцена амфициониды вымерли. Причиной их краха явилась проклятая саваннизация, появление более шустрых копытных и усилившаяся конкуренция со стороны быстро бегающих гиен и псовых.

Природа раз за разом создавала саблезубых хищников, подобных Eusmilus, как охотников на крупную дичь. Но ничто не мешало им разнообразить меню неудачливыми приматами

Амфициониды, гемициониды и медведи

А в то же время на просторах Евразии и Северной Америки зарождались куда более суровые чудища.

Крайне показательно, что вымирание амфиционид восемь миллионов лет назад всего на миллион лет предшествовало спуску наших предков с ветвей на землю. Видать, до этого момента слезать в пасть гиперхищных чудовищ обезьяны совсем не желали.

Во многом напоминали амфиционид гемициониды Hemicyonidae, например, Hemicyon, Plithocyon и Phoberogale. Они жили параллельно амфиционидам на миоценовых просторах Евразии и Северной Америки, а в Африке известны по единственному зубу не то Hemicyon, не то Phoberocyon из местонахождения Русинга, где обнаружено наибольшее количество останков проконсулов. Удивительно, что гемициониды эволюционно ближе к медведям (часто они рассматриваются как подсемейство медвежьих), но по пропорциям больше похожи на собак, чем амфициониды. В частности, в отличие от амфиционид, гемициониды были пальцеходящими, а потому более прыткими. Размеры их варьировали между 60 и 530 кг. Хотя в Африке гемициониды были чрезвычайно редки, на других материках они могли способствовать исчезновению приматов, так как при саваннизации не давали тем приспособиться к жизни на земле.

Совсем не случайно всю вторую половину миоцена, подстерегаемые снизу проклятыми волкодлаками, наши африканские предки до последнего не хотели спускаться с ветвей. А меж тем леса редели, сучья становились тоньше. Хорошо было мартышкам – они сохранили хвост и небольшие размеры, так что могли спокойно прыгать по редким тонким веткам. А большие человекообразные уже не могли так легко бегать на четвереньках по кронам: если твоё пузо шире ветви, а балансировать приходится поясницей, велика вероятность улететь вниз, в пасть к амфиционам. Тут-то человекообразные с горя перешли на вертикальное лазание, когда обезьяна ходит по ветвям на двух ногах, придерживаясь за всё вокруг руками. Для этого возникла способность поднимать руки выше головы и размахивать ими во все стороны, а ноги, напротив, стали чуть менее подвижными, чтобы базироваться на них прочнее. Туловище всё чаще располагалось наклонно или даже вертикально, что повлияло на строение позвоночника, таза и основания черепа. Так возникли древесные предпосылки для нашей двуногой походки. К сожалению, в Африке исследовано не так много местонахождений второй половины миоцена, так что полных скелетов наших прямых предков этого этапа мы не имеем. Но в Европе тот же путь проходили наши ближайшие родственники дриопитеки, от которых сохранилось намного больше. В их строении все указанные особенности прослеживаются отлично. Часть потомков этих ранних человекообразных очень увлеклась развитием в этом направлении и, мало того что развила способность подвешиваться на руках, дошла до брахиации – быстрой у лёгких гиббонов и медленной у тяжёлых орангутанов. Брахиация – передвижение вообще без помощи ног, только на руках.

В Африке самыми яркими представителями этой стадии являются Kenyapithecus wickeri и Nakalipithecus nakayamai. Первый прекрасен тем, что 13–14 млн л. н. по зубам был уже явно не проконсуловым, а в строении костей конечностей ещё был весьма архаичен и во многом напоминал мартышкообразных обезьян. Второй известен по фрагменту нижней челюсти и горсти зубов, но чрезвычайно важен тем, что был последним общим предком горилл, шимпанзе и людей. Их потомки пошли двумя разными путями. Одни остались жить в джунглях Центральной и Западной Африки; для лучшего цепляния за ветви их руки удлинились, а пальцы искривились, так что при ходьбе на четвереньках им приходится опираться на тыльные стороны согнутых пальцев. Вторые дождались исчезновения кустарниковых злыдней и всё же отважились спуститься на землю. Их ноги вытянулись, а руки сохранили примитивное строение, что позволило ещё через несколько миллионов лет развить трудовой комплекс.

Гораздо понятнее нам медведи Ursidae. Первые их представители были больше похожи на барсуков, но быстро вымахали до современных чудовищ. Всеядность и неприхотливость позволили освоить им все возможные местообитания от экваториальных дождевых лесов до льдов Арктики, от степей до тайги, от побережий до высокогорий – и это при минимальных вариациях строения! Медведи – почти идеальные эврибионты, то есть существа с максимально широкой экологической пластичностью. Этим они максимально похожи на людей. А как известно, существа с едиными требованиями к среде на одной территории не уживаются.

Единственная радость – большую часть нашей эволюции мы жили в Африке, а там медведи не задались. Южнее Сахары обитали лишь Agriotherium africanum и A. aecuatorialis и лишь во времена ранних и грацильных австралопитеков. На северном побережье Африки в самом конце миоцена жили Indarctos arctoides и в позднейшие эпохи – этрусский медведь Ursus etruscus и бурый U. arctos. За пределами Африки медведи развернулись несравненно мощнее, но мы туда попали несравненно позже.

Вполне закономерно, с того момента, как люди вышли в Евразию, они вступили с медведями в вечную конкуренцию. Кости Ursus thibetanus сопровождают останки Homo erectus Азии, кости Ursus deningeri – H. heidelbergensis Европы, U. spelaeus – неандертальцев, U. arctos – всех их и ещё кроманьонцев. Неандертальцы любили охотиться на пещерных медведей, иногда это была вообще основная добыча. В уральской пещере Иманай сохранился череп малого пещерного медведя Ursus rossicus с красноречивой дыркой в темечке, пробитой остроконечником. С появлением же в Евразии сапиенсов-кроманьонцев и неандертальцы, и пещерные медведи продержались всего несколько тысяч лет. Самые поздние пещерные медведи дотянули до очередного пика оледенения около 23 тыс. л. н., но тут их подкосило сочетание двух факторов: с одной стороны, из-за вечной мерзлоты им не хватало любимой растительной пищи типа корневищ, а с другой – кроманьонцы оказались гораздо более крутыми и многочисленными охотниками, чем неандертальцы. Бурые медведи спаслись, так как, будучи более хищными, питались всем подряд, да к тому же устраивали берлоги преимущественно не в пещерах, а на более-менее открытых местах под всякими корягами, так что не были привязаны к горам и имели несравненно более широкий ареал.

Как только люди научились хоть как-то самовыражаться, именно медведи оказались в центре внимания. Черепа пещерных медведей в каменных ящиках Драхенлоха, заложенные в стенной нише в пещере Ветерница и выложенные крестом в Пестера Риц, реалистичные рисунки медведей и череп на постаменте в святилище Шове, глиняные статуи с настоящими медвежьими головами в Монтеспане, Басура и Пеш-Мерль, изображения истекающих кровью медведей в Комбарель и Труа Фрер, гравированные сцены борьбы охотников с медведями в Мас д’Азиль и Грот дю Шьян а Пешьялэ, погребения людей в медвежьих берлогах в пещере Куссак и украшения из медвежьих клыков в Дольних Вестоницах, наконец, переплетённые скелеты удалого охотника и огромной молодой медведицы в Бишон – самые впечатляющие образцы извечного противостояния.

Медведь – это почти человек: он часто встаёт на две ноги, он пользуется лапами как руками, он ест всё подряд и любит то же, что и люди. Наконец, он очень умный. Но он странный – зимой спит в берлоге, живёт в одиночестве, не общается с себе подобными. От этого медведь непредсказуем: при развитом интеллекте жизненные история и опыт у каждого медведя уникальны. Предсказать поведение леопарда легко – он действует по программе. Предсказать поведение волка тоже несложно – он думает как человек. А чему научился в своей бирьючьей жизни и что учудит медведь – не знает никто. В сочетании с размерами и мощью это ставит его в совершенно особое положение. Любой таёжный охотник готов рассказать прорву баек про медвежьи таланты.

Неспроста в мифологии всех народов, пересекавшихся с медведями, они считаются либо мифологическими предками, либо одичавшими людьми, либо оборотнями в звериной шкуре – ведь в ошкуренном виде косолапый очень похож на человека.

Даже сейчас, в XXI веке, регулярно приходят ужасные сообщения о столкновениях людей и медведей. Потапыч даже в эпоху ружей и капканов остаётся хозяином тайги.

Важнейший плюс жизни на деревьях – это то, что у многочисленных собак, собакомедведей и собакоподобных медведей прошлого лапы коротки для погони среди ветвей!

Свиньи

Не все наши противники интуитивно-ожидаемы. Во времена, когда мы спускались с деревьев, в подлеске нас ждали щетинистые монстры.

Примерно семь миллионов лет назад мы начали свой путь на землю. Первым – и ещё крайне неуверенно – на него ступил Sahelanthropus tchadensis. За ним последовали как минимум два вида, от коих сохранилось очень мало, зато Ardipithecus ramidus не подкачал. Примерно четыре с половиной миллиона лет назад ардипитеки олицетворяли собой концепцию обезьяночеловека: в них практически все черты строго промежуточны между «идеальной обезьяной» и «идеальным человеком». Маленький мозг, но маленькие челюсти с небольшими клыками; руки до колен, но отсутствие ярких древолазных специализаций кисти; квадратный таз, находящийся на полпути от узкого длинного обезьяньего к широкому низкому человеческому; оттопыренный хватательный первый палец стопы, но продольный и поперечный своды той же стопы. Все эти ключевые признаки, понятно, возникли не от хорошей жизни. Конец миоцена ознаменовался очередным приступом аридизации-осушения и саваннизации. Судя по палеоэкологическим реконструкциям, ардипитеки жили фактически в парке: кроны деревьев закрывали примерно половину почвы. Это значит, что с дерева на дерево по кронам перебраться было далеко не всегда возможно, иногда приходилось перебегать по земле. При этом ардипитеки, по данным палеодиетологического анализа, питались исключительно древесной пищей, так что ковылять до соседней рощи иногда было жизненно необходимо. А по пути их ждали-встречали. И некоторые при этом радостно хрюкали.

Миоцен, плиоцен и первая половина плейстоцена – время расцвета свиней. Каких только хавроний не рылось в допотопной грязи! Раннемиоценовые Sanitheriidae, например, Diamantohyus и Sanitherium, были длинноногими быстро бегающими острозубыми экологическими аналогами собак до появления собак. Крошечные ранне-среднемиоценовые свинки Listriodontinae, например, Lopholistriodon и Listriodon, напротив, были траво- и листо-фруктоядными и замещали жвачных во времена, когда антилопы ещё не развернулись в полную силу. Столь же мелкие представители семейства Cainochoerinae, например, Albanohyus и Cainochoerus, были максимально похожи на современных пéкари – злобных южноамериканских свинок, одних из самых опасных тварей амазонской сельвы. Пекари знамениты своей сплочённостью, взаимопомощью и остротой клыков: нападая на одну хрюшку, навлекаешь на себя праведный гнев всех остальных. Благодаря своей универсальности кайнохерусовые дотянули до конца миоцена.

Более продвинутые группы свиней дали куда большее разнообразие. Кубанохерины Kubanochoerinae начали в раннем миоцене с крайне мелких Nguruwe namibense и N. kijivium, продолжились в виде среднеразмерных фрукто-всеядных Kenyasus rusingensis и огромных – 300–400 кг – длинноногих Libycochoerus и Kubanochoerus с длинным рогом на лбу. Апофеозом стал род Megalochoerus (он же Kubwachoerus), который к середине миоцена в лице вида M. homungous (он же K. nyakachensis) вымахал до трёх или даже трёх с половиной тонн!

Прямые предки современных свиней – Tetraconodontinae – уже вполне узнаваемы. В рядах мио-плиоценовых видов, очевидно, прослеживается одна и та же тенденция. Например, более древний Nyanzachoerus syrticus (между прочим, очень большой, двухсоткилограммовый) был падальщиком, его большие острые премоляры конвергентны с гиеновыми. У более поздних видов премоляры уменьшаются, а вот самые задние жевательные моляры – увеличиваются, так что у Nyanzachoerus kanamensis, синхронного грацильным австралопитекам, третьи моляры уже заметно мегадонтные, то есть гипертрофированные. То же мы видим в последовательности от Notochoerus jaegeri 4,3 млн л. н. до N. euilus 2 млн л. н.: у позднего вида резцы и премоляры становятся крошечными, зато длина третьего моляра составляет половину длины всего зубного ряда! Это явный показатель специализации к травоядности.

Самые продвинутые свиньи Suinae эволюционировали аналогично. Если Kolpochoerus deheinzelini с 5,5 до 2,85 млн л. н. питался преимущественно корнями, клубнями и упавшими фруктами, то K. heseloni и Metridiochoerus с 3,9 до 0,7 млн л. н. – всё больше травой.

Замечательно, что в это же время в этих же саваннах подобный путь прошли не только свиньи, но и павианы, и гоминиды. У них тоже усиливалась любовь к траве и нарастала мегадонтия. Но травоядность – не синоним доброты. И в случае со свиньями это особенно заметно. Свиньи исходно были довольно примитивными копытными, мало изменившими образ жизни со времён кондиляртр – предков всех копытных. Даже современные кабаны запросто могут загрызть зайца или косулю и, более того, способны организованно охотиться стаей (слово «стадо» тут уже как-то не подходит) – с загоном, окружением и разделением ролей. Примитивность строения свиньи компенсируют продвинутостью интеллекта. Как и прочие всеядные животные, они максимально умны. А ещё они вооружены огромными клыками, причём многие ископаемые свиньи были куда страшнее современных. Строго говоря, свиньи – это ближайшие экологические аналоги людей. Это даже доказывать не надо. Зато свиньи жили на земле со своего появления, а нам надо было ещё отвоевать свою наземную экологическую нишу, сверзившись в неё с крон. Учитывая экологическое разнообразие миоценовых свиней – от активных хищников через падальщиков, собирателей и выкапывателей кореньев до травоядных, от жителей непролазных джунглей через обитателей колючего буша до покорителей открытых саванн, от махоньких хрюшек, незаметных в траве, через среднеразмерных и огромных кабанов до монстров размером со среднего слона, – вклиниться в их ряды было почти невероятно.

Думается, одной из причин, почему нам это всё же удалось, оказалась наша дневная активность. Всё же свиньи в большинстве своём – звери ночные. Отделение от конкурентов по суточному циклу – неплохая стратегия. Особенно хитро, что мы реализовали это в жаркой-жаркой Африке, прямо на экваторе. Конечно, это имело грандиозные последствия.

Для начала, днём в саванне мало хищников: почти все они бодры именно по ночам. Конечно, стопроцентной гарантии от попадания в когти леопарда или гиены это не даёт, но риск радикально снижает.

Пришлось, конечно, меняться самим. Ранние австралопитеки типа ардипитека уже регулярно преодолевали открытые пространства, где, в отличие от джунглей, нет тени и солнышко напекает в темечко. Прямохождение, преадаптация к которому в виде вертикального лазания так удачно сформировалась в предыдущий десяток миллионов лет, тут стало как нельзя более актуальным: при выпрямленном положении тела нагревается только макушка и плечи; площадь нагрева уже на порядок меньше, нежели у четвероногого существа, к тому же столь широкоплечего, как человекообразная обезьяна. Собственно, потому самые густые и длинные волосы у нас сохранились именно на голове: при чёрном цвете и курчавой форме они позволяют излучать больше тепла, чем проходит внутрь, к черепу и мозгу. А теплорегуляция мозга – самая важная функция организма, мозги не должны вскипеть!

Но совсем не нагреваться не получится, надо ещё активно остывать. Для этого самый простой путь – испарять влагу. Можно высунуть язык до пояса, как собака, но это не наш способ. Наш – потеть. Человек – это очень потная обезьяна. В миоцене и плиоцене с влажностью в Африке было нормально, воды хватало, экономить её было не нужно. Но шерсть мешает испарению воды, так что лучше от неё избавиться. К тому же, если вспотеть в меховой шубе, она намокнет изнутри, а ночью температура в саванне, в отличие от стабильного леса, падает очень резко. Сырость и холод – худшая комбинация для здоровья и лучшая для простуды и туберкулёза, так можно и в Африке взмёрзнуть. Пример волосатых павианов показывает, что потение и потеря шерсти – не единственный вариант адаптации приматов к дневной саванне, но у каждого вида свой путь.

Исчезновение шерсти создало две новые проблемы – солнечных ожогов и ношения детёнышей. Первая решилась просто: кожа стала чёрной. Меланин защитил делящиеся клетки от избытка ультрафиолета.

Вторая проблема была серьёзнее. У обезьян детишки цепляются за шерсть матери, но теперь это стало невозможным, а на оставшихся волосах на голове не удержишься (тем более тогда они, скорее всего, ещё не имели неограниченного роста). Показательно, что хватательный рефлекс у новорождённых детей никуда не делся, все мамы и папы регулярно испытывают его на своих косах и бородах. Австралопитекам оставалось таскать детей на руках, а это ещё один повод встать на две ноги.

Ношение детей на руках вызывает новую сложность: мамаша, чьи лапки заняты младенцем, не может эффективно собирать еду, спасаться и защищаться от хищников. А дело-то уже происходит не в лесу, а в парке, где до следующего дерева ещё надо доковылять на кривых недоделанных ножках. Значит, то и другое должен обеспечивать самец. Если он не будет носить еду самке в руках, не станет швырять – тоже руками – палки и камни в зубастых, все помрут, всех съедят, и его гены просто не перейдут в следующее поколение, так что в этом следующем поколении не останется лентяев. Чисто математически там будут сплошь самые заботливые и рукастые, а заодно и более двуногие. Так одновременно в тесной взаимосвязи эволюционировали ноги, руки и кожа. Естественный отбор, классика!

Понятно, что все эти процессы случились не вдруг, а растянулись как минимум на три миллиона лет. А когда австралопитеки, набегавшись за день, устраивались на ночь на сучьях, они засыпали под хрюканье своих ночных сменщиков, поставивших нас на две ноги.

Для крупных свинообразных древних саванн нерасторопный примат мог быть отличным дополнением к преимущественно растительному рациону

Саблезубые кошки

Конечно, в рассказе о чудищах невозможно обойти вниманием саблезубых кошек из семейства Felidae. С их обозначением всегда что-то не то: «саблезубые тигры» – распространённое словосочетание, но они не тигры, «саблезубы» – слишком кратко и абстрактно, «саблезубые кошки» – таксономически верно, но мягкое уютное слово «кошка» как-то не клеится к огромным суровым чудовищам.

А их в одной Африке с миоцена до плейстоцена было – не протолкнуться! В конце миоцена это Machairodus aphanistus и M. robinsoni, Amphimachairodus kabir и саблезубые «рыси» Tchadailurus adei, после – Metailurus obscurus и Dinofelis petteri, затем – Therailurus barlowi, Megantereon ekidoit, Homotherium hadarensis и H. africanum, под занавес – Dinofelis piveteaui и Megantereon whitei. В Евразии и двух Америках к ним добавлялись другие виды и роды, например, Promegantereon ogygia, Megantereon cultridens, Homotherium crenatidens, H. ultimum, Hemimachairodus zwierzyckii, Xenosmilus hodsonae, Smilodon fatalis, S. floridanus, S. populator и прочие и прочие…

Обычно в одном месте в одно время водилось сразу несколько родов, что однозначно говорит о неком разделении по образу жизни. Видимо, одни сидели в кустах, другие быстро бегали, кто-то был одиночным, кто-то охотился стаей. Для тяжёлых Machairodus предполагается, например, наваливание на загривок толстокожему и прокусывание затылка и шеи, отчего махайродусы частенько ломали свои клыки. Homotherium, судя по длинным конечностям и прочим особенностям, догоняли свою добычу и, весьма вероятно, делали это прайдом. К сожалению, гигантские хищники, согласно экологическим правилам о вершине пищевой цепочки, были крайне редкими и ещё реже встречаются в палеонтологической летописи, причём обычно в крайне фрагментарном виде, так что подробности их строения и жизни от нас ускользают.

Жить в окружении таких чудовищ было боязно. Но австралопитеки умудрились не только спуститься с деревьев одновременно с появлением саблезубых, но и просуществовать параллельно с ними несколько миллионов лет подряд. Удивительно, но и расцвет, и закат саблезубых совпадают с расцветом и закатом австралопитеков и переходом их немногочисленных потомков на следующий уровень. И, думается, это не случайность.

Секрет выживания предков, например, Australopithecus afarensis, видимо, прост: они просто были слишком мелкими и незначительными. Показательно, что размеры тела от ранних грацильных австралопитеков к поздним только уменьшались. Жившие 3,7 млн л. н. могли иметь рост 1,7 м, тогда как спустя полмиллиона лет – 3,2 млн л. н. – они уже были ростом метр с кепкой (буквально: 1,05 м для самого целого скелета), то есть длина тела уменьшилась более чем в полтора раза. Измельчание – неплохая стратегия для избегания внимания очень больших хищников, которые не станут размениваться на добычу, которая не восполнит энергию, потраченную на охоту. Если у двухсоткилограммового махайродуса будет выбор: схватить буйвола или австралопитека, который весит тридцать килограмм, но при этом в любой момент может залезть на дерево, кидается палками и камнями, может попасть в глаз, орёт и портит нервы, да к тому же делает всё это не один, а большою шумною толпою, – выбор очевиден: буйвола задавить проще и выгоднее. Австралопитек – на один зуб, а буйвол – не на один день!

В мире огромных чудовищ выгодно быть гномом.

Вероятно, существование саблезубых только упрощало жизнь австралопитекам, так как избавляло от среднеразмерных, а потому намного более опасных хищников типа леопардов. В любой экосистеме самый большой монстр обычно более-менее методично изводит всех более слабых потенциальных конкурентов. У интеллектуальных хищных это часто приобретает вполне целенаправленный и даже осознанный характер. Тигры уничтожают волков, волки душат койотов, гиены ненавидят гиеновидных собак, собаки гоняют кошек. В экосистеме с махайродусами не место всяким там львам и леопардам. Конечно, останутся какие-нибудь мангусты, но они-то уже слишком мелкие, а потому не опасны австралопитекам.

Чем чудовищнее монстры, тем спокойнее жизнь.

Кошки

Куда опаснее мелкие родственники саблезубов. Все знают, что страшнее кошки зверя нет. При появлении семейства Felidae в олигоцене эта фраза не воспринималась как шуточная. Первой достоверной кошкой был Proailurus. Первая версия, надо сказать, минимально отличалась от современных потомков. Проайлурус весил примерно 9 кг и имел 48 см 3 мозга – почти идеальные размеры для современных диких кошек. Форма черепа, пропорции тела – с олигоценовых времён почти ничто не поменялось. Это можно расценивать как примитивность кошек, но можно и как их идеальность – им не надо меняться, они совершенны. В принципе это и так знает любой кошатник, но приятно, когда наука даёт своё обоснованное подтверждение.

Несколько видов проайлурусов появились сначала в Европе, а затем стремительно разбежались дальше, дав в начале миоцена бурное разнообразие: Pseudaelurus злыдничали по всей Евразии; Styriofelis и Miopanthera переселились в Северную Америку, где Pseudaelurus turnauensis размером с домашнюю кошку стал P. lorteti размером с рысь, а тот – P. quadridentatus величиной с пуму.

Главный ужас кошек – это их стратегия охоты. С самого начала кошки стали специалистами в добыче мелких быстрых древесных животных – птиц, грызунов и приматов. Раз уж жертвы слишком шустры, можно их подстерегать. От нападения из засады прыгучесть помогает слабо, спасти может только соображалка. Пришлось нашим предкам умнеть. Для распознавания затаившегося хищника надо быть очень внимательным и памятливым, уметь примечать необычности и изменения ландшафта. Вчера этот куст был светлее, может, это потому, что в нём сейчас кто-то сидит? На тропинке появилась валяющаяся ветка, может, кто-то её туда уронил? Листья шевелятся, а ветра вроде нет, может, неспроста? Долгосрочная память – очень затратная роскошь, для неё нужны большие объёмы нейронов, а им необходимо снабжение. Новая кора конечного мозга с её ассоциативными зонами стала главным органом выживания. Просто так большой мозг никто развивать не станет, но для наблюдения за кошками – пришлось. Наши взгляды и до сих пор моментально приклеиваются к кошкам, где бы мы их ни увидели. Кошка следит за нами, так что мы обязаны следить за ней. А то как выскочит, как выпрыгнет, глаза выпучит, пойдут клочки по закоулочкам!

В приложение к внимательности развилась очень быстрая реакция: когда злой кот уже в прыжке, ещё не поздно метнуться в сторону и спастись. Только дело-то происходит на ветвях, так что ушмыгивать надо так, чтобы не грохнуться с дерева на землю. Для этого хорошо бы и иметь в голове хотя бы некоторую краткосрочную трёхмерную картину окружения, и динамично её менять, и уметь стремительно обрабатывать новые поступающие сигналы. Тормоза становятся обедом.

Зрение и так было неплохим, но тут стало ещё лучше. Именно в олигоцене мы восстановили способность видеть красный цвет. Как уже говорилось, когда-то первые млекопитающие потеряли способность распознавать два цвета из четырёх рептилийных – красный и ультрафиолетовый. И вот мы хоть чуток это компенсировали. Красный отличать от зелёного хорошо и для питания – чтобы видеть спелые фрукты на фоне листвы, и для безопасности – многие кошки достаточно ярко-жёлто-красно-оранжевые. У кошек такой цвет, потому что другие звери-дальтоники их всё равно не увидят. А мы – научились!

Как уже говорилось, некоторые группы кошек быстро осаблезубели. Но самые первые африканские махайродусовые Lokotunjailurus fanonei и L. emageritus были самыми несаблезубыми саблезубами и были больше похожи на леопардов. Примечательны они тем, что жили одновременно и в одних местах с первыми двуногими – грацильными австралопитеками – Sahelanthropus tchadensis и Australopithecus anamensis.

Несаблезубые кошки, в отличие от саблезубых, имеют короткие и круглые в сечении клыки, которыми хорошо не разрезать, а пробивать и душить добычу. Это несколько затягивает процесс убийства и даёт возможность попробовать отбить родственничка из пасти чудовища, если уж социализация позволяет помогать друг другу. Судя по количеству отпечатков зубов леопардов на костях австралопитеков, до поры до времени это было не очень-то эффективно. Леопарды Panthera pardus incurva были главными коллекционерами австралопитековых костей в Южной Африке. Дело в том, что, когда леопард кого-нибудь ловит, к нему гарантированно спешат гиены – отнять добычу. Леопард, конечно, пытается сберечь мяско, затащив его на дерево. Деревья, закономерно, растут там, где есть вода, а вода скапливается в подземных щелях. Леопарды роняют кости жертв в пещеры, где останки на жаре быстро цементируются в составе брекчии – бетоноподобной породы, идеально сохраняющей кости, но крайне трудно датируемой. Так ловчие способности леопардов и наглость гиен оказали великую помощь в нашем познании прошлого. Правда, участникам-австралопитекам этот расклад вряд ли казался таким уж удачным, ведь они выступали в роли еды.

Когда люди взяли в руки палки, дело пошло на лад. Первые виды людей – эогоминины Homo rudolfensis и H. habilis – начали колоть камни и делать из них чопперы – орудия примитивнейшие, но достаточные, чтобы раскрошить череп любому супостату. Впрочем, и на костях Homo habilis следы зубов хищников – не редкость. Особенно впечатляет маленький фрагмент большеберцовой кости OH 35 из Олдувайского ущелья: на нём сохранились следы зубов и крокодила, и леопарда одновременно. Р. Киплинг со своим слонёнком – детский сказочник на фоне реального ужаса, творившегося на берегах озёр раннеплейстоценовой Танзании.

Не странно, что леопарды до сих пор воспринимают нас как еду и искренне удивляются, когда люди дают им отпор. В самом деле, было бы неожиданно, если бы человек, например, ел огурцы, а те собрались бы толпой, вооружились зубочистками и затыкали демонического вегана. Еда не должна быть опасной, она должна быть питательной и вкусной. Потому каждый год в новостях появляется история про очередного невезучего туриста, попавшегося леопарду в какой-нибудь тропической стране.

Конечно, люди сопротивлялись. Первое дело супротив леопарда – копьё. Эогоминины около 2,6 млн л. н. вооружились. Правда, археологически деревянные орудия такой древности невидимы, но каменные галечные орудия – вполне. А мы знаем, что даже шимпанзе используют палки и для бросания в леопардов, и в качестве копий для собственной охоты, значит, раз ранние люди дошли до обработки камней, то уж заточить деревянный кол они были вполне способны. Правда, до присоединения каменного наконечника на древко было ещё очень далеко, но всё же вооружённость вывела наших предков на совершенно новый уровень. Все хищники склонны хватать добычу или врага за торчащие части, инстинктивно они продолжают это делать и с палками. Но палка – не рука, её не жалко, а в другой руке можно держать вторую палку и смело уязвить ей злую тварь.

Второй способ реакции на кошек – уход в другую экологическую нишу. Про дневной образ жизни уже говорилось, но можно переместиться и в пространстве. Проконсулы жили в густом лесу, ранние австралопитеки – в парках, грацильные австралопитеки – в зарослях буша, а ранние люди вышли в совсем уж открытую саванну. Леопарды и прочие кошки обычно держатся каких-никаких зарослей, нападают из кустов или вообще с ветвей, а в полностью открытой местности чувствуют себя неуютно. В, казалось бы, самой незащищённой местности можно чувствовать себя максимально защищённым! Конечно, это не могло не отразиться на наших свойствах. На открытых просторах экваториальной Африки солнышко палит нещадно. Даже грацильные австралопитеки – уже двуногие и почти саванные – всегда могли спрятаться в тенёк и как минимум половину времени проводили в зарослях. Теперь же такой возможности не осталось. Для сброса лишнего тепла от увеличившегося и потому сильнее греющегося мозга усовершенствовалась система охлаждения головы. Для этого в твёрдой оболочке мозга имеются венозные синусы – трубки, оплетающие мозг и отводящие от него кровь, а заодно – избыток тепла. У афарских австралопитеков были увеличены краевые синусы, охватывающие мозжечок снизу, у людей же главными стали поперечные синусы, идущие между мозжечком и затылочной долей конечного мозга, что увеличило эффективность кондиционирования вдвое. С этого момента люди стали выносливы, для лихого расселения по планете им не хватало только длинных ног, отросших ещё спустя миллион лет.

Возможен и иной способ взаимодействия с кошками – нападение на них и отъём у них добычи. Первые люди, в отличие от австралопитеков, сами стали хищниками.

Во многих случаях охота была вполне самостоятельной. Например, в кенийском местонахождении Канжера Южная с древностью 2 млн л. н. следы орудий достаточно часты, а главное – расположены не на тех костях и не в тех местах костей, где отпечатались зубы хищников и падальщиков. В частности, люди активно отрезали языки и выскабливали мозги из черепных коробок, а также срезали мясо с рёбер; именно эти части скелета почти никогда не грызут леопарды. Примечательно, что люди примерно вдвое чаще добывали мелких антилоп, чем среднеразмерных. Вероятно, это было связано с безопасностью, а возможно, с каким-то конкретным способом охоты.

Несколько моложе – 1,84 млн л. н. – местонахождение FLK Zinj в Олдувае. Тут выбор ранних людей был несколько иной: они убивали крупных антилоп только средневзрослого возраста, но не старых и мелких, но только старых самцов. Вероятно, старые крупные антилопы либо отчаянно злые, либо жёсткие, вонючие и невкусные, а мелкие молодые – слишком шустрые. В любом случае эта статистика отличается от предпочтений львов, которые ловят копытных всех возрастов без разбора, и леопардов, кои предпочитают мелких антилоп среднего возраста.

Но гоняться за копытными по колючей саванне – не единственный способ добыть мясо. Можно взять пример с гиен и отнять обед у того же леопарда. А можно и у льва: в местонахождении HAS (FxJj3) в Кооби-Фора с древностью 1,6–1,8 млн л. н. обнаружен скелет бегемота, сначала обглоданный львами, а затем порубленный галечными орудиями, больше сотни которых люди накидали вокруг. Подобную паразитическую стратегию периодически практикуют современные африканцы – бушмены, хадза и масаи, причём иногда они даже ничем не вооружаются, кроме обычных веток. Высокого положения взгляда (ещё одно преимущество двуногости!), размахивания руками, громких криков и, конечно, уверенности, как ни удивительно, хватает, чтобы огромные кошки уступили добычу наглым приматам. Есть даже мнение, что методичное ограбление кошек привело некоторые их виды к вымиранию. Особенно сильно это могло ударить по тяжеловесным саблезубым, которые тратили очень много сил на охоту. Если отнять у усталой зверюги добычу, она, конечно, поймает себе ещё, но, если это будет повторяться слишком часто, измотается вконец и умрёт от тоски и безысходности. За тысячи лет это теоретически могло привести к исчезновению самых мощных видов. Подозрительным образом исчезновение саблезубых и в Африке, и за её пределами всегда совпадает с появлением людей: на Чёрном континенте саблезубы вымерли на границе плиоцена и плейстоцена, в Евразии – в среднем плейстоцене, в Северной Америке – в конце плейстоцена, а в Южной – уже в голоцене. Правда, направление причинно-следственной связи под большим вопросом. Есть основательные сомнения: были ли Homo habilis’ы настолько крутыми, чтобы доконать огромных монстров?

Возможно, взаимосвязь была прямо обратной. Аридизация климата, саваннизация ландшафтов и формирование чередования влажного и сухого сезонов привели к вымиранию очень больших малоподвижных копытных – большинства слонов, носорогов, жирафов, буйволов и гигантских антилоп. Вслед за ними в палеонтологическую летопись отправились и охотившиеся на них саблезубые. На короткий миг появилась возможность занять экологическую нишу среднеразмерных хищников как раз масштаба леопарда и человека. Люди получили уникальную возможность стать плотоядными, тем более преобразования экосистемы требовали изменений образа жизни. При этом мы не специализировались до исключительной плотоядности, а остались всеядными, что потребовало большего развития интеллекта и сделало нас умницами. Тут-то мы и вышли на новый уровень, обзавелись орудиями и отрастили мозги до «мозгового рубикона» – величины 700–900 см^3, необходимых для более-менее полноценной трудовой деятельности, охоты, использования разнообразных ресурсов и даже примитивнейшей речи.

С этого момента или чуть позже мы стали опаснее для леопардов, чем наоборот. Например, во французской пещере Ортю в слое с неандертальской микокской культурой и датировкой около 110 тыс. л. н. сохранились левая лапа и хвост леопарда, кости которых находятся в сочленении. В южноафриканской пещере Дипклооф, в нескольких слоях с культурами стиллбей и ховьесонс-пурт и датировками от 129 до 52 тыс. л. н. найдены нижние челюсти и кости лап леопардов, каракалов, сервалов и лесных кошек с надрезками. А ведь, когда мы находим челюсти, лапки и хвостики, это однозначно остатки шкур (другой возможный вариант о том же – тушка без концов лапок и хвостика, когда шкурку содрали и унесли). Если неандертальцы в ледниковой Европе ещё могли греться, то в Африке-то это было не существенно. Леопард – опаснейший зверь, зато красивый, а сервал – ещё красивее, но скрытнее. Мяса от них небогато, а вот отхватить когтями можно запросто. Получается, для древних щёголей было важно показать свою крутость и удаль молодецкую. Неспроста и в современной Африке в некоторых культурах мантии или шапки из леопардовых шкур символизируют власть.

В последующем, хотя главным нашим врагом оставались те же леопарды, внимание людей чаще оказывалось прикованным ко львам: они больше и у них гривы. Правда, судя по наскальным рисункам во французской пещере Шове, европейские плейстоценовые пещерные львы Panthera leo spelaea были безгривыми, зато, судя по костям, крупнее современных африканских. Между прочим, и у нынешних львов густота куафюры самцов прямо связана с обилием добычи и размером гарема самок: в областях с избытком копытных прайды большие, охотятся только львицы, и львы могут позволить себе отращивать огромную шевелюру; где зверья поменьше, прайды небольшие, львы немного помогают в охоте, а потому заметно скромнее; там же, где всё совсем плохо, львы живут фактически парами, самцы охотятся наряду с самками, а оттого совсем без гривы.

Лев, несмотря на эффектность, в некоторой степени менее опасен для человека, нежели леопард. Лев большой, он рассчитан на зебр и антилоп гну, человек для него слишком мелок. На людей готовы размениваться только совсем замученные страдальцы – больные или старые. А со времён как минимум Homo ergaster мы стали настолько вооружёнными и опасными, что львы и вовсе почти перестали с нами пересекаться. Единственный пример загрызенного неандертальца – кусок черепной крышки Кова-негра CN42174b с двумя дырками в темечке, идеально подходящими под клыки льва или медведя.

А вот обратных примеров хватает. В немецком Эйнхорхёле 190 тыс. л. н. предки неандертальцев имели в качестве украшения львиную шкуру, судя по основанию когтя. В местонахождении Зигсдорф 48 тыс. л. н. неандертальцы зверски пронзили пещерного льва насквозь, причём как-то хитро – сзади, снизу и справа, вероятно, в прыжке, когда зверюга спасалась бегством. После несчастному царю зверей отрубили передние лапы, а на оставшихся костях скелета имеются следы разделки. Два больших когтя пещерного льва украшали мальчика, а один – девочку из Сунгиря во Владимирской области около 30 тыс. л. н.

Самые брутальные охотники на львов жили 22 тыс. л. н. в Воронежской области на стоянке Костёнки 4. Тут найдены не какие-то отдельные жалкие фаланги, а полсотни костей как минимум от трёх львов, причём очень больших. Большая часть костей – фрагменты челюстей и лап с когтями, причём сохранились они группами. Два черепа лежали друг на друге около очага в жилище, вероятно, один из них был частью шкуры на полу, а другой прикреплён над входом на перекрытии. Аналогично череп пещерного льва располагался у входа в жилище на стоянке Костёнки 8. Главной добычей костёнковцев по числу останков были зайцы, по массе – лошади и мамонты, а вот на львов они охотились, видимо, для развлечения. Могли себе позволить!

На фоне подвигов воронежских кроманьонцев испанские обитатели пещеры Ла Гарма выглядят дилетантами: 14,8 тыс. л. н. они добыли только одного хищника, от которого остались лишь девять когтей.

Удивительно, но львы до сих пор имеют культовый статус даже в тех странах, где они не водятся уже тысячи лет или вовсе никогда не водились. Достаточно посмотреть на европейские гербы или китайские статуи.

В этой схватке за звание царя зверей пещерный лев выиграл у человека, но так будет не всегда

Перкрокуты и гиены

На фоне медведей и кошек гиены Hyaenidae могут показаться не слишком суровыми чудищами, но это только до того момента, пока не увидишь их вблизи. И подавно страшнее они были в плиоцене и раннем плейстоцене, когда мы были в полтора раза меньше, а гиены – больше.

Первые гиены типа Protictitherium и Plioviverrops были мелкими мангустоподобными зверьками, но быстро отрастили длинные ноги и научились бегать, дав целый спектр родов и видов от сравнительно небольших Ictitherium и Hyaenictitherium до волкоподобных Hyaenictis и Chasmaporthetes. Апогея гиены достигли в миоцене и плиоцене, превратившись в Crocuta и Pachycrocuta: рекордные представители вида P. brevirostris достигали веса под сотню килограммов! Правда, как раз такие чудовищные твари были нашим предкам сравнительно безразличны, вернее, это мы были им неинтересны – нечего размениваться на всякую мелочь, когда саванна забита антилопами, буйволами, гиппарионами и носорогами. А вот среднеразмерные быстро бегающие Chasmaporthetes, способные загнать антилопу и наверняка охотившиеся стаями, запросто могли истребить целую семью австралопитеков или ранних людей.

Между прочим, не всяк гиена, кто выглядит как гиена. Миоцен среди прочих монстров породил перкрокут Percrocutidae – Dinocrocuta и Percrocuta. Перкрокутовые – ближние родственники виверр, почти полные копии гиен. Архаика перкрокут позволяет включать их в стеноплезиктид, специфика – выделять в собственное семейство, а сходство с гиенами – объединять с ними в ранге подсемейства. Эти звери широко распространились по Африке, Европе и Азии, где до конца плиоцена больше охотились, чем добывали падаль. Особенно ужасны были динокрокуты: с высокими лбами, короткими, почти бульдожьими мордами, толстыми клыками, мощнейшими заклыковыми зубами и медвежьим сложением. Судя по зажившей ране над глазом позднемиоценового китайского носорога Chilotherium wimani, динокрокуты активно нападали на очень больших зверей.

Гиены сыграли двойственную роль в нашей эволюции. С одной стороны, они – достаточно близкие аналоги псовых, чтобы составлять им мощную конкуренцию, при этом гиены в среднем крупнее (правда, они теплолюбивы, так что в ледниковые времена уступили псинам северные районы). Гиены раньше проникли в Африку и долго не пускали туда собак. Если бы они распространились в Африке в миоцене, мы, скорее всего, так никогда и не спустились бы на землю, не встали на две ноги, не стали бы есть мясо и не обрели разум. Слишком уж круты волки и чересчур похожи на нас нынешних, чтобы дать нам шанс в прошлом. Экологическая ниша уже была бы занята, мы не смогли бы в неё втиснуться. Но гиены оберегли нас. Гиен же в миоцене и плиоцене мы успешно избегали, так как были полудревесными, и не спорили с ними за добычу, так как были растительноядными.

С другой стороны, гиены оказались конкурентами и нам, когда мы начали охотиться и подбирать объедки за львами. Длительная эволюция на общих с гиенами территориях и растительноядное прошлое позволили нам славировать и не стать их полными аналогами: они – ночные, мы – дневные; они едят чуть больше падали, мы – больше фруктов и корней; они – злее, мы – умнее; они – зубастые, мы – палкастые. Но всё же, как бы мы ни отличались от гиен, основной шанс у нас появился с исчезновением или, по крайней мере, сокращением численности самых одиозных африканских родов – Pachycrocuta и Chasmaporthetes. Кстати, как и в случае с саблезубыми, гигантские гиены в Африке вымерли синхронно с превращением австралопитеков в людей, заметно раньше, чем в Европе и Азии, где они дожили до времён синантопов.

Зато, когда экологическое давление гиен снизилось до минимума на границе плиоцена и плейстоцена, мы получили отличный шанс стать охотниками-собирателями – немножко хищниками, а немножко и падальщиками. А когда мы достигли стадии Homo ergaster – «человека работающего» – уже не с убогими галечными чопперами, а нормальными ашельскими рубилами и кливерами, то гиены сместились с позиции ночного ужаса в положение попрошайки на границе стойбища, всё ещё опасной для детей, но скорее докучливой, чем страшной.

Homo ergaster, в отличие от эогоминин H. rudolfensis и H. habilis, были уже эугомининами, то есть не «ранними», а «истинными» людьми. Их мозг уже надёжно устаканился на «мозговом рубиконе», а главное – пропорции тела стали современными. Ноги вытянулись, мы стали способны преодолевать огромные открытые пространства. Неспроста впервые люди выходили из Африки ещё во времена H. rudolfensis, но совсем недалеко, максимум до Кавказа, а массовое и далёкое расселение – аж до Явы – совершилось уже на стадии следующего за эргастерами вида – H. erectus, мозг которого, кстати, дошёл до средней массы в килограмм.

В последующие средне- и позднеплейстоценовые времена люди пересекались преимущественно с пещерными гиенами Crocuta crocuta spelaea. Отпрыски H. erectus – среднеплейстоценовые европейские H. heidelbergensis, их потомки неандертальцы H. neanderthalensis, восточноазиатские денисовцы H. mapaensis – все они жили одновременно с гиенами, но не особо взаимодействуя с ними. Как и в случае с пещерными медведями, кризис наступил с появлением первых кроманьонцев H. sapiens около 40 тыс. л. н., когда пещерные гиены сохранялись только по самому тёплому побережью Средиземного моря. Гиены продержались в Евразии ещё десяток тысяч лет, но около 31 тыс. л. н. полностью или почти полностью вымерли. Доконало их, как и пещерных медведей, сочетание морозов, не позволявших копать норы в обледеневшей земле, с конкуренцией со стороны не в меру крутых охотников-сапиенсов.

У Pachycrocuta, как у хорошей хозяйки, ничто не пропадает зря

Волки

Псовые Canidae впервые появились ещё в эоцене, но первые собаки – североамериканские Prohesperocyon wilsoni и Hesperocyon gregarius – были больше похожи на виверр, как, впрочем, и все первые хищные. В олигоцене Mesocyon уже обрели облик шакала, с этих пор псовые не слишком менялись сущностно. В последующем псовые всегда избирали одну из двух экологических версий: либо стиль мелких одиночных лисоподобных ловцов мышей, либо среднеразмерных волкоподобных загонщиков копытных. Первые во все времена были безопасны для наших предков, так как мы были слишком большими.

Вот со вторыми дело обстояло хуже. Волки очень выносливы, они загоняют добычу и берут её измором. Они имеют сравнительно слабые челюсти и не могут прокусывать головы, как креодонты или львы, зато они могут много раз укусить и подрезать мышцы и сухожилия на ногах, так что жертва оказывается обездвижена. И, самое главное, волки очень умны! Они социальны и охотятся почти всегда группами, прекрасно согласуют свои действия, отлично соображают и предсказывают поведение жертвы. А если еды не хватает, они согласны питаться чем попало, например, дынями. Как и медведи, волки – почти идеальные эврибионты, способные жить хоть на экваторе, хоть за полярным кругом, в саванне или степи, тропических джунглях или хвойной тайге, горах или тундре.

Как уже говорилось, псовые хорошо развернулись в Евразии и Америке, но не задались в Африке. Большеухие лисицы и фенеки нам совсем не опасны, шакалы типа Canis mesomelas появились в Африке во времена грацильных австралопитеков и могли загрызть ребёнка, но вряд ли покушались на взрослых и тем более группы гоминид. А нормальные серые волки в Африку так полноценно и не проникли; африканские волки Canis lupaster (они же C. anthus) – мелкие шакалоподобные звери, коим очень далеко до их евразийских родственников. Единственная суровая африканская псина – гиеновидная собака Lycaon pictus. Эти стаей рвут на части кого угодно, однако их редкость – они известны менее чем из десятка африканских ископаемых местонахождений – говорит сама за себя: конкуренцию с гиенами они не вытягивают. Возможно, дело в терморегуляции. Псовые склонны долго гоняться за добычей и изматывать её, но в тропическом климате и сами перегреваются; даже стройные пропорции и огромные уши-рефлекторы не помогают. Видимо, по той же причине при широком географическом распространении не достигли успеха евразийские гиеновидные собаки, иногда выделяемые в свой род или подрод Xenocyon. Так что наши среднеплейстоценовые предки – Homo rhodesiensis – жили припеваючи в благодатной Африке, не переживая о том, что придёт серенький волчок и ухватит за бочок.

В Евразии же волкам ничто не мешало эволюционировать. Из раннеплейстоценового Canis etruscus в середине плейстоцена появились мелкий C. mosbachensis и, чуть позже, нормальный серый волк C. lupus. Волки заняли экологическую нишу человека – среднеразмерного и всепогодного, всеядного, но преимущественно хищного, бегающего и крайне выносливого, очень социального и умного зверя.

Но люди, пришедшие в Евразию из Африки, к этому моменту были уже слишком круты и почти неуязвимы для волчьих зубов. Homo heidelbergensis и H. neanderthalensis вполне буднично охотились на волков, кроманьонцы же поставили добычу волчьих шкур на широкий поток.

Кстати, отличия кроманьонцев от неандертальцев по отношению к хищным весьма показательны. Неандертальцы были крайне прагматичны и добывали почти исключительно копытных животных на мясо, а из хищных уважали лишь пещерных медведей, которые, строго говоря, были растительноядными. Кроманьонцы не хуже умели охотить бизонов и оленей, но в полтора-два раза чаще добывали пушных зверей – лис, песцов, волков, куниц и зайцев. Неандертальцы почти никогда не делали украшений из псовых. Редкостными исключениями являются просверленные хвостовой позвонок и метаподия волка из микокской стоянки Бокштейншмейде в Германии с древностью 110 тыс. л. н., неудачно продырявленный лисий клык во вроде бы мустьерском слое пещеры Ля Кина, а также два просверленных клыка лис в Арси-сюр-Кюр во Франции с древностью 33,8 тыс. л. н. Правда, в последнем случае находки залегали в слое культуры шательперрон, изготовители которой точно неизвестны; вроде это были неандертальцы, но могли быть и метисы с сапиенсами, а может, и первые кроманьонцы. Единственный случай использования волка в потенциальном ритуале до сапиенсов – череп у входа, мордой к выходу, в пещере Лазаре во Франции, с датировкой 150 тыс. л. н. Однако в этом случае непонятно – случайно ли его бросили там предки неандертальцев или возложили намеренно, например, для отпугивания злых духов. Лежал бы там череп сурка, никто бы и внимания не обратил, но череп волка – уже повод задуматься. Кстати, жилище в Лазаре, судя по обилию лапок пушных зверей и толстому бурому слою органики, было выстлано шкурками.

Неандертальцы жили очень маленькими коллективами, в среднем в 25 человек. Они с детства знали друг друга и даже браки предпочитали заключать с родными братьями и сёстрами. Этому было две причины: во‐первых, при мизерной плотности населения другого человека ещё поди найди, а во‐вторых, если найдёшь, может, и не обрадуешься, потому что он, возможно, захочет тебя съесть, а если обрадуешься, то, возможно, потому что ты сам захочешь его съесть. В таком режиме мало смысла себя как-то украшать: все всё друг про друга знают с рождения до смерти, тем более что по одному никуда и не ходят. Никому ничего доказывать нет ни малейшего смысла, информация во всех головах одинаковая, украшения бесполезны.

Кроманьонцы были прямой противоположностью неандертальцам. Яркие свидетельства снимания шкур с волков обнаружены, например, в Павлове, Мезине и Костёнках 1, 4, 8 и 11, а подвескам из лисьих и песцовых зубов и счёту нет. Греться можно и оленьими шкурами, а украшение из волчьих, лисьих и песцовых мехов и обвешивание себя клыками – явный показатель увеличения общительности, обменов и связей между группами. Если заявиться в чужое стойбище, где живут не очень-то знакомые люди, возможно, даже говорящие на неизвестном языке, хорошо бы заранее, издалека и надёжно просигналить им о своих замечательных качествах: вот я увешан волчьими шкурами – я храбрый и сильный, вот у меня лисья шапка расшита песцовыми клыками – я ловкий и хитрый. И ведь всем понятно, что это я сам добыл всё это богатство. А если выменял – значит, было на что выменивать. А если отнял – и подавно крутой. С таким лучше не ссориться, а есть повод пообщаться, поделиться новостями, глядишь, чего полезного узнаешь, выменяешь что-то редкостное, а то и о свадьбе договоришься.

Есть и другие примеры применения волков в народном хозяйстве: в Костёнках I и Мезине черепа волков были, судя по всему, прикреплены над входами в жилища. Красиво!

Но волки – это не только ценный мех, но и много килограммов диетического мяса: в том же Павлове их с удовольствием пускали на шашлыки.

После же кроманьонцы и вовсе решили волчью проблему совершенно оригинальным и уникально-человеческим способом – они приручили зубастых и сделали из них собак! Современная собака Canis familiaris – вроде бы и волк, а вроде бы и нет. Тут экологическое сходство нас и собак обернулось не во вред и конкуренцию, а в пользу и сотрудничество: мы отлично понимаем побуждения друг друга. Мы – и люди, и собаки – примерно одного размера и сходно вооружены, любим бегать и загонять добычу, в целом всеядны, социальны и общаемся мимикой и звуками, наконец, мы шибко умные. Но мы и не строго одинаковы, так что отлично дополняем друг друга: люди дневные, собаки – ночные, люди хорошо видят, собаки – нюхают, люди умеют согреваться огнём, у собак есть шкура, люди умеют запасать еду, собаки – помогают нам её находить и добывать.

До сих пор специалисты спорят, где и когда была приручена та версия собак, что дожила до современности. Судя по палеогенетическим данным, многие линии вымерли, тем более важно, что линий этих было много. Первые собаки, очевидно, ничем не отличались от волков, но узнаваемые собаки жили в Разбойничьей пещере на Алтае уже 31,5–36,5 тыс. л. н., в Гойе в Бельгии 31,68 тыс. л. н., в Пшедмости в Чехии 29,5–31,5 тыс. л. н., в Мезине на Украине 18–24 тыс. л. н., в Елисеевичах в Брянской области 13,9 тыс. л. н. Получается, последние неандертальцы теоретически могли пересечься с первыми кроманьонцами-собаководами.

Важно, что люди с самого начала стали относиться к собакам по-особому и часто – как к людям. Например, в Пшедмости одна из собак была похоронена с мамонтовой костью в зубах. Правда, там же почти половина собачьих челюстей травмированы, а зубы часто сломаны: простые незамысловатые охотники не стеснялись дубасить своих диковатых соратников за всяческие прегрешения. Зато, в отличие от диких волков, у собак такие травмы несравненно чаще успешно заживали – рядом с человеком питание и защита гарантированы. Искусственный отбор – отрицательный и положительный – во весь рост!

В Монтеспане 13,5–15,5 тыс. л. н. собака в детстве сломала ногу, но бедренная кость срослась, хотя с нехорошим смещением и ужасной костной мозолью. Такая собака как минимум долго, а возможно, и всегда была хрома и бесполезна, но жила; значит, её любили и кормили. Правда, на её же первом шейном позвонке сохранилась пара отметин от каменного ножа… Возможно, она съела кусок мяса… Следы разделки есть и на костях собаки из Ле Морин с древностью 14,2–15,1 тыс. л. н.

Высшим проявлением любви стали совместные погребения людей и собак. В немецком Оберкасселе мужчина и женщина 12,2 тыс. л. н. были похоронены с собачкой, у которой в детстве было много проблем, в том числе с зубами. Долгое время собака была недееспособна, но её лечили по мере своих первобытных возможностей. Самое известное подобное погребение – H 104 в израильской Айн Маллахе 12 тыс. л. н.: тут щенок упокоился у головы старушки (правда, подозрительным образом сохранилась лишь передняя половина псинки, так что конкретные обстоятельства отношений дамы с собачкой остаются под вопросом). На террасе Хайонима 10–10,5 тыс. л. н. мужчина оказался в одной могиле с двумя собаками.

Одомашнивание животных – небывалое доселе событие. Это симбиоз высшей пробы. Гиперсоциальность людей вышла на принципиально новый уровень: они смогли общаться не только с незнакомыми людьми и своими мыслями – духами, но и с другими видами животных, причём вроде бы самыми непосредственными противниками. Супостаты стали друзьями, вражда обернулась сотрудничеством. Более того, хотя поначалу и бессознательно, но люди запустили искусственный отбор – создание новых видов живых существ. От взаимодействия поменялись и собаки, и люди. Псинки стали настолько привязаны к человеку, что хотят нашего общества и страдают без него. Например, иногда бездомная собака вечером как бы ненароком пристраивается к идущему мимо человеку и трусит рядышком – не с целью покусать или поклянчить, а просто чтобы почувствовать себя причастной к Homo sapiens, хотя бы на эти полсотни метров. Собаки, в отличие от волков, крайне склонны отслеживать взгляд людей и сотрудничать с ними. Это уже прописано в их геноме. И многие люди – собачники – не представляют свою жизнь без четвероногих друзей, причём иногда находят с ними взаимопонимание куда более полное, чем с сородичами.

Со временем важнейшей головной болью для человека стали не четвероногие, а двуногие соседи

Соседи

Люди стали властелинами света: пережили мезонихий и креодонтов, переросли куниц, распробовали свиней, довели до вымирания саблезубых, победили леопардов и медведей, подружились с волками. Но, как известно, когда кто-то достигает вершины, он либо не удерживается на ней и скатывается вниз, теснимый более успешными конкурентами, либо останавливается в развитии, так как движущий отбор уже никуда не двигает, либо начинает бороться с самим собой. Все три судьбы постигли наших пращуров.

В позднем плейстоцене люди стали настолько круты, что зубастые и блохастые оказались уже не ужасом в ночи, а банальным источником шкурок. Но к этому же времени сами люди уже столько времени жили в разных регионах, что дошли до уровня хороших видов. Неандертальцы Homo neanderthalensis в Западной Евразии, денисовцы Homo mapaensis в Восточной, как минимум два вида хоббитов – Homo floresiensis и Homo luzonensis – на островах Флорес и Лусон, вероятно, последние Homo soloensis на Яве, возможно, последние реликтовые Homo naledi в Южной Африке, неведомые Homo iwoelerueensis в Западной и Homo sapiens в Восточной – полсотни тысяч лет назад планету населяли совершенно разные виды, резко отличающиеся друг от друга строением, экологическими приспособлениями и поведением. А плотность населения меж тем росла, а климат болтался от ледниковий к межледниковьям, выгоняя людей с насиженных мест и бросая их на территории, облюбованные соседями. А всем известно: даже после ядерной войны выживут лишь тараканы, крысы и гости-соседи.

Столкновения миров были разными.

Карликовые виды с крошечным мозгом и неразвитой культурой не имели шансов. Никакой политкорректности и толерантности никто проявлять не собирался. Хоббиты и наледи испарились вместе с сопутствующими эндемичными фаунами при первом появлении более сильных и мозговитых троглодитов.

Неандертальцы и денисовцы были серьёзнее. Эти сами имели огромный мозг и все основные элементы культуры: огонь, жилища, сложные орудия, в том числе составные, украшения, обряды, погребения. Но всё это было у них каким-то недоделанным. Особенно показательны позднейшие неандертальцы Европы. Как минимум на трети неандертальских стоянок нет никаких следов огня, причём в некоторых пещерах – Рок де Марсаль, Пеш-дель-Азе – чем позднее слой, тем меньше пепла. То ли им не хватало топлива и они палили какие-нибудь жировые лампы (но у кроманьонцев даже в более суровых условиях стоянки просто завалены золой от сожжённых мамонтовых костей), то ли размер групп катастрофически сократился, так что иногда при потере особо ценных индивидов они могли забывать, как добывать и поддерживать огонь (как в книге «Борьба за огонь»), то ли они биологически уже настолько преисполнились, что могли выживать и без костров. Столь же печальны неандертальские жилища – всегда какие-то жалкие и сомнительные, больше похожие на помойки. Размеры поселений неандертальцев почти всегда заметно меньше, чем у кроманьонцев, а насыщенность культурного слоя – беднее.

Все известные украшения и предметы искусства неандертальцев за сто тысяч лет – меньше полусотни образцов – скромнее, чем в одном каком-нибудь погребении приличного кроманьонца. Неандертальские обряды все как один спорные и невнятные. Погребения были, но всегда чрезвычайно простые: только один индивид в мелкой могиле, только в скорченном положении и всегда без какого-либо инвентаря. Складывается впечатление, что задачей было просто поскорее засыпать тело, скрыть его от глаз и обоняния. Дальних обменов неандертальцы почти не совершали, орудийный набор у них не менялся сотнями тысяч лет. Если мустьерские остроконечники и скрёбла работают, то чего ж ещё надо? И нечего изобретать всякие черешковые наконечники, костяные гарпуны и копьеметалки. Напридумывают, понимаешь, пластин и микролитов, мало ли чего начнётся, и неизвестно ещё, чем оно кончится. При дедах такого не было! Они отлично жили, отцы так жили, мы так живём и детям с внуками то же завещаем. И жениться надо на сёстрах, а замуж выходить за братьев – они проверенные, они свои, а вот те, за лесом и холмом, ещё неведомо – люди ли вообще. А что от кровосмешения дети рождаются с генетическими отклонениями, так генетику мы не изучали, до Менделя ещё тысячи лет. Зато каннибализма – в каждой пещере пир горой, соседи-то вкусные.

Более того, у части европейских неандертальцев основание черепа совершенно плоское, а на височной кости пропадает шиловидный отросток, то есть морфологические признаки указывают на потерю речи! Существенно, что у предков неандертальцев – европейских H. heidelbergensis – эти же черты были развиты вполне современно. Получается, неандертальцы деградировали. Вероятно, в крошечных семейных группах говорить иногда было не обязательно: если всё понятно, то всё понятно, обсуждать тут нечего, если же что-то непонятно, то и о чём тогда говорить, раз ничего не понятно. Та же история случилась с кистью: если у предков – ещё со времён Homo habilis – первый запястно-пястный сустав был седловидным, обеспечивающим надёжное противопоставление большого пальца прочим, то у многих классических неандертальцев он стал плоским или шаровидным, а кисть – более силовой, чем нацеленной на тонкие манипуляции.

Пока неандертальцы были единственными насельниками Европы и Западной Азии, такой подход к жизни вполне работал. Неандертальцы были суперхищниками, а консументов высшей категории в экосистеме не может быть много, тем более в ледниковом периоде. Когда же на горизонте появились сапиенсы, ситуация радикально поменялась.

Сапиенсы возникли в богатой и обширной Африке. Плотность населения там была несравнимо большей, конкуренция за ресурсы – меньшей, а разнообразие условий и ресурсов позволяло, с одной стороны, заниматься разными делами, а с другой – обмениваться вещами и информацией. Обилие украшений, искусства, обрядов и примеров дальнего транспорта ясно свидетельствует о подвижности мышления людей современного вида. Даже к одним и тем же условиям сапиенсы умудрялись приспосабливаться по-разному; это ясно видно по обилию и быстрой смене верхнепалеолитических культур. Судя по морфологическому и генетическому разнообразию, кроманьонцы были склонны заключать браки с как можно более отличающимися людьми. Через это новации распространялись с огромной скоростью. Кто-то изобрёл копьеметалку? Отлично! Через пять минут все до горизонта умеют швырять копьё в три раза дальше. Кто-то придумал иглу с ушком и ткацкий станок? Через пару дней весь материк шьёт кухлянки с мокасинами и ткёт сукно. Кто-то приручил собаку? Через месяц щенки тявкают в каждом стойбище, а лайки гоняют северных оленей и песцов; охота становится успешнее в разы. Детишки сыты, одеты и согреты. Успешные, сообразительные и договороспособные преуспевают, плодятся и расселяются, вытесняя угрюмых нелюдимых бестолочей.

И вот сапиенсы, вылезши из Африки, на Ближнем Востоке встретили неандертальцев. Можно предположить разницу впечатлений тех и других. Неандертальцы увидели бородатых с копьями – явно очередных непонятных врагов, которых надо либо перебить, либо держаться от них подальше. Сапиенсы увидели бородатых с копьями – явно очередных непонятных соседей, от которых надо набраться ценной информации и попробовать заключить брак. Мы не знаем, как в реальности происходило общение, но факт, что известны примеры заимствования технологий от неандертальцев к кроманьонцам. Например, листовидные микокские наконечники неандертальцев стали селетскими наконечниками сапиенсов, одежда неандертальцев стала одеждой сапиенсов (правда, как уже говорилось, вместе со вшами, но чего ещё было ждать от неандертальских достижений). А вот в неандертальскую сторону кроманьонское влияние как-то не особо заметно.

Позднейшие неандертальцы при столкновении с сапиенсами предпочитали уходить куда подальше. При этом даже не обязательны были эпичные битвы с метанием копий. Во-первых, охотники всегда предпочитают действовать скрытно, из засады, а во‐вторых, вообще избегают прямых противостояний. Охотников мало, каждый человек уникален и незаменим, особенно с его личной точки зрения, а приказать ему никто ничего не может. Каждый – цельная самодостаточная личность. Увидели дым над лесом, следы на снегу, сообразили-прикинули расклад сил и учесали километров на сто. Земля большая, места полно, бизоны и северные олени везде одни и те же. Не знали неандертальцы, что Европа не такая уж большая, да к тому же наполовину занята ледником. Изучайте географию и климат!

Единственный потенциальный пример прямого столкновения неандертальцев и сапиенсов – нижняя челюсть Ле Руа B из Франции с датировкой 32,6–34,1 тыс. л. н. Зубы двенадцатилетнего ребёнка больше похожи на неандертальские, а залегала челюсть в ориньякском, то есть кроманьонском слое. Главное же – внутренняя сторона кости поцарапана, явно в процессе отрезания языка. Выходит, тут кроманьонцы могли съесть ребёнка неандертальца. Правда, челюсть крайне фрагментарна, признаки зубов не слишком надёжны для отличия неандертальцев от нас, а лучше сохранившаяся челюсть Ле Руа A полностью сапиентна. Так что, возможно, всё в порядке, беспокоиться не стоит: наши предки не были злыми ксенофобами и не ели неандертальских детей, они съели своего ребёнка.

География и палеоэкология не соврут: за несколько тысяч лет сосуществования двух видов людей в Европе ареал неандертальцев постоянно сокращался и смещался в самые неприятные малопродуктивные места – засушливые степи Испании и Крыма, горы Кавказа и Балкан, совсем уж край земли – Брянскую область и Полярный Урал, дальше которых лежали только безжизненные ледники. Стотысячелетняя адаптация к жизни в ледниковой Европе ничем не помогла заскорузлым консервативным неандертальцам-ретроградам. А вот ареал кроманьонцев столь же быстро расширялся: тропическое происхождение не помешало их триумфальному шествию по обледенелой Евразии.

Вероятно, при незначительной численности и плотности населения неандертальцев их и не надо было особо притеснять и выгонять, достаточно было хотя бы иногда жениться на них. Обмен был не только культурным: у всех современных неафриканских сапиенсов имеется 2–2,5 % примеси неандертальских генов. Вероятно, кроманьонцы периодически брали в жёны неандерталок, откуда и появились новации и гены. К неандертальцам же никто особо идти не хотел, да они и сами этому не способствовали. В итоге чистокровных неандертальцев становилось всё меньше, новым взяться было неоткуда, а кроманьонцы всё прибывали и прибывали из бездонной Африки. Всего нескольких тысяч лет такого неравного смешения достаточно, дабы неандертальцы не то чтобы вымерли, но растворились в кроманьонцах. Теперь все не-негроиды чуточку неандертальцы, да и на юг от Сахары их гены просочились с арабами в позднейшие времена.

Конечно, сапиенсы тоже не были белыми и пушистыми (между прочим, палеогенетика показывает, что все они были чернокожи, черноволосы и черноглазы). Мы победили всех и с энтузиазмом продолжили враждовать сами с собой. Среди верхнепалеолитических кроманьонцев тоже хватает примеров убийств и каннибализма: Костёнки XIV (Воронежская область, 36,2–38,2 тыс. л. н.) с двумя ранами на тазовой кости, Сунгирь I (Владимирская область, 30,54–38,90 тыс. л. н.) с раной от дротика на первом грудном позвонке и пробитым лбом, съеденные люди в Буран-Кая III (Крым, 35,2–36,4 тыс. л. н.), Байя де Фьер (Румыния, 32,1–33,5 тыс. л. н.), убитый двумя ударами по голове, Сан-Теодоро 4 (Италия, 14 тыс. л. н.) с наконечником в тазовой кости, Айн Маллаха 91 (Израиль, 11,5 тыс. л. н.) со стрелой в верхней челюсти, массовые погребения десятков людей, утыканных дротиками, в могильниках Джебель Сахаба (Судан, 13,74 тыс. л. н.), Вади-Халфа (Судан, 13,2 тыс. л. н.) и Натарук (Кения, 9,5–10,5 тыс. л. н.). Но все эти ужасы меркнут на фоне неандертальского разгула; процент кроманьонской кровожадности несравним с частотой неандертальской. При внимательном рассмотрении среди неандертальцев съеден был едва ли не каждый второй.

В последующие времена градус агрессивности постоянно колебался, но, хочется верить, всё же снижается в общемировом масштабе. Если геноцид был обычнейшим делом от западноевропейского раннего неолита до Британской империи первой половины XX века, если у сарматов две тысячи лет назад боевой травматизм превосходил значения Великой Отечественной, если у многих диких племён индейцев и папуасов главной причиной смерти мужчин доныне является убийство, то всё же ситуация вроде бы выправляется. Несмотря на продолжающийся и периодически усиливающийся в мире бардак, всё же вероятность, что читающего эти строки убьют, хотя, к сожалению, и не нулевая, но, к счастью, на порядки меньшая, чем в палеолите, неолите или Средневековье. Юриспрунденция и милиция, которая нас бережёт, дипломатия и международные договоры, гуманизм и просвещение – всё это попытки человечества стать человечнее.

И вот мы на вершине, и нам не с кем соревноваться. Движущий отбор уже не особо движет, а дестабилизирующий – дестабилизирует. Все друг другу помогают, все выживают, почти полное благолепие лишь изредка нарушается недопониманием и копьетырканьем. И вот Homo sapiens за последние 25 тысяч лет подрастерял физической мощи и, что важнее, – объём мозга. Если у ранних кроманьонцев объём мозга был в среднем 1500 см 3, то у нас теперь – 1350 см 3.

Куда-то нас заведёт прогресс? Нужна ли нам очередная встряска в виде зелёных человечков или взбунтовавшегося искусственного интеллекта? А может, хватит эволюционировать антагонистически, может, хватит бороться и превозмогать? Может, пора оправдать самоназвание и начать действовать по уму? Предки показали пример, одомашнив зверей и окультурив растения, слившись с неандертальцами и денисовцами. Может, лучше всё-таки не Апокалипсис, а Ноосфера?

Заключение

Чудища сопровождали наше бытиё во все времена. Но, с другой стороны, выжившие после их пиршеств каждый раз оказывались самыми быстрыми, самыми ловкими, самыми умными. Чудовища создали наши руки-ноги, наши мозги и орудийную деятельность. Мы победили всех своих врагов: они либо в палеонтологическом музее, либо в меню, либо в Красной книге, либо приносят нам тапочки и мурчат на диване, либо растворены в нашей наследственности. Но тут таится, возможно, главнейшая опасность. Главный урок палеонтологии: тому, кто достиг вершины, более некуда стремиться, отбор не двигает его вперёд, к лучшему. Застой и специализация обычно заканчиваются вымиранием. Ныне мы – самые крутые на всей планете. Значит ли это, что мы больше не будем прогрессировать и нам пора вымирать? Более того, мы сами чуть не стали чудищами и до сих пор продолжаем балансировать на самом краю, пытаясь не утянуть в глобальное вымирание всю биосферу Земли.

Возможно, пора уже стать окончательно разумными и взять эволюцию под контроль? В теории мы можем начать управлять живой материей, вероятно, это единственный способ сохранить, приумножить, развить и распространить жизнь по Вселенной. Но для этого нам бы разобраться с собой. А для этого надо мыслить здраво, рационально и стремиться к лучшему. И именно для этого есть наука, в том числе – палеонтология и антропология.

Время чудищ подходит к концу. Наша задача – начать новую эпоху – эру Разума.

Приложение

Периодизация кайнозойской эры.

Палеоген: 66 млн л. н. – палеоцен: датский век – 61,6 – зеландский век – 59,2 – танетский век – 56 – эоцен: ипрский век – 47,8 – лютетский век – 41,2 – бартонский век – 37,71 – приабонский век – 33,9 – олигоцен: рюпельский век – 27,82 – хаттский век – 23,03.

Неоген (третичный период): 23,03 млн л. н. – миоцен: аквитанский век – 20,44 – бурдигальский век – 15,97 – лангийский век – 13,82 – серравальский век – 11,63 – тортонский век – 7,246 – мессинский век – 5,333 – плиоцен: занклский век – 3,6 – пьяченцский век – 2,58.

Антропоген (четвертичный период): 2,58 млн л. н. – плейстоцен: гелазский век – 1,8 – калабрийский век (или 1,806 – эоплейстоцен) – 0,774 – средний плейстоцен, чибанский век (или 0,781 – неоплейстоцен) – 0,129 – поздний плейстоцен – 0,0117 – голоцен: гренландский век – 0,0082 – нортгриппский век – 0,0042 – мегхалайский век – современность.

Последовательность Великих Предков в кайнозойской эре.

66,5–63,3 млн л. н.: Purgatorius janisae, P. pinecreeensis, P. unio, P. titusi, P. coracis, P. mckeeveri, первые приматоподобные существа;

66,043–63,3 млн л. н.: Pandemonium hibernalis, P. dis;

63,3–60,2 млн л. н.: Palaechton nacimienti, Anasazia williamsoni;

60,2–56,8 млн л. н.: Palaechton woodi;

55,8–54,8 млн л. н.: Archicebus achilles, первый омомисовый примат;

56–48,6 млн л. н.: Teilhardina demissa, T. belgica, T. tenuicula, T. magnoliana, T. asiatica, T. brandti;

55–54 млн л. н.: Anthrasimias gujaratensis, возможно, первая обезьяна;

45 млн л. н.: Eosimias sinensis, первая обезьяна;

37,2 млн л. н.: Eosimias paukkaungensis;

37 млн л. н.: Biretia fayumensis;

34 млн л. н.: Bahinia banyueae;

31,5–31 млн л. н.: Apidium bowni;

30,2–29,5 млн л. н.: Apidium phiomense, Aegyptopithecus zeuxis, первые узконосые обезьяны;

29–28 млн л. н.: Saadanius hijazensis;

27,5–24,2 млн л. н.: Kamoyapithecus hamiltoni, первая человекообразная обезьяна;

25,2 млн л. н.: Rukwapithecus fleaglei;

20–19 млн л. н.: Proconsul africanus, Kalepithecus songhorensis;

18,5–17 млн л. н.: Proconsul heseloni;

16–15 млн л. н.: Nacholapithecus kerioi;

14–12,5 млн л. н.: Kenyapithecus wickeri;

12,5–12,4 млн л. н.: гоминоиды из Туген Хиллс;

9,88–9,8 млн л. н.: Nakalipithecus nakayamai;

7,2–6,8 млн л. н.: Sahelanthropus tchadensis, начало спуска на землю;

5,88–5,72 млн л. н.: Orrorin tugenensis;

5,8–5,2 млн л. н.: Ardipithecus kadabba;

4,51–4,32 млн л. н.: Ardipithecus ramidus;

4,2–3,8 млн л. н.: Australopithecus anamensis;

3,8–2,9 млн л. н.: Australopithecus afarensis, первые полноценно прямоходящие;

2,914–2,33 млн л. н.: люди из Милле-Логия, Леди-Герару и Хадара;

2,4–1,85 млн л. н.: Homo rudolfensis, «люди рудольфские», первые изготовители каменных орудий галечной культуры;

1,85–1,65 млн л. н.: Homo habilis, «люди умелые»;

1,65–1,45 млн л. н.: Homo ergaster, «люди работающие», первые создатели ашельской культуры;

1,45–0,4 млн л. н.: Homo erectus, архантропы, питекантропы;

400–50 тыс. л. н.: Homo rhodesiensis, создатели культур «среднего каменного века»;

50–0 тыс. л. н.: Homo sapiens (в том числе 50–10 тыс. л.н.: кроманьонцы эпохи верхнего палеолита).

Литература

Барышников Г. Ф. Медвежьи (Carnivora, Ursidae) // Фауна России и сопредельных стран. Нов. сер., № 147; Млекопитающие; Т.I, Вып.5. СПб., Наука, 2007, 541 с.

Верещагин Н. К. Пещерный лев и его история в Голарктике и в пределах СССР // Труды Зоологического института АН СССР, 1971, Вып.49, сс.123–199.

Дробышевский С. В. Антропогенез. М., АРХЭ, 2018, 168 с.

Дробышевский С. В. Палеонтология антрополога. Книга 1. Докембрий и палеозой. М., Бомбора, 2020, 464 с.

Дробышевский С. В. Палеонтология антрополога. Книга 2. Мезозой. М., Бомбора, 2020, 464 с.

Дробышевский С. В. Достающее звено. Книга 1. Обезьяны и все-все-все. М., Corpus, 2021, 668 с.

Дробышевский С. В. Достающее звено. Книга 2. Люди. М., Corpus, 2021, 592 c.

Дробышевский С. В. Палеонтология антрополога: как мы становились людьми и кто приложил к этому лапу? / Москва, Эксмо, 2021, 112 с.

Дробышевский С. В. Палеонтология антрополога. Книга 3. Кайнозой. М., Бомбора, 2022, 528 с.

Желтова М. Н. Этапы изучения Александровской стоянки (Костенки 4) // Хронология, периодизация и кросскультурные связи в каменном веке. СПб., Наука, 2008, сс.113–126.

Рогачев А. Н., Аникович М. В. Костенки 4 (Александровская стоянка) // Палеолит Костенковско-Борщевского района на Дону 1879–1979. Ред.: Праслов Н. Д., Рогачев А. Н. Л., 1982.

Anton M. Behaviour of Homotherium in the light of modern african big cats // The Homotherium finds from Schöningen 13II-4. Man and big cats of the ice age. Mainz, Schnell & Steiner, 2022, pp. 9–23.

Argot Ch. Postcranial analysis of a carnivoran-like archaic ungulate: the case of Arctocyon primaevus (Arctocyonidae, Mammalia) from the Late Paleocene of France // Journal of Mammalian Evolution, 2012, pp.1–32.

Azzarà B., Boschian G., Brochu Ch.A., Delfino M., Iurino D. A., Kimambo J. S., Manzi G., Masao F. T., Menconero S., Njau J. K. et M. Cherin A new cranium of Crocodylus anthropophagus from Olduvai Gorge, northern Tanzania // Rivista Italiana di Paleontologia e Stratigrafia, 2021, V.127, № 2, pp. 275–295.

Barrett P. Z. Taxonomic and systematic revisions to the North American Nimravidae (Mammalia, Carnivora) // PeerJ, 2016, V.4, № e1658, pp.1–74.

Bonis de L. Carnivores viverroïdes (Carnivora, Mammalia) du Miocène inférieur d’Europe occidentale: origine des familles modernes de Feliformia // Bulletin de la Société Géologique de France, 1994, V.165, № 1, pp. 85–92.

Bonis de L. Precisions sur l’age geologique et les relations phyletiques de Mustelictis olivieri nov. sp. (Carnivora, Mustelidae), carnassier de l’Oligocene inferieur (MP 22) des phosphorites du Quercy (France) // GEOBIOS, 1997, № 20, pp. 55–60.

Bonis de L., Peigné S. et Hugueney M. Carnivores féloïdes de l’Oligocène supérieur de Coderet-Bransat (Allier, France) // Bulletin de la Societe Geologique de France, 1999, V.170, pp. 939–949.

Borths M. R. et Stevens N. J. The first hyaenodont from the late Oligocene Nsungwe Formation of Tanzania: paleoecological insights into the Paleogene-Neogene carnivore transition // PLoS ONE, 2017, V.12, № 10, № e0185301, pp.1–30.

Boudadi-Maligne M., Mallye J. – B., Langlais M. et Barshay-Szmidt C. Des restes de chiens magdaléniensà l’abri du Morin (Gironde, France). Implications socio-économiques d’uneinnovation zootechnique // PALEO, 2012, V.23, pp.1–20.

Brochu Ch.A., Njau J., Blumenschine R. J. et Densmore L. D. A new horned crocodile from the Plio-Pleistocene hominid sites at Olduvai Gorge, Tanzania // PLoS ONE, 2010, V.5, № 2, № e9333, pp.1–13.

Collins D. The “evolution” of Anomalocaris and its classification in the arthropod class Dinocarida (nov.) and order Radiodonta (nov.) // Journal of Paleontology, V.70, № 2, 1996, pp. 280–293.

Cueto M., Camaros E., Castaños P., Ontañon R. et Arias P. Under the skin of a lion: unique evidence of Upper Paleolithic exploitation and use of cave lion (Panthera spelaea) from the Lower Gallery of La Garma (Spain) // PLoS ONE, 2016, V.11, № 10, № e0163591, pp.1–19.

Germonpré M., Sablin M. V., Stevens Rh.E., Hedges R. E.M., Hofreiter M., Stiller M. et Després V. R. Fossil dogs and wolves from Palaeolithic sites in Belgium, the Ukraine and Russia: osteometry, ancient DNA and stable isotopes // Journal of Archaeological Science, 2009, V.36, № 2, pp. 473–490.

Germonpré M., Láznicková-Galetová M. et Sablin M. V. Palaeolithic dog skulls at the Gravettian Predmostí site, the Czech Republic // Journal of Archaeological Science, 2012, V.39, pp.184–202.

Harris J. M. et White T. D. Evolution of the Plio-Pleistocene African Suidae // Transactions of the American Philosophical Society, 1979, New Ser., V.69, № 2, pp.1–128.

Heinrich R. E. et Houde P. Postcranial anatomy of Viverravus (Mammalia, Carnivora) and implications for substrate use in basal Carnivora // Journal of Vertebrate Paleontology, 2006, V.26, № 2, pp. 422–435.

Huang D., Engel M. S., Cai Ch., Wu H. et Nel A. Diverse transitional giant fleas from the Mesozoic era of China // Nature, 2012, V.483, № 7388, pp. 201–204.

Hunt R. M. Evolution of the aeluroid Carnivora: diversity of the earliest aeluroids from Eurasia (Quercy, Hsanda-Gol) and the origin of felids // Papers in the Earth and Atmospheric Sciences, 1998, V.550, № 3252, pp.1–65.

Klein C. G., Pisani D., Field D. J., Lakin R., Wills M. A. et Longrich N. R. Evolution and dispersal of snakes across the Cretaceous-Paleogene mass extinction // Nature Communications, 2021, V.12, № 5335, pp.1–9.

Kondrashov P. E. et Lucas S. G. Early Paleocene (Puercan and Torrejonian) archaic ungulates (Condylarthra, Procreodi and Acreodi) of the San Juan Basin, New Mexico // Fossils from Federal Lands. Eds.: Lucas S. G., Spielmann J. A., Hester P. M., Kenworthy J. P. et Santucci V. L. New Mexico Museum of Natural History and Science Bulletin, 2006, № 34, pp. 84–97.

Kondrashov P. E. et Lucas S. G. Arctocyon (Mammalia, Arctocyonidae) from the Paleocene of North America // Paleogene mammals. Eds.: Lucas S. G., Zeigler K. E. et Kondrashov P. E. New Mexico Museum of Natural History and Science Bulletin, 2004, № 26, pp.11–20.

Leakey L. S.B. Some East African Pleistocene Suidae // Fossil Mammals of Africa. London, British Museum (Natural History), 1958, № 14, 133 p.

Matthew W. D. The Carnivora and Insectivora of the Bridger Basin, middle Eocene // Memoirs of the American Museum of Natural History, V.9, № 6, pp. 291–576.

Gerald Mayr (2005) The postcranial osteology and phylogenetic position of the Middle Eocene Messelastur gratulator Peters, 1994—a morphological link between owls (Strigiformes) and falconiform birds? // Journal of Vertebrate Paleontology, V.25, № 3, pp. 635–645.

Lyras G. A., Giannakopoulou A., Kouvari M. et Papadopoulos G. C. Evolution of gyrification in carnivores // Brain, Behavior and Evolution, 2017, pp.1–17.

Mödden C. et Wolsan M. External brain morphology of the late Oligocene musteloid carnivoran Bavarictis gaimersheimensis // Acta Palaeontologica Polonica, 2000, V.45, № 3, pp. 301–310.

Mourer-Chauviré C. A large owl from the Palaeocene of France // Palaeontology, 1994, V.37, Part 2, pp. 339–348.

Njau J. K. et Blumenschine R. J. Crocodylian and mammalian carnivore feeding traces on hominid fossils from FLK 22 and FLK NN 3, Plio-Pleistocene, Olduvai Gorge, Tanzania // Journal of Human Evolution, 2012, V.63, pp. 408–417.

Ovodov N. D., Crockford S. J., Kuzmin Ya.V., Higham Th.F.G., Hodgins G. W.L. et Plicht van der J. A 33,000-year-old incipient dog from the Altai Mountains of Siberia: evidence of the earliest domestication disrupted by the Last Glacial Maximum // PLoS ONE, 2011, V.6, № 7, № e22821, pp. 1–7.

Paterson R., Samuels J. X., Rybczynski N., Ryan M. J. et Maddin H. C. The earliest mustelid in North America // Zoological Journal of the Linnean Society, 2020, V.188, pp. 1318–1339.

Peñalver E., Arillo A., Delclòs X., Peris D., Grimaldi D. A., Anderson S. R., Nascimbene P. C. et Fuente de la R. P. Parasitised feathered dinosaurs as revealed by Cretaceous amber assemblages // Nature Communications, 2017, V.8, № 1, № 1924, pp. 1–13.

Pionnier-Capitan M., Bemilli C., Bodu P., Célérier G., Ferrié J. – G., Fosse P., Garcia M. et Vigne J. – D.. New evidence for Upper Palaeolithic small domestic dogs in South Western Europe // J. Archaeol. Sci., 2011, V.38, pp. 2123–2140.

Prassack K. A., DuBois J., Laznickova-Galetova M., Germonpre M. et Ungar P. S. Dental microwear as a behavioral proxy for distinguishing between canids at the Upper Paleolithic (Gravettian) site of Predmostí, Czech Republic // Journal of Archaeological Science, 2020, V.115, № 105092, pp. 1–10.

Radinsky L. Brains of early carnivores // Paleobiology, 1977, V.3, № 4, pp. 333–349.

Rich P. V. et Bohaska D. J. The Ogygoptyngidae, a new family of owls from the Paleocene of North America // Alcheringa, 1981, V.5, № 2, pp. 95–102.

Russo G., Milks A., Leder D., Koddenberg T., Starkovich B. M., Duval M., Zhao J. – X., Darga R., Rosendahl W. et Terberger Th. First direct evidence of lion hunting and the early use of a lion pelt by Neanderthals // Scientific Reports, 2023, V.13, № 16405, pp. 1–13.

Sablin M. V. et Khlopachev G. A. The earliest Ice Age dogs: evidence from Eliseevichi 1 // Current Anthropology, 2002, V.43, № 5, pp. 795–799.

Szalay F. S. et Gould S. J. Asiatic Mesonychidae (Mammalia, Condylartera) // Bulletin of the American Museum of Natural History, 1966, V.132, Article 2, pp.129–173.

Turner A., Antón M., Salesa M. J., Morales J. Changing ideas about the evolution and functional morphology of Machairodontine felids // Estudios Geológicos, 2011, V.67, № 2, pp. 255–276.

Werdelin L. et Sanders W. J. Cenozoic mammals of Africa. University of California Press, 2010, 986 p.

Werdelin L. et Solounias N. The Hyaenidae: taxonomy, systematics and evolution // Fossils and Strata, 1991, № 30, pp.1–104.

Werdelin L., Yamaguchi N., Johnson W. E. et O’Brien S. J. Phylogeny and evolution of cats (Felidae) // Biology and Conservation of Wild Felids. Eds.: Macdonald D. M. et Loveridge A. Oxford, Oxford University Press, 2010, pp. 59–82.

Wolsan M. Phylogeny and classification of early European Mustelida (Mammalia: Carnivora) // Acta Theriologica, 1993, V.38, № 4, pp. 345–384.

Wortman J. L. Restoration of Oxyaena lupina Cope, with descriptions of certain new species of Eocene creodonts // Bulletin of the American Museum of Natural History, 1899, V.12, Article 7, pp.139–148.

Content

Станислав Владимирович Дробышевский
Чудища Эдема
Трилобиты, аномалокарисы, ракоскорпионы и другие монстры

Введение

Трилобиты, аномалокарисы, ракоскорпионы и наутилоидеи

Клещи, комары, вши и блохи

Змеи, крокодилы, тероподы и птицы

Кондиляртры и мезонихии

Виверравиды и миациды

Стеноплезиктиды, куницы и виверры

Креодонты

Саблезубые некошки

Амфициониды, гемициониды и медведи

Свиньи

Саблезубые кошки

Кошки

Перкрокуты и гиены

Волки

Соседи

Заключение

Приложение

Литература