Олег Солдатов

Парус манит ветер

Парус манит ветер

Часть 1. Тимка

Ветер по морю гуляет

И кораблик подгоняет,

Он бежит себе в волнах

На раздутых парусах.

А.C. Пушкин

– Тимка! – зовет отец, запрягая лохматую лошаденку, поправляет оглоблю, затягивает постромки. – Тимка!

Пятилетний Тимка бежит к отцу, позабыв в лужице маленький кораблик с бумажным парусом на мачте из щепки.

Отец у Тимки охотник, у него тульская охотничья винтовка и нож охотничий самодельный с костяной рукоятью, такой острый, что режет дерево как масло, лезвие широкое с голубоватым отливом, глядеться в него можно как в зеркало. О таком ноже все лето мечтал Тимка, но отец подарил ему маленький перочинный ножичек. Рано, говорит, тебе, пострел, еще быхахом[1] играть… поранишься. Вот подрастешь, смастерю тебе нож не хуже этого, рукоять из бивня мамонта сделаю, нарочно сам за ним схожу в тундру. Тимка вздыхает, когда это еще он подрастет и сколько еще ждать? Очень уж ему хочется иметь нож с рукоятью из бивня мамонта… Ни у кого из мальчишек такого ножа нет.

Но и то хорошо – первый раз берет его отец с собой в тайгу. Мать не хотела пускать, но отец сказал: кем же ты хочешь, чтоб он вырос? Неженкой, белоручкой, или мужчиной? И мать послушала, отпустила… А Тимке с отцом ничего не страшно… У отца и нож, и винтовка; не раз ходил он в тайгу – родом из здешних мест, сорок медведей добыл своими руками, а уж мелкого зверя – без счету. А прошлой осенью вернулся из тайги с полным возом диких гусей. Всю зиму их ели… Так что после Тимка на мясо смотреть не мог, о хлебе мечтал… Да только плохо было в то время с хлебом. И до Германской было тяжело, а уж Гражданская и вовсе натворила дел… Сухарика не найти, не достать… А дичи в тайге, по берегам Лены – сколько хочешь, чуть в сторону отойти от Якутска – места безлюдные, таежные, дикие… Раздолье охотнику.

Задремал Тимка в телеге, на жесткой соломе, под отцовским кафтаном, укачала его ухабистая дорогая под скрип колес. Проснулся, когда уже подъезжали к поселку. Деревянные домики рассыпались по берегу над обрывом. Невысокие стены из тонких бревен обмазаны глиной, низкие двускатные крыши крыты корой и дерном.

Заночевали в избенке, а наутро, чуть свет – к реке. Раскинулась широко Елю-Эне, множество островов в ее русле. По берегам леса непроходимые, звериными тропами пронизаны. Отец кинул в лодку невод из конского волоса, сверху усадил Тимку, толкнул от берега, держась за борта, впрыгнул сам – лодка дернулась и заскользила, покачиваясь, по серебряной глади. Тишина кругом, Тимке слышно, как его маленькое сердечко бьется. Вот и начинают сбываться мечты – взял его отец с собой на реку. То-то еще будет… Свежестью пахнет река. Белая ночь разлилась по небу. На веслах дошли до ближнего острова, пристали в песчаной заводи. Отец высадил Тимку на берег, а сам вбил в прибрежное дно арканный кол, сел в лодку и, правя против течения, стал закидывать в воду невод. Сделав небольшой круг, вернулся к берегу, потянул невод. Вдруг плеснуло, побежали круги по воде – и на мелководье, прямо к Тимкиным ногам скользнула черная тень. Тимка схватил ее руками, прижал сверху, а та ударила хвостом, окатив его ледяными брызгами. Крепко держит Тимка, не отпускает, изо всех сил бьется сильная рыба. Чувствует Тимка под стынущими пальцами напряжение жизни и еще крепче сжимает руки…

– Молодец, сынок! – подбадривает отец и, вытянув невод, спешит на помощь.

И вот уже щука на берегу. Килограмма два в ней, не меньше. Тимка гордо вышагивает вокруг. Поглядывает на воду – не приплывет ли еще…

– Теперь ты настоящий мужчина! – говорит отец.

В сети запутались щука поменьше, ряпушка и пара окуней. Отец набрал елового топляка, разжег костер, зачерпнул котелком воды из реки – будет уха. Оставил Тимку следить за огнем, сам взял винтовку, пошел вдоль берега. Нет стрелка лучше Тимкиного отца, в глаз белки попадет со ста шагов. Он и мамку Тимкину обучил стрельбе, да так, что равных ей не находилось среди мастеров. А сам ни за что не соглашался участвовать в состязаниях. Вот еще, говорил, свинец и порох зря тратить… Услышал Тимка: грохнуло два раза. Вскоре отец вернулся, двух гусей принес.

– Пойдем, – говорит он Тимке, – покажу тебе что-то…

Подкинули топляка в костер. Иссушенный ветрами и солнцем, он вспыхивает словно порох. Отец ведет Тимку в глубь острова. Осторожно ступает, приминая высокую траву. Тимка идет следом. Посреди поляны огромное старое дерево. Кора исцарапана отметинами косолапого, а макушки и не различить – так высоко. Вокруг ствола подлесок и трава вытоптаны, сучья собраны. Нижние ветви украшены цветными лентами и фигурками из дерева и соломы.

– Что это? – спрашивает Тимка.

– Это Кудук – священное дерево, дух тайги, покровитель охоты, – отвечает отец. – Все звери и птицы приходят сюда по неведомому зову. И люди знают о нем издревле, приносят дары и просят духа о помощи, кому что: удачной охоты, достатка в хозяйстве, победы над соперником… Но если вышел на охоту для забавы, то сторонись его – беды не миновать…

– А можно я подарю ему… мою щуку? – спрашивает Тимка.

– Можно. – Отец улыбается. – Только не настоящую. Вот тебе щепка, вырежи сам и прикрепи на ветку… Где бы ты ни был… в трудную минуту позови духа тайги, он вспомнит твой дар и придет на помощь…

Вернулись той же тропой. Вода в котелке кипит. Отец, ловко орудуя ножом, разделал рыбу. Тимка проголодался, но терпеливо ждет, вырезает из щепки фигурку, а получается кораблик, только мачты и паруса не хватает. Приставил Тимка другую щепку, вышла мачта, наколол опавший лист, вот и парус… Наконец отец зовет его. Получив деревянную ложку, Тимка черпает наваристую уху прямо из котелка.

Пора возвращаться. Холодно сверкает на горизонте низкое солнце. Берег острова закрывает сильная спина отца. Тимка сидит на носу лодки, а в памяти добытая щука – первая большая победа.

Однажды ночью проснулся Тимка. Громкий стук в окно, барабанят в дверь. Отец снял винтовку со стены: «Кто там?» В ответ: «Открывайте…» Тимка видел: отец поник, опустил винтовку, отодвинул засов. Четверо в кожаных плащах ввалились в прихожую, по-хозяйски оглядели жилище, затопали сапожищами по комнатам. Мамка увела Тимку в спальню, дверь прикрыла, велела сидеть тихо. Сквозь щелку видел Тимка: отец сидит понуро, мать собирает ему в дорогу, а чужаки роются в столах, вытряхивают книги, щупают мебель. Обидно стало Тимке за папку. Не понимает он, что случилось? У папки вон какая винтовка, а у чужаков только маузеры в деревянных коробках. Да, если б папка захотел, он бы их всех победил, не дал бы тут хозяйничать. Почему не зовет на помощь могучего духа тайги?..

Потом только узнал Тимка от деда, что отец его первым из северного народа получил высшее образование, стал учителем, вернулся в родные края с молодой женой – дочерью знаменитого на всю страну ученого, – и написал учебник на якутском языке. За это ли, или за что другое… за правду ли, которую не боялся он говорить любому в глаза, за прямоту ли характера, за те знания, которые нес он простым людям, или из черной зависти, – обвинили его в измене… Не бывало навета страшней во все времена. Вот и пришли за ним холодной ночью, и увели неведомо куда… А наутро соседские мальчишки уже дразнили Тимку «врагом народа» и бросались в него мелкими камушками. Даже лучший друг сторонился его. Сказал, мамка строго-настрого запретила дружить с Тимкой, тер распухшее малиновое ухо…

Плакал Тимка от обиды. Ведь его папка самый лучший, почему же этого никто не понимает… Дрался он с мальчишками из-за отца, домой приходил с расквашенным носом, но никогда не сдавался… А мамка, в страхе за детей, правдами-неправдами исправила в паспорте одну букву фамилии, наскоро собрала вещи, схватила Тимку и маленькую его сестренку в охапку, и на пристань. Речным пароходом вверх по течению Лены, к железной дороге, в Москву – там дедова вотчина, многолюдье, там спасение…

В дороге вышла история. На одном полустанке чуть отвернулась мама, Тимке только того и надобно. Пошел гулять по рельсам… Хорошо – чья-то добрая рука успела выхватить его из-под мчащегося на полном ходу встречного поезда…

А в Москве нет таких лесов, как в Якутии, и река против Лены – ручей, и дома повсюду словно горы высоченные, а народищу… Столько Тимка нигде раньше не видывал. Под землей поезда шумят, по проспектам автомобили катят, дудят клаксонами… Есть чему подивиться. Трамваи рогатыми лосями по рельсам бегут, позванивают… Живет Тимка с мамкой теперь в большой дедовой квартире в многоэтажном доме на Октябрьской улице, возле театра, тут и парк рядом, и пруды, и цирк… Сколько всего интересного! На манеже дрессированные слоны и тигры, зебры и львы, развеселые клоуны и акробаты… А Тимке пора в школу. Как-то он сможет учиться?.. Дед в золоченом пенсне, с аккуратной седой бородкой, попыхивая трубкой, по вечерам занимается с ним правописанием и арифметикой. Смышлен Тимка, все схватывает на лету, так что к осени держит экзамен в третий класс.

А как исполнилось Тимке десять лет, мама договорилась с проводницей, купила билет, посадила его на поезд и отправила в Ялту к Тимкиной тете. Счастлив Тимка, впервые в жизни он увидит море.

Поезд мчится – черный дым из паровозной трубы стелется, – а то плетется еле-еле, стоит подолгу на станциях и полустанках… Внутри жара, духотища, одно спасение – выйти, подышать в тенечке на перроне… А там бойко идет торговля. Первое время к поезду несли яблоки да груши, потом, чем дальше на юг, дыни и арбузы, пироги с рыбой, а то и вареных раков… Не пропадешь, все недорого… Тимка налопался раков с вареной картошкой и завалился на верхнюю полку… Пролетели леса, кончились бескрайние степи, потянулись вторые сутки пути, а наутро из окошка вагона Тимка увидел сверкнувшую за деревьями гладь. С горы видно далеко-далеко, и нет конца-края изумрудному морю, корабли стоят у причала, четвероногие мачты портовых кранов, катера бегут по волнам, силуэты пароходов вдали… Кажется Тимке, вот еще чуточку повыше забраться, и различил бы на горизонте другой берег, но как ни всматривался, приникнув к мутному стеклу вагона, – все напрасно…

Тимка с вокзала шагает на пристань. Теплоход «Крым» идет из Севастополя в Ялту. Под безоблачным лазоревым небом раскинулись укрытые лесами зеленые горы, белый город лежит на прибрежных холмах; а на рейде, щетинясь стволами орудий, высится линкор «Парижская коммуна», матросы моют палубу, струи воды сверкают в утреннем солнце.

Тимка сразу влюбился в море. Целыми днями пропадает он на берегу. Ныряет с пирса, загорает на песке, играет с мальчишками, а по вечерам бегает к Массандре встречать заходившие в торговый порт белоснежные испанские сухогрузы. На берег выгружали фрукты: апельсины, гранаты, лимоны… До глубокой ночи стояли суда у причалов, а в темноте на борт поднимали тяжелые зачехленные грузы, люди шептались – танки. С рассветом дымы пароходов уже виднелись на горизонте. Не было тогда у мальчишек мечты заветнее, чем тайно пробраться на корабль, уходящий в объятую пожаром войны Испанию, и отправиться в опасное плаванье на помощь легендарному комбригу Листеру…

Тетя Женя работала в порту. Тимка упросил тетю устроить его на пассажирский теплоход юнгой.

– Куда, оглашенный? На корабль?.. Ни за что! – не соглашалась сперва тетя Женя. – Свалишься за борт… Что я твоей матери скажу? И думать забудь!..

Но Тимка настоял-таки на своем.

Договорились с капитаном, и стал Тимка ходить от Ялты до Алушты на пароходе «Мыс Дооб». Матросов хватало, так что Тимке не приходилось драить палубу, а иногда при спокойной воде ему даже разрешали «порулить». Тимка был страшно горд: наконец-то он, как отважный капитан, стоит на мостике и правит настоящим кораблем.

Вернувшись в Москву, он не мыслил о другой жизни. Повезло, что мама – известная спортсменка, чемпионка страны по стрельбе – увлеклась водно-моторным спортом, гоняла на глиссерах в клубе имени Баранова.

– Хочешь, возьму тебя с собой в клуб? – спросила она однажды.

А Тимку и спрашивать не надо. Он готов хоть сейчас ехать. Еле дождался обещанного дня.

На выходные отправились в Зеленую гавань на Клязьминское водохранилище. А там целый парусный флот! В просторных бухтах пришвартованы яхты, катера, швертботы[2]… Конечно, это не линкоры, не океанские сухогрузы, но от вида парусов Тимка затрепетал. Мать потянула его к быстроходным глиссерам, а он никак не мог оторвать взгляда от яхт. Не мир моторов и скорость влекли его, а ветер и паруса…

Наконец мальчишку, слонявшегося целыми днями по берегу возле яхт, приметили.

– Нравятся яхты? – как-то раз спросили с одной из них.

Тимка кивнул.

– Прокатиться хочешь?

У Тимы от восторга перехватило дыхание. Хочет ли он прокатиться? Да что спрашивать? Конечно!

– Прыгай на борт.

Тимка со всех ног бежит по шаткому мостку, миг – и он на судне. Там еще два матроса. Загорелые, сильные, веселые.

– Поднять якорь! – командует командир.

Ветер наполняет паруса, командир на корме у румпеля, правит мимо других швертботов на широкую воду… А вдоль берега «сверлят» веслами байдарочники, «роют воду» гребцы каноэ… Солнце сияет, весело переливается рябь на воде…

Тимка от счастья позабыл все на свете. Яхта идет быстро, почти бесшумно, только слышен плеск волны за бортом. Берег все дальше. Чайки кружат над мачтой.

– Спинакер![3] – слышится команда.

Огромный пузырь надувается впереди яхты, и кажется Тимке, что они взлетают над волнами.

Командира зовут Георгий Алексеевич или просто дядя Жора. Его Р-45 «Моряна» самая быстроходная яхта в клубе.

– Тебя как звать? – спрашивает он Тимку.

– Тимир.

– Ишь ты, Тимир, почти Тимур… И откуда будешь, Тимир?

Тимке хотелось рассказать, как они с отцом ходили на охоту в тайгу, ловили неводом рыбу, как видели священное дерево Кудук… но разве все сразу расскажешь, и он ответил просто:

– Из Москвы…

– Нравятся, значит, яхты… Ладно… приходи завтра, выдадим тебе швертбот. Гоняй, сколько хочешь!..

Тимка счастлив. На следующий день, с рассвета, он на берегу. Дядя Жора ведет его к Ш-10 – маленькой одноместной яхте. Букву «Ш» Тимка расшифровал как швертбот, а вот что означает «10» решил спросить.

– Это площадь парусности, – объясняет дядя Жора. – На этой десять метров, а на моей «Моряне» один спинакер – сорок, не меньше. Ну, где нос, где корма, ты, должно быть, знаешь… посередке – кокпит, на мачте – парус… Давай-ка, пробуй!..

Сколько раз окунулся Тимка в воду тем днем, он и сосчитать не мог. Не просто управиться с шаткой посудиной, с капризным парусом. Но с тех пор все свободное время пропадал в яхт-клубе.

Дядя Жора преподавал в школе яхтенных рулевых. Туда и пошел учиться Тимка. Решил: нет ничего интересней на свете, чем парусные гонки… Думал ли, что судьба навсегда свяжет его с парусом?..

Там узнал Тимка, что история парусного судоходства насчитывает свыше пяти тысяч лет. Еще в древности египтяне конструировали паруса и корпуса судов из папируса. Корабли строили из связанных папирусных пачек, самые толстые из них располагали снаружи. Такие плоты и суда используют в Восточной Африке, в Персидском заливе и в Южной Америке по сей день.

Лучшими мореходами и судостроителями второго тысячелетия до нашей эры считались финикияне. Знаменитый ливанский кедр, покрывавший склоны гор на побережье Средиземного моря, служил для строительства надежных мореходных судов.

Сыны Поднебесной придумали сворачивающийся парус на рейках и первыми научились идти по морю против ветра. Китайские купцы уже в десятом веке доплывали до Африки на своих джонках. А в 1405–1433 годах впечатляющая флотилия из трехсот семнадцати джонок под командованием флотоводца Чжэн Хэ прошла Тихий и Индийский океаны и посетила более тридцати стран и островов.

Кораблям китайцев в ту пору не было равных. Флагманская джонка Чжэн Хэ несла девять мачт и множество парусов, в то время как в Европе только-только начали строить трехмачтовые корабли. А если говорить о размерах, то рядом с этой джонкой каравеллы Колумба и Магеллана показались бы игрушечными – двадцать пять метров в длину против пятидесяти пяти!

Персидские историки упоминают о появлении русов на Каспийском море около 880 года. В 913–914 годах русы вновь появились на Каспии на пятистах судах, по сто человек в каждом. В Черном море русы проложили водную дорогу в Константинополь, а само море называлось Русским. На Белом море поморы на парусных кочах с двенадцатого века навещали полярные земли и острова, достигали архипелага Шпицберген. Купцы Новгородские исстари ходили в ладьях под парусами.

В 1718 году Петр I учредил в Петербурге «Потомственный Невский флот» – прообраз всех современных яхт-клубов. «Для увеселения народа, наипаче же для лучшего обучения и искусства по водам и смелости в плавании».

Царь запретил строить мосты в новой столице, повелев жителям переправляться через Неву на лодках, и если дует ветер, то не иначе, как под парусами, «чтобы всяких чинов люди, которые в Санкт-Петербурге обитаются, во время ветра ездили Невою-рекою на судах с парусами, под штрафом».

Специальным указом Петр повелел заниматься парусным спортом не только адмиралам, корабельным мастерам и врачам, но и сановникам, архиереям и монахам. Для этого он бесплатно раздал им в вечное и потомственное владение полторы сотни парусников, не считая гребных лодок-вереек и буеров. Запретив использовать эти суда для перевозки грузов и каких-либо иных надобностей, «ибо сии суды даны, дабы их употребляли так, как на сухом пути кареты и коляски, а не как навозные телеги».

Все они были построены на специально созданной для этого «Партикулярной верфи». А во главе Невского флота Петр поставил своего лучшего морехода – тайного советника Ивана Потемкина, прозванного «невским адмиралом».

В 1875 году мастерские Санкт-Петербургского Речного яхт-клуба построили первый в России буер «Метель». А в 1912 году Российский парусный гоночный союз получил право на участие в олимпийских гонках в Стокгольме. Одна из пяти русских яхт – десятиметровая «Галлия-II» – вернулась в Петербург с бронзовой медалью.

К началу 1940-х годов парусным спортом занимались тысячи спортсменов. Появилось множество яхт: килевые крейсерско-гоночные яхты классов Л-45, Л-60 и Л-100, швертботы для озерного и прибрежного морского плавания класса М-20, речные гоночные швертботы классов Р-20, Р-30 и Р-45, швертботы-одиночки класса Ш-10. Все эти суда были сконструированы и построены на отечественных верфях.

Вместе с историей узнавал Тимка и новые морские термины. Все тут называлось по-своему: не лодка, а швертбот, не крепления, а «такелаж», не перекладины, а «рангоут», не просто парус, а «грот» и «стаксель»…

Над новичками, как водится, подшучивали. Просили, например, залить воду в щель швертового колодца. Но Тиму не проведешь, он-то уже знает, что щель сквозная, а в ней «ходит» шверт, заменяющий небольшим яхтам киль.

Тимка учился «вооружать» и «разоружать» яхту, постигал науку «видеть» и «ловить» ветер, ставить паруса под нужным углом, лавировать, совершать повороты, не сталкиваясь с другими яхтами. И снова новые слова: фордевинд[4], оверштаг[5], бейдевинд[6], рельеф дна, лоция…

Матросом на «речнике» ходил он в далекие походы на Икшу и Пестово. С привалами, рыбалкой и ночевками у костра. На обратном пути заступал Тимка рулевым. С каждым разом все послушнее становилась яхта. Все уверенней правил юный капитан.

А после занятий звучали песни и стихи о парусах и дальних странствиях. Все мальчишки мечтали о кругосветных путешествиях, наизусть знали маршруты легендарных мореплавателей: Магеллана и Колумба, Васко да Гамы и Джеймса Кука.

Дядя Жора показывал американские и немецкие журналы о парусном спорте. Рассказывал о всемирно известных гонках крейсерских яхт «Кубок Америки». О том, как в 1851 году Джон К. Стивенс – командор и основатель нью-йоркского яхт-клуба, принял вызов графа Уилтона – адмирала британской Королевской эскадры, и выиграл «Кубок 100 гиней» на шхуне «America». О легендарном конструкторе Натаниэле Херешоффе – создателе огромных яхт, имевших два штурвала, о красавице «Reliance», самой знаменитой его работе, – длина по ватерлинии[7] у нее была восемьдесят девять футов, а полная длина корпуса – почти сто сорок четыре фута![8] О том, что страна, чье судно одержит победу в кубке Америки, неофициально признается ведущей парусной державой мира…

Раскрыв рты, слушали его мальчишки…

А Тимка решил непременно сконструировать яхту, которая победит на кубке Америки, прославит его на весь мир, и тогда сам «всесоюзный староста» товарищ Калинин вручит ему в Кремле награду…

Опережая события, расскажем, что он действительно построит яхту для участия в розыгрыше знаменитого кубка. Случится это в конце 1980-х на ракетном заводе в Хотькове. Яхту назовут «Варяг» и на могучем «Руслане» перенесут через океан. Где же сейчас эта яхта? Она находится в музее американского военно-морского флота в Сан-Диего. На почетном месте. Величественный парусник с корпусом алого цвета и большим изображением серпа и молота…

Незаметно пролетело время учебы. Наступило лето. В июне 1941 года Тимка успешно держит экзамен – теперь он яхтенный рулевой второго класса.

А уже 22 июня на Клязьменском водохранилище состоялись гонки с пересадкой – чемпионат Москвы. Тимка готовился, целыми днями отрабатывал повороты и лавировки. Для него это первый большой старт. Тут победа зависит не столько от судна, сколько от мастерства спортсмена, шансы уравнены, главное – верная тактика. Победитель определяется по итогам нескольких гонок. По правилам, каждый участник в очередной гонке пересаживался на яхту, на которой до этого выступал кто-то из его соперников. Сорок участников. Долго можно гоняться…

Успели провести две гонки. Лидировал Алексей Наумов – лучший гонщик в клубе, веселый парень, балагур.

Вдруг на берег выбежал директор клуба, сам не свой, размахивает руками, кричит в рупор:

– Остановить гонки!..

– Что случилось? Почему?

– Война!.. Молотов выступает по радио…

К войне готовились, ее ждали, уже не первый год полыхало зарево над Европой, но верили: побоится Гитлер напасть на такую громадину, как Советский Союз – одна шестая часть суши все-таки, а народу сколько… заводов, а мудрый вождь… и тут – вот оно…

Прервали соревнования. Собрались у приемника слушать речь Молотова. Тимка улавливал только обрывки фраз, так был увлечен гонками, не понимал, что же случилось. «…Атаковали наши границы во многих местах и подвергли бомбежке со своих самолетов… Убито и ранено более двухсот человек… – доносилось из репродуктора. – …Дан приказ – изгнать германские войска с территории нашей родины… Доблестные армия и флот и смелые соколы… Долг перед родиной… Нанесут сокрушительный удар агрессору… – Ну, сейчас, зададут этим фрицам, думал Тимка, только держись. – …Еще теснее сплотить ряды вокруг нашей славной большевистской партии… Вокруг нашего великого вождя товарища Сталина…»

Кончилось обращение. Только репродуктор потрескивает.

И тут Лешка Наумов первым встрепенулся и крикнул:

– Назло Гитлеру догоняемся! Айда на воду!..

И догонялись. Еще семь гонок успели провести до вечера. Наумов тогда и победил. Получая кубок, тряс рыжим чубом, грозил кулаком заходящему солнцу:

– Ну, держитесь, фашисты! Не поздоровится теперь Гитлеру!.. Да здравствует наш великий вождь товарищ Сталин!..

В первый же день войны была объявлена всеобщая мобилизация. Ушел на фронт и дядя Жора, стал полковником артиллерии. Многие яхтсмены работали на предприятиях, связанных с обороной, другие воевали на катерах. В осажденном Ленинграде яхтсмены-буеристы участвовали в создании Дороги жизни на Ладожском озере и в организации дозорной службы и связи между сигнально-наблюдательными постами на льду Финского залива… Клуб опустел. Целый флот сиротливо стоял у причала – бери любую яхту и гоняйся. Остались мальчишки по 14–15 лет, среди них и Тимка. Шла война, а мальчишки выбирали яхты… Казалось, война далеко… Еще чуть-чуть, и погонят Гитлера восвояси… Но тревожные приходили вести…

А в ночь на 22 июля, ровно через месяц после начала войны, над Москвой завыли сирены, лучи прожекторов заметались по черному небу, гулом наполнился воздух, забухали зенитки…

Тимка вскочил с постели.

– Тима!.. Скорее! – кричит мама, подхватывая на руки Тимкину сестренку.

Хлопает дверь, они бегут вниз по лестнице… В окнах лестничных пролетов мелькает далекое зарево, грохочет со стороны Кремля… Люди выскакивают из квартир, наспех одетые, перепуганные… Этажом ниже соседка Зинаида Николаевна мечется в дверях, торопит мужа:

– Быстрей, быстрей, брось все!..

– Да подожди ты, дай я хоть штаны надену… Не могу же я без штанов!..

– Иди в халате, Сева… Какие штаны!..

Земля дрожит…

На следующий день во дворе только и разговору:

– Слыхали? Кремль разбомбили!

– Как Кремль?! Не может быть!..

– Цел Кремль… – успокаивает дворник. – Я утречком специально ходил смотреть… Говорят, четвертьтонка попала в Георгиевский, пробила крышу, дошла до полу, но не взорвалась, раскололась на части…

– А верно, что на Арбате всех поубивало?..

– Да не всех… Чего зря пугать. Дома порушило, это верно. Целый квартал, домов под двадцать, ежли не больше – под чистую, в труху и крошку… Ну и людей, конечно, кто остался…

– А я слыхала, всех, кто в метро спустился, – затопило водой…

– Пустое говорят… Откачали воду-то… помпами… А перегон точно разбомбили между «Арбатской» и «Смоленской». Поезда не ходят – это факт. И водопровод тоже, и газ… Там неглубокая ветка проходит… – Дворник сокрушенно вздыхает. – Бомбы у немца серьезные…

Линия фронта катилась к Москве. К осени начали прибывать войска. По улицам грохотали танки, катили грузовики, проплывали огромные цилиндры дирижаблей и зачехленные «Катюши». Тимка не отрываясь глядел в окно. Вона какая силища, думал он, разве может такое случиться, чтобы не побили Гитлера?

А как-то вечером Тимка пришел домой, видит, у матери на глазах слезы, в руке конверт:

– Тима, от папки письмо пришло…

– От папки?!

Тимка бежит к матери, выхватывает конверт.

– Отец жив! Воюет в штрафном батальоне… Снайпер…

Жив папка, геройски сражается, радуется Тимка, значит, мы обязательно победим. Эх, ему бы винтовку получше, да увидеть Гитлера в прицел, уж он не промахнется – и конец войне…

Передний край оборонительного пояса Москвы проходил по линии Клязьминского водохранилища. Гражданские рыли противотанковые рвы, насыпали эскарпы[9], строили доты и дзоты… С вооружением было плохо. На позиции завозили английские пулеметы Хайрама, брошенные английским экспедиционным корпусом еще в далеком 1919 году в Мурманске. Солдаты их очень ругали за непомерную тяжесть. Одна станина на треноге весила больше пятидесяти килограммов. Таскать их на себе по осенней хляби – занятие не из приятных. Тимка развозил «Хирамы» на морском швертботе и был счастлив, что не пришлось расставаться с парусом. За это еще и кормили, а в то голодное время каша и тушенка были совсем не лишними…

Рядом с позициями полигон, где пристреливали и проверяли пролежавшее долго на складах иностранное оружие. Там Тимка настрелялся из «Хирамов» вдоволь. Случилось это так. Как-то раз на очередной погрузке к нему подошел молодцеватый майор.

– Твоя яхта? – спрашивает.

– Яхта клуба, а хожу я, – отвечает Тимка.

– Значит, ты капитан?

– Не капитан… Командир.

– Скажи, пожалуйста… командир. Ну а что, командир, пострелять хочешь?..

– Смотря из чего…

– Ты глянь, еще выбирает… Ну, например, пулемет… Сгодится?

– Подходяще… – важничает Тимка.

Капитан мнет фуражку.

– Только вот что, я тебе помогу, а ты мне…

– А что надо?

– Прокатить на яхте сможешь?

– Можно…

– Вот и договорились… Приходи на стрельбище. Я там комендант. Мне как раз помощник нужен, вроде тебя… А на закате будь здесь…

Как условились, вечером Тимка ждет. Глядит, выходит из рощицы его майор, да не один, а с сержантом, а сержант – женщина… Так вот оно что – свидание… Ну, усаживайтесь… Выправил Тимка из гавани, дал широкий круг по озеру, хоть и война, а от любви никуда не денешься…

В середине августа в «Парке культуры» устроили выставку сбитых германских самолетов… Вся Москва ходила смотреть. Ходил и Тимка. Глядя на искореженные «юнкерсы» и «мессершмитты», гордо думал, что это дяди Жоры работа… Кого ж еще? Рядом были выставлены витрины с фотографиями летчиков, зенитчиков, бойцов истребительных батальонов, пожарников. Тимка высматривал на фотографиях дядю Жору, но, к удивлению, так и не нашел… Подумал, видно, не доехал фотокорреспондент до дяди Жоры. Или не застал, разминулись… Вон ведь что творится: что ни день – налеты, канонада, бомбежка, в Лаврушинском переулке разбомбило несколько домов, в Соймоновском проезде тоже, у Никитских ворот ухнула тонная бомба, повалила памятник Тимирязеву…

А невдалеке от Тимкиного дома, на площади перед театром Советской Армии «врылась» в землю зенитная батарея… «Гнезда» обложены мешками с песком. Москва ощетинилась зенитками. Они и возле Большого театра, и у планетария, и у Всесоюзной выставки… и на крыше Тимкиного дома батарея…

Готовились к уличным боям. Ставили противотанковые ежи и надолбы, баррикадировали проспекты, вывозили заводы, минировали метрополитен… Повсюду только и разговоров: эвакуация, эвакуация! Немцы в Клину, немцы в Подольске!.. Со дня на день штурм!.. Но пришли сибирские полки, ударили сибирские морозы – погнали немцев… Москвичи облегченно вздохнули. В Екатерининском саду залили катки. Всю зиму катался Тимка на коньках.

А весной он опять в яхт-клубе. Сразу видно, тут было жарко, немцы трех километров не дошли до Зеленой гавани – берега изрыты траншеями и воронками, на льду обгорелый остов самолета, из-под талого снега тут и там выглядывают неразорвавшиеся снаряды, стреляные гильзы…

Тимка нашел в снегу гранату, повернул рукоять – щелчок.

– Бросай! – кричат ему.

Бросил что было сил в сторону, граната стукнулась об лед и осталась лежать… Заржавела, видно, за зиму под снегом…

И Пашка Левин тоже нашел. Только бросил недалеко. Взрывом ранило его и еще двух ребят.

А Володька Лаврентьев отличился. Выкопал из сугроба бутылку с зажигательной смесью, хотел швырнуть, махнул над головой и пролил себе на спину. Тут же запылал. Упал, катается по снегу, кричит:

– Песку!

Присыпали землей, потушили, телогрейка только обгорела.

Зашли в бытовку, а там кто-то возьми и отряхни ему спину. Мол, что это ты такой грязный?.. Володька опять вспыхнул… Пламя по спине бежит… Чуть пожара не наделал, а телогрейки все же лишился.

Несмотря на войну, соревнования не прекращались. В 1942 году Тимка выиграл чемпионат Москвы среди взрослых в классе «М» – морской швертбот. «Эмка» стала тогда самым распространенным классом, у нее было все: грот, стаксель, спинакер, экипаж из трех человек. Делали ее на Таллинской и Ленинградской верфях.

Забегая вперед, скажем, что много позже, в начале 1970-х, «Эмку» заменит «Темпест». Только вместо шверта у него появится киль, вместо трех человек со всеми снастями будут управляться двое…

Потом были победы в 43-м, 44-м.

– Как тебе удается все время выигрывать? – спрашивали товарищи.

– А мне дух тайги помогает, – отшучивался Тимка. – Я с ним еще в детстве подружился.

Но главный Тимкин секрет – удачный старт. Часто именно он обеспечивал ему победу в гонке.

У яхтсменов линия на воде не очерчена, это не байдарки, нет стартовых плотиков. Обозначен лишь створ между двумя знаками шириной несколько десятков метров. В зависимости от силы и направления ветра стартовать выгодно у верхнего или у нижнего знака. Все стремятся занять лучшее положение, ведь лидером становится тот, кто ловит «чистый» ветер. Остальным достается «отработанный» – из парусов соперника. Поэтому надо так рассчитать время, чтобы яхта оказалась у намеченного знака, в нужный момент и на высокой скорости…

А в 44-м Тимир уже участвовал во всесоюзных соревнованиях в Нижнем Новгороде, в то время – город Горький. Поехали большой командой сборной Москвы. Капитаном был Алексей Петров, инженер авиаконструктор. Яхты погрузили и отправили теплоходом «Ломоносов». А сами – семь часов на поезде, и вот он, славный град! И Ока здесь, и Волга, и кремль Новгородский.

Поселились в спортшколе на берегу возле леса и сразу на реку, изучать местность, где мели, где течения… Пока дождались теплохода, на котором везли яхты, разобрали лоцию до мельчайших деталей. Потом начались тренировки.

Тимка всегда верил, что яхта, как живое существо, – за обиду может отомстить. Не раз он видел, как рвались снасти на неухоженных судах – так они мстили нерадивым хозяевам. Поэтому сам он всегда относился к яхте с большим вниманием. Чистил, смазывал, красил. Ведь настоящий яхтсмен должен быть не только азартным гонщиком, но и моляром и плотником, и слесарем, и даже портным. Каждая деталь, каждая дощечка на судне знала и помнила тепло его рук. Может быть, и в этом крылась причина его побед?

А накануне гонки угостили их радушные хозяева вкуснейшим суфле к чаю, целое ведро, на всю команду хватило с лихвой. Все и смолотили в один момент. А под утро началось… Пора на старт, а команда сидит рядами на опушке, только мальчишечьи филеи, словно капустные кочаны, белеют на утреннем солнце.

Кое-как добрались до берега. Снарядили яхты, стартовали. Хорошо шкотовым – они почти всю гонку висят за бортом. Рулевым тяжелее…

Ходить по реке это совсем не то, что по озеру. Тут большую роль играет течение. Оно везде имеет разную силу, увеличивается на плёсах, где глубоко, и уменьшается на перекатах. А еще вдоль русла реки встречаются коварные воронки – винтообразные течения, водовороты… Вот их лучше миновать стороной. «Нащупал» стрежень – держись, понесет, если идешь по течению, ну а в обратную сторону – выбирай фарватер…

Юго-восточный ветер наполнил паруса. Тимка подобрал грот[10] на своей Р-20, шел против ветра короткими галсами[11]. Сидя внутри кокпита, удобней подбирать парус и рулить, но как тут высидишь. Уж не до теории, не до продумывания маневров, избежать бы аварии, не перевернуться. Даже в тихий ветер, стоит чуть зазеваться, не заметишь порыва – и пиши пропало, а тут такое дело… Галс за галсом, шел Тимка, выискивая места, где течение послабже. Пересек реку на усилении ветра. Ба! Да он третий. Не век же мучиться, полегчало на желудке. Ну-ка, кто там впереди? Переложился, прочел ветер, и вот Тимка уже первый, отрыв от преследователей все больше. Осталось пройти под мостом через Оку, и финиш… А на мосту зрители. Тимка уже не спешит. И по сторонам посмотрел, и ручкой зрителям сделал… А в ответ засвистели булыжники, прямо как авиабомбы… только сирены не воют да зенитки не бухают… Плюмб! Плюмб! Взлетают фонтаны слева, справа… Не нравится болельщикам, что заезжий из Москвы побеждает… Ну теперь лишь бы проскочить… Лишь бы не потопили, дьяволы… С ума сошли? Ведь так и попасть можно!..

Зимой 45-го Тимка увлекся горными лыжами. Как-то раз пришли ребята в яхт-клуб, а там повсюду сложены горы лыж. Белые, лакированные, некоторые даже с креплениями. Наклейки на них австрийские, норвежские, датские. Таких тут и не видели никогда. С гор катались на обычных. А это трофейные лыжи – «подарок» от немецкой горной дивизии «Эдельвейс».

Поехали кататься на Воробьевы горы. Спуск к Москве-реке. Кто дальше по льду проскользит, тот и победил. Сорвались с горы и помчались наперегонки. Тимка летит вниз, только ветер в ушах свистит, выскочил на присыпанный снегом лед впереди всех, вот-вот до другого берега докатит… и не замечает, что за спиной творится. А там уж товарищи барахтаются в ледяной воде. Тонкий лед ломается под лыжами. Тимка проехал дальше всех, ему и плыть обратно к берегу дальше… Когда вытягивали его из воды, живыми оставались только глаза. Ни ног ни рук, ни сердца не чувствовал Тимка.

А через пару лет он уже побеждал на всесоюзных соревнованиях, стал чемпионом в слаломе. Однажды при спуске он пересек линию финиша в падении. Публика была в восторге. И когда зашла речь об участии в Олимпийских играх, его вызвали в сборную команду. По личному распоряжению Ворошилова лыжники с сентября до Нового года тренировались на Кавказе в Бакуриани, а потом пришли грустные вести из Женевы, выяснилось, что СССР не допустили до участия в Олимпиаде. Тимке казалось, что его лишили медали.

Он не знал еще тогда, что главную победу принесет ему парус.

Часть 2. Ветер и паруса

Штурмовать далеко море

Посылает нас страна…

А. Апсалон

Взвыли двигатели, самолет дрогнул и побежал по взлетной полосе; все чаще стучит на стыках, в иллюминаторах убегает аэропорт, самолет качнуло, и земля стала падать вниз. Потянулись леса, линейка шоссе, рваные низкие облака режет крыло, и вот уже все скрывает серая мохнатая мгла…

«Черт бы побрал эту нелетную погоду, – ерзая в кресле, думает Тимир. – Самолет, конечно, вещь хорошая, но шарахнет молнией, и привет… Решили пыль в глаза пустить капиталистам… Похвастать реактивной авиацией… Шарахнемся, вот тогда и будет вам Олимпиада…»

– Хорошая примета – дождь в дорогу, – с улыбкой говорит Сашка.

– М-да, – тянет Тимир.

Их кресла рядом. Выступать им в одной команде. Только в разных классах яхт. Сашке в «Финне», а Тимиру в «Звездном».

«Накрутили так, что лучше и не надо, – Тимир припомнил напутственный инструктаж партийного бонзы. – Мы и бойцы передовой, и строители коммунизма, и должны показать торжество социалистического строя, и… лечь костьми за честь великой страны… Ну что ж, если надо, ляжем… Было бы где лечь, а уж лечь костьми, это для нашего человека самое обычное дело… В войну ложились, никто не считал, и сейчас ляжем… Вот прямо сейчас и ляжем, только молнии подходящей дождемся, и готово… Хорошо еще, сейчас не 52-й год… Тогда просто сказали: кто не победит, можете не возвращаться… Плыли – пароход дрожал, не от дизелей, а оттого, что всех трясло… Всех потом чуть и не посадили… Что было!.. Какой разнос!.. Какие речи… И предатели, и враги народа, и вредители, агенты империализма, и продались Западу… Кому проиграли, сукины дети, югославам! И это когда мы с Тито – враги!.. А какие мы враги? Люди тут при чем? Ведь это спорт, а не война… Они там у себя наверху ссорятся, а мы должны друг дружку зубами рвать, так, что ли?»

Самолет набрал высоту, вырвался из туч и поплыл над гигантским махровым ковром.

«Ремень давит, ноги не вытянешь… И кто это додумался в салон на тридцать человек пятьдесят кресел втиснуть? Вот мы делали Ла-7 в 44-м – любо-дорого смотреть. Сидишь в фонаре, как на диване. Петров Алексей Васильевич взял меня тогда к себе на “Знамя труда”… Тоже яхтсмен заядлый. Завод секретный, три месяца оформлялся. Ух и наползался я там с линеечкой в семьдесят два кило… Даже присказка была: почему начертить самолет в натуральную величину на листе фанеры можно с точностью до двух десятых миллиметра? Потому что кохиноровские карандаши нельзя заточить острее…»

– Конфетку хочешь? Помогает при качке… – предлагает Саша.

Тимир рукой делает отрицательный жест.

– Спасибо.

– Ты в порядке?

– Всё нормально…

«Эх, жаль, Галю не выпустили… Перестраховщики… Да если кто решит остаться, разве удержишь?.. Там у них пресса такой вой поднимет! На весь мир! Права человека! Гражданские свободы!.. Вон в Мельбурне в 56-м половина венгров осталась на Западе. Не захотели возвращаться в соцлагерь. Это еще месяца не прошло, как мы их танками придавили… И наши ничего сделать не смогли… Война уже и так была. Еще этот ватерпольный матч… Как поняли, что проиграем, так давай им морды бить, весь бассейн в крови. На весь мир картина… А мадьяры – не дураки, подготовились, может, и специально спровоцировали наших, и лозунги откуда-то взялись как по команде, и транспаранты: «Свободу, свободу! Фашисты!..» Вот так! Мы их от Гитлера спасли, сколько народу полегло, а они нас же теперь фашистами выставили… А уж когда Жадору – капитану ихнему бровь разбили, так и вовсе зрители в наших с трибун плевать начали…

Но мы-то не мадьяры, мы ж свои… Ну понятно, своих надо жестче держать, чтоб чужие пикнуть боялись… Подписки, клятвы, обязательства… И все равно Галю не выпустят… Ничего не скажешь – как диверсантов посылают… Сколько я им отчетов понаписал, схем начертил… и Хельсинки, и Киль, и Мельбурн, Генуя – все до мелочей. Каждый раз целый день убиваешь на зарисовки… Федя, конечно, тоже чертит… И другие, да все, кого выпускают… все чертят… И Сашка тоже… А спросишь – ведь не признается. Еще, поди, нажалуется… Да и я не признался бы… Чертим и сдаем, всё молча. А потом они там у себя сверяют…

Черт, опять живот тянет… И Гали нет. С ней все же спокойней… Почему не пускают жену? Объяснял им, объяснял, что она мне нужна для победы, что она вроде моего талисмана, – когда она на гонках, я выигрываю… Все впустую, без толку… Доказать невозможно. «У нас только члены делегации, квоты, все утверждено…» Знаем мы… Вот этих в штатском полсамолета.

Тимир вспомнил недавнюю черноморскую регату… Галя поехать не смогла, осталась в Москве, срочная работа в конструкторском бюро. Начались гонки. Первый день – неудачно. Он только пятый. А для него теперь любой результат кроме первого – провал. И вдруг видит: она на берегу.

– Ты откуда?

– С неба…

А назавтра – победа. Колдовство какое-то…

На третий день Тимир шел вторым, вслед за Козловым. Последняя лавировка, у того ветер в парусах, никак не догнать… и вдруг ему дисквалификация, навалил на знак.

Галя потом рассказывала:

– А я на судейском катере стою у борта, зажмурилась и твержу: Козлов, получи баранку! Козлов, получи баранку…

На следующий день Галя улетела в Москву. Но Тимир был уже уверен в победе, в остальных гонках тоже выиграл.

«Когда мы познакомились-то? Еще во время войны, в яхт-клубе… Я тогда преподавать начал… Целая толпа девчонок пришла, старшеклассниц… Мы еще детьми были… А через десять лет опять встретились, как раз после Хельсинки, и уже навсегда…»

– Стюардессы какие! – толкает локтем Саша. – Смотри, вон та брюнетка, просто чудо, как хороша. Вот что значит международный рейс. А? Где они таких берут? Ей бы в модели идти. Ты посмотри, глазки, фигура, личико… Нет… ну просто красавица!.. Фотомодель!.. Обязательно надо познакомиться. А? Как ты думаешь?

Тимир кивает:

– Давай, Саш, бог в помощь…

– Вон та блондинка тоже ничего… А? Тима, мы же герои, будущие олимпионики! А времени в обрез, летим без дозаправки! Разве нам откажут? А?

– Не откажут, Саш.

– Ну, так что?.. Смотри, смотри… она мне улыбнулась! Ну, все, я пошел.

– Иди.

– А ты?

– Я пас.

– Ну как знаешь. Жизнь, брат, надо любить. И шансы использовать на всю катушку…

– Желаю удачи.

«Как там Федор? Как яхта?.. Долбанут каким-нибудь краном, и все – зря ехали. Как тогда в Касабланке… Пробьют корпус, мачту поломают, с них станется… Грузят, как картошку, а на воде качнет, вот тебе и пожалуйста…»

Яхту, «американку», сделанную под заказ в Соединенных Штатах, оснащенную синтетическими парусами, должны были доставить пароходом из Одессы. Сопровождающим ехал Федор – шкотовый Тимира.

«Хорошо, что Федор там, хоть чужих не подпустит… А оставь без присмотра, ведь разломают все, черти, разнесут по винтику, и следов не сыщешь!..»

Федор Шутков – десять лет отслужил матросом на флоте. Деревенский мужик, образование – сельская школа, но крепкий, здоровье богатырское. Ручищи здоровенные, черные, масло и солярка въелись в кожу – не отмоешь. Пальцы, словно грабли – не сходятся. Глаза хитрющие, брови пшеничные. На флоте был мотористом. Целый день над ухом дизель тарахтел, оттого Федор глуховат и слова коверкает на свой лад. Не компас у него, а «контас», крейсер – «кейсер», «голокладущий», вместо главнокомандующий…

Служил он на разных морях. Везде побывал. Воевал на «Охотнике». Однажды судьба занесла его в Севастополь, на адмиральский катер. На катере ходили редко, в основном простаивали ошвартованными. Федор заскучал от такой жизни. И как-то подвернулся случай. Адмирал поднимается на борт, экипаж во фронт. Федор возьми и крикни:

– Товарищ админар, какафки не хотите?

– Это еще что? Да ты пьян!.. Да ты знаешь, куда я тебя сошлю? Где ты и не был никогда… Во Владивосток!

А Федор вытянулся во фронт, отвечает:

– Тарищ админар, та я быв там…

– Ну, тогда… в Таллин!..

– Та я и в Талне быв…

– А где ж ты, шельма, не был?

– В Муранске!..

– Ну вот и отправляйся в Мурманск.

– Слухаюсь!

Как демобилизовался, не смог без моря, затосковал, пошел на гоночные яхты матросом. Стал гонять матросом на «шестерках». Силища в руках медвежья и вес подходящий – под восемьдесят. Отборочные соревнования на Олимпийские игры в Хельсинки прошел. Но не поладил с тренером. Все из-за пустяков… Устроил цирк. По тросу вверх на одних руках, двенадцать метров… на спор за бутылку. А тут тренер идет. Ты чего устраиваешь? Федор за словцом в карман не лез, выдал по-флотски лаконично… Тот и пригрозил: ты, мол, у меня заграницы не увидишь… И не взяли…

– Трагедь, – вздыхал Федор. – Тю-тю Альпада…

Чуть не запил тогда с огорчения. И тут прибегает приятель:

– Выручай, – говорит, – у нас бегуна не хватает в команде… Всю дистанцию бежать не надо, главное – стартовать, для протокола, а там сойдешь, где захочешь…

Федор долго раздумывать не стал.

– Выручить можно… А тапочки дашь?

– Конечно, любой размер, только выручай…

– Ну ладно, давай тапочки.

Вышел на старт, побежал…

Погода хорошая, солнышко светит, бежится в охотку, дистанция десять километров. Прибежал первый, вот его и включили в сборную. А бежал-то за тапочки… В Хельсинки в забег его не поставили, так что пошел к яхтам, а навстречу тот тренер «парусник», который его «зарубил».

– Ты как здесь?

– Та я в команде.

– В какой это команде?

– Легкокотлетов…

Ну что тут скажешь?..

Сашка вернулся, плюхнулся в кресло.

– Москвичка она, живет в Сокольниках, не замужем. Вот телефончик дала… Что с тобой?

– Что?

– Ты ж нездоров.

– Почему?

– Да посмотри на себя. На тебе лица нет. Зеленый весь…

– Да?

– Подожди, я сейчас зеркало попрошу. Сам увидишь… Дианочка! – он махнул рукой. – На минуточку!

Подошла стюардесса, красоты необыкновенной.

– Что случилось?

– Дианочка, можно зеркальце?

– Пожалуйста. – Тонкая ручка извлекла из кармашка маленькое складное зеркальце. – Что-нибудь еще?

– Водички…

– Сейчас. – Она повернулась и пошла по проходу.

– Ух, черт возьми, – провожая ее взглядом, выдохнул Сашка. – На, смотри.

Тимир покосился на свое отражение.

«Да, вот этой складки на лбу раньше не было… Уже тридцать три. Возраст Христа… Пора свершений…»

– Может, таблетку? – не унимался Сашка. – Доктора позвать? А то от тебя слова не добьешься… Помирать будешь, и то, небось, промолчишь.

«Кто много болтает, тот всю силу выбалтывает», – вспомнил Тимир слова отца. В 41-м стали приходить от него письма, с матерью читали-перечитывали их по многу раз, отец оборонял Ленинград. А в 44-м пришла похоронка – пал геройской смертью при прорыве блокады…

Самолет приземлился в Риме. Еще нет и полудня, а жара уже стоит нестерпимая. Скомканная экскурсия по Вечному городу из разряда весь мир за два часа… все мелькает: термы Каракаллы, площадь Ватикана, римский форум, Колизей… черные квадриги летят над городом… и почти вся делегация остается в Олимпийской деревне, только яхтсмены едут дальше. До Неаполя еще двести километров поездом.

Чужая, красивая, горная страна…

«Как все-таки они умеют не побеждать природу, а встраиваться в нее, – думал Тимир, глядя в окно вагона. – Не взрывать и перекапывать, а дружить… Ты посмотри, вон на горе крепость, а вокруг домики, два-три этажа, желтые стены, окошки рядами, красные черепичные крыши. Виноградники на склонах… Да тут что ни гора, то крепость или башня. Если останавливаться возле каждой – вовек не доберешься куда тебе надо… Берегут историю. Аврелианова стена в Риме по всему городу змейкой вьется – восемнадцать километров, почти всю сохранили. А у нас Белый город сначала возвели при Федоре Иоанновиче, а потом разобрали при Екатерине Великой, бульвары проложили… Десять километров крепостной стены в четыре метра толщиной – все раздолбали подчистую… Зачем? Ну не нужна тебе стала крепость, дорога важней, ну подумай, как сделать так, чтоб не ломать то, что строили десять лет всей казной… Китай-город тоже… Да что говорить, Храм Спасителя где теперь? Еле взорвали, такая мощь… А стоило стараться-то? Тверскую расширяли – целые кварталы долой… Вечная стройка, а тут Вечный город. Раз построили, и на века. Правда, Колизей чуть не растащили, варвары, весь ободрали как липку…»

В купе Сашка, другие яхтсмены дремлют, сморило после экскурсии. Тимир не спит. Смотрит в бинокль…

Повезло достать в 1955-м. Итальянская оптика…

«Тогда после подрыва в Севастопольской бухте линкора “Новороссийск” – трофейного итальянского “Джулио Чезаре”, – командование флота приказало демонтировать всю иностранную оптику и вооружение и заменить отечественным. Сказано – сделано. Начали крушить. Палубы кораблей были сплошь усыпаны стеклянной крошкой. Мы тогда тренировались в Севастополе. Я договорился и выкупил бинокль и два спаренных “телескопа”, с таким увеличением, что в них можно было разглядывать поверхность Луны и изучать рельеф кратеров. Когда отправились на Олимпийские игры в Мельбурн, прихватили с собой и оптику.

Пароход “Грузия” вышел тогда из Одессы. А в Средиземном море, как по команде, по обоим бортам выросли два натовских эсминца, шли чуть позади, не отставая, пушки повернуты, давили на психику. Ближе не подходили, так и сопровождали, мы идем, они идут, боялись, что мы танки и самолеты Египту везем. Тогда с Насером у нас большая дружба была. Потом Хрущ ему даже Героя Советского Союза пожаловал… Когда по Суэцкому каналу проходили, кто-то предложил: “Давай в оптику посмотрим на пирамиды”. Достали, поставили на треногу. Стали смотреть. Вдруг с капитанского мостика крик: “Уберите шоши! Уберите шоши!” Были такие пулеметы французского конструктора Шоша. Что такое, почему? “Уберите шоши, …ать вашу!” А! Ну теперь понятно. Вот оно в чем дело: две подзорные трубы торчат, как два пулеметных ствола. А это ж времена Суэцкого кризиса. Египтяне стреляли тогда во всех без разбору, да и не только они, тут и разбираться никто не станет… Прошли канал, эсминцы не отстают… Чего им надо? Ведь ясно же, что мы не оружие везем… Все равно сопровождают… Идем, не сворачивая, на Мадагаскар, и еще дальше… Только когда айсберги показались, американцы повернули, ну и мы повернули, взяли курс на Австралию.

Жаль только, на обратном пути кто-то вскрыл контейнер, а там и оптика, и снасти, и паруса, инструменты – все. Так ничего ж не взяли, кроме оптики. Аккуратно вскрыли, профессионально… Ну мы сразу поняли кто… Шума не поднимали. Намек поняли. Мол, побаловался, и хватит. Помалкивай… Нечего тебе отсюда за горизонт глядеть…»

– Тима, не спишь? – Проснулся Сашка.

– Нет.

– Красотами любуешься?

– Любуюсь.

– Зря… Лови момент, отдыхай, набирайся сил, они еще пригодятся…

– Хорошо.

– Не нравится мне твой вид. В самолете – зеленый был, сейчас – бледный. Пора розоветь…

– Ладно… Спи.

Как тут уснешь, когда все мысли о предстоящей гонке?

«Ну что, синьор Страулино? Как же мы будем вас побеждать? Похоже, это будет не просто… Кому же, как не вам, лучше всех известен Неаполитанский залив… Знаком малейший ветерок, течение, фарватер, рельеф дна… Вы ведь в прошлом боевой ныряльщик, синьор… Много наслышаны о ваших подвигах во время войны… А “Новороссийск” не ваша ли работа? Ну да сейчас не об этом… У вас победа в Хельсинки в 52-м, второе место в Мельбурне в 56-м, и здесь в Неаполе вы намерены победить, это ясно. Здесь все ваше – море, берег, ветер…

Обойти вас я могу, синьор, и продемонстрировал это недавно в Генуе, правда, при сильном ветре… Но это даже и к лучшему. Пусть все верят, что моя стихия – шторм. Пусть думают, что я этакий разудалый кавалерист! Когда все осторожничают, берегут яхты, храбро распускаю паруса и лечу вперед сломя голову. Эге-гей, родимые!.. Дорогу сумасшедшему русскому!.. Конечно. У них яхты личные, на свои деньги купленные, они их берегут, хоть и все миллионеры, всякие там магнаты… Солидные банковские счета… Коронованные особы… Князь Монако, король Норвегии… Яхтенный спорт – привилегия богачей. А у меня государственная – чего жалеть?.. Главное – победа, результат…

А чуть задует легкий бриз, море спокойно, бури нет, и меня не видно… Тут мастерство требуется, одной удали недостаточно, и яхта нужна наилучшего качества. А откуда у русских мастерство? Они ж никогда ничего не выигрывали… А откуда у русских хорошая яхта? Они ж всегда на всем выгадывают, экономят… Вот нас никто всерьез и не воспринимает. Значит так: нас в расчет не берут – это точно. Мою победу в Генуе объяснят сильным ветром… Еще бы, стартовало пятьдесят семь яхт, а до финиша добрались только четыре… Хорошо еще, не потонул никто. Снежный шторм баллов шесть, не меньше!.. Тогда газеты писали: «Русских так вдохновило появление снега, что догнать их было невозможно! Словно снежный ком, они неслись к финишу!..» Зато сейчас мы в тени… Этим и надо воспользоваться. Фактор неожиданности. Все будут смотреть за Страулино, он фаворит. А про нас и думать забудут. И тут уж не зевай!..

В Мельбурне я был восьмым…. Оно и понятно, тогда яхта была Таллиннской верфи, хорошая, но не идеальная. Смешно вышло. Стали сами делать яхты по американской таблице отклонений, а важнейшее примечание перевести забыли… В результате наши яхты на попутном курсе заметно уступали. Хоть “американка” уже пришла по заказу, стояла на Балтике, но мы ее не успевали освоить к играм… Гонялись на старой. А потом на обратном пути так и оставили ее во Владивостоке. И везти дорого, да и незачем, раз новая дожидается. В Москву катили через всю страну двумя железнодорожными составами… Наши, европейцы… Ехали, пир горой…

Эх, как-то там сейчас Федор? Как наш “Торнадо”? Если яхту доставили нормально, с Федором все в порядке, то, бог даст, первую-то гонку, синьор Страулино, мы с вами схлестнемся. А там, глядишь, еще посмотрим кто кого… Если все сложится удачно, то за бронзу вполне можем побороться…

Кто у нас еще в соперниках? Багамец Ноульс – старый знакомый, опытный морской волк. Говорят, что, если его обходят даже на тренировках, у него от бешенства выступает пена на губах… Швед Суне Карлсон грозился привезти новую яхту… А впрочем, от кого угодно можно ждать сюрпризов: и от англичан, и от немцев, и от венгров…

А кто этот португалец – Марио Кина? Откуда он взялся? В отборочных соревнованиях разделался с двукратным чемпионом Европы! Не зря говорят: все португальцы с рождения мореходы. Каков он с виду? Флибустьер? Черные как смоль волосы, тонкий нос, огненный взгляд? Серьга в ухе, цепь из чистого золота на шее и кривой нож за поясом?

А мистер Паркс? Типичный американец? Бейсбольная кепка, шорты из американского флага, сигара в зубах? А ведь он обставил двух чемпионов мира – Фиккера и Норта. “О рай, о рай!”[12], – как говорит Федя. И он родом из Чикаго, откуда и чемпион Мельбурна Вильямс… Одного этого достаточно…»

Поезд подошел к вокзалу.

– Подъем, ребята, – будит Тимир сборников.

– Что, уже приехали?..

Платформа. Привокзальная площадь. Душный воздух, ни свежести, ни ветерка. А ведь море рядом… Пересели в автобус. За стеклом ярко освещенные улицы Неаполя, витрины магазинов. Вот и отель «Мажестик».

У дверей встречает Федор.

– Здравь жлаю!

– Что с «Торнадо»? – с ходу спрашивает Тимир.

– Вот те раз… Ни здрасть, ни как дела… сразу «Торнадо»… Та шо с ним сделца? Пасеца на трафке в Кралёвском парке.

У Тимира отлегло от сердца.

– Ну, прости, прости… Предчувствие, понимаешь… После Касабланки уже не знаешь, чего ждать.

Пожали руки.

– Докладаю, – рапортует Федор. – Дошли без потерь. Усе живы, раненых нема.

– Когда можно выходить в море?

– Та хыть завтра.

Что такое Неаполь? Город? Прежде всего Неаполь – это Везувий. Его видно решительно отовсюду. Гигантский черный конус, уходящий в залив. Он словно пытается дотянуться до острова Капри. А кто это там теснится у подножья, поднимается по пологим скатам, карабкается к жерлу кратера в жабо из кружевных облаков? Что это за цветные букашки? Ах! Это город, это дома, в которых живут беззаботные неаполитанцы, легкомысленно забывшие участь Помпеи, Геркуланума и Стабии…

В самую несносную жару на вершине Везувия прохладно, мелкие камушки осыпаются под ногами, из широченной глотки сочится сернистый дым. С высоты как на ладони виден Неаполитанский залив. Словно взбешенный конь морского владыки ударил в берег копытом, окаймив бухту высокими мысами, убегающими в море островами, скалистыми вершинами полуострова Сорренто.

Утром короткая пресс-конференция в холле отеля.

И без того стоит несносная безветренная жара, а тут еще софиты, корреспонденты, фотокамеры…

– Как вы оцениваете свою победу в седьмой гонке Генуэзской регаты? Это, по-вашему, случайность или закономерность? – спрашивает репортер.

– Просто повезло с ветром, – отвечает Тимир.

– У вас именитые соперники: чемпионы мира, Европы, победители Олимпийских игр. Кого из них вы можете выделить в первую очередь?

– Агостино Страулино – у него огромный опыт, и он тут хозяин.

– Вы всерьез рассчитываете на олимпийскую медаль?

– Если повезет с ветром. Мы неплохо ходим в шторм.

– Вы не оснастили свою яхту пулеметами, чтобы топить конкурентов?

– Пока нет. Вопрос решается…

– Если вы не победите, какое наказание вас ждет на родине? Вас посадят?

– Не думаю.

– Что вам обещали, если вы добьетесь победы? Очередное звание? Орден? Деньги?

– Главная награда для меня, как и для любого советского спортсмена, – олимпийская медаль.

«Надоели, – думал Тимир, когда удалось отвязаться наконец от газетчиков. – Скорее к яхте…»

У входа в Королевский парк стояли гвардейцы. Публику не пускали. На ровном зеленом газоне стоял «Торнадо», слово ракета перед стартом, белый полированный корпус, стройная мачта, четкие линии…

«Знал бы мистер Вильям Гарднер в 1906 году, во что превратится его «Малыш». Вряд ли он подозревал, гоняя по Лонг-Айленду, какая судьба уготована его яхте. Правда, ей изрядно подрезали гик[13] и удлинили мачту, но, по-моему, это пошло ей только на пользу. Ведь с 1932 года «Звездный» – олимпийский класс.

Когда после Мельбурна получили ее из США и обмерили, выяснилось, что на шестом шпангоуте[14] допуск аж целых сто миллиметров… Сверились по таблицам – недопустимо. Как же так? Ведь вот же сопроводительное письмо: «Международный мерительный комитет, рассмотрев все размеры этой яхты, утверждает, что они отвечают всем правилам “Звездного класса”». И подпись: «Президент международного мерительного комитета Джон Тетерингтон». В чем дело? Да если б мы знали раньше, что разрешен такой допуск, мы бы давно сделали яхту не уступающую по скорости примам чемпионатов, распрямили бы киль, улучшили обвод… Но ведь нельзя, сами себя «резали». И тут приходит яхта, противоречит всем канонам, да еще и обмеренная главным в мире обмерщиком. Чертовщина какая-то! Где же истина? А истина, как всегда, оказалась в деталях… Стали смотреть оригинал таблиц, и все выяснилось: переводчик забыл перевести коротенькое примечание внизу страницы, а оно как раз о шестом шпангоуте. А если бы перевел, то я бы уже в Мельбурне гонялся на Таллинской яхте вровень с грандами… Сколько лет спорил с конструкторами, обмерщиками, доказывал, что яхта Страулино имеет другой обвод, лучше, чем наш, сам им чертежи делал, пригодились навыки, приобретенные на авиазаводе. Но те только руками разводили: вот таблицы, вот буква закона… А оказалось, все дело в упущенном примечании…»

– Ни царапульки, – улыбается Федор. – Пылинки сдувал.

«Никаких переделок, – твердит сам себе Тимир. – Никаких наладок. Лучше все равно не сделаешь, а хуже – вполне. Только время зря потеряешь».

Но руки так и чешутся перебрать все по косточкам, проверить каждый винтик – как он привык делать всякий раз перед стартом.

– Яхта ву полном упорядке! – будто читая его мысли, говорит Федор. – Давай спущать на воду.

На берегу царит возбужденная суета. Флаги разных стран, яхты, паруса… Карло Роланди – шкотовый Страулино – приветливо машет рукой. Все гавани Неаполя забиты крейсерскими яхтами, моторными и парусными. Вон трехмачтовик таиландского принца Бига-Бонзе, а вон океанская яхта венесуэльца Даниэля Камео, строительного «короля», он пересек Атлантический океан за восемнадцать дней и собирался принять участие в гонке «Звездников» со своим сыном Педро.

Автокраном спустили «Торнадо» на воду. Обошлось без происшествий, если не считать, что Федор, закрепляя тросы, поскользнулся и свалился с платформы. Но что ему сделается? – ни одной царапины.

«Очень уж все гладко складывается, – тревожится Тимир. – Пароход не задержали, яхту не повредили, все целы… Не к добру это… Что-то будет…»

Наконец под легкий, едва уловимый бриз, вышли в море. Пахнет теплой морской водой. Солнце жжет немилосердно… На рейде стоит трехмачтовый парусник «Америго Веспуччи» – гордый красавец, две широких белых полосы вдоль черных бортов. На нем в Неаполь привезли олимпийский огонь.

«Ветер, похоже, совсем стихает. Не стоит отходить далеко от берега, как бы не унесло течением…» – думает Тимир.

Яхта идет легко, четко слушается руля, но при таком ветре особенно не разгонишься.

– Роланди сказал по сехрету, что тута ветер дуить как по заказу Страулино, – говорит Федор, – в одиннадцать еле-еле, к полудню – один балл, в час – два, к вечеру – три. И отдыхай…

А на берегу их уже ждали отклики местной прессы:

«Советский спортсмен заявил, – писала какая-то газета, – что он очень надеется на штормовую погоду, так как его яхта рассчитана на плавание при ветрах, превышающих пять-шесть баллов. Учитывая, что волнение моря в это время года в Неаполитанском заливе редко превышает три балла, остается пожелать советскому спортсмену прихода цунами, чтобы он сумел продемонстрировать все свои скоростные качества».

«Прекрасно! – обрадовался Тимир. – Пока все идет по плану. Можно приступать к тренировкам. Чтобы сохранить инкогнито до старта, выходить будем с двенадцати до трех, когда все «звезды» отдыхают и обедают. Жарковато, конечно, ну ничего, потерпим. К тому же гонки пройдут как раз в это время. Значит, надо привыкать и к жаре, и к волне».

Экипажи двадцати шести «Звездников» напряженно готовились к гонкам.

Весь день Тимир и Федор провозились с «Торнадо». Ведь от того, как оснащена яхта, зависит очень многое. Хлопот, как всегда, нашлось немало. Лишь к вечеру, подготовив яхту, смыв с бортов соленую морскую воду, они, усталые, отправились в отель.

После ужина и бесед с друзьями Тимир решил пройтись по набережной, подышать перед сном вечерним бризом. Но стоило ему выйти из отеля, как густой удушливый воздух без малейшего намека на свежесть окутал его. Казалось, раскаленные на солнце мостовые, стены и крыши выдыхали накопленный за день жар.

– Полный назад! – скомандовал Тимир, отступая в прохладу гостиничного холла. – Прогулка отменяется. В баню мы еще успеем сходить…

– Ента точно, – поддержал его Федор. – Баня у нас по расписанию завтра с двенадцати до трех.

Ранним утром они уже шагали в яхт-клуб, где до полудня провозились с яхтой, проверяя каждый болтик, каждую деталь. Там они впервые увидели португальца Марио Кина. Его «Ма Линдо» выглядела идеально.

«И вовсе он не флибустьер, обычный человек, взгляд, правда, колючий, пронзительный», – подумал Тимир.

Тимир приветливо помахал ему рукой, в ответ португалец только кивнул небрежно.

«Этого надо опасаться, – отметил для себя Тимир. – Ножа за поясом у него, положим, не видно, но вот камень из-за пазухи в случае чего достать может».

Экипажи некоторых «Звездников» состояли из братьев: мальтийский, кубинский, шведский. А английская команда была представлена супружеской парой. Миссис Митчелл была единственной женщиной-матросом среди всех участников олимпийской регаты.

Закончив наладку, вышли в залив, как и намечали, после полудня. Легкий бриз едва играл парусом.

– Никого, – усмехнулся Федор. – Усе попрятамшись…

Навстречу им попался только багамец Ноульс, он возвращался с дистанции к причалу. Когда их яхты поравнялись, Ноульс, показывая на солнце, объяснил знаками, что для него такая жара чересчур.

– Ничего, ничего, – шептал себе под нос Тимир. – Мы потерпим… – И натянуто улыбаясь, махал багамцу рукой.

Почти все лучшие гонщики предпочитали тренироваться утром, когда было заметно прохладнее, а в самую жару занимались доводкой яхт в тени навесов или отдыхали в отеле. Американец Паркс и вовсе прибыл в Неаполь последним, за пару дней до начала регаты. Быстро установил мачту, вышел в море, а через час вернулся, поднял яхту на берег, зачехлил ее и пригласил инспекторов-обмерщиков. Больше его в заливе никто не видел. Агостино Страулино тоже не изнурял себя зноем – он и так знал здесь все назубок. Марио Кина выходил в море и утром, и после обеда, ближе к вечеру. С берега Тимир видел, что у него очень быстроходная яхта, едва ли не резвей, чем «Мероп III» Страулино.

«Одно плохо, – думал Тимир, – нас, конечно, никто раньше времени не раскроет, но и мы ни с кем из грандов не сможем прикинуться».

Иногда некоторые гонщики пытались пристраиваться к «Торнадо», следуя параллельным курсом, тогда Тимир осторожно придерживал яхту, чтобы показать, что она не рассчитана на малые ветры.

«Пусть думают, что я тихоход», – продолжал Тимир свою тактику, пока будущие соперники, пройдя вместе с «Торнадо» один-два круга десятимильной дистанции, не теряли к нему всякий интерес.

Сказать, что Тимир и Федор уставали от жары – все равно что не сказать ничего. Пот лил с них градом и застилал глаза, хилый ветерок не приносил облегчения, снять рубашку означало получить сильнейший солнечный ожог. Одежда была мокрая – хоть выжимай, на дне кокпита плескались морская вода и пролитый пот спортсменов. За три часа тренировок они теряли сил не меньше, а может и больше, чем тратит боксер за три раунда напряженного боя в ринге. Но все равно, ежедневно в полдень они начинали лавировку с нижней марки.

На второй день Федор скинул майку и шорты и остался в одних трусах.

– Хорошо тебе, – завидует Тимир, – вон ты какой лохматый, даже на спине шерсть растет.

– Естесная защита, – отшучивается Федор, – без ентава никак… Ента меня и в Муранске спасало… Тельнягу накинул, и тепло…

Как-то вечером, когда жара немного спала, Карло Роланди устроил Тимиру и Федору пешеходную экскурсию по Неаполю.

Тихие, респектабельные улочки, каменные дома, наглухо закрытые деревянными ставнями окна.

По улице Партенопе, мимо дорогих отелей и ресторанов вышли на набережную Борго Маринаро.

– А тама шо за крепость? – спрашивает Федор. – Прямо замок Иф.

Тимир переводит на английский.

– Это древняя крепость «Кастель-Дель-Ово», или «Замок яйца», – отвечает Карло. – Ее стены хранят память о Вергилии, который на берегу Неаполитанского залива писал свою «Энеиду». Вергилия считали не только поэтом, но и чародеем. По легенде, он связал судьбу Неаполя с волшебным яйцом, которое сокрыто под фундаментом «Кастель-дель-Ово». Предание гласит, что яйцо спрятано в амфору, амфора – в железную клетку, а клетка замурована где-то в основании замка. И пока яйцо цело – стоит и замок, и весь город Неаполь.

– Прям наш Кощей Бессмертный, – усмехается Федор. – Видал, Тима? Ничего ж своего придумать не могуть. Все у нас тибрять…

Разговор всякий раз возвращался к предстоящей регате.

– Паркс приехал побеждать, – говорит Роланди. – А Марио Кина… – Улыбка сошла с лица итальянца. – Будь с ним осторожней… У него прекрасная яхта, и он сильный яхтсмен, но от него можно ожидать чего угодно… Поглядывай за ним… Он коварен…

– А как же параграф тридцать первый гоночных правил о честной спортивной борьбе?

– Он знает его не хуже тебя! – смеется Роланди. – Но знать и выполнять – разные вещи. Он так все подстроит, что ты же и окажешься виноватым…

Целую неделю дули слабые ветра.

И в первый день соревнований 29 августа погода не изменилась. Яркое слепящее солнце, ленивый ветерок, не больше двух баллов, на «Америго Веспуччи» трепещут праздничные флаги, в заливе мелькают первые паруса, чуть поодаль виднеются пароходы, шхуны, глиссеры – словно плавучие трибуны выстроились вдоль дистанции, зрители приникли к бортам, крутят бинокли, настраивают подзорные трубы…

Тимир и Федор с рассветом были в гавани. Не глядя ни на кого вокруг, они готовились к гонке, проверяли все в последний раз перед стартом. Тимир чувствовал, как постепенно исчезали все тревоги прошедшей недели, словно стертые волной рисунки на песке. Появлялись азарт, жажда соперничества, уверенность в своих силах и предельное спокойствие.

«При таком ветре победа наверняка достанется тому, кто выиграет на первом круге, – думал он. – Значит, надо попробовать вырваться вперед на первой же лавировке. Самое главное – поймать две первых перемены ветра».

Одна за другой яхты покидали причалы. От яхт-клуба до старта четыре мили. «Летучие голландцы» и «Звездники» шли от Малосильо. Из бухты Санта-Лючия шли «Драконы», из порта Посиллипо – «Финны».

«Где-то там сейчас среди них на своем “Финне” и Сашка, – подумал Тимир. – Попутного ветра тебе, Саша».

Все яхты смешались в заливе, лавина парусов двигалась к старту, постепенно расходясь по трем дистанциям, размеченным красными, синими и желтыми буями, навстречу своей судьбе.

Тимир поглядывал на соперников, невольно высматривая среди них «Ма Линдо» португальца.

«А разве Страулино менее опасен? – размышлял он. – Конечно, итальянец не пойдет на открытый навал, но здесь ему знакомы все течения. И потом Роланди его шкотовый».

Все готово к началу регаты, все на своих местах, судьи – на судейских катерах, зрители – на судах и гидросамолетах, и, кажется, на всем, что способно держаться на море, словно весь Неаполь покинул берег, чтобы следить за гонкой; спортсмены на своих яхтах барражируют вблизи стартовой линии.

Первые две сигнальные ракеты уже выпущены.

Как и рассчитывал Тимир, никто не принимал «Торнадо» в расчет. Большинство «Звездников» собралось у левого края стартового поля, возле Страулино и Паркса. Там же виднелась и «Ма Линдо» португальца. Только француз Пизани на «Фрипе» маневрировал справа. К нему и направился «Торнадо», пристраиваясь с подветренной стороны. Идя круто против ветра, бейдевиндом, француз медленно приближался к линии старта.

«Пора», – решил Тимир и, обойдя француза, двинулся вдоль стартовой линии галфиндом, подставив ветру всю площадь парусов. Когда же в небо взметнулась третья ракета, «Торнадо» вернулся на прежний курс и на высокой скорости возглавил гонку.

– По лезвию ножа проскочили, – кричит Федор.

– Похоже, – отвечает Тимир, до боли в суставах сжимая рукоятку румпеля[15].

«Торнадо» несся вперед между двумя группами яхт, стремительно приближаясь к верхней марке.

«Мы первые, мы первые, – шепчет Тимир. – Пока все складывается удачно».

У верхнего знака «Торнадо» оказался раньше всех, за ним с отрывом в три корпуса пришел немец Сплит, а следом виднелись яхты Паркса и Карлсона… Остальных не различить, они шли очень плотно, сплошным белым комом.

Обогнули знак.

«Ну, теперь не подведи, ветер!» – молит Тимир.

Но ветер Неаполя не спешил помогать гонщикам. С тревогой следил Тимир за парусами. В жизни всякого парусника порой наступает это время унылого бездействия, когда корабль не бежит по волнам и ветер не наполняет опавших парусов, судном играют течения и морские чудовища, команда устраивает бунт. Надвигался штиль…

– Эх! – досадует Федор. – Стартанули знатна, и усе зазря…

Яхты Марио Кина и Страулино все ближе… Они еще не попали в штилевую зону, а «Торнадо» уже покачивается на середине залива.

– Хыть бухсир клич! – переживает Федор.

– Или проси помощи у повелителя морей, – кивает Тимир.

Словно в ответ на эти слова, нехотя потянул легкий ветерок, и «Торнадо» двинулся наконец к боковой марке. Но теперь никакого преимущества перед соперниками у него не было. Все яхты шли вровень.

После третьего нижнего знака немец Сплит первым из всей кавалькады перешел на правый галс и, поймав ветер, стал заметно отрываться от остальных. Следом за ним повернули Паркс и Страулино. Федор вопросительно покосился на своего капитана. Ну, мол, давай!.. Чего ждешь? Но Тимир не спешил, пройдя за кормой Сплита, он вышел левее его яхты, переложился и, получив «чистый» ветер в паруса, на верхний знак пришел лидером. Но отрыв был очень мал. Сплит, Страулино и Кина находились в пятидесяти метрах, не больше. Теперь все решала гонка на попутном курсе.

«Вот сейчас мы и проверим, правду ли говорят, что американские “Звездники” быстрее немецких и английских», – подумал Тимир.

Ветер усилился до трех баллов. Яхты рвались к финишу. Никто не хотел уступать. Начался спурт.

«Где Кина? – волнуется Тимир. – Вон он, позади, отстал корпуса на два… А Страулино?.. Еще дальше. Паркс и Сплит далеко – бьются друг с другом. А вон и Ноульс… Нет, и он не опасен… А ведь у них все яхты – примы. Вот и довелось прикинуться. Теперь ясно – идем вровень…»

На миг Тимиру показалось, что «Ма Линдо» португальца настигает «Торнадо». Будто черноволосый корсар усилием воли заставлял свою яхту двигаться быстрей и быстрей.

«Чертов португалец!» – Тимир весь сжался от напряжения.

На полном ходу яхты пролетели финишный створ.

– Первые! – кричит Федор и бросается обнимать своего рулевого.

Тимир проводит ладонью по лицу, мокрому от пота, соли и моря…

На берегу Страулино и Роланди пожимают им руки, Паркс дружески хлопает по плечам, а багамец Ноульс, пришедший одиннадцатым, высоко вскидывает брови и качает головой, всем своим видом демонстрируя, что никак не ожидал от «советских» такой прыти.

Ночью Тимир долго ворочался в постели, пытаясь заснуть. Но стоило ему прикрыть глаза, как в памяти снова и снова возникали картины прошедшей гонки: лавина белых парусов с красными звездами наверху…

«Угораздило ведь Гарднера придумать такую эмблему, – думал Тимир под мерное похрапывание Федора. – У него ведь тогда и мысли, наверное, не было о том, что у нас тут в семнадцатом году грянет… Налепил красную звезду, а, скажем, белую нельзя, парус и так белый, ну или синий… А вот алые паруса только в сказках бывают…

Класс олимпийский, значит, хочешь участвовать в Олимпиаде – осваивай. Изготовили у нас, кажется, году в 49-м партию “Звездников” в Ленинграде. Не припомню сейчас, кто их тогда испытывал, кто-то из корифеев-килевиков, забрались вчетвером на яхту и чуть не потопили… Нет, говорят, для наших морей эта яхта непригодна… Забраковали… Конечно, для нее и троих-то многовато, двое – самый раз, а они, бугаи здоровые, вчетвером…

А мы тогда с китобоем Терехиным на “Варяге” ходили, на «эрке». Знали его вдоль и поперек. Просто, легко, удобно… Чего лучше? Но, как говорится, если партия скажет надо… И сказали, и в 51-м начали осваивать. А в 52-м в Хельсинки Сашка основным поехал, а я запасным. Но не сложилось у него там… Как знать, выпустили бы меня – то же самое вышло бы… Яхта капризная, парус огромный, корпус маленький, скорость бешеная… Тут не год и не два нужно, чтоб свыкнуться…

Потом матросы менялись, Слава Шишкин пришел, чемпион мира по вольной борьбе. Английский язык, урду, хинди – знал как родные… в кино даже снялся про таиландского принца… на слоне ездил по джунглям… Принца рядом с ним и видно не было. Вышел фильм про Славку – все смотрели… А потом мы уже с Федором ходить стали. Он себя показал в Хельсинки, даже газеты местные о нем писали, как он во время штормовой гонки, качаясь на вершине мачты, два часа руками удерживал сломавшуюся краспицу[16]… Его взял тогда к себе на «шестерку» Александров… Пришли в тот раз последними, но нуля в зачет не получили… Я еще тогда подумал, вот бы мне такого матроса в команду… Помню, предложил ему, а он спрашивает: “На чем ходить будем?” А я отвечаю: “На чем-нибудь сходим”. А у меня уже в кармане письмо лежало с верфи, что наш “Звездник” готов. Ну, и он не отказал… Заняли с ним восьмое место в Мельбурне… Наш “Тулилинд” – не конкурент новым “американкам” с Олд-Гринвич. Тогда американец и победил на яхте этой верфи. А мы голову ломали. Бог их знает, в чем тут секрет? Вроде бы монотип, чертежи у всех одинаковые, все утверждено: допуски, припуски, материалы, но линия обвода вроде чуть не такая и что-то еще по-другому – понять невозможно, это ж тайны за семью печатями… Словом, подали заявку, нужна яхта верфи Олд-Гринвич. Сами не построим. Вернулись с игр, а нас уже ждет “Торнадо”. Вызвали куда надо, говорят, вот вам, получите… Теперь деваться некуда. Надо побеждать… Вы это что же, говорят, у вас на парусе, как на кремлевской башне, красная звезда – символ нашей великой победы! Отцы и деды кровь проливали, а вы гонку выиграть не можете? Ну и другое всякое…»

Только далеко за полночь Тимир забылся беспокойным сном.

И снова безветренное утро, и снова вместе с Федором готовился Тимир к предстоящей гонке. «Торнадо» взял старт у правого знака. Как и накануне, все звезды стартовали слева, копируя Страулино. Еще бы, сколько он выиграл чемпионатов мира и Европы, сколько гонок, можно было бы и устать от побед… И опять, как вчера, Тимиру удалось захватить лидерство с первых минут. Такая удача редко повторяется. Ну, теперь вперед!

– Мы первые, Федя! – кричит Тимир.

Но лицо Федора озабочено.

– Сигналют хлагами, – говорит он, кивая на судейский катер. – Отмена старту…

«Что такое? Почему? Ну да судьям виднее… Эх, жаль, такой старт пропал! Теперь начинай все заново… На линии сутолока, не протолкнуться. Полезешь – угодишь в навал. Лучше переждать. На таком ветерочке далеко не уйдут… – решает Тимир. – Зато у нас будет пространство для маневра».

Он переложил «Торнадо» на левый галс, вышел на свободную воду и оказался в стороне от основной группы. А ветер решил помочь, продолжил дуть с юго-запада, работая на паруса «Торнадо». И вскоре он уже шел вторым, вслед за «Ма Линдо».

«У верхнего знака будем вторыми», – определил Тимир. Но в этот момент ветер вдруг поменялся на юго-восточный, и багамец Ноульс, шедший далеко слева и проигрывая многим, набрал ход, проскочил под носом у «Торнадо», опередил португальца и первым обогнул верхний знак.

«Торнадо» идет третьим. Но куда это направляется багамец? Он сбился с курса! Принял красный буй за желтый и отклонился от дистанции. За ним, повторяя ошибку, устремились еще несколько яхт. Но португальца не проведешь. Он идет верно.

А в начале второй лавировки прямо навстречу «Торнадо» левым галсом выскочил «Мероп III» Страулино. По правилам, преимущество имела яхта, идущая правым галсом. Итальянец должен был отвернуть, но не сделал этого.

– Ту Райт! Ту Райт Ю Форзал![17] – закричал, махая рукой, Федор. – Отворачивай!

Тимир едва успел уклониться… «Торнадо» потерял ход.

– Он чаго, болт забил на правила? – бледный от испуга, прокричал Федор.

– Не знаю, – растерянно бормочет Тимир, – наверное, что-то случилось…

Они снова третьи. Под шумок вперед выскочил Ноульс.

– Ага!.. Распознал чужой знак и вернулся, – кивает Федор.

Теперь лидировал Кина, следом за ним Ноульс, четвертым, настигая «Торнадо», шел Страулино.

Все гонщики переходят на правый галс, но Тимир не спешит, держит левый. Ветер изменчив, тут или пан или пропал, решил рискнуть, затянуть левый галс… И «Торнадо», разгоняясь, стал обходить багамца… Вот «Гемма VII» Ноульса уже позади, осталось достать португальца…

– Обходим Тима! Первые! – кричит Федор, когда «Торнадо» пролетел финишный створ.

Но судьи решили по-другому… Линия финиша проходила не так, как в первый день, помешало большое скопление моторных яхт и катеров. Этого Тимир не заметил. Ладно, пускай вторые… Для сегодняшней гонки это равнозначно победе. Сначала лишили старта, потом лобовой таран итальянца… А может быть, кому-то не нравятся победы «советских»?

Страулино принес извинения тут же в яхт-клубе.

«Никаких протестов, – решил Тимир, пожимая ему руку. – Это была случайность… Теперь после двух гонок мы лидеры. Но инкогнито больше не сработает… Начнут стеречь…»

Ночью Тимир даже не пытался закрыть глаза…

«Как сложится завтрашняя гонка?.. Теперь, когда все поняли, что я умею ходить при слабом ветре… Не подведет ли “американка”? У меня ведь с ними давнишние счеты. Еще зимой 49-го, когда гонялись на буерах[18] по Сенежу – чемпионат страны, кто на чем, свободный класс – Чеботарев, помнится, смастерил буер по американской модели, а я на нем гонялся. На лавировках до ста выжимал, а на бакштагах, когда ветер почти в спину – за сотню… А у “американцев” педаль работает по-другому, не так, как на наших. Ну вот я и перепутал, надо было отпустить, а я прижал, и перевернулся на скорости, мачта в щепки, меня подкинуло и со всего размаху хрясть об лед, да еще сверху буером… При такой аварии не выживают… Повезло тогда… Головой шарахнуло и три ребра в легких… Думали сначала – конец… Что там кожаный шлем, разве спасет?.. Привезли в Солнечногорск. Полные легкие крови – не жилец, говорят. И ничего, оклемался… Помню, в моей палате доходяга лежал, тоже весь разбитый, ночами стонал, помирал… А мне ребята и фрукты, и всякое… Столько не съешь, да я и не большой любитель… Ну он и налегал… Быстро на поправку пошел, выписывались вместе…»

На третий день с утра дул приличный западный ветер. Яхты метались по стартовому полю, выбирая лучшие позиции. Тимир повел «Торнадо» к левому знаку. Когда до старта оставались считаные секунды и все внимание было приковано к судейскому судну, Тимир услышал громкий крик Федора:

– Кина!

Он оглянулся и увидел, что к ним на полном ходу несется яхта португальца. Резко переложив руль, Тимир успел увалиться, и «Ма Линдо», теснимая Страулино и Ноульсом, проскочила стартовую линию перед самым выстрелом.

«Шел на таран… и это уже в третьей гонке… Что-то будет в четвертой? – подумал Тимир, наблюдая, как пират возвращается к старту. – Сам себе яму вырыл. Теперь хорошего старта у него не выйдет».

Яхты помчались вперед. Идут правым галсом. Страулино, а за ним и Паркс переходят на левый. Только «Торнадо» и еще три яхты продолжают идти прежним галсом. Не зря Тимир изучал морские приметы. Впереди показалась темная полоса на воде. Это сильный юго-западный ветер Сирокко подоспел из жаркой Сахары и наполнил паруса «Торнадо». Вот теперь самое время перейти на левый галс! У верхнего знака они первые.

– Глиссернем?! – кричит Федор.

Откренивая яхту, помчались к финишу.

Ноульс пришел вторым, Паркс – четвертым, а Страулино – фаворит и самый грозным соперник – только пятым.

– Кина – восьмой, – говорит Федор. – Начал последним и почти всех съел… Ему таперича терять нечего… Видать, пойдет ва-банк…

«Вот-вот, – думает Тимир, – теперь-то и начнется самое интересное…»

И снова бессонная ночь. Короткое полузабытье, малейший шорох – и сна нет… наплывают воспоминания…

«Где-то сейчас старина Панкофер? Не забросил ли яхтенный спорт? Не пропала ли тяга к парусным гонкам? Помнится, на Кильскую регату приехали два немецких экипажа – Панкофера и Бертольда, – а по условиям чемпионата допускалось по одному от флота… И вот Панкофера не допустили, хотя он-то как раз и имел право… Бедняга был очень расстроен. Он – владелец огромных мясных холодильников в Мюнхене, богач, миллионер – питал юношескую страсть к парусному спорту. Сам оплачивал и яхту, и дорогу, и все накладные расходы… Для него регата не спорт, а праздник… Это мы, высунув языки, рвемся к победе, а для него пройтись на яхте – счастье. А уж перехлестнуться с мировыми грандами – вдвойне… Но делать нечего, пришлось паковать вещи. Он уже новые паруса с мачтой продал, так и не опробовав их в гонке… Жаль было старика. Я пошел в судейскую коллегию и объяснил им все, всю их несправедливость… И его допустили к участию в виде исключения… Ну уж, наверное, и денег содрали с него дополнительно… Правда, если б я не пошел, то и деньги бы не помогли… А он всем рассказывал потом, как я за него заступился. Лучшим другом для него стал. И угощал нас с Федором, и к себе приглашал… А гонка-то уже на носу… А мачта и паруса давно проданы… Так ему на следующее утро самолетом из Штатов доставили аж две мачты и комплект парусов с Олд-Гринвич. Все новехонькое! Гонщиком он был, правда, не ахти каким, призов не брал, места – все во второй десятке… Вот он за мной и ходил, упрашивал, чтоб я ему яхту настроил… Разве откажешь? Пошли, там подтянул, тут подкрутил, да, по-хорошему сказать, ничего особенного и не сделал, но говорю: “Завтра, гер Панкофер, вы непременно выиграете!” Он доволен, ну и слава богу. А назавтра подхожу я шестым к первому знаку, Панкофер отстал на целую милю, где уж ему быть первым… Вот, думаю, он мне это припомнит… Вдруг, словно по волшебству, мертвая зона, штиль, наша яхта стоит, словно на якоре прикована, будто к ней пудовые гири привесили… А от берега бриз пошел, и все, кто отстал, мимо нас прямо к финишу… И Панкофер первый!.. Потом всем рассказывал, что это я ему так хорошо яхту настроил, поэтому он и выиграл! Чудной старик…

А после этого за мной многие ходили, упрашивали. Один немец вагон мебели обещал, только б я ему яхту настроил так же, как Панкоферу…»

Первое сентября. Четвертая гонка.

«Если продержаться, то победа почти обеспечена… Кто бы мог подумать? Пред началом регаты надеялись самое большее на бронзу. После второй задумались о серебре, а теперь, глядишь, и золото светит… Золото!.. Уф… Лучше об этом и не думать… Ну, теперь помогай, дух тайги, и все духи на свете, помогайте…»

Португалец не собирался сдаваться, его «Ма Линдо», словно приклеенная, повторяла все маневры «Торнадо». Куда бы ни уходил Тимир, всюду за ним следили колючие глаза португальца.

– Стережет, – кивает Федор. – Видать, готовит навал. Уж, наверна, протест заранее накалякал.

Проскользнув между двумя яхтами, Тимир оторвался от португальца, угодившего в «тиски», но его место тотчас занял Дьювард Ноульс.

«Бешенный багамец сейчас по очкам идет на втором месте, – прикинул Тимир. – Ему тоже выгодно нас ковырнуть…»

До старта меньше минуты. Тимир, уходя от погони, оказался возле левого знака, хотя собирался стартовать от правого. Хорошая позиция утеряна.

«Все равно не дадут дышать спокойно, – решает Тимир, уваливаясь в сторону. – Пускай стартуют, я следом».

В результате «Торнадо» ушел со старта позади всех, с двадцатисекундным опозданием.

«Нет смысла гнаться за основной группой… В лучшем случае буду в конце первой десятки… Надо попытаться поймать ветер… Если угадаю, есть шанс».

Тимир продолжал идти правым галсом.

«Дуй, ветер, дуй, пусть лопнут щеки, дуй!» – упрашивает Тимир.

И ветер услышал, и натянул шедший в стороне от всех белый парус, или, может, это Тимир угадал, ведь иди он сейчас другим галсом – проиграл бы всем. Награда за риск – удача. «Торнадо» на финише первый.

Страшен вид разгневанного корсара – из-под самого носа вырвал у него победу Тимир. Свирепый багамец Ноульс кусает сжатый кулак, он лишь четырнадцатый, дорого ему стоила предстартовая погоня за «Торнадо». Страулино и Роланди десятые… Похоже, фортуна изменила адмиралу Агостино…

Теперь в оставшихся трех гонках Тимиру и Федору достаточно занять третье и пятое места, и тогда в последней они могут не участвовать вовсе.

Ночью Тимиру удалось-таки заснуть впервые за последние несколько ночей. Помогло Сашкино снотворное. Таблеток у того целый комплект. Как у доктора. Лучше бы их не было… Словно в глубокий темный колодец провалился Тимир. Снилась гонка, мертвый штиль, уныло повисшие паруса «Торнадо», все яхты проносятся мимо с раздутыми парусами, в них тычут пальцами, португалец Кина, поднимая пиратский флаг, раскатисто хохочет на корме «Ма Линдо», Страулино в костюме аквалангиста, Рональди на носу «Мероп III» готовит глубинную бомбу, Тимир остервенело рвет волосы, они последние, так и не доходят до финиша, течение уносит их в открытое море…

Утром читали свежую прессу.

«Советский спортсмен спутал карты признанным грандам! – писала газета “Рома”. – Его способность угадывать перемену ветра достойна восхищения! Этот дерзкий мальчишка показал себя настоящим профессором парусной науки. Он выходит победителем из самых безнадежных ситуаций. Кажется, сами боги направляют ветер в паруса его яхты. Остается предположить, что русские придумали радар, который способен предугадывать ветер…»

В регате объявили трехдневный перерыв. Вечером позвонил Рональди и пригласил «советских друзей» совершить небольшую прогулку по окрестностям Неаполя. Он заехал за ними в отель на своем «фиате».

– Ваша новая яхта очень быстрая, – говорил он по дороге. – Вы никогда раньше не ходили с такой скоростью… И вам здорово повезло в последней гонке. Никто не мог предсказать такой ветер…

– Да, – кивал Тимир. – Повезло.

– И все-таки на одном везенье невозможно выиграть все гонки, не так ли? Вы здорово научились управляться с вашим «Звездником».

– Мы учились у вас, – ответил Тимир. – Первые уроки Агостино преподал нам еще в Хельсинки.

– Да, Агостино взял тогда золото, а ваш товарищ, кажется, был семнадцатым… Но теперь у вас совсем другая яхта… И другой экипаж…

– Саша перешел на «Финн». Он сейчас один из лидеров…

– Да?.. Что ж, пожелаем ему удачи!

Приехав к Флегрейским полям, они отправились прямо в кратер действующего вулкана Сольфатара.

По всему дну кратера виднелись дымящиеся скважины, расцвеченные желтовато-оранжевым цветом серы.

– Задушить он нас тут решил или поджарить? – спросил Федор, пробуя ладонью горячую белую глину под ногами.

– Из этой глины делают прекрасный фарфор, – объяснил Роланди.

Потом он взял в руки деревянную палку и проковырял под ногами неглубокую дырку. Вынув палку, он предложил потрогать ее. Конец палки был горячим, как раскаленный утюг. Затем Карло подобрал небольшой камень и подбросил его высоко вверх. При падении раздался глухой удар, точно под коркой глины была пустота.

Федор испуганно покосился на Тимира.

– Пора делать ноги, Тима… Ему, видно, терять нечего…

– Под нами газы и пустоты, – сказал Роланди. – А там дальше сауна.

Необычное строение, высеченное в скале, оказалось настоящей природной термой, вход в нее был обложен кирпичом, изнутри валил горячий пар.

– Попаримся? – спросил Федор.

– Тебе гонок мало? – усмехнулся Тимир. – Подожди, послезавтра баню я тебе обещаю…

И пятую гонку Тимир начал одним из последних, избегая опасной толкотни на старте, и опять ушел в сторону в поисках ветра. На верхнем знаке он был лишь восьмым. Ну, теперь только вперед! На второй лавировке «Торнадо» обошел немца и багамца, затем француза…

«Надо следить за Страулино, он лидирует, главное – не прозевать его маневр!» – решает Тимир.

Сосредоточив все внимание на итальянце, он пропустил рывок Паркса, и тот успел повернуть раньше. С отрывом в полкорпуса одна за другой финишировали три яхты. Паркс – второй, «Торнадо» – третий.

Теперь уже Тимир и Федор поздравляли итальянцев с победой. Но те совсем не радовались успеху.

– Паркс подал протест, – мрачно говорит Роланди. – Говорит, будто мы задели гротом его мачту… Если нам не засчитают гонку, то мы не попадем даже в десятку… Вы же проходили рядом, все видели… Разве это так?..

Тимир вспомнил вторую гонку, когда итальянцы не уступили ему дорогу.

«Парксу пришлось сбавить ход, чтобы избежать навала, – подумал он про себя. – Вы, ребята, не любите играть честно».

– Мы будем протестовать, но у него есть свидетели, – продолжал Рональди. – Сплит и Ноульс выступают на его стороне… Вы ведь находились ближе, чем они. Подтвердите, что мы не нарушали правил…

Яхтсмен обязан соображать быстро.

«Если итальянцам впаяют баранку, а победу отдадут Парксу, то он выйдет на третье место, – моментально прикинул Тимир, – и в оставшихся гонках сможет бороться за золото… А если выигрыш оставят Страулино, то у него появится шанс на бронзу, не больше… Ну что ж, поможем друзьям».

Четыре часа просидел Тимир в апелляционной комиссии вместо того, чтобы отдыхать после гонки. Искали Ноульса. В конце концов, Паркс забрал свой протест. А багамец так и не объявился.

– Ноульс испугался, пронюхав, что вы выступаете за нас, – шепнул Роланди Тимиру.

– В общем, касания, может, и не было, – говорил Паркс, пожимая руку Страулино. – Но я из осторожности сбавил ход… Это Сплит сказал, что видел удар, и багамец тоже, ну я и завелся… К тому же газетчики выводят меня из себя… Пишут неведомо что… На днях меня сравнили с красивым, но не говорящим попугаем… Клянусь, черт возьми, я разыщу этого писаку!..

Короткой ночью опять пришли кошмары. «Мероп III» шла на таран. До утра итальянцы гонялись за «Торнадо» по всему заливу. Уходя от погони, Тимир взял курс на Босфор, затем моментально перенесся на Каспий, стремительно промчался вверх по Волге и только в родных болотистых водах Клязьминского водохранилища почувствовал себя в безопасности.

На следующее утро зарядил дождь. Ветер резко менял направление, переходя в шквал. Стартовое судно блуждало между знаками. Старт откладывался.

– Помокнем сегодня, Федя.

– Не впервой, Тима, – отвечает Федор, – хорошо, что снега нет покамест…

Наконец ветер установился, и дали старт.

И снова Тимир не полез в толчею яхт, снова пропустил всех вперед. Ветер метался из стороны в сторону – успевай только поворачиваться. Когда же Тимир смог наконец оглядеться, то увидел, что с подветренной стороны у него идет Марио Кина.

«Опять этот дьявол!» – испугался Тимир, травя грот и пропуская вперед югослава и венгра.

На верхнем знаке Страулино был первым, между ним и Торнадо виднелась всего одна яхта Ноульса. На второй лавировке соперники пошли левым галсом, а Тимир все тянул и тянул правый, надеясь, что сейчас вон из-за той черной тучи дунет свежий ветерок и понесет его к победе. Но ветер сыграл с ним в этот раз злую шутку… На последней лавировке вперед вырвался Марио Кина, а «Торнадо» обошли Паркс и Ноульс. Страулино финишировал вторым, «Торнадо» – пятым… Но ведь это победа! По сумме всех гонок они первые! И это уже окончательно! Даже если они не выйдут завтра на старт – это ничего не изменит. Никто не сможет опередить их.

– Тима, победа! – кричит Федор.

Тимир кивает, словно многотонный груз падает с плеч… «Что это – шторм, или кружится голова, сказались бессонные ночи, напряжение, усталость… все кончено, выиграли, победа, неужели все?.. все, золото, у них золото, первое олимпийское золото… Победа, красная звезда на парусе, кремлевские звезды, отцы и братья проливали кровь… Мы взяли, мы взяли…»

Ночью опять не было сна. Но теперь уже не от волнения перед гонкой. Слезы текли из глаз Тимира, слезы нечеловеческой усталости, слезы счастья, слезы победы и непередаваемого восторга…

А на следующее утро, тихое и солнечное, «Торнадо» вновь вышел в залив. По пути к старту советскую яхту приветствовали как победителей. Зрители с пароходов и катеров махали им флагами. А Тимир желал успеха великому Страулино, у того еще сохранились шансы на бронзу, а если сильно повезет, он мог бы побиться за серебро с Марио Кина.

«Пусть теперь он меня боится, – посмеивался Тимир, выискивая среди других яхт “Ма Линдо” португальца. – Проучим наглеца!»

Пришел черед португальца носиться как от чумы от «Торнадо». На всю жизнь он запомнит эту последнюю гонку.

«Где же Страулино? Он идет мористее всех… Рискует. Значит, хочет взять серебро… Без риска не победить… Но береговые яхты идут быстрее… Вот тебе и знаток Неаполитанского залива…»

Следя за маневрами итальянца, Тимир совсем потерял ход и едва не столкнулся с кубинской яхтой. За что Федор отругал его немилосердно сурово по-морскому…

«Он будет во второй десятке, – сокрушался Тимир. – Может, еще не все потеряно? Кажется, ветер пришел к нему в паруса…»

«Мероп III» и в самом деле обошла одну за другой несколько яхт.

«Может быть, дотянет до четвертого места? Тогда возьмет бронзу. Но как же?.. “Торнадо” ведь идет на пятом!»

На финише Паркс был первым, Кина – вторым, «Торнадо» вновь пятый, Ноульс – шестой, а Страулино? – только седьмой… Нет, не видать ему бронзовой медали…

А вечером состоялось награждение. На набережной Неаполя, при волшебном свете прожекторов Тимиру и Федору вручили золотые медали.

Сашка на «Финне» взял серебро. И это тоже большая победа.

Ночью к Тимиру вернулся сон. Ему снился отец, снилось священное дерево Кудук, будто он снимает с себя золотую медаль и вешает ее на протянутую ветвь.

– Спасибо, дух тайги, покровитель охоты, спасибо за ветер, за победу и за верного надежного друга…

На следующий день газеты и журналы пестрели заголовками.

«Мы видели, как медленно угасает капитализм! – писал американский журнал “Newsweek”. – Советский Союз впервые завоевал золотую олимпийскую медаль в парусном спорте – традиционной забаве банкиров и биржевиков. Америка осталась без медалей в этом самом “американском” классе яхт. В то время как в США насчитывается почти полторы тысячи “Звездников”, у Советского Союза их только двести. Правда, русские победили на яхте американского производства, а значит, все же можно считать, что в их успехе, есть частица и нашей победы…»

– Ишь ты, и тут примазались, – смеялся Федор.

«Победа русских – самая последняя вещь на свете, которой мы ожидали!» – приводила слова президента ассоциации яхтсменов «Звездного класса» Стэнли Огэлви другая газета.

«Их победа невероятна! Никто не знает, как они победили. Я сам не понимаю этого…» – говорил известный конструктор «Звездников» Роберт Этчелл.

Больше всех порадовал Тимира отклик американца Паркса, не занявшего призового места на Олимпиаде.

«Везение тут ни при чем, – сказал Паркс. – Просто русский всегда оказывался в нужное время в нужном месте».

Тимир – по-якутски означает «железо». В древности алхимики тщетно искали философский камень, мечтая получить из железа золото, а Тимир добыл его своей победой.

А впереди уже ждали новые испытания: сломанная мачта в Японии, пробитая корма в германском Киле… шторма, палящее солнце, искусные соперники… Но перед каждым новым стартом всегда оставалось только самое главное – облака, горизонт и цвет моря…

Ансамбль

Занавеска распахнулась, и на сцену вывалился седой взъерошенный старик в коротком клетчатом пиджачке, кремовых брюках и розовом платочке, франтовато повязанном на шее. Был он довольно высок ростом, осанист и смугл. Улыбаясь и пританцовывая, старик достиг середины сцены, вынул из брючного кармана початую бутыль, смачно отхлебнул, крякнул от удовольствия и, широко раскинув руки, запел на цыганский манер:

Как много женщин и вина,

Веселье, смех кругом…

За кулисами грянули гитары, ударили в бубны, и вслед за стариком на сцену повалил целый цыганский табор: кудрявый цыган с гитарой и четыре хорошенькие цыганочки в цветастых нарядах. Они пели и кружились вокруг старика, а в глубине сцены, незаметно появившись из-за кулис, примостился лукавый толстячок с бакенбардами. Девицы казались вполне дружелюбными, пока все разом не влюбились вдруг в кремового старика. Не выдержав такого удара, старик, выпив яду, театрально умер на сцене, и спектакль закончился.

Актеры собрались у большого стола в глубине зала.

– Спасибо, ласточки. Молодцы все, – похвалил старик, отряхивая колени. – Вам понравилось? – спросил он у единственного в зале зрителя.

– Да, – смущаясь, ответил голубоглазый юноша.

Во время спектакля он скромно сидел в дальнем углу сырого полуподвала, в котором размещался театр.

Театр! Есть что-то возвышенное и прекрасное в этом слове, слышится в нем горячий шепот влюбленных, вкрадчивый голос соблазна, шум сражения и гром небесный. Увы, складское помещение наименьшим образом подходило для создания атмосферы театрального волшебства. Подвал был дряхлым и обшарпанным – длинные, покрытые сатиновыми чехлами деревянные скамьи, громоздкая обшарпанная тумба посреди сцены, задником для которой служил большой отрез мешковины, прибитый торчащими наружу гвоздями к широкой доске, закрепленной под потолком; в углу скучало расстроенное, видавшее виды, пианино. Ветхие стены, завешанные портретами знаменитых писателей, хранили печать неблагоустроенности.

…Театр начинается с вешалки! Если так, то в подвале он заканчивался там же, возле двух рядов неглубоко вбитых гвоздей, тянущихся от входа до небольшого закутка, где стояло ведро, предназначенное… впрочем, водопровода тоже не было.

– А что вы так далеко сели? – приветливо улыбаясь, спросил старик. – Идите сюда, к нам. Чайку попейте. Поговорим.

– Спасибо, – обрадовался юноша.

– Вы про нас как узнали? – поинтересовался старик. – Или пригласил кто?

– Нет. Я случайно зашел, – честно признался юноша, застенчиво поглядывая на разгоряченных игрою актрис.

– А, ну-ну, – одобрил старик, посмотрев на него внимательно, так, что юноше сделалось неловко, и он отвел глаза.

И действительно, он зашел случайно.

В сквере, возле моста, неподалеку от летнего кафе, его привлекла странная надпись. На проржавевшем металлическом щите, рядом с шашлычным и пивным меню, кривыми буквами было выведено слово «Театр». Ничего похожего на театр поблизости не оказалось, однако, пройдя чуть дальше, юноша увидел такую же надпись на шатком заборе – косо намалеванная стрелка указывала на низкую ржавую дверь, ведущую в подвал жилого дома. Рядом была пришпилена бумажная афиша, а под крохотным бетонным козырьком тускло мерцала электрическая лампочка.

Обойдя огромную лужу, которая каким-то чудом не высохла, несмотря на несносную жару, юноша потянул тяжелую дверь и вошел внутрь.

Ему сразу не понравился старик. В его облике было что-то неприятное и даже отталкивающее. Казалось, в глазах его не хватало чего-то необходимого – они были холодны и безжизненны, как у человека, потерявшего последнюю веру в человечество, знающего все обо всем и не надеющегося встретить в этом мире ничего нового и интересного.

Всего актеров было семь человек: трое мужчин, включая старика, и четыре девицы. Они тихо переговаривались, курили и пили чай.

– Простите, – вежливо спросил юноша, – а почему нет зрителей?

– Хе-хе. Почему, – невесело засмеялся старик. – Мы тоже хотели бы знать: почему?

– Но ведь можно пригласить знакомых.

– Так уж все знакомые этот спектакль видели, – старик обреченно махнул рукой. – Никто не придет.

– И не раз! – добавила игравшая злодейку томная красавица и улыбнулась юноше.

– Даже если придет всего один человек, мы будем играть так же, как для ста! – решительно заявил старик. – Для настоящего актера важна сцена, а не количество поклонников или поклонниц!

От этих слов актеры загрустили, и взоры красавиц затуманились.

Тогда старик запустил руку под стол и выудил оттуда бутылку вина.

– Ну, по маленькой! Для отдохновения…

Разговор сразу оживился. Хотя говорил преимущественно старик, а все остальные пили и слушали.

– Актер во время игры должен видеть картины, – педагогично изрек старик, осушая рюмку. – Что вижу? Вот главный вопрос! Играю и смотрю, как в кино. А иначе это будет простое кривляние, не имеющее никакого отношения к искусству, когда артист выходит на сцену не для того, чтобы проживать роль, а для того, чтобы демонстрировать себя и свои достоинства, у кого что есть… А если видит актер, то и зритель тоже будет видеть.

Старик допил рюмку, поглядел на юношу и ласково улыбнулся.

– Хочешь играть?

– Не знаю, – смутился юноша. – Может быть, потом.

Но старик схватил со стола какую-то толстенную книгу, быстро раскрыл ее и протянул юноше.

– На! Иди, читай вслух.

– На сцену?

– На сцену.

Юноша неуверенно взял книгу, покорно вышел на сцену и, волнуясь, прочел небольшой отрывок из какой-то пьесы.

– Теперь играй! – потребовал старик.

Юноша растерялся. Он недоуменно взглянул на старика, надеясь, что тот шутит, но старик был серьезен, а красавицы актрисы внимательно и оценивающе следили за ним.

– Я так не могу, – робко извинился юноша.

– Попробуй. Не бойся, – уговаривал старик. – Тебе понравится.

Что значит «играть» и как это делается, юноша не представлял. Оставалось либо отказаться, либо попробовать изобразить хоть что-нибудь в присутствии этих молодых красивых женщин, которые, признаться, сильно его волновали. Еще во время спектакля юноша влюбился в одну из них, в ее жгучие, слегка раскосые черные глаза, в которых кипела такая необузданная страсть, что каждый ее взгляд пронзал его точно молния.

– Играй, что помнишь, – напутствовал старик, – своими словами! Начинай!

Бедный юноша попытался начать.

С первых же слов он почувствовал, что его собственный голос вдруг сделался чужим, непривычно и странно зазвучав среди возникшей тишины; все вокруг отвлекало его; не зная, куда деть глаза, он наконец уставил их в пол; сердце бешено стучало, а тело охватила предательская нервная дрожь.

Мучительно вспоминая текст, он разболтанно заходил по сцене, нелепо размахивая руками и декламируя то, что помнил из роли. Догадываясь, что со стороны, вероятно, выглядит чудовищно, и от этого еще сильнее смущаясь, юноша заспешил, скомкал концовку и, судорожно вздохнув, остановился.

– Ну, ладно, молодец, – похвалил старик. – Садись, отдыхай. Не все сразу.

Тем временем сбегали за второй.

– Хотим танцевать! – капризно заявили девицы и устремились на сцену.

После третьей плясали все, и даже старик, не желая отставать, пустился в пляс.

Актриса с колдовскими глазами подошла к юноше и, обвив руками его шею, увлекла за собой. Едва их лица приблизились, она прижалась к нему, охватив его губы пьянящим поцелуем.

– Твои глаза, как голубые брызги! – жарко прошептала она.

Все это видели, а старик, лихо отплясывая, завопил:

– Сейчас нас всех изнасилуют!

– Хорошо бы! – поддержала одна из девиц.

В голове юноши стоял сладкий туман. Все произошло так неожиданно и замечательно, что он не мог в это поверить. Едва вновь зазвучала музыка, он устремился к актрисе, но она коварно отвернулась от него и, повиснув на шее кудрявого гитариста, прильнула к его губам с той же неистовой страстью, с которой мгновение назад целовала отвергнутого теперь юношу.

«Вот это да!» – подумал юноша, застыв на месте.

– Не грусти. Она со всеми так, – услышал он над ухом чей-то участливый баритон, – со стариком тоже. Она у него живет.

На мгновение юноша утратил дар речи. Кто-то бережно взял его под руки и, отведя в сторону, усадил на лавку.

– Уж я-то знаю, – заверил его баритон, принадлежавший толстяку с бакенбардами. – Они тут все друг с другом перетрахались, а старик к тому ж еще и голубой.

Юноша недоверчиво покосился на толстяка, но глаза у того были пьяные и честные.

– Слушай, парень, – обнял его за плечи баритон, – ты мне чем-то симпатичен, и поэтому я хочу дать тебе один совет. – Он сделал паузу и пожевал губами. – Беги отсюда, пока они тебя не сожрали!

– В каком смысле? – не понял юноша.

– В таком. Сам думай, в каком, – таинственно заключил баритон и погрузился в молчаливую задумчивость.

Безудержная пляска угасала. Близилась полночь; гасили свет, убирали со стола пустые рюмки и чашки, прятали недоеденную колбасу. Утомленные девицы разом закурили.

Юноша почувствовал страшную усталость; виски ныли, словно кто-то невидимый пытался просверлить их насквозь.

– Устал? – услышал он голос старика и, подняв голову, мучительно улыбнулся.

Старик весело глядел на него и, казалось, был очень доволен.

– Приходи завтра. Придешь?

– Не знаю, – замялся юноша, – может быть.

– Ну, гляди сам, – позволил старик. – У нас посещение свободное.

Юноша вышел за дверь, на ночном небе ярко горела луна; в сквере было тихо, лишь за деревьями шумел город.

Тем временем в подвале старик обнимал смеющуюся актрису.

– Что, Томочка, птенчик, думаешь, придет? – спросил он ее.

– Придет. Я чувствую, – ответила она и улыбнулась той зловещей улыбкой, какой улыбалась на сцене во время спектакля.

Но на следующий день юноша не пришел. Не пришел он и через неделю, и через месяц.

Иногда, по вечерам, он вспоминал свое приключение и поглядывал в сторону театра. Идти туда вновь ему не хотелось. Во-первых, из-за старика, а во-вторых, из-за той обидной истории с поцелуем.

Прошло полгода, прежде чем юноша вновь пришел в подвал и обнаружил там одиноко склонившегося над столом печального старика.

– Здравствуйте, – сказал он, спускаясь по лестнице.

Старик чуть качнулся на высоком табурете и поднял седую голову.

– Здравствуй, дорогой. Хе-хе, – улыбнулся он. – Заходи, пожалуйста. Чайку хочешь?

– Спасибо. А где все? – спросил юноша.

– А кто его знает? – погрустнел старик. – Разбежались…

Юноша осторожно присел. Чашки на столе сверкали малахитовой плесенью.

– Понимаешь, нет? – встрепенулся старик. – Каждый думает, что без него студия погибнет, и поэтому начинает вести себя соответствующим образом. Но это не так! Это глупость, произошедшая от недомыслия! – Он полез в пиджак, вытащил из кармана пачку сигарет и, достав оттуда одну, бросил пачку на стол. – Им всем кажется, что они теряли здесь время, что все это нужно одному только мне! А ведь это я научил их всему, что они теперь знают и умеют: правильно ходить, говорить, думать и чувствовать! – Он закурил, резко поднялся и нервно прошелся по залу. – Но они хотят только брать, хапать, а актер должен в первую очередь уметь отдавать, дарить людям то, что он накопил в своей душе, и если он этого не умеет или не хочет, то рано или поздно он бросает сцену!

Старик налил себе чаю и отхлебнул.

– Да что говорить. Твари. Самые хорошие вещи из гардероба утащили, – он успокоился и сел за стол. – Ну, да ладно. Дурачье. Обидно. Дело-то интересное.

Юноше стало жаль студию, жаль тот вечер с танцами, вином и поцелуями. Он взял в руки гитару и, перебирая аккорды, решил, что пришел зря.

– Послушай, – оживился старик, и глаза его потеплели. – Так ты на гитаре играешь?

– Чуть-чуть играю.

– Вот хорошо-то! А я тут, знаешь, хе-хе, стихи пишу. Может, их как-нибудь на музыку положить?

– Давайте попробуем, – пожал плечами юноша.

Старик раскрыл пухлую обшарпанную папку, достал исписанные листы, нервно кашлянул и протянул один листок юноше.

– На вот тебе экземпляр.

Юноша взял несколько аккордов на гитаре.

– По-моему, хорошо, – заключил он. – И мелодия есть. Представьте нищего с шарманкой.

Он заиграл, поглядывая в бумажку и напевая слова.

– Класс! – восторженно зарычал старик. – Просто класс! У меня стихов много! Создадим ансамбль! Пойдем на телевидение! Прославимся!..

Выбрали день и пошли.

Случилось это в феврале, когда снег на Гоголевском бульваре лежал высокими темными сугробами.

В телецентре было многолюдно. Толчею усугубляла невероятная теснота помещения, в котором волновались, ожидая своей очереди, все желающие сниматься. Здесь были дети и взрослые, таинственные личности, целители и колдуны, бизнесмены и политики, собаки и кошки со своими хозяевами, бродячие поэты, певцы, танцоры, музыканты и бог еще ведает кто, словом, такое пестрое общество, какое может встретиться только в цирке, и более нигде.

– У вас что? – спросил их шустрый блондин, вынырнув неизвестно откуда.

– Здравствуйте, – широко улыбнулся старик.

– Ну здравствуйте, – равнодушно ответил блондин и скрылся за дверью.

Его место заняла густо накрашенная девица, на лице которой косметика лежала такими плотными слоями, что соскоблить ее казалось столь же проблематично, как откопать Трою.

– Мы хотели вам песенку спеть, – объяснил старик. – Можно?

– Вы записывались? – строго спросила девица. – У нас только по записи.

– Нет. Вы понимаете, мы с концерта, и вот зашли, по дороге, – ласково соврал старик, поправляя бабочку.

– Ну, ладно, пойте, – холодно позволила девица.

Прождав два с лишним часа, томясь бездельем и волнуясь, старик и юноша попали в студию, где на них направили свет, прикрепили к одежде микрофоны и, наведя жерло телекамеры, разрешили петь.

Студия размещалась в небольшом вытянутом помещении с низким потолком и узкими стенами. В глубине, у дальней стены, стоял широкий кожаный диван. Ближе к съемочной площадке размещался оператор и усталыми, покрасневшими глазами безразлично взирал на происходящее вокруг. Слева от него, перед небольшим монитором, располагалась редакторша, а еще левее, окруженный нагромождением пультов и стоек, находился звукооператор – тот самый блондин, который первым встретился старику.

– У вас одна минута, – строго предупредила их девица-редактор. – Репетируем.

Старик и юноша переглянулись, юноша дрожащими пальцами дернул струны и, с трудом шевеля одеревеневшими губами, пропел первую строчку. Старик зычно подхватил со второй. Первый раз спели без ошибок.

– Лишних десять секунд, – недовольно нахмурилась девица.

– Да ладно, пускай, – неожиданно заступился блондин. – Ну, пусть поют.

– Ничего не «ладно»! – разозлилась девица. – Тебе все равно, а мне отвечать!

Но тут дверь распахнулась, и в студию стремительно влетел высокий брюнет в клетчатом пиджаке.

– Привет, – развязно поздоровался он со всеми. – Как дела?

Не дожидаясь ответа, он направился к накрашенной девице и, обняв ее за талию, увлек на диван. Девица не сопротивлялась.

– Ну что, пишем? – спросил блондин, повернувшись к дивану.

– Пиши, – сдалась девица, игриво забыв о принципах.

– Подождите! – Молодец в клетчатом пиджаке вдруг вскинул голову, хитро прищурился и, поглядев на старика и юношу, заявил: – Я тоже снимусь!

Вскочив с дивана, он принялся рыться в куче пыльного реквизита, сваленного в углу.

– О! То, что надо! – воскликнул он, выудив из груды тряпья белокурый женский парик.

Водрузив его на голову, он улегся на авансцене в ногах у старика и, подперев рукой голову, скомандовал:

– Давайте!

Молчаливый оператор ткнул пальцем в объектив.

– Зритель здесь. Когда поете, смотреть в камеру. И не разбегайтесь. Ближе друг к другу.

Старик заметно помрачнел.

– Скажите, – вежливо поинтересовался он, поглядывая то на девицу, то на растянувшегося у его ног длинного молодца в женском парике, – а зачем здесь лежит этот молодой человек? Какой в этом может быть смысл?

Девица удивленно вскинула брови и взглянула на старика так, словно обнаружила в нем какую-то новую, несвойственную людям деталь.

– Картинка хорошая, – коротко объяснила она.

– Ну, пусть лежит. Что он вам, мешает, что ли? – вступился миролюбивый блондин, имевший, видимо, природную склонность к компромиссам. – Все. Тишина. Пишем, – он плавно взмахнул рукой. – Начали.

На втором куплете перепутали слова и сбились. Третий раз спели как надо.

– Снято, – устало объявила девица. – Ваши фамилии.

Назвав фамилии, старик и юноша попрощались и вышли за дверь.

– Приходите еще, – отозвался блондин.

– Следующий! – громко крикнула девица, не вставая со стула.

В подвал возвращались в хорошем настроении. По дороге купили коньяку.

– Мы обречены на успех! – воодушевленно кричал старик. – Соберем программу, запишемся и пустим в прокат! Да что говорить, я сам пойду на рынок кассетами торговать! – разошелся он. – А что ты думаешь? Силы уж не те, чтоб вкалывать.

Спустились в подвал, достали рюмки, разложили закуску и, налив сразу по полной, выпили стоя.

– За успешный дебют! – торжественно объявил старик.

Выпили по две рюмки, закусили нарезанным тонкими ломтиками и посыпанным сверху сахаром лимончиком, поддели вилочками маринованных грибочков с чесноком и луком, на свежий, пышущий сдобою хлеб намазали паштета и, расположившись поудобнее, закурили.

Струился сизый дымок, на сковороде шипел в масле картофель, а в небольшой электрической печке пеклась свежая рыба.

Неожиданно дверь распахнулась и, впуская городской шум и морозный воздух, в подвал спустилась Томочка.

– Здравствуй, солнышко! – поднялся навстречу ей старик, раскрывая объятия.

Они расцеловались.

– Пьете? – спросила она, улыбаясь. – Я тоже хочу! Наливайте! – и, скинув шубу, подошла к столу.

Ее желание незамедлительно исполнили.

Старик рассказал о том, как прошла запись; Томочка и юноша весело смеялись; незаметно бутылка опустела.

От выпитого коньяка голова юноши кружилась.

– Вы прекрасны! – сказал он актрисе, преданно и влюбленно глядя на нее. – Будьте моею.

– Вот еще, – презрительно скривив рот, отвечала Томочка. – С какой это стати? – И отодвинувшись от захмелевшего юноши, спросила строго: – Что это за глупости?

– Ах, так?! Соперник?! – взвился юноша. – Дуэль! Немедленно!

Старик сидел, опустив голову, и тихо посмеивался.

– Где уж мне на дуэль, что ты? – ковыряя вилкой недоеденную рыбу, спросил он. – Да и оружия у нас подходящего нет.

– К барьеру! – крикнул юноша, стукнув кулаком по столу. – Наливайте.

Старик налил. Дальнейшее юноше помнилось смутно и вспоминать не хотелось. В памяти всплывали фрагменты какого-то бесконечного забора, глубокие мутные лужи с ледяной коркой по краям, турникет и загаженный пол метровагона. Путь домой тонул в непроглядном мраке. Это был тот уникальный, но нередкий случай, когда тело путешествовало само по себе и, как это ни странно, пришло именно туда, куда ему и следовало прийти.

Этой же ночью со стариком приключилась скверная история.

Он долго ворочался на кровати, терзаясь предчувствием, что непременно этой ночью студию должны ограбить и, надругавшись над портретами великих писателей, оставить следы вандализма и бескультурья. Он еще раз мысленно проверил замки и все же, не выдержав, вскочил с постели и принялся торопливо одеваться. Мысль о том, что его детище, его второй дом может подвергнуться осквернению и грабежу, приводила его в ужас.

Старик всегда опасался воров. В этом не было бы ничего странного, если бы его переживания не носили болезненный характер. Проявлялось это в том, что все комнаты в его квартире запирались на ключ. Бронированная входная дверь была снабжена могучим стальным засовом, а снаружи запиралась на пару огромных висячих замков. По соображениям чисто практическим, каждый раз, уходя из дома, он тщательно прятал все ценные вещи в самые недоступные для человеческого представления места, а деньги хранил, конечно же, в вентиляционной трубе.

Невзирая на поздний час и стужу, он устремился через весь город на помощь своему старому другу-подвалу. Минуя пустынные ночные улицы, старик вскоре достиг цели, и еще издали сумел разглядеть, что дверь подвала была распахнута настежь. Подойдя ближе, он увидел, что все три замка варварским способом сорваны и валяются на снегу.

– Ограбили, – с горечью подумал старик, осторожно заходя внутрь и спускаясь по лестнице. В глубине подвала звучали чьи-то голоса. Старик приник к стене и прислушался.

– Он совсем выжил из ума, – говорил ехидный женский голос. – У него маразм.

– Старый дуралей. Ха-ха. Песенки поет, – ядовито смеялся второй, тоже женский и до боли знакомый ему голосок.

Старик не верил своим ушам. Без сомнения, это были голоса его любимых учениц.

– Вот стервы, – подумал он, стараясь не дышать и решив слушать до конца.

– Скорее, не поет, а ревет, словно глухой медведь, – насмешливо проговорил еще один голос, в котором старик узнал бы голос юноши, не имей он интонаций махрового уголовника.

Старик крадучись спустился по лестнице и заглянул внутрь.

Самые худшие его опасения сбылись. В студии царил адский беспорядок. Все было перевернуто вверх дном. Среди обломков мебели, подобно воронью на пепелище, восседали две его лучшие ученицы, неизвестно зачем вырядившиеся в широкие черные плащи, карнавальные маски и остроконечные колпаки, наподобие тех, что носили древние звездочеты, а юноша, коротко стриженный и в кепке, грубо поругиваясь, с дымящейся папиросой в зубах, остервенело рвал костюмы из театрального гардероба.

– А хочешь, мы к тебе сейчас приставать начнем? – лукаво взглянув на юношу, спросила одна из девиц.

– Конечно, хочу! – нагло ответил притворщик-юноша, от которого старик ничего подобного не ожидал.

И тут началось такое, чему нет оправдания и о чем старик мог судить только по доносившимся до него стонам и аханьям.

От ужаса дыхание его перехватило, тупо кольнуло в сердце, и, хватая ртом воздух, словно рыба, выброшенная на сушу, он сполз по стене и повалился на грязный заплеванный пол.

– Помогите, – простонал он и увидел над собой зловещие силуэты своих учеников.

– Падаль, – презрительно сказала одна из учениц и больно пнула его ногой в бок.

– Сдохни, гад, – вторила ей другая.

– Девочки, за что? – прохрипел старик, непонимающе глядя на них сквозь пелену обморочного тумана.

– Ах, ты еще спрашиваешь? – криво улыбаясь, спросил подскочивший юноша и, метя в лицо, с размаху ударил кирзовым сапогом.

– А-а, – заплакал старик, пытаясь увернуться.

Удары посыпались градом. Били молча и долго. Странным было то, что никаких видимых увечий старик не получал, но с каждым новым ударом в душе его росла нестерпимая горечь, обида и разочарование.

– Убейте же меня, – жалобно захныкал он, – убейте. – И… проснулся.

Ничего не понимая, бледный, на трясущихся ногах, старик с трудом добрался до ванны и отвернул кран. Его стошнило.

Сунув голову под ледяную струю, он почувствовал себя лучше и, взглянув в зеркало, увидел свое бледное с зеленоватым отливом лицо.

– Живой, – убедился он и принялся вытирать голову полотенцем.

На следующий день старик и юноша встретились вновь. Каким-то неизъяснимым образом они сошлись и сверх того, если им приходилось расставаться более чем на неделю, то каждый из них ностальгически скучал. Старик называл это комплиментарными отношениями. Так прошло два года. Тридцать песен были сочинены, костюмированы и записаны на телевидении, несмотря ни на что.

После второй песни под названием «Перестройка» телевизионщики насторожились. В песне говорилось о лапше, которой забиты все чуланы, балконы и старые холодильники. Начиналась она словами:

Как только объявили перестройку,

Мы поняли: опять идет застой…

А заканчивалась так:

От мира старого следа уж не осталось,

А я все ем застойную лапшу.

Далее последовала песня бомжей. Облаченные в лохмотья старик и юноша так натурально походили на одичавших обитателей чердаков и подвалов, что их не сразу признали и не хотели пускать в телестудию. «Бомжи» клялись исправно подавать декларацию о доходах и пели:

Пуская на нас с помойки панталоны,

Лишь бы налоги взяли с нас вожди.

Реакцией на очередное водочное подорожание стала песня алкашей о том, что лосьон может снова стать лакомством, зато запах для жен будет значительно приятней.

Изобилие колдунов и волшебников, заполонивших экраны и газеты, родило песню магов, сулящих все что угодно: от возрождения России до вербовки всех из ФБР.

Песня ковбоев отговаривала бежать в Америку, упирая на то, что и здесь теперь хватает бомжей, публичных домов и казино…

Зачем бежать в Америку, приятель?

Теперь Америка в России, здесь, у нас!..

На старика и юношу стали коситься враждебно, каждый раз ожидая новых гадостей.

Наконец, Томочка, в ужасе от занятий своего немолодого супруга, молилась о том, чтобы ее сослуживцы не узнали о его творческих шалостях. И хоть сама она была актрисой того же театра, теперь это вызывало в ней ужас и содрогание.

Да что говорить! Все пророчили ансамблю скорую гибель и забвение. Бесперспективность и обреченность дела были очевидны всем.

В это время в Москве существовал «Клуб городского романса», организованный известным детским писателем и располагавшийся недалеко, всего в пятнадцати минутах ходьбы от подвала.

В клубе было многолюдно. Зал на пятьсот мест заполнился на треть. На сцене у рояля восседал плотно сбитый человек с птичьим лицом. Исполнители – в основном это были женщины постбальзаковского возраста – по очереди выходили на сцену и, не попадая в тон, пели зычно и, что называется, от души. Строгий человек с птичьим лицом, решительно ударяя по клавишам рояля, аккомпанировал всем. Самого писателя в зале не было.

Когда старик и юноша вышли на сцену и надели сомбреро, зрители оживились, лица расплылись в улыбках. Песня произвела фурор. В завершение старик выхватил игрушечный пистолет и пальнул над головой. Сцену покидали под аплодисменты.

Ровно через неделю, когда старик и юноша репетировали новую песню, в дверь подвала неожиданно постучали и человек с птичьим лицом возник на пороге.

– Здравствуйте… Бахметьев, – отрекомендовался он, снимая головной убор, и нетвердой поступью спустился по лестнице. – Не ждали?

– Заходите! Милости просим, – расцвел старик и бросился навстречу гостю. – Надо же! Какими судьбами?

Казалось, пришелец был доволен приемом, он широко улыбнулся, пожал плечами, мол, всякое бывает, затем оглядел помещение, вынул из пакета наполовину опустошенную бутыль джин-тоника и заговорщически сообщил:

– Я не один.

– Пожалуйста, пожалуйста! – замахал руками старик. – Мы всегда вам рады!

Пришелец поставил бутыль на стол, проследовал вверх по лестнице и, откинув тяжелую занавеску, впустил внутрь полноватую женщину лет сорока.

– Это Катя, – представил он женщину и икнул.

– Очень приятно, – улыбался старик. – Заходите, прошу вас.

– Да мы уж зашли, – засмеялся пришелец и, пройдя к столу, отвернул крышку бутылки. – У нас праздник!

– Да неужели? – обрадовался старик. – А какой?

– Сперва давай по чуть-чуть, потом скажу, – по-свойски заявил Бахметьев и, проливая мимо, разлил джин-тоник по чашкам.

Катю усадили за стол, отчего она немедленно пожелала сигарету.

– У Эдварда Платоныча юбилей, – сообщил наконец пришелец, отхлебнув из чашки. – Надо поздравить старика.

– Сочините песню. Я вас выпущу, – пообещала Катя, ласково глядя на Бахметьева. – Что-нибудь связанное с героями его книг. Веселое.

– Да! – поддержал ее Бахметьев. – Это будет шутка. Сюрприз! Он ни о чем не должен подозревать! Представляете? Идет концерт, все расписано, и вдруг вы с черного хода в костюмах!

– Может, из-за кулисы пустить? – слабо возразила Катя, заранее, впрочем, соглашаясь со всем, что предлагал энергичный Бахметьев.

Тот понимающе улыбнулся, не спеша вынул из внутреннего кармана пачку сигарет, подцепил оттуда одну, прикурил от зажигалки и, с шумом выпустив сквозь губы тонкую струйку дыма, покачал головой:

– Там их не спрятать. Все будут знать. И никакого сюрприза. Наливай!

Уговорились встретиться через две недели, слушать готовую песню.

– Я все думаю. Зачем они к нам зашли? – щурился старик после ухода гостей. – Что за этим крылось? – Он многое повидал и был опытен в житейских делах. – Они были уже «хорошие», значит, зашли случайно, им было по дороге. Шли, шли и зашли. А зачем, как ты думаешь?

Юноша пожал плечами.

– А-а, – улыбнулся старик. – Вот что мне кажется! Им нужны были деньги на такси! Я только сейчас это понял! Ну, не вести же ему даму в метро в таком подпитии! Вот он и зашел.

Песню все равно сочинили, но на этом дело закончилось. Больше никто не заходил и не проявлял интереса к юбилейному заказу.

Между тем творческий союз давал новые плоды. Оказалось, что редакция завалена письмами и телеграммами с просьбами повторить, сообщать заранее и показывать чаще все это безобразие. Публика жаждала песен. Какая-то неизвестная по численности аудитория, видимо, состоящая из страдающих бессонницей или ведущих ночной образ жизни людей, активно выражала свое одобрение этой необычной буффонады.

В качестве приза зрительских симпатий старику и юноше прямо в эфире выдали по футболке с эмблемой телепередачи, по кружке, значку и по большим настенным часам.

Ликованию не было предела!

Придя вечером домой, старик повесил часы на стену, надел футболку, прицепил значок, врубил кассету с песнями и, время от времени подливая в кружку купленный по дороге портвейн, стал дожидаться Томочку. Наконец щелкнул замок, и с лицом, говорившим: «Как я устала!», на пороге показалась Томочка.

– Здравствуй, птенчик! – по обыкновению обрадовался старик, поворачиваясь так, чтобы эмблема была видна, и, как бы невзначай бросив взгляд на часы, отхлебнул из кружки. – Чтой-то ты поздно сегодня.

Никак не отреагировав, лишь скользнув глазами по квартире, Томочка принялась снимать ботинки.

– Зачем это вы в майке сидите? – Она называла его на «вы» из-за разницы в возрасте. – И не холодно вам?

– Что ты, птенчик! – весело улыбнулся старик. – Ты посмотри, какая это майка! Да в ней можно на снегу спать! Она душу греет.

– Где это вы взяли? – равнодушно взглянув на эмблему, спросила Томочка.

Старик этого ждал.

– Нам дали приз! – гордо отрапортовал он. – Еще кружку и часы! Все снимали на камеру. Скоро покажут.

– И часы?

– Да. Вот они висят. Красивые, правда?

Старик понимал, что играет с огнем, но ему очень хотелось доказать ей, что он был прав, начав петь песни, раз по всей стране увидят, как его награждают, и не просто лишь бы чем, а «призом зрительских симпатий».

Томочка быстро нашлась и спросила с укоризной:

– Что ж вы? Призы дали на двоих, а вы все себе забрали… И часы…

Тут старик гордо выпрямил спину, высокомерно вскинул бровь и с оскорбленным видом проронил одно-единственное слово, которое окончательно решило исход словесной баталии:

– Каждому!

Надо признать, что талант у старика был, поэтому слово прозвучало как приговор из уст императора.

Далее разговаривать было не о чем.

Томочка выпила портвейну и наконец улыбнулась.

– Поздравляю, – сказала она, ставя стакан на стол. – А что у нас на ужин?

– Птенчик, бери, там все горячее: котлетки, картошка, а хочешь, кашки возьми…

– Ой, я так устала, – пожаловалась Томочка. – Сегодня три пары в академии и на работе жуть. У меня просто нет сил. Когда же это закончится? И зачем я только пошла учиться? Налейте-ка мне еще портвейну…

В эту ночь старик спал, как младенец. Что ему снилось? Неизвестно.

На следующей неделе, когда старик и юноша сидели в студии и по обыкновению пили зеленый чай, старик, помолчав немного и пожевав губами, словно прикидывая что-то в уме, наклонился к юноше и, озираясь, сказал полушепотом:

– Завтра мы идем к Варваре.

Это ровным счетом ничего не означало для юноши, поэтому он никак не отреагировал на это судьбоносное заявление.

– Мы идем к Варваре! – повторил старик, вскидывая брови.

– Ну, хорошо, хорошо. Пойдемте, – улыбнулся юноша, выражая готовность идти куда угодно немедленно.

– Нет. Ты не понимаешь! – воскликнул старик. – Знаешь ли ты, кто такая Варвара?!.. Варвара – это ураган, тайфун, стихийное бедствие! Это Торнадо и Везувий вместе взятые! Это катастрофа века! Она способна погубить все живое в пределах досягаемости! Пылающий огонь вырывается из ее уст, испепеляя любого, кто попадается ей на глаза, а зубы впиваются в тело несчастного задолго до соприкосновения с ним. Невидимые лучи просвечивают его душу, не оставляя ничего тайного! – Седые кудряшки взвивались на голове старика. – Ну?! Что ты теперь на это скажешь?

Юноша никогда ранее не слышал о таких смертельно опасных существах.

– Боже мой! – испугался он. – Зачем же мы к нему, то есть к ней идем?

– Зачем?! – исступленно переспросил старик. Взор его вдруг сделался печален, и он ответил совсем тихо: – Она наш директор…

– А зачем нам директор?

– Черт его знает, – пожал плечами старик. – А впрочем, она нам зарплату будет платить… Небольшую, правда, но в наше время и это пригодится. Я вот и подумал: чего деньгам-то пропадать? Будешь гардеробщиком?

– Буду. А это сколько?

– Ну, рублей двести иль сто пятьдесят, я не помню. Это мы уточним. Ты сейчас где работаешь?

– Я? Сейчас? Нигде…

– Ну, вот! Какая тебе разница, где нигде не работать? Будешь числиться гардеробщиком. Согласен?

– Пожалуй.

– А не захочешь, иль найдешь там чего, в смысле работы, уволишься, и все. Какие проблемы? – Старик был доволен. – Завтра она ждет нас у себя. Возьми паспорт, диплом, ну там все, что надо для оформления.

Завтра наступило незамедлительно.

Проникнув в старинный трехэтажный особняк на Пречистенке, они первым делом встретили при входе милиционера.

– Вы к кому, граждане? – приветливо поинтересовался он.

– Мы к Варваре Семеновне, – улыбнулся старик.

Милиционер кивнул:

– Проходите.

Они поднялись по роскошной мраморной лестнице, рассматривая свои отражения в огромном зеркале, на месте которого в царское еще время помещался портрет государя императора. Затем прошли по длинному, устланному красной ковровой дорожкой коридору в другое крыло дворца, вверх, теперь уже по узкой кривой лестнице еще на один этаж, где оказался столь же шикарный коридор, пересекли все здание вновь и оказались перед высокой старинной дверью с номером шестнадцать на пластмассовой табличке.

– Пришли, – сказал старик, снимая шляпу и утирая платком влажный лоснящийся лоб, – заходи.

Дверь распахнулась, и юноша шагнул внутрь. Первое, что он увидел через еще одну раскрытую дверь в глубине кабинета, была худая светловолосая женщина, вопросительно поднявшая на него колючие выцветшие глазки.

– Вы к кому? – спросила она низким надтреснутым голосом.

– Здравствуйте, Варенька! – взмахнув над головой шляпой, из-за спины юноши закричал старик. – Это мы. Как приказывали!

– Тише, вы, не шумите, – нахмурилась женщина, – идите сюда.

– Варенька, боже мой, позвольте ручку поцеловать, – старик припал к протянутой руке и, поцеловав ее, расплылся в блаженной улыбке. – Вы просто прелесть.

Это была вольность, но все сошло гладко; старик был актером старой школы и знал, что такое вежливость и этикет. Варварин взгляд потеплел, на ее лице проступила улыбка, и она засмеялась, гыкая и по-бульдожьи выпячивая нижнюю челюсть.

– Ангел мой, наконец-то. Привели мальчика? – спросила она, поглядывая на юношу. – Хорошенький… ангелочек прямо…

– Очень хороший, – подтвердил старик, – да еще и страсть какой талантливый! Таких сейчас не сыщешь. Всем только деньги подавай!

– Сколько лет мальчику-то? Давай-ка сюда документы и пиши заявление, – велела она юноше, пододвигая листок бумаги и ручку.

После того как заявление было написано, а документы самым тщательнейшим образом изучены и проверены, Варвара вздохнула.

– Ну, что, ангелы мои? Как будем жить дальше?

– Как прикажете, Варенька, – широко улыбаясь, отрапортовал старик.

– Нет. Я серьезно вас спрашиваю, а вам бы все шуточки шутить. Все витаете где-то… Пишите мне план мероприятий на следующий год.

– Позвольте листик, – старик вынул из внутреннего кармана ручку.

– Нищета, – насмешливо проговорила Варвара и выудила из пачки пару листов великолепной бумаги. – Нате.

Старик углубился в работу.

Варвара Семеновна была человеком нервным и впечатлительным, но весьма и весьма осторожным. Как представитель старой бюрократии, она унаследовала все ее черты, а в духе нового времени приобрела тягу к переменам. Она мечтала разбогатеть и обеспечить безоблачную жизнь себе и троим уже ставшим взрослыми отпрыскам, кои после коварного бегства неблагодарных супругов пребывали целиком на ее попечении.

– Представляете? Не знаю, что мне делать, – вдруг шепотом заявила Варвара, поглядывая в коридор. – Дверь прикрой, – кивнула она юноше. – Пустила на свою голову. А у меня чутье. Вы понимаете? Я всем телом недоброе чую.

– Что случилось, Варенька? – старик наклонился к ней и тоже заговорил шепотом.

– Пришли ко мне и говорят: «Мы “Дети Софии”. Нам бы помещение, где можно с детишками позаниматься». Понимаете, да? С детишками! Ну, думаю, пущай, ха-ха, пущай занимаются. Пустила… Смотрю. А к ним какие-то американцы ходють, машины с продуктами возють, с игрушками и прочее. Боже мой, думаю, где берут? Кто такие?! Это ж подсудное дело! А я знаю: у них своих-то детей нет. Они ездят по детским домам и выпрашивают им детишек дать на вечер. Показывают их американцам, а те им денег дают и все такое… Ну, думаю: попала! Их посадят и меня вместе с ними. Чего теперя делать, не знаю.

– Да-а… – протянул старик. – Тут надо очень осторожно.

– Видал, как прокололась? Ну, ничего, я ремонт там начну и их вышибу. А то представляете: они сами уж ремонт там затеяли. Я полагаю так, что они хотят там подмазать, подкрасить, а потом скажут: «Как же, ремонт! Мы сделали! Теперь наше помещение!» Ох, зря пустила.

– Вот же как добрые дела бывает опасно делать, – посетовал старик.

– Да, – согласилась Варвара. – Поверила. Пустила по доброте, а теперь не выкуришь. Начнут писать, еще американцам нажалуются. Такое будет!

– А что вы волнуетесь, Варенька? Скажете: у меня ремонт. Не будут же они там вместе с рабочими, в дыму торчать? Им деваться некуда. А вы как бы и ни при чем, – успокаивал старик.

– Ну ладно, бог с ними. – Варвара хищно прищурилась. – Вот что, орлы. Придумайте-ка что-нибудь такое, чтобы всем нам стало хорошо!

Первым нашелся старик:

– Что тут думать, Варенька? Надо ехать на море, отдыхать. Песочек… водичка…

В его измученном жизненной безысходностью воображении проплывали силуэты плывущих вдали кораблей, обнаженных загорелых красоток и кружек холодного бочкового пива с плотной шапкой легкой белой пены. Невзирая на то что на дворе трещал морозами февраль, ему хотелось жары и солнца, свежего морского воздуха и горячих песчаных пляжей.

– Ну, не заходитесь в экстазе-то, – отрезала Варвара. – Попроще нельзя?

Старик заволновался.

– Варенька, я вам еще раз повторяю: лучше хора ничего не придумаешь! Нужен хор. Это ничем не перешибешь.

– Какой хор? Вы что?

– Детский, конечно, Варенька. Какой же еще! Мальчики, девочки, пусть поют, пляшут…

– М-да… А еще?

– Ну, еще! Начните только. Там придумаем. – Старик по-дирижерски взмахнул руками. – Главное – начать.

– Думайте, думайте, – машинально отвечала Варвара, увлекшись чтением какой-то бумаги. – Нельзя ли вот только как-нибудь побыстрее, что ли, а?

– Варенька! – защищался старик. – Позвольте принять к сведению. Впрочем, не хотите хор, давайте выпустим фотоальбом. У меня давно идея есть: «Храмы нашего города».

– Не надо города! – встрепенулась Варвара. – Не надо нам города, – добавила она тише. – Зачем нам город? Хватит с вас и района. Нашего славного района! А всем остальным – вот! – Она сложила костлявые пальцы в маленький кукиш.

– Варенька, как скажете. Были бы деньги, чтоб хоть затраты окупить. Одна пленка чего стоит.… Я уж не говорю про работу. А проявка, печать? – Старик грустно покачал головой. – Все очень дорого стало.

– Сколько? – Варвара была человеком конкретным.

Старик развел руками.

– Все зависит от объема. Чего мы хотим? Что это будет: книга, буклет? Количество кадров? Формат?

Старик за свою богатую биографию переменил множество профессий. От простого станочника до артиста театра на Малой Бронной, от режиссера на телевидении до фотографа. Было время, когда ой как неплохо жилось с фотографии. Журналы, газеты, рекламные проспекты, каталоги, – все требовали качественной съемки и хорошей фотокамеры, а главное, платили за это приличные деньги. Но то ли фирмы вдруг обеднели, то ли оттого, что старика видели несколько раз по телевизору с песнями, но даже самые старые и надежные заказчики филонили и не давали работы. Благо вовремя подоспела пенсия. Хотя что значат двадцать долларов в месяц, если всего один кадр, при хорошем раскладе, можно было продать за сто.

Все это время юноша сидел и слушал. «Это ж надо, как распинается, – думал он, следя за стариком. – Видно, эта Варвара действительно крупная птица. И кто она на самом деле, это еще неизвестно, но очевидно, что человек она непростой».

– Ой, – вдруг спохватился старик, взглянув на часы, – мне нужно бежать, а то мастерская закроется. У меня там заказ. Отпустите, а? – взмолился он.

– Ну, ладно, идите… Что с вами сделаешь. – Варваре нравилось повелевать. – А сигаретка у вас есть?

– Есть, конечно, пожалуйста, – старик достал из кармана зеленую пачку. – Вот, с ментолом.

– Небось, гадость какая-то? – брезгливо покосилась Варвара. – Ладно уж, давайте. – И прикурив от стариковской зажигалки, добавила: – Нет, чтоб чем-нибудь хорошим угостить любимого начальника… Э-эх! Как были дворником, так и остались.

– Что вы, Варенька? – опешил старик. – За что такая немилость? Почему же это я – дворник?

– Как же? – выпуская клубы дыма, ухмыльнулась Варвара. – Сидите там, в подвале, без воды и туалета. Ну, и кто вы, спрашивается? – Она содрогнулась всем телом. – Бомж!

– А у нас, вы знаете, даже песня есть про бомжей, – старик не подавал виду, что обиделся, – и там слова такие есть: «…но краше наших нет у них бомжей!»

Он засмеялся.

– Да ладно, шучу я, – миролюбиво сообщила Варвара.

Старик поднялся, поцеловал на прощание Варварину руку и вышел с улыбкой на лице. Юноша остался один на один с Варварой.

– Кофе хочешь? – включая электрический чайник, спросила Варвара.

– С удовольствием, – вежливо ответил юноша.

– С удовольствием? – переспросила Варвара. – Это хорошо. А с коньяком?

Юноша покраснел.

– С коньяком вдвойне приятней, – Варвара подмигнула. – Уж поверь моему богатому опыту. Ты человек молодой и многих вещей не понимаешь. У тебя еще все впереди. Сходи-ка лучше чашки помой. Там в конце коридора, слева дверь. Сходишь?

– Да, конечно. – Юноша решил действовать, как старик.

Когда он вернулся, чайник уже кипел.

– Ой, ты знаешь, – Варвара виновато улыбнулась, – там воды совсем мало оказалось. Нам не хватит. Сходи-ка еще разочек.

Вернувшись с полным чайником, юноша получил задание сбегать в ближайший магазин за сигаретами, исполнил это безропотно и получил в награду чашку кофе с коньяком.

– А теперь ты мне расскажешь, чего ты хочешь. – Варвара закурила, откинулась на спинку стула и взглянула на юношу испытывающе. – Представь, что я волшебник и могу исполнить любое твое желание. Говори.

– Я что-то не пойму, – растерялся юноша. – Как-то странно, знаете ли… Мне от вас ничего не нужно.

Варвара прищурилась.

– Всем людям, которые ко мне приходили, чего-нибудь было от меня нужно. У меня чутье, понимаешь? Организм мне подсказывает. Ты вот чего хочешь?

«Она шутит, – решил юноша. – Не с коньяку ведь ее так развезло?»

– А что вы можете? – спросил он, думая придать разговору шутливый оборот.

– Я? – победоносно усмехнулась Варвара. – Все!

Дело было серьезное.

«Либо старушка не в себе, – размышлял юноша, – либо она тайно управляет государством». Словно подтверждая это его предположение, Варвара проговорила:

– Ты мне скажешь, чего хочешь, и я буду работать в этом направлении. У меня есть доступ в самые высокие кабинеты. Ну?

– Варвара Семеновна, – испугался юноша, – я хочу, чтоб вы были живы, здоровы и чтоб все у вас было хорошо.

– Да? – не поверила Варвара. – Это все? Ты учти: если не скажешь, я ничего делать не буду.

– Что это за пытка? – взмолился он. – Нет у меня других желаний и быть не может.

– Точно?

– Точно.

– Давай свой телефон. Где тебя искать. Вызывать буду редко, но регулярно.

Юноша продиктовал номер.

– Я знаю, чего ты хочешь. – Варвара прищурилась. – Плохо, что ты сам мне этого не сказал. – Она закурила. – Ты хочешь иметь свой театр!

– Это само собой, – одобрил юноша, – но это не главное.

– А что для тебя главное?

Юноша уже мечтал прекратить этот ненужный разговор.

– Главное? Свобода, творчество, счастье…

– Ну, правильно, – подтвердила Варвара, – но для счастья человеку ведь что-то нужно. Я не говорю о вещах, а вообще…

– Для счастья человеку ничего не нужно, – поспешил юноша сгоряча.

– А-а. Понятно. Что ж, все-таки я думаю, что тебе чего-то надо, но ты мне не сказал. А зря! – Варвара еще раз прочла заявление и положила его в стол. – Завтра принесешь страховое свидетельство, и будешь работать, а сейчас свободен.

Юноша попрощался и вышел из кабинета.

«Суровая тетя, – подумал он, оказавшись на улице. – Что это ей от меня надо было?» И тут он вспомнил рассуждения старика о том, что в мире что-либо происходит только лишь после того, как кто-то с кем-то… «Вот оно что! Неужели старая грымза хотела… Боже мой! А старик, значит, решил меня к ней… “Мальчика” привел… Ловко!..»

Девочки приходили в студию чаще мальчиков. Правда, был один мальчуган лет одиннадцати, звали его Колей. Жил он неподалеку от подвала, приходил несколько раз, но вскоре пропал. Приходили еще две резвые девчушки. Их приводили мамаши. Такие же живые и веселые, как и они сами. Обоим девочкам было лет по двенадцать. Одна была маленькая, черненькая, как зверек, очень подвижная, с умными глазками, широкой улыбкой и белыми зубками. Ее даже звали необычно: Камила. Другая покрупнее, выше ростом и вся-вся рыжая. Ресницы, волосы, конопушки, все!

Обе они очень хотели играть. Черненькая много фантазировала и иногда очень мило кривлялась, словно маленькая обезьянка, при этом удивительно чувствуя меру. Рыжая, наоборот, с каменным лицом, стоя неподвижно, могла отколоть такой фортель, что невозможно было удержаться от смеха. Одним словом, попади они в заботливые руки, из них мог бы выйти толк.

Когда в студию приходил кто-нибудь новенький, да ко всему и талантливый, старик хищно набрасывался на него, заставляя прыгать и скакать, петь, кривляться и танцевать, доводя до изнеможения и отчаяния. Когда же юный человечек с потухшим надолго взором покидал студию, старик важно и гневно объявлял о его непригодности и лени. История эта повторялась раз за разом, менялись лишь участники.

На это время юноша переставал ходить в студию, давая старику насладиться новыми игрушками. Часто новоявленным студийцам хватало всего лишь одного занятия, чтобы грезы о сцене исчезли у них навсегда, но порой процесс затягивался на неопределенный срок. Чем старше становился старик, тем такое случалось реже…

Однажды пришла одна девица, представившись правнучкой знаменитейшей актрисы, имя которой гремело когда-то на весь мир. Девица была нескладная, в джинсах и кофте, немного нервная и с нездоровым румянцем на щеках, при этом почему-то не могла спокойно стоять на сцене, а читала из прохода между скамейками и очень тихим придушенным голосом. Начитавшись и нашептавшись, она исчезла навсегда, как и многие до нее.

Юноша не ошибся и на этот раз. Придя через месяц, он застал двух девочек на последнем издыхании. Глаза их потухли. Словно тени, двигались они по сцене, и было видно, что силы их на исходе и недалек тот час, когда желание и интерес к студии зачахнут совсем.

Репетировали, как и в первый день, ту же басню: «Лягушка и Вол», но, боже мой, куда все делось? Где та живость и огонь в глазах, где желание играть и веселиться? Где эти искорки, эта свежесть и радостные улыбки? Нету. Ничего этого не осталось…

– Что ты кривляешься?! – кричал старик на чернушку. – Перестань! На сцене не кривляются! Кривляться будешь в другом месте. Давай реплику!

Надо сказать, что превратить басню в маленькую пьесу – это все равно что заново ее написать, при этом можно придумывать все что угодно, как угодно и в каком угодно виде. Придумывал, конечно, старик. И многое из того, что он придумывал, детям не нравилось. И это было видно.

– Пошла вторая лягушка! – кричал старик.

Из-за кулисы появилась рыжая. Усталость и безразличие читались на ее лице.

– Перестань сейчас же! Что ты там нашла? – заорал на притихшую чернушку старик. Та начала ковырять старенького плюшевого зверька яично-желтого цвета, похожего на медведя. – На нее, на нее смотри! Она ж для тебя говорит!

Зверек был отложен в сторону.

– Перестань кривляться, тебе говорят! Я тебя выгоню сейчас! Куда пошла?! Подожди, дай ей договорить и на нее смотри… – командовал старик. – Вторая лягушка, умерла? Ладно, хорошо. Отдыхаем. Перерыв пять минут.

Это был последний день, когда чернушка и рыженькая приходили в студию. Позже старик, вспоминая о них, сказал:

– Да, ездить им очень далеко. Их же возить надо. А там и папы против. В общем, позвонили они, сказали, не будут ходить.

«Уж конечно, – подумал юноша. – Сколько ж можно издеваться? Жалко деток, не то совсем им нужно. Зачахли бы они здесь совсем».

– Они меня все спрашивали: когда играть будем да где? – вспоминал старик. – А чего играть? Научиться надо сперва! Потом уж играть… Вон, четко же подсчитано: чтобы стать актером, надо минимум девять лет. А они хотят сразу! Взял и полетел! Так же не бывает.

«Бывает», – не согласился юноша, но спорить не стал.

Каждую пятницу в студии устраивались вечера. Любой желающий мог запросто прийти и спеть, прочесть или сыграть все что угодно. Ограничений на этот счет не было. Люди приходили разные. Приходил веселый коротышка с хохолком на голове по прозванию Максим Июльский, приходил неопрятный бородач с огромной сумкой, в которой всегда была пачка бесплатных рекламных газет. Таскал он с собой еще какие-то бутылки, тряпки и прочую рухлядь, а также тараканов, которые разбегались из сумки по теплым подвальным щелям. Приходила Ариэль, как она себя называла, молодая еще, судя по годам, женщина с некрасивым выпирающим животом и лицом старухи.

– Вот, – говорила она. – Сделали из меня инвалида. Укол мне сделали, а мне нельзя было.

Июльский всегда появлялся в костюме с широким галстуком и с потертым рюкзачком за плечами. Он приехал откуда-то с юга, не то с Каспийского, не то с Азовского моря, пел громко, без аккомпанемента и часто бывал неизъяснимо печален.

Бородач выступал под псевдонимом Валтасар Мясоед. На деле же его звали Володей и фамилия у него была – Костиков. Но имелась у него склонность к завышению. Придумывал он различные фантастические затеи, типа суперобъединение суперклубов России, президентом которого сам себя и назначал. Или международная ассоциация Дедов Морозов и Снегурочек, где он был единственным Дедом Морозом, готовым морозить даже летом, весной и осенью. Мылся он редко, хотя у него была своя двухкомнатная квартира в Москве. Вид имел колоритный, запах отталкивающий, борода скрывала багровый шрам от кадыка до правого уха.

Ариэль тоже почти не мылась, пахла характерно, нигде не работала и кушала с бомжами, хотя, как и Мясоед, имела квартиру, в которой, правда, не жила.

– Там все с потолка рухнуло. Трубу прорвало, в стене трещина, дом старый, – жаловалась она. – Никто не поможет. Дверь заклинило. А у меня там кошечка. Я к ней днем прихожу и через щель кормлю…

Ариэль, по ее словам, была дальней родственницей князей Нарышкиных. Поглядел бы тот князь, что стало с его потомством.

Она любила читать стихи и слушать старика.

В пику ей Валтасар Мясоед не любил никого слушать, а предпочитал выступать. Самозабвенно читал он бесконечные свои стихи, громко распевал песни, кривя рот, чтобы скрыть недостаток зубов, и танцевал под ритмичные удары маленького бубна.

Попадая на сцену, он разом выуживал из огромной сумки барабанные палочки, пустые коробки из-под обуви, пластиковые бутылочки, наполненные рисовой крупой, маленький бубен и большую медную тарелку, издающую протяжный металлический звук. Все это добро он раскладывал вокруг себя и начинал представление. Вступительное слово, минут на пять, было посвящено его собственной персоне и описанию всяческих титулов и наград. Обычно старик не выдерживал и с тоскою восклицал:

– Ой… ну что ты все говоришь и говоришь? Сам у себя время воруешь. Ты зачем на сцену вышел? Выступать? Ну, так вот и выступай. Хватит говорить. Артисты этим не занимаются. Специальные люди для этого есть: конферансье называются. Ты представь себе, например, картину: выходит на сцену певица и объявляет, что она будет петь. Видел ты такое где-нибудь? А? То-то… Потому что это жанр другой, ведь артисту настроиться надо на образы, на картины, а не на объявление. Понимаешь – нет? Давай начинай, не тяни…

Если это не действовало, старик мрачнел:

– Валтасар! – вскрикивал он. – Я даю тебе еще пять минут! Тут кроме тебя еще люди есть. Имей совесть!

После этого Валтасар, широко расставив ноги, начинал со страшной силой молотить по коробкам барабанными палочками.

«Шоу Мясоеда» – так назывался этот грохот и дребезжание, сопровождаемые энергичным пением Валтасара.

– Все! – объявлял старик, вскидывая руку с часами. – Твое время истекло.

Валтасар начинал клянчить.

Старик не позволял.

– Тогда давайте у зрителей спросим, – прибегал к последней хитрости Валтасар, страдая от неуступчивости старика. – Может, они разрешат?

– Нет, – отрезал старик. – При чем тут зрители? Ты ко мне пришел. Я здесь хозяин. Это мой театр. А ты в гости пришел. Вот и все.

– Тогда позвольте мне, как гостю, спеть последнюю, – цеплялся нахальный Валтасар.

– Ух, какой ты! Ну ладно, пой. Но только одну.

Мясоед начинал, и песня его длилась долго, как последняя молитва умирающего акына: затейливо менялись мелодии, повторялись слова, но по окончании одного напева сразу начинался другой. Эта песнь могла длиться до бесконечности, если бы старик, очнувшись от тяжелой дремоты, не прекращал вакханалию.

– Время! – беспощадно объявлял он, и довольный своей находчивостью Валтасар под вялые аплодисменты покидал сцену.

– Ты пойми, – втолковывал ему старик. – Тебя слушать долго невозможно – раз! Ты плохо пахнешь – два! И черт тебя знает, какую ты бациллу нам сюда притащишь – три! А к нам ведь дети ходят! Те самые, с которыми ты, как говоришь, работать любишь. Да кто ж тебе детей доверит, если ты не моешься даже?!

– Почему же? Я моюсь, – обижался Мясоед.

– Как часто?

– Достаточно.

– Нет, ты скажи: я моюсь раз в неделю, или два раза в неделю, или раз в месяц! Сказать-то ты можешь? – нажимал старик.

– Ну, где-то раза два в месяц, – сдался Мясоед.

– Вот! И ты еще мне говоришь! А должен, если ты, конечно, нормальный человек, мыться два раза в день, утром и вечером!

– Ну, это уж… – гудел Мясоед.

– Ничего не «это»! – обрывал его старик. – Всякий нормальный человек, если он не хочет болеть, не хочет, чтоб от него несло неизвестно чем, чтоб от него шарахались, как от чумы или неизвестно от кого, должен мыться минимум два раза в день! Я хочу, чтоб ты это запомнил и привел себя в божеский вид! Или уж хотя бы когда в студию приходишь…

По пятницам разрешалось выпивать.

– Сколько человек здесь перебывало, – вспоминал старик. – Сосчитать трудно! Все бросили. И каждый думал, что стоит ему уйти, как все здесь должно рухнуть и погибнуть. И знаешь, ведь они приходят иногда, посматривают. И надо ж! Видят: нет, жив еще старый хрен и ходит в свой подвал, не загнулся, падла, и студия жива. Дурачье! Не понимают, что все здесь происходит только по одной причине – потому что здесь я. Я их создал, я их научил, я им подарил целый мир, где можно играть! Где Тэффи, Чехов и этот, как его… Сейчас не вспомню… Ладно, потом, – он опустился на табурет. – Это мой театр! Они все здесь просто гости. Мои гости. Не будет меня – и ничего здесь не будет. А буду я, значит и они смогут куда-то прийти, стишок почитать или песенку спеть. Все ж лучше, чем на рынке торговать. Им всем, кому раньше, кому позже, начинает казаться, что они уже взрослые и играть им поэтому не нужно. Что это – детство. Несерьезное занятие. Не то, что на рынке торговать. – Он сплюнул в ведро. – Дурачье… Пока у человека есть желание играть, он развивается, мыслит, творит! Это естественное состояние – игра! Дети всегда играют и через игру познают мир. Значит, пока есть в душе склонность к игре – человек здоров, а вот как она пропадает, когда человек в станок превращается – проснулся, встал, пошел, вернулся, разделся, лег – вот это и называется «больной». А им всем хочется побыстрее заболеть, чтобы денег побольше было.

Варвара объявилась внезапно. Она, как и вся ее жизнь, состояла из сплошных сюрпризов и авралов, любое давно ожидаемое событие всегда застигало ее врасплох, бумаги терялись, пропадали ключи и документы, исчезали мужья, дети и семейные драгоценности, затем находились и пропадали вновь. В этом коловращении она жила, вертелась, крутилась, и не мыслила, да и не могла помыслить о другой жизни.

Рано утром юношу разбудил телефонный звонок.

– Алле? – с оттяжкой, баском раздалось из трубки. – Спим?!

– Нет, что вы! – Юноша чуть приподнялся. – Бодрствуем! В любое время дня и ночи ждем руководящих указаний! Здравствуйте, Варвара Семеновна! Как поживаете?

– Хорошо. Работать будем? – зловеще прозвучало в ответ.

– А как же! Обязательно.

– К одиннадцати ко мне.

– Есть!

– Если меня не будет, подождешь.

– Служу госклубу «Юность»!

– Молодец. Давай, служи…

«Настигла», – думал юноша, торопливо одеваясь.

Варвара появилась в начале второго.

Заметив ее в конце коридора, юноша вскочил со стула и счастливо улыбнулся.

– Ждешь? – зыркнула на него Варвара. – Ну-ну. Молодец. Пошли. – Она распахнула дверь кабинета. – Заходи. Садись за стол. Бери бумагу, пиши. Ручка есть?

– Есть, – приготовился юноша.

– Подожди. Сейчас. Вот. – Варвара вынула из массивной папки несколько листков. – На тебе образцы. Пиши письма в типографию, в Мосэнерго, в милицию и в озвучку… У нас праздник, понял? Пиши. Я сейчас… – И вдруг сорвавшись с места, как ракета унеслась в коридор.

«Что за ерунда? – подивился юноша. – Праздник какой-то…»

Прошло полчаса.

– Написал? – Варвара влетела в кабинет. – Дай. – Она внимательно изучила бумажки. – Так. Придумай быстро название праздника и напиши мне сценарный план. Образцы там найдешь, – она указала на папку. – Я сейчас вернусь. Давай. Действуй.

«Сценарный план? Что за сценарный план? Минуточку! А какой, собственно, праздник?» – спохватился юноша.

Варвара появилась вновь через час.

– Ну как? Придумал?

Юноша заерзал на стуле.

– Варвара Семеновна, позвольте поинтересоваться, что за праздник?

– Ну, ты чего? Ты чего?! – Варвара зазвучала на повышенных тонах. – Во работнички! Ни хрена не делают! Ни хрена не знают! Невменяемые одни вокруг! Все в кайфе! Пушкину двести лет! Все гуляют. Ты что? Месяц остался. Не успеем – тебе капец.

– Мне? За что?

– Ни за что, а просто так. Пиши давай, профессор! – Варвара схватила со стола какие-то бумажки и опять унеслась в коридор.

«Ах, вот оно что! Пушкину двести лет, – подумал юноша. – Надо будет песню написать».

Он открыл «образцы» – это был стандартный сценарий праздника, проводимого каким-то культурным центром:

«Начало праздника в 16:00», – прочел юноша.

«На сцене ставится Жар-птица, которая во время действия наклоняется вперед и расправляется».

«Около сцены устанавливается живая голова…»

«Представление “Балда” (играют актеры)».

– Ага…

«В 17: 00 – появляется А. С. Пушкин».

– Что – сам?.. Очень хорошо! Просто замечательно… Ну что ж, будем писать.

Через пятнадцать минут сценарный план праздника под названием «У Лукоморья» был готов, а еще через час в кабинете возникла Варвара.

– Фу… Все на мне. Никто работать не хочет. Бардак. – Она закурила. – Ну что, профессор, написал?

– Написал, – гордо отрапортовал юноша и протянул несколько исписанных листков. – Вот.

– Ну-ка дай. – Варвара придирчиво заглянула в бумажки. – Так… Название не пойдет. Это где ж такое: Лукоморье? Ты что? Это ж не просто детский спектакль! Ты что? Знаешь, какие деньги дали? Я самых крутых буду вызывать! Понимаешь? Давай думай другое название, что-нибудь там… э-э… Какие у него стихи есть? Красивые… там, что-нибудь… ну, в общем, думай сам. Давай так, я приду, а ты уже придумаешь… ладно? Все, я пошла. Мне факс прийти должен… – И унеслась.

«Что же у него там красивое? – вспоминал юноша, оставшись один. – “Мой дядя самых честных правил”? Хорошее название, но ведь не подойдет… “Воистину еврейки молодой мне дорого душевное спасенье”? Это что-то семитское… А если: “Спасти хочу земную красоту”? Нет… вряд ли, тоже не то. А может: “Чертог сиял…”? Чертог – это хорошо, но надо что-нибудь карнавальное… Или самому уже сочинить, сказать, что Пушкин! Все равно никто не догадается. Например: “В преддверье царственного бала ликует праздничный народ!” И дальше: “Там было выпито немало и совершен переворот!” М-да… Ну, впрочем, что ж придумать-то?»

– Придумал? – ворвалась Варвара. – Думатель хренов! Ну?

– Думаю, Варвара Семеновна! Весь в думах. Процесс идет!

– Хватит думать. Уже придумали, – сообщила Варвара, довольно улыбаясь.

– Да что вы говорите? Это кто же?

– Есть умные люди. Не тебе чета!

– Да уж что поделаешь, – посетовал юноша. – Не всем Бог ума дает.

«Не хочу быть царицей, хочу быть владычицей морскою и чтоб сама золотая рыбка была у меня на посылках, – вспомнил юноша. – Вот она и есть – владычица, как она говорит, хренова!»

– Ты, кстати, куда собираешься в отпуск? – спросила Варвара.

От неожиданности юноша подпрыгнул на стуле.

– Хотел на море, в Туапсе поехать, а что?

– А то! Я тебя в отпуск не отпускаю. Тебе не положено, – нахмурилась Варвара. – Вдруг проверка, а тебя нет. Где такой-то? Нет такого-то…

– Так что же делать? – заволновался юноша. – Давайте вот что: уволим меня на месяц, а потом опять примем… – предложил он.

– Ишь, лихой! Ладно, напишешь заявление об отпуске за свой счет. Если проверки не будет, то я его в ход не пущу. Понял? – подмигнула Варвара.

– Уй, Варвара Семеновна, какая вы добрая! Спасибо вам! – Лицо юноши выразило полное счастье.

– Вот, учись! Не цените меня, не уважаете… А здесь, – она постучала пальцем по лбу, – ума столько, что на всех хватит. Так ты в Туапсе собрался? А чего это вдруг? Там море грязное, да и вообще, в Крым сейчас не ездят. Зачем тебе в Туапсе?

– Варвара Семеновна, Туапсе – это не совсем Крым, точнее, совсем не Крым, – робко поправил юноша. – Это Черноморское побережье Кавказа.

– Ну, море-то Черное?

– Море Черное.

– Тогда чего ты мне голову морочишь? Это одно и то же! Какая, хрен, разница? Ты мне своей хренотенью мозги-то не забивай, профессор. Я сама кому хочешь забью!

– Да что вы, Варвара Семеновна! Как можно…

– А чего ты в Турцию не хочешь поехать? Вот смотри: триста долларов с человека на две недели. Пятизвездочный отель, шведский стол, сервис, все тебя вокруг любят, улыбаются тебе, а ты проходишь мимо и плюешь на всех. Представляешь? – Она мечтательно закатила глаза. – Ну? Езжай в Анталию. У меня дочь там отдыхала в прошлом году.

«Она на полставки в турбюро работает, что ли? – дивился юноша. – Чего пристала ко мне? Куда хочу, туда и еду. Какое ее собачье дело?»

Варвара вдруг вскочила, схватила какие-то бумаги и умчалась в коридор.

– Жди меня здесь. Я сейчас приду.

«Жди ее здесь, – думал юноша спустя полчаса. – И так целый день только и делаешь, что ждешь ее. Сидит, небось, с кем-нибудь курит или болтает. Чем ей еще заниматься? Нет чтоб отпустить человека».

Прошло еще минут сорок, прежде чем Варвара влетела в кабинет.

– Знаешь что, – приказала она. – На тебе ключи. Сходи открой этим «Детям Софии».

– Так они еще там? В смысле, еще ходят? Вы ж хотели их вытурить.

– Еще ходют, – вздохнула Варвара. – Ну ничего. Недолго им осталось. Через месяц ремонт начинаю. Ты им открой, посиди с ними и закрой. Они до девяти просили их пустить.

– До девяти?! Да что они, с ума сошли? Варвара Семеновна…

– Что поделаешь… надо. А у вас репетиция сегодня?

– Ну да…

– Ну! Открой им, посмотри, чтоб посторонних не было, и иди на репетицию. Да еще скажи, пусть журнал заведут и пишут, чем занимались и сколько детей было. И пусть всех перечислят по фамилиям. Приду – проверю. А вечером зайдешь, закроешь их. Понял?

– Понял. – Юноша нехотя взял ключи.

– Вечером позвони мне и доложи. Ладно? Кто приходил, зачем? Мало ли что. Ты как бы разведчик будешь. Хорошо?

– Конечно, Варвара Семеновна. Джеймс Бонд выходит на тропу! Все будет сделано. Не извольте беспокоиться.

После общения с Варварой духота, городская пыль и автомобильный чад казались проявлениями мировой гармонии.

Клуб «Юность» размещался в огромной квартире на первом этаже жилого дома неподалеку от Зубовской площади. Еще издали юноша заметил толпу людей возле парадного, а подойдя ближе, убедился в том, что «Дети Софии» уже в сборе. Прислонившись к оштукатуренной стене дома, стояли болезненные с виду, плохо одетые, скрюченные подростки лет десяти – двенадцати в сопровождении трех женщин и двух мужчин.

– Вы «Дети Софии»? – спросил юноша.

– Да. Это мы, – отозвалась одна из женщин, молодая, сухощавая, с неприятным обезвоженным лицом и пронзительными стальными глазами.

– Я вам открою, – юноша потряс ключами. – Пойдемте.

– Дождались наконец-то. – Сухощавая метнулась к фургончику, стоящему у тротуара, и вывела оттуда еще пятерых детей. – У нас сегодня больные церебральным параличом, нам их еле дали, а вас все нет и нет. Уже сорок минут ждем.

– Надо же, – посетовал юноша. – Но я не виноват…

Церебральные зашевелились и, отделившись от стены, заковыляли к входной двери.

Одна из женщин – педагог, скульптор, улыбчивая и веселая, занялась с больными детьми лепкой из глины и пластилина. То, что они лепили, выглядело чудовищно – детские ручонки, изъеденные недугом, не могли удержать даже ложку. Еще более улыбчивой и до того веселой, что казалась с придурью, была американка Сьюзен – длинная прыщавая девица в очках. Улыбка вспыхивала на ее лице внезапно, как электрическая лампочка, и вся сразу, на все тридцать два зуба, словно кто-то поворачивал в ней невидимый выключатель. Она была студенткой какого-то американского университета и изучала Россию на практике. «Наверняка церэушница», – подумал юноша, улыбаясь ей в ответ. Третьей была сама София – так она представилась юноше. Лицо ее было всегда холодным и суровым. Как позже выяснил юноша, к своим тридцати пяти годам она была матерью пятерых детей, трое из которых были взяты из детского дома. Жила она вместе с мужем и детьми в двухкомнатной квартире недалеко от центра, а прописана была вовсе не в Москве, а где-то в Бийске. Кроме того, она водила микроавтобус «форд», записанный на ее имя, вела все дела и возглавляла «Детей Софии».

Мужчины были примерно сорока лет и представились воспитателями. Один из них носил бороду, другой – очки. «Ага, – сразу догадался юноша. – У этого в бороде записывающее устройство, а у того в очках – микрофотоаппарат».

Впустив их внутрь, юноша передал им Варины требования, чем вызвал яростное негодование Софии и обоих мужчин, заявивших, что они общественная организация и не обязаны ни перед кем отчитываться. На это юноша ответил, что они здесь гости и потому должны чтить устав хозяев и следовать здешним правилам, тем более что они не столь уж и обременительны. Наконец София смирилась, пообещав сделать все, что требуется, хоть это и неслыханно.

Понаблюдав, юноша отправился в студию. Уходя, в одной из комнат он увидел американку. Она сидела за столом и ела песочное пирожное с кремом. Заметив его, она вздрогнула, спрятала пирожное под стол и густо покраснела. «Чего это она?» – не понял юноша и улыбнулся.

– Кушайте-кушайте.

– Сорри, – ответила американка, улыбаясь растерянно, словно ее застали за чем-то постыдным.

Только позже юноша понял, в чем дело. Варвара рассказала:

– Представляешь? Эти «Дети Софии» хреновы! – возмущалась она. – Пришла я к ним. Говорю: «Хоть чайком угостите начальство-то». Они: «Пожалуйста». А у них пирожные горой лежат! Я одно взяла. Ну, не думала, что они такие люди. Только укусила – мне эта американка-церэушница, глаза навыкате, подскочила и кричит: «Это детям! Это детям! Нельзя!» Я чуть не подавилась. Кусок в горле застрял. Во люди! Ужас! Кошмар! Нельзя, говорит! Гхы-гхы-гхы. – Варвара засмеялась, кривя губы, чтобы скрыть дыру от потерянного недавно зуба.

Пророческий дар не обманул Варвару Семеновну и на этот раз.

«Дети Софии», узнав, что их счастливое пребывание в подлежащем капитальному ремонту клубе «Юность» подошло к концу и, мягко говоря, им предложено убираться вон, развили бурную деятельность по захвату помещения. Куда только они не писали: в мэрию и в центральные газеты, на телевидение и даже – в Верховный суд и самому президенту! Результат получался всегда один и тот же. Волею судеб (вот ведь система!) все жалобы попадали на стол Варвары Семеновны с многочисленными пометками начальства: разобраться и доложить. От телевизионной бригады пришлось скрываться. Прождав более часа возле запертой бронированной двери, телевизионщики укатили несолоно хлебавши. Наконец буря стихла.

– Все, – выдохнула Варвара. – От этих отделалась. Эх, доброта моя… Все ею пользуются. Все хочешь людям хорошее сделать, а они тебе вместо благодарности в рожу плюют.

– Да, Варвара Семеновна, – поддержал юноша. – «Кто людям помогает, тот время тратит зря…» Помните? Или еще вот: «Не делай добра – не получишь зла».

– Ты еще! Профессор! Давай работай! В Мосэнерго езжай давай!

– Есть!

– Счет мне привези…

– Слушаюсь!

– И давай, мне тут дурочку не валяй! Думаешь, самый крутой, что ли? Как сделаешь – позвони. И порешительней так… Серьезно представься, кто ты и что, я такой-то… Не церемонься с ними. Они нам все обязаны делать бесплатно, а мы им деньги платим. Понял?

– Понял.

– Все тогда, не морочь мне голову. У меня дел еще полно… Езжай!

– Есть!

Наконец день праздника наступил!

Юноша дурно спал ночью. Он часто просыпался, вглядывался в едва различимые в утреннем полумраке стрелки будильника и, каждый раз высчитывая, сколько еще осталось, переворачивался на другой бок.

Наконец вскочив и наскоро позавтракав, он отправился праздновать. Стояло жаркое воскресное утро, на безоблачном небе сияло солнце, все предвещало знойный день. В сквере возле подвала он столкнулся с Варварой. Даже издалека было заметно, что лицо ее шло пятнами.

– Здравствуйте, Варвара Семеновна! – широко улыбнулся юноша, думая про себя: «Сейчас начнет крыть матом. Эко ее корячит».

– Где этот?! – крикнула Варвара, остановившись в десяти метрах от юноши.

– Кто? – Замер и юноша. Ему почудилось, что вокруг Варвары сверкают молнии. Приближаться к ней казалось делом опасным.

– Хрен в пальто! Режиссер твой где?

– Как где? Разве его нет?

– Нет его там!

– Не могу представить, Варвара Семеновна! Должен быть! Может, случилось чего?

– Может, и случилось. – Варвара поморщилась. – Ладно, пошли.

У подвала стояли бледно-голубой выцветший уазик-«буханка» и ярко-красная «феррари»-кабриолет. В иномарке сидели по пляжному одетые здороватые юнцы, они курили и хлопали друг друга по затылкам. «Охрана, что ль? – подумал юноша, оглядывая юнцов. – На бандитов не похожи, а тачка крутая. Чьи-то детки, небось, порезвиться захотели».

– Я не могу больше ждать! – объявила Варвара. – Что делать будем? Поедешь со мной или тут останешься дожидаться?

– Я останусь, Варвара Семеновна. Мало ли что… Подождать надо.

– Так он, может, сразу туда приедет? Может, проспал? Сейчас проснется и поедет.

– Нет, я все-таки подожду. Не волнуйтесь, все будет хорошо.

– Да уж конечно! Будет… Само-то ничего не будет. С вами, мужиками, по-другому нельзя! Да я и не умею по-другому. Гхы-гхы-гхы… Ладно, жди его, и приезжайте, – крикнула она в открытую форточку. – Поехали!

И «буханка» задом попятилась по узкому проезду.

Юноша прождал еще с полчаса, прежде чем вдали, пошатываясь, показалась знакомая фигура с неотъемлемой огромной сумкой на плече. Подойдя ближе, старик развел руками.

– Ох, тяжело. – Глаза его водянисто перекатывались. – Очень тяжело. Здравствуй, дорогой. Извини, опоздал, такое дело…

С первого же взгляда было ясно, что старик был с жуткого похмелья. Конечно, показываться в таком виде перед Варварой было опасно. «Вот он и приехал позже», – догадался юноша.

– Что случилось? – спросил он. – Я уж начал волноваться, но сердце мне подсказывало: все в порядке. Варвара в трансе. Вас ждет страшная кара.

– Ой, не говори. Я все ехал, думал, что ей скажу? – Старик достал ключи и отпер подвал. – Чайку давай попьем? В себя прийти, ох…

Спустились в подвал и поставили греться чайник.

– Ох, не могу, ужас, – вздыхал старик. – Вчера, понимаешь, Томочкины родители зашли, так всю ночь пьянка. Я только в шесть лег. Ох-хо…

Видя, что старику совсем нехорошо, юноша сбегал к метро за коньяком. «Много брать не надо – развезет его на старые дрожжи, – решил он и взял стограммовую «Московского». – В чай будет как раз, а там лучше докупим еще».

После горячего чая с коньяком старик немного ожил и приободрился.

– Не знаю даже, что ей говорить. И так еле ноги волочишь… Мне, старому человеку, с утра куда-то ехать, к этой роже и видеть ее целый день, а она будет, падла, орать и пальцем тыкать. О-о-о… Да-а-а… – прорычал он, отхлебывая из чашки. – В фотоаппарат пленку с вечера зарядил, пощелкаю там… Варвара просила… Вчера позвонила, говорит: «Пощелкайте меня, я вам деньги отдам за пленку». Ладно, думаю, хрен с тобой, пощелкаю… О-о-ох… А-а… Чай с коньяком – хорошо… Да… Ух-х. Вчера было круто… Да… Ну что, цилиндры будем брать, аль нет?

Для праздника старик смастерил два высоких, с полметра высотой цилиндра. Причем козырек и корпус были сделаны из тонкой жести, обклеенной цветными этикетками и вырезками из журналов. Держались они на голове не очень хорошо, но зато впечатление производили внушительное. Старик всегда сам мастерил костюмы для спектаклей, и выходило это у него, надо сказать, замечательно.

– Давайте возьмем, а можно и не брать… по самочувствию, – рассудил юноша.

– Ну, давай возьмем. Зря, что ль, делали? Это будут наши карнавальные костюмы. Да и от солнца защита, и внимание отвлекает… Берем.

Допили чай, взяли цилиндры, заперли подвал и пошли.

– В метро-то, наверное, с цилиндрами не очень хорошо будет… Может, на троллейбусе? – предложил юноша. – И по воздуху.

– А в метро прохладней, – маялся старик. – Ну ладно, поехали на троллейбусе. Здесь ехать-то – всего ничего.

Праздник намечался возле одного из московских монастырей, на берегу живописного городского пруда. Место это тихое и спокойное, навевающее приятные воспоминания, умиротворение и легкую приятную дрему: на холме белеют могучие крепостные стены с красными прожилками, за ними видны блестящие купола церквей, слышен бой колоколов; по аллеям медленно прогуливаются новоиспеченные мамаши с разноцветными колясками; белые лебеди рассекают темную воду; утренние рыбаки, не подозревая о надвигающемся бедламе, изредка забрасывают удочки и замирают в ожидании. Спросишь: «Клюет?» – «Клюет!» – ответит и с гордостью покажет мешочек с двумя маленькими блестящими рыбешками. «Отпустил бы. А то, глядишь, завтра ловить будет нечего». – «Может, и отпущу, а может, кошке…»

Там уже была готова сцена, и именно туда должны были вскоре явиться приглашенные артисты и карнавально разодетый для гуляния праздничный народ.

Когда старик и юноша прибыли на место, шел одиннадцатый час. Солнце начинало припекать. Июнь выдался жаркий, над Москвой стелилось тяжкое марево, и даже близость воды не спасала от зноя.

– Давай пивка по бутылочке возьмем, что ль? – предложил старик, все более приходя в чувство, но еще заметно страдая. – Чтоб пить не так хотелось.

Взяли по пиву. Старик повеселел.

– Ну, теперь хоть чуть-чуть силы появились какие-то. А то тяжко.

Со сцены гремела музыка. Народу еще не было, как и артистов. Провода от громкоговорителей тянулись к автобусу с радиоаппаратурой. Концерт должен был начаться в 12:00.

– А-а! – откуда-то выскочила Варвара. – Явился! Где был?! Почему опоздал?!

– Варенька, – раскрыл объятия старик, – да ради вас и не на такое преступление пойдешь!

«Ловко, – восхитился юноша. – Красиво и непонятно!»

– Вы что! Пушкину двести лет, а вы где-то ходите! Ладно! – Варвара жутко шла алыми пятнами. Происходило это то ли от жары и солнцепека, то ли оттого, что, как показалось юноше, она была тоже уже немного подшофе… – Пошли транспарант вешать, – махнула она рукой и помчалась, как танк, через газон к деревянной хозяйственной постройке, стоящей в тени деревьев.

– В тенечек! – обрадовался старик. – Ура! Вперед!

– Вы фотоаппарат взяли? – на ходу спросила Варвара.

– Взял, вот, могу показать. – Старик полез в сумку. – Пленку новую зарядил.

– Сейчас тогда поснимаете меня, ладно? Когда людей побольше будет. Тут где-нибудь на фоне гуляний. Чтоб было видно, что я среди народу.

– А зачем вам народ, Варенька? Нужен вам этот народ? Давайте сейчас прямо и снимем, – предложил старик.

– Нет, вы не понимаете, – затрясла головой Варвара. – Он не понимает! – посмотрела она на юношу. – Меня для выборов надо! Ясно? В депутаты я избираюсь…

– Варенька! – восторженно зашипел старик. – Боже мой! Наконец-то! Давно пора! А позвольте поинтересоваться, в депутаты чего? Городской думы? Или еще куда?

– Нет. Пока в районные. Чего вы? – Варваре показалось, что она теряет авторитет в глазах подчиненных. – Вы хоть в районные попадите!

– Так я был! – неожиданно заявил старик.

– Кто?

– Я.

– Шутите?

– Нет. Серьезно. Целый год был депутатом, пока районы в округа не переделали.

И это была чистейшая правда. Старик действительно был некогда депутатом и даже занимал какой-то пост по культуре, подписывал какие-то бумаги, в которых по его же словам ничегошеньки не понимал, а во всем надеялся на бухгалтера – женщину опытную и ответственную.

– Видал? – Варвара глянула на юношу. – Какие люди у нас работают. Учись!

Прямо на траве было разложено огромное полотнище: «200 лет А. С. Пушкину» и ниже такими же метровыми буквами: «Москва».

– Берем! – указала на него Варвара. – Несем к забору и привязываем между деревьями. Там веревочки есть специальные. Привяжете и подходите вон туда – на Поляну сказок. Я там буду.

Проклятый транспарант сносило порывами ветра и цепляло за ветви и сучья деревьев.

– Рано мы пришли, – сетовал старик. – Сейчас привяжем, и надо спрятаться куда-нибудь. Так, чтоб мы ее видели, а она нас – нет.

Привязали и уселись в тенечке на лавочку.

Первым из артистов явился пышноволосый, весь разукрашенный, в кожаных сапогах и длиннющем, как у бэтмэна, плаще, молодец лет тридцати с небольшим. Возле него увивался какой-то рыжий с неприятными ужимками, похожий на официанта.

– Дорогой, – поведя кистью руки, просил бэтмэн, – салфетку. – И рыжий, сладко улыбаясь, протягивал салфетку. – Дорогой, дай мне тушь. – И рыжий протягивал тушь.

– У-у, как у них все серьезно, – заметил старик.

Тут подскочила Варвара.

– Ну? Чего сидим? Пошли, там шар запускают. Снимите-ка меня на шаре!

– Варенька! Да с превеликим удовольствием, – живо вскочил старик. – Где скажете. Хоть на Луне!

– Нет. На Луне не надо, – отмахнулась Варвара. – Гхы-гхы-гхы… Хватит шутить-то. Серьезным делом занимаетесь. А все тоже – шуточки.

Народ, увидев из окон домов купол воздушного шара, фиакры, запряженные лошадьми, детские аттракционы и сцену с надутой неподалеку «говорящей» головой, потянулся на улицу. Возле воздушного шара уже собралась толпа. Катали всех по очереди, бесплатно.

– Эй! Фью! – крикнула Варвара гондольерам. – Хозяйку покатайте с фотографом!

Корзину опустили.

– Как же я в нее залезу-то? Вон борта какие! У меня ж юбка узкая. Что ж делать? Эй, методист! – подозвала она юношу. – Ну-ка подсади начальницу-то.

Так как гондола не переставая качалась, поместить туда Варвару оказалось делом непростым. Варвара задирала ноги, судорожно цеплялась руками за плетеные борта, шла пятнами и пыхтела. Наконец втроем: юноше, старику и гондольеру – удалось перевалить ее через борт корзины. Варвара взмыла к облакам.

«Вознеслась», – подумал юноша.

– Не надо выше! – закричала Варвара, едва шар поднялся метров на десять. – Я боюсь! Вы что? С ума сошли?

– Уй, Варенька, а знаете, как здорово получится на фоне города! – кричал старик, наводя объектив. – Блеск!

– Вы что? Угробить меня хотите? Не надо, я сказала! Опускайте!

С неменьшим трудом ее выволокли из корзины, и она нетвердой походкой направилась прочь от этого страшного места.

– Совсем охренела на старости лет! Летать вздумала, – удивлялась она. – Была б трезвая – ни за что б не полезла, – шепнула она старику. – Пьяного пуля боится, пьяного штык не берет! Гхы-гхы-гхы… Ясно?! – зыркнула она на юношу.

– Варвара Семеновна, – восторженно улыбнулся тот. – Вы наш ангел, фея! Вам и шар не нужен, чтоб летать! У вас же крылья!

– Крылья? Гхы-гхы… Но-но. Ты не очень-то… Смотри мне… Давай, работай! Охренели все от жары!

На фаэтонах, запряженных лошадьми, уже вовсю катали ребятню.

– Варенька! Давайте вас на лошади снимем! – воскликнул старик. – Это будет лучший кадр!

– На лошади? Хм…

– Верхом!

– Верхом? Как же я на нее залезу? – Варвара замерла в нерешительности. – Животное все-таки коварное…

– А очень просто, – нашелся старик. – На тележку станете и залезете. Зато представьте: вы на коне! И вокруг вас народ! А?! Кто ж вас не выберет после этого?! Все выберут!

– Хм… Ну давайте, – согласилась Варвара. – С вами скоро на Останкинскую башню полезешь…

Лошадь, к неудовольствию толпящихся в очереди детей и родителей, выпрягли из повозки и подвели к готовой запрыгнуть на ее широкую спину Варваре.

– Безобразие, – заворчала очередь. – Дети ждут, а она кататься вздумала.

– Да ну, подождите, – утешал их старик. – Это ж хозяйка. Она все для вас организовала. Дело-то минутное!

Но очередь вела себя неблагодарно.

«Эгоисты, – подумал юноша. – Да и она тоже хороша».

Варвара цвела от счастья алыми пятнами.

– Улыбочку! – попросил старик, широко и призывно улыбаясь.

Варвара оскалилась.

– Гхы-гхы-гхы…

– Класс! – крикнул старик. – Еще разочек! Вещь! На обложку журнала! Для истории! Пусть попробуют не выбрать с таким фото! Сто процентов успеха! Готово!

– Спустите меня!.. Методист! – крикнула Варвара. – Помоги спуститься начальнику! – Юноша поддержал Варвару за талию. – Фух… намучилась – силов нет. Ну? – обратилась она к старику. – Где еще?

– Да где скажете, Варенька! Давайте с артистом каким…

– Нет, – подумав, отрезала Варвара. – С артистом не хочу. Я буду невыгодно смотреться. Да и они странные какие-то…

– Ну и не надо, – согласился старик. – Тогда с ребятишками хорошо бы… среди детворы… Ух как действует! Детишек все любят. Не зря же все вожди детишек на руки подымают и целуют взасос. Что Сталин, что Гитлер… Проверенный трюк!

– Ну вы чего говорите-то, – обиделась Варвара. – Так, на минуточку, подумайте… Какой Сталин? Вы что?

– Как какой? – еще шире заулыбался старик. – Всеми любимый вождь и отец народов! Представляете: если вас будут любить, как Сталина, – вас не то что в депутаты, в президенты выберут сразу!

– Ну, вы скажете, гхы-гхы-гхы… в президенты… гхы-гхы…

– А что вы думаете? – разошелся старик. – Элементарно!

Подошли к аттракционам, согнали в кучу ребятишек и сняли.

– Орлы! – вдруг встрепенулась Варвара. – А вы сами-то выступать будете?

– А как же! – пошел вразнос старик. – Обязательно будем. Будем же? – посмотрел он на юношу.

– Запросто, – согласился юноша, уже начиная страдать от жары.

Со старика пот лил градом.

– Ну, тогда я пойду договорюсь, чтоб вас на главную сцену выпустили, – пообещала Варвара и умчалась в другую часть парка, откуда неслась музыка и слышался голос ведущей.

– Во! – утирая лоб носовым платком, пропыхтел старик. – Щас выступим! Черкесскую песню споем им. Пусть знают! А то и не читали, небось… Хорошо, что я догадался с собой трубку и папахи взять. Дай, думаю, возьму на всякий случай. Мало ли что… А они не тяжелые… это ж бумага – свернул, и все – места не занимают…

Не так давно юноша, листая томик Пушкина, наткнулся в «Кавказском пленнике» на черкесскую песню: «В реке бежит гремучий вал, в горах безмолвие ночное, пам-пам», – прозвучало в его голове. «Ого, – удивился он, – ну-ка, ну-ка, кажется, может получиться». И действительно, вышла песня. Суровая, с громовыми раскатами, шумом стремнины и характерными горскими интонациями. Конечно, пошли записываться на телевидение. Старик склеил из бумаги две папахи, разрисовал их кудряшками, намалевал гримом густые усы себе и юноше, набил трубку, закурил ее прямо перед камерой и пел тягуче и заунывно. В таком виде песня вышла в эфир.

– Вы выступаете через двадцать минут, – примчалась Варвара. – Готовы?

– Всегда! – решительно заявил старик. – Пошли, – кивнул он юноше.

– Ну, вы идите, а у меня еще дел полно, – сообщила Варвара. – Потом расскажете, как и что…

На центральной площадке концерт был в самом разгаре.

Солнце палило в глаза артистам. Обливаясь потом, изможденные, они один за другим скатывались со сцены и спешили укрыться в спасительную тень, где их страдальческие лица лениво обдувал теплый ветерок. Тут были настоящие казаки в мундирах, портупеях и фуражках с боевыми шашками и пожилой казачкой атаманшей; бородатый факир в сверкающей изумрудной чалме, в атласных шароварах, голый по пояс, в сопровождении голых и ниже пояса ассистенток с прекрасными ножками на высоких каблучках и в искрящихся блестками прозрачных купальниках; какой-то баянист в алой рубахе, с испитым лицом, победитель конкурса «Золотой голос России», цыганский хор, балет детского Дома культуры, духовой военный оркестр, известные на всю страну куплетисты и даже один очень популярный эстрадный певец, возле которого постоянно увивался какой-то татарчонок, умоляя вспомнить его и взять на перкуссию. Знаменитый артист посмеивался и одобрительно похлопывал того по плечу: «Конечно-конечно…»

«Каких же все это стоит денег? – поражался юноша. – Ведь не благотворительностью же они здесь занимаются?»

– Видал? – словно читая его мысли, спросил старик. – То-то…

Ведущей концерта была известная в прошлом диктор центрального телевидения – высокая женщина лет пятидесяти, когда-то очень красивая и теперь еще сохранившая привлекательность, несмотря на небольшие усики, морщинки у глаз и пигментные пятна, которые она выдавала за следы от ожога.

– Здравствуйте, – подошел к ней старик. – Мы от Варвары. Песенку спеть…

– А… хорошо, – улыбнулась она, – сейчас я вас выпущу. – И, оглядев юношу, прибавила: – А она вам сказала, что мне помощник нужен?

– Нет, не говорила, наверное, забыла, – предположил старик. – Знаете, я вообще-то режиссер… могу вам помочь, если надо… Если хотите, конечно…

– Нет, – вежливо отказалась она. – Мне лучше вот этот молодой человек поможет. Согласны? – обратилась она к юноше.

– Пожалуйста, – откликнулся тот. – А что надо делать?

– Ты понимаешь… Ничего, что я на «ты»? – спросила она. Юноша пожал плечами. – Я не могу за всеми уследить… ведь мне надо на сцену бегать, объявлять каждого… потом жарко уж больно, сам видишь, а я блестеть начинаю, мне салфеточки нужны… А так и делать-то ничего не надо, просто быть рядом…

– Ага… ну ладно, – согласился юноша.

– Вот и прекрасно. Пойду вас объявлять, – направилась она к сцене. – Да! Чуть не забыла! Вас же в программе нет. Как же представить?

– Просто, – нашелся старик. – Московский ансамбль.

– Хорошо, – улыбнулась она. – Ансамбль так ансамбль.

Сцена представляла собой металлический каркас, застеленный досками. С двух сторон к ней были приставлены лестницы для артистов. Перед сценой находились скамейки, на которых плотными рядами, словно куры на насесте, теснились зрители, а те, кому места не хватило, стояли огромным полукругом чуть поодаль, другие лежали на травке или прятались в тени.

– Выступает Московский ансамбль! – объявила диктор.

Старик и юноша выскочили на раскаленную солнцем сцену.

Поправили микрофоны. Старик раскурил трубку.

– В честь дня рождэния Пушкина! Из поэмы «Кавказский пленник»! Чэркэсская пэстня! – объявил старик с акцентом и начал вступительный монолог: – В аулах на своих порогах чэркэсы древние сидят… Сыны Кавказа говорят о бранных гибельных трэвогах… О красоте своих коней, о наслажденьях дикой неги… – И далее до слов: – И пэсни горские звучат.

Тут вступил юноша тоже с акцентом, старик подхватил.

Пот лил градом. Солнце слепило так сильно, что зрителей не было видно, а сразу от воды сквозь зеленые кружева взмывали вверх мелованные стены с огненно сверкающими куполами.

Спели три куплета, раскланялись и ушли.

– Вот какие талантливые у нас артисты, – вернулась к микрофонам диктор. – Сами музыку сочиняют. Молодцы, правда? А вот пока у нас следующий исполнитель готовится, я вам анекдот расскажу…

Она рассказала анекдот, станцевала, спела песенку и, наконец, объявив следующее выступление, спустилась со сцены.

– Фух… жарко, невозможно, – пожаловалась она. – Эх, сейчас бы пивка холодненького. – Она посмотрела на юношу. – Можно тебя попросить? Купи пивка бутылочку. Я тебе деньги отдам…

– Хорошо. А какое вы пьете?

– Ой, да мне абсолютно все равно! Какое будет. Главное, чтоб из холодильника…

В магазине было много разного пива, но в холодильнике стояло только самое дорогое. Юноша взял одну бутылку и вернулся.

– Вот спасибо тебе! – обрадовалась ведущая. – Сколько я тебе должна?

– Ну, это такие пустяки…

– Нет, правда, сколько? Я заплачу…

– Прошу вас, не беспокойтесь. Я с женщин денег не беру, – покраснел юноша. – Мне очень приятно вас угостить.

– Ну, ладно, – вздохнула диктор и хлебнула из бутылочки. – Ой, как хорошо! Бальзам! Глоток жизни! Я люблю пиво!

«Я сегодня всех отпаиваю: старика – коньяком, ее – пивом, – думал юноша. – Спонсор прямо…»

Себе он пива не взял.

Старик изнывал от жары. Тут подскочила Варвара.

– Ну что, орлы, выступили?

– Да они – молодцы, – похвалила диктор.

– Во! Какие мы кадры куем! – Варвару качнуло. – Ой, держите меня! Земля из-под ног уходит.

– Осторожнее, Варенька, – подхватил ее под локоть старик. – Под вами даже почва прогибается…

– Во какие у меня подчиненные, – разомлела Варвара. – Начальство любят – страсть! Пойдемте, вы меня проводите, я вас мороженым угощу. Я всех сегодня мороженым угощаю! – И увела старика за собой.

Концерт перевалил за середину. Подъезжали новые артисты, а те, которые уже выступили, получив деньги, спешили на другие площадки Москвы; и только жара не спадала.

– Ох, как же душно сегодня, – поражалась диктор. – Я, когда такая жара, знаешь, – заговорила она с юношей, – иду играть в казино. И все время выигрываю. На прошлой неделе три машины выиграла подряд. В день по машине. А потом ко мне директор ихний подошел и говорит: «Я вас очень прошу, не играйте у нас пока, хотя бы неделю. Вам, говорит, больше нельзя выигрывать». А я две машины взяла, «Ниву» и еще какую-то, я не разбираюсь, а третью, говорю, дайте деньгами… А в прошлом месяце квартиру выиграла. Ужас какой-то! Прихожу, ничего особенного не делаю и выигрываю!

«Боже мой, в казино народ ходит, – думал юноша. – Ну, ясно, что в такие игры никто просто так не выигрывает…»

Наконец концерт закончился. На часах был восьмой час. Солнце клонилось за деревья, становилось прохладней.

– Приятно было познакомиться, – сказала юноше диктор и протянула руку. – До свидания.

– До свидания, – ответил юноша, раздумывая пожать эту руку или же поцеловать, но в конце концов пожал. – Может быть, еще встретимся.

– Все может быть, – улыбнулась диктор и усталой походкой побрела к выходу из парка.

«Да, – подумал юноша, – намаялась, бедная – вон как тяжело идет».

Подлетела Варвара с взмокшими подмышками, вся покрытая алыми пятнами, со сбившейся челкой и нетрезвым горящим взглядом.

– Ну что, методист! В помощники режиссера выбился?! Ишь какой!

– Варвара Семеновна! – улыбнулся юноша, превозмогая ноющую боль в висках. – Вам все с гуся вода! Вон у вас какой бодрый вид! Я и то еле на ногах стою… А вы еще хоть десять праздников проведете – и ничего!

– Ладно, бог с тобой, мне не жалко. Поработаешь с мое, будешь тоже как заводной… Она тебе хоть денег дала? – спросила вдруг Варвара.

– Да нет… Я и не просил… – растерялся юноша. – А что, должна была?

– Ну не дала и не дала… Не понравился, значит. Что ж ты, весь день бесплатно работал, что ль?

– Да. Еще и пивом ее угостил, – признался юноша. – Все для блага клуба «Юность»! Она ж и так еле ноги передвигала…

– Молодец! – похвалила Варвара. – Добрый мальчик. И богатый! Сколько ты можешь пива-то купить на свою зарплату?

– Ой, Варвара Семеновна! Нет ничего проще, сейчас посчитаем! Ага! Значит, ежели такого, как я ей купил, то бутылок тридцать, а другого какого-нибудь, попроще, тогда чуть больше, конечно.

– Ну-ну, считай, считай… Она после аварии месяц в больнице лежала, на машине разбилась, за это время у нее квартиру обокрали. Представляешь, сколько денег?

– Что вы говорите?!

– Да и не просто обокрали, а и подожгли еще… Во как!

– Ужас…

– Не пойму я тебя! – вдруг улыбнулась Варвара. – Ты умный парень… Я тебе добра желаю. Найди ты себе работу нормальную… Поверь мне, я в этой жизни все испытала и поняла: деньги – это свобода!

«Что это она опять заботится-то так обо мне, – удивился юноша. – Эко ее на жаре разобрало».

– Варвара Семеновна, деньги – это, конечно, свобода, – ответил он, – но в разумных пределах. Можно стать рабом денег, а это еще хуже, чем вовсе их не иметь. Когда твои деньги диктуют тебе, как ты должен поступать, чтобы не потерять их – чего же тут хорошего?

– Ну, профессор! Молодой ты еще – жизни не знаешь.

– А-а, – театрально плача, подошел сзади старик. – Варенька, отпустите…

– Подождите вы! – прикрикнула на него Варвара. – Все невменяемые, никто работать не хочет! Все на мне! Я, что ль, буду скамейки грузить?! Погрузите – отпущу…

Скамейки были длинные и тяжелые. Зрители уже поднялись с мест и самые отчаянные отплясывали под грохотавшую музыку.

– Ох, е… Так у вас же помощников здесь куча! – жалобно воскликнул старик. – Молодые, здоровые! Где они?

– Вот пойду искать, а вы пока грузите, – приказала Варвара и строевым шагом направилась в глубину аллеи.

– С ума она сошла совсем, что ли? – пожаловался старик. – Я буду ей еще скамейки грузить! Сначала встань ни свет ни заря, тащись через всю Москву, транспаранты вешай, затем фотографируй ее, где она скажет, чтоб ей было хорошо, выступай тут, мучайся весь день на жаре, а потом еще и скамейки грузи! Сказать бы ей все в глаза, падле, да боюсь, пользы не будет…

– Да уж, – согласился юноша. – Страшный человек.

К счастью, вскоре появилась Варвара с пляжно-одетыми помощниками. Старик и юноша схватили свои цилиндры, пиджаки и сумки, распрощались с Варварой и собрались уходить.

– Подождите, я вас подвезу, – спохватилась Варвара. – Вместе поедем. Вам куда: к метро или вы к себе?

– Да мы к себе зайдем, чайку попьем, дух перевести… – охал старик. – А вы скоро?

– Ну, сейчас, сейчас… Не торопите, а то я забуду чего… Нет, вроде все взяла. Садитесь в уазик. Поехали.

Высадившись у подвала и помахав Варваре на прощанье рукой, они переглянулись.

– Ну, по маленькой, может, для бодрости? – вздохнул старик. – Чтоб до дому доехать силы были.

Вскоре все было налито, порезано и согрето.

– Ты знаешь, как я этот подвал получил? – осушив рюмку и наливая пиво себе в чашку, спрашивал старик. – О-о-о! Это же целая эпопея. Детектив! Хождение по мукам и инстанциям! На меня все смотрели, как на дурачка, бабы все эти, чиновнихи, говорили: «Ой, ну неужели вы думаете, вам его отдадут? Какой вы странный!» А они привыкли, что им все несут конфеты, шампанское, «мерседесы» и прочее… А тут приходит такой хмырь в шляпе и в стареньком пальто, ничего никому не дает и все такое… А я – понимаешь, нет? – сообразил, что если начать давать, то это ж никаких денег не хватит. Каждому – дай! Это надо воровать эшелонами, чтобы на всех хватило! Откуда у меня? И я решил никому ничего не давать. А они смотрят на меня, как на убогого, и ничего понять не могут. Я им говорю: «Ну и пусть не дадут, а я попытаюсь». Вот хожу, пытаюсь, бумажки собираю всякие. А была у меня еще бумажка старая, от бывшего еще ихнего главного в управлении, о том, что мне полагается помещение как режиссеру театра-студии. А того уж сняли давно. Я уж хотел ее выбросить или что, но сохранил. Вдруг, думаю, да пригодится. И вот, хожу я, хожу и прихожу наконец, как выяснилось, к самому главному человеку, который все-то на самом деле и решал. В контору жилищную. Сидит там такой мужчина колоритный: маленький, рыжий, весь в оспинах, глаза горят, на всех матом, по телефону матом, злой, как черт, от него все, как колобки, в разные стороны разлетаются. Посмотрел на меня и говорит: «Ты кто?» А я, ты знаешь, подумал, раз в ДЭЗ идешь, то надо бутылку водки брать. И расчет оказался правильным. Он меня спрашивает: «Ты кто?» А я – раз! На стол бутылку самой обычной водки, хлоп! Он посмотрел, говорит: «Так… Начало разговора уже есть. Что дальше?» Ха-ха! Тут я ему начинаю говорить, бумажки разные показывать, то да се. Он так, знаешь, небрежно на все эти бумажки поглядывает, кривится и говорит: «Не… Это все фуфло. Что ты мне даешь? Еще что-нибудь есть у тебя?» Я думаю, все, пропал… И достаю на всякий случай от безысходности ту, свою старую, от прежнего начальника, которого сняли, бумажку. Он ухватился, почитал, на штамп, на подпись поглядел и говорит: «Вот это – бумага! Теперь я с тобой буду говорить. А все остальное можешь выбросить… Чего ты хочешь?» Я объяснил, говорю: театрик бы маленький, с детишками чтоб спектакли ставить… Он смотрит, и, знаешь, у него на глазах выражение лица меняться стало, что-то у него в голове переключилось, он видно понял, что мне для себя ничего не надо, что я этим зарабатывать не собираюсь. Ну, ясно, поглядел на меня, как на идиота, и говорит: «Ты свою водку спрячь. Давай моей попробуем, – выдвигает ящик стола и вынимает бутылку “Абсолюта”. – Ты, чай, и не пробовал такой?» Выпили, он потеплел и спрашивает: «Ты – сумасшедший, да? Ко мне такие, как ты, не приходят». Понимаешь, нет? В его представлении все, кто хочет что-то сделать для других – ненормальные. Но он, видно, действительно власть имел большую. Вызвал шавку какую-то, закорючку свою поставил и говорит: «Не трогать его». А мне: «Может, там чего сделать надо, ремонт какой? Ты скажи». А я, эх, надо было хоть раковину с краном попросить, ну, да ладно… Нет, говорю, ничего не надо, спасибо. Ну, знаешь, чтоб не надоедать. Ушел. И никто не тронул, пока Варвара не заявилась и не начала требовать, чтоб я ей все документы отдал. Хитромудрая…

В один из дней старик сильно запоздал. Юноша ждал его в сквере, на скамеечке. Наконец за деревьями показалась сутулая фигура старика. Шел он медленно, с трудом переставляя ноги и горбясь сильнее обычного.

«Опять с похмелья? – подумал юноша. – Эк его клонит…»

Огромные темные очки в роговой оправе закрывали сразу половину лица старика.

«Это еще зачем? Для маскировки, что ль? Или так, для понту?»

Юноша поднялся навстречу старику.

– Вас не узнать…

– Здравствуй, дорогой… – простонал старик. – Давно ждешь?

– Да нет, не очень, – насторожился юноша. – Только пришел. Что с вами?

– Избили меня, птенчик, знаешь… Ох, сильно… Как не убили, не пойму. Спасибо, мужик какой-то шел – спугнул их…

– Да кто?

– Три амбала вот таких вот. – Старик приподнял правую руку и застонал. – Ой, не могу… Гады…

Тут только юноша, приглядевшись, увидел, что очки закрывали не все – правая щека до подбородка отливала фиолетово-желтым, лоб был в ссадинах и синяках.

И тут старик снял очки – зрелище было ужасно. Правый глаз напоминал бутон нераскрывшегося соцветия какого-то экзотического желто-коричневого цветка с фиолетовыми прожилками и черноватыми вкраплениями, левый был не лучше, но, в отличие от правого, который вовсе был сомкнут, мог открываться наполовину.

– Боже мой! Кто же это вас так?! – попятился юноша.

– Видал, как дедушку отмутузили? – простонал старик, водружая очки обратно на нос.

– Да за что?

– А не за что… Просто так… Из-за сотового. – старик взял юношу под локоть. – Ну, пойдем потихоньку… Томочка мне свой сотовый дала… Зачем? Не пойму. Говорит, а то потеряетесь. Ну вот. Вечером, народу еще полно, на остановке стою, понимаешь, уже около дома, тут раз – она звонит. Зачем, падла, звонила? Ну, я полез в карман, достаю, и тут ко мне подлетает один, говорит: давай сюда! Я говорю: не дам. Тут еще двое подкатили, орут ему: отбирай!.. Я бежать, они за мной. Пока бегу, думаю: догонят – убьют… Забежал во двор, поскользнулся, тут меня и догнали, суки… Ногами как начали мочить… встать нельзя, нет никакой возможности. Думаю: все… И знаешь, что меня спасло? Парень какой-то шел с дамою своей, он им орет: что ж вы делаете?! Те бежать… А я лежу… Кровищи море… А парень говорит: я их знаю, они местные. Помогли подняться, до дому довели… Сам бы не дошел… Может, спрашивают, «скорую»? Нет, говорю, домой лучше… Видишь теперь, чего стало? Жуть… Вот, брат, времена настали какие… Уж и по улице пройти нельзя… За сотовый убивают…

– Может, надо было отдать им этот сотовый? Сколько он там стоит, ну, баксов сорок, все же жизнь-то дороже… – пожалел юноша.

– Да я и сам теперь думаю: чего я за него уцепился. Гори он огнем! Жизнь дороже… Чего она мне его дала? Зачем он мне нужен? Но как представил: прихожу, а она меня спрашивает: где сотовый? Представляешь, нет? …Томочка б меня сожрала… «А-а, – завизжала бы, – вам ничего дать нельзя!» И в глотку зубами… «А-а-а!!..» Неизвестно, что хуже…

– Да, высокие отношения…

– Что ты, выше не бывает… Эверест! Дальше уже небеса… Ну, ничего… – Старик отпер замки и отворил тяжелую дверь. – Сейчас чайку… Эх, воды нет… Надо сходить. Посидишь, может? Я схожу пока.

– Куда ж вы пойдете? Давайте я…

– Ох, спасибо тебе… Только там теперь воду не дают, где раньше. Денег хочут… Да я теперь другое место нашел, тут вот магазин открыли для ветеранов. Ты один-то не найдешь…

Для воды была припасена десятилитровая пластмассовая канистра и прозрачная пятилитровая бутыль с ручкой.

Воду раньше набирали в троллейбусном депо, на проспекте, в двух минутах ходьбы от подвала. Когда же за воду стали требовать деньги, старик возмутился: «Что вы! Откуда у нас деньги?! Вам что – воды жалко?!» Воды, по-видимому, оказалось действительно жалко, после чего несколько раз студийцы заправлялись в дворницкой, а также в разбитом на пригорке ботаническом садике и даже в расположенном по соседству с подвалом детском клубе, где их сразу невзлюбили и относились пренебрежительно.

– Так это Варварины выкормыши, – объяснял старик. – Мы для них конкурирующая фирма! Они бы нас давно сожрали, если б не моя бумага.

Был период, когда старик приносил воду из дома, набирая ее в пустые двух– и полуторалитровые пластиковые бутылки. Бутылки оставались в студии, так что со временем все полки в гардеробе оказались завалены пустой разноцветной тарой.

– Во как удобно! – радовался старик. – Каждый сам рассчитывает, сколько чаю выпьет, берет бутылочку, набирает воды и приносит! Очень удобно!

Но кроме старика редко кто приносил воду подобным образом. Даже юноша – и тот забывал о бутылках. И вот теперь появился новый источник – магазин для ветеранов.

Путь к магазину пролегал мимо мусорного контейнера. У контейнера, поблескивая на сыром после дождя асфальте, вытянулась, как гриб, пустая пивная бутылка.

– Рубль! – указал юноша.

– Рубль-то оно рубль, – покривился старик. – Да куда ж мы его денем? Неудобно как-то в руках нести. На обратном пути, может, взять, да и то уже неинтересно собирать стало. Все цены растут, а бутылки дешевеют. Вон, у нас уже по восемьдесят копеек… Ну их! Возни больше – таскайся с ними. Тяжелые, падлы…

Когда деньги кончались, старик собирал пустые бутылки. Делал он это не столько от нужды, сколько желая лишний раз подчеркнуть свою независимость, отчужденность от других людей – от зрителей; подтвердить звание артиста – независимого от условностей человека, не боящегося показаться смешным или нелепым, вызвать недоумение или страх окружающих. Ведь если артист не может отойти от собственного «я», или, как любил повторять старик, оторваться от своего пупка, то ни о каком перевоплощении и переживании не может идти и речи! Отовсюду, из каждой фразы, из любого жеста будут видны белые нитки важности персоны самого артиста. «Посмотрите, каков я!» Ну, хорошо, посмотрели: красивый. Дальше что? А дальше надо сказать своему я: отдыхай, отойди в сторону и не мешай мне играть. И не важно, какая роль, важен подход…

Тем самым, не имея возможности играть на сцене, старик играл в жизни, прикидываясь то шутом, то нищим, то важным, то злым, в душе оставаясь всегда холодным, наблюдательным и бесстрастным. Игра захватывала его настолько, что пробуждала в нем охотничий азарт.

Для бутылок старик всегда имел при себе огромный полиэтиленовый пакет, такой вместительный, что в нем без труда могло уместиться два-три десятка «грибов». Во всяком деле есть свои правила, так и здесь: стоило начать вертеть головой по сторонам, высматривать и выискивать, как бутылки сразу как будто прятались или, того хуже, со стариком неожиданно случались какие-нибудь каверзные истории. Например, однажды на трамвайной остановке старик приглядел молодую парочку, пьющую пиво. Причем в бутылках оставалось не более чем по одному глотку, так что не возникало никаких сомнений, что в самом скором времени пустая тара, суммарной стоимостью в два рубля, станет его законной добычей. Старик, сделав вид, что также поджидает трамвай, остановился невдалеке. Но тут подкатил вагон, и парочка, весело щебеча, прыгнула внутрь. Старик, досадуя на этакую неприятность, полез следом, надеясь проехать не более одной остановки, пока наконец последний глоток не будет выпит и бутылки не перекочуют в его обширный пакет. Но словно забыв о пиве, поигрывая опустевшими бутылками, молодые люди не торопились его допивать! Досадуя на такое неслыханное надувательство, проехав весь маршрут, старик вышел на конечной остановке, проводил глазами удаляющихся негодников, так и не допивших проклятое пиво, плюнул и, послав их ко всем чертям, поехал в обратную сторону.

А однажды на Кропоткинской старик и юноша встретили плохо одетого, белоголового человека внушительных размеров с двумя огромными сумками в руках. В сумках клацала и похрустывала пустая посуда.

– Ого! Знатный улов! – одобрил старик. – Это где ж так?

– Да уж это третий заход сегодня, – весело похвастался мужик. – Волка ноги кормят.

– Понял? – обернулся старик к юноше. – Народ-то не унывает! Гляди, какой молодец!

– А чего там! – разговорился мужик. – Довели страну. У меня вон высшее техническое, а я бутылки собираю… Больше выходит.

– Да, – поддержал старик. – Раньше инженер – это человек был, а сейчас шваль никчемная. Спрашивается, зачем их столько наготовили, если они не нужны никому? И куда ж вы это сейчас? Ведь поздно уже, пункты-то закрыты…

– А на три вокзала, там круглосуточно. Правда, по шестидесяти копеек за штуку, но тоже хлеб. Можно, конечно, домой, а с утра сдать, да тащить неохота… Еще на Курском тоже круглосуточно.

– И на Курском?

– Ну да. Вроде было.

– Надо же как…

Чуть только теплело, Гоголевский бульвар заполнялся пивной молодежью. Словно воробьиные стайки, облепляли они лавочки и потягивали из темных и зеленых бутылочек, не догадываясь, что с момента своего появления попадали под пристальное наблюдение какого-нибудь невзрачного мужичка или старушки. Зачастую старушкам бывает невмоготу подолгу ходить, и они предпочитают постоянное базирование, прячась где-нибудь в сторонке под деревом или, если на лавочке остается место, скромно подсаживаются с краю и терпеливо ждут. Обычно их усилия вознаграждаются.

Для молодых людей оставленная бутылка является как бы платой за аренду скамейки.

Если же старушек приходится сразу несколько на одну скамейку, то они либо договариваются между собой, либо спешат опередить друг дружку, стремясь заручиться гарантиями владельцев бутылочек.

Старушки хоть и стараются не докучать пьющим, все же их нетерпеливые взгляды весьма ощутимы, и если пьющий наслаждается пивом в одиночестве, то волей-неволей торопится, давится и, отдав наконец бутылку проклятой старухе, немедленно спешит прочь.

Мужички же предпочитают вольный поиск. Двигаясь с небольшим интервалом друг от друга по бульвару, они ловят стремительно и внезапно вынырнувшие то здесь, то там блестящие бутылочки и складывают их в свои вместительные садки. Конечно, такой поиск более прибылен, при условии, если у каждой скамейки не дежурит терпеливая старушка.

Перед самим же входом в вестибюль станции «Кропоткинская», на небольшом пятачке возле летнего ресторанчика все места заняты. Горе тому, кто осмелится протянуть свою нескромную руку к оставленной кем-то пивной таре. Суровая кара ожидает того человека – мутные темные личности в грязной одежде окружат его со всех сторон, едва лишь пальцы его прикоснутся к вожделенному стеклу. «Ты что? – спросят его эти личности. – Здесь место занято! Или ты его купил?» И понимая, что спорить бесполезно, да и ни к чему, человек этот смиренно наблюдает, как бутылочка уплывает вместе с ее рублевым эквивалентом в чужие руки.

Надо еще сказать, что собирать можно не только бутылочки: темная и зеленая – рубль, светлая – полтинник, маленькая – сорок копеек. Так же можно сделать предметом верного заработка пустые трехсотграммовые жестяные баночки из-под пива, воды и коктейлей. Оказывается, их принимают в любом виде, по десяти копеек за штуку! Что значит: в любом виде? Объясняю: это значит, что она может быть раздавлена в лепешку. Делается это обычно при помощи ботинка. В сложенном виде баночка весьма компактна и занимает минимум места, так что в приличную сумку их может запросто поместиться до нескольких сотен штук!

– Ты представляешь, – восхищался старик. – Какая это неучтенная статья доходов? Попробуй обложи налогом! Деньги под ногами лежат. Пять штук собрал – батон, десять – пакет молока. Все ж не помрешь с голоду.

Юноша кивал.

– Это раньше пустая бутылка стоила двадцать копеек. Две сдал – уже сорок. Три копейки добавил и получаешь полную, – продолжал рассуждать старик. – А сейчас? Пустая рубль, полная десять! Что ж они делают? – он сплюнул. – Ну, хоть так… и на том спасибо. У меня рядом с домом приемный пункт, там по рубль двадцать берут. Все туда несут. Так это ж огромный ангар! Агромадный! Внутри, знаешь, вдоль стен стеллажи до потолка, и все бутылки. Туда фура прямо под крышу заезжает, и ее там грузят. Каждый день по две-три фуры. И на завод везут, а там сдают по себестоимости. Это ж уже не рубль, а рубля два-три будет. Представляешь бизнес?

Магазин действительно оказался недалеко, ближе, чем троллейбусное депо, но дальше дворницкой, клуба и ботанического садика.

– Здравствуйте, милые, – сказал старик, зайдя в небольшое чистенькое помещение, где за столиками испуганно и торопливо обедали древние седые деды. – Позвольте у вас тут водички набрать, – обратился он к высокой черноволосой женщине в белом халате, которая сонно наблюдала за обедающими.

Женщина неприязненно оглядела старика.

– Где вы хотите набирать? Здесь, что ли? – возмутилась она. – Идите в магазин!

– А тут что? – удивился старик.

– Столовая!!!

– А! Понятно. А магазин там, значит, – старик указал на соседнюю дверь. – Видал, какой сервис? – шепнул он юноше. – У них тут и столовая есть!

– Давайте я вам наберу, – подскочил откуда-то сбоку расторопный молодой человек и, пока старик и юноша разглядывали товары и сравнивали цены, наполнил канистру. – Держите.

– Что-то мутновата… – удивился юноша. – И пар дает…

– Вам горячей? – спросил молодой человек.

– Нет, миленький, нам холодненькой, – попросил старик. – У нас ведь вообще никакой воды нет. Вот как бывает.

Молодой человек вылил воду из канистры в раковину и принялся наполнять ее заново.

– Слушай-ка, – вдруг воскликнул старик. – А что, если нам пивка взять? Так, чуть-чуть, чтобы развеяться… может, полегчает…

– Можно, – одобрил юноша.

– Вон там такая хорошая. Давай возьмем? – предложил старик, указывая на полуторалитровую Бадаевского.

– Берем! – согласился юноша.

– Миленькая, – обратился старик к продавщице. – Дай-ка пивка, вон ту с краю.

Продавщица сняла бутыль с полки и поставила на прилавок.

– О! Видал как? Последняя, – обернулся старик к юноше. – Нас ждала, красавица. А бутылки не принимаете? – поинтересовался он. – Нет? А жаль…

Тем временем канистра и бутыль были уже наполнены и стояли на коврике у входа. Вокруг канистры проступало сырое пятно.

– О! Гляди-ка, перелил слегка, – кивнул юноше старик. – У меня там дырочка для воздуха проделана, чтоб лилось лучше.

Юноша взял в одну руку канистру, в другую бутыль.

– Подожди, – сказал старик. – Ты мне давай тоже что-нибудь. Что ж ты один понесешь…

– Нет. Мне для равновесия, – успокоил юноша. – А вы пиво несите.

– Ну, смотри сам…

Проходя мимо контейнера, еще раз глянули на бутылку. Та стояла как ни в чем ни бывало, на самом видном месте, и никого решительно не интересовала.

– Эх, пакет бы хоть, – вздохнул старик, – чтоб в руках не нести. Может, там есть где? – Он заглянул в контейнер, но пакета не нашел. – Ну и черт с ней. Было б две хоть, а то одна. Пошли…

Не успели спуститься в подвал, как следом появились три девочки с мамашей.

Девочки были одного примерно возраста и роста. У одной на носу помещались круглые очки с толстенными линзами, другая сильно горбилась и не переставая хихикала, а третья была стройная, милая и пухленькая.

– Здравствуйте, – сказали они.

– Здравствуйте, – ответил старик. – Чего желаете?

– Это здесь театр?

– Совершенно верно. Именно здесь, – подтвердил старик.

– Мы поступать хотим.

– Что – все вчетвером? – поинтересовался старик.

– Нет, – улыбнулась мамаша. – Поступать будут пока только двое. А остальные посмотрят.

– А, ну-ну, пожалуйста, пожалуйста. У нас свободно. Проходите, садитесь, сейчас чай будет, кто желает… – пригласил старик. – Наливай, – шепнул он юноше, – в чашки, чтоб незаметно было.

Юноша тихонько свинтил крышку бутылки и осторожно, чтобы не поднимать пену, наполнил чашки пивом, опуская их под стол.

Мамаша и девочки уселись в зале.

– Ну, кто первый? – спросил старик и отхлебнул из чашки.

– Я, – поднялась девочка в очках с толстыми линзами.

– Как тебя зовут?

– Леночка.

– Леночка? Очень хорошо. А чего ты так тихо говоришь? Говори громче. Что будешь читать, Леночка?

– Пушкина.

– Очень хорошо. Давай, читай… А очки можешь снять? А то глаз не видать.

– А я без очков не вижу… – потупилась Леночка.

– Что, совсем ничего не видишь? Ну-ка, сними.

Девочка послушно сняла очки и тут же сильно прищурилась.

– Меня видишь? – спросил старик.

– Нет.

– Как нет? Что, совсем нет?

– Яркое пятно.

– У-у-у… Да… Тяжелый случай… Плохо дело. Ну, ладно… Читай Пушкина. Как называется?

– Отрывок из «Евгения Онегина».

– Ну, читай.

Отрывок был прочитан быстро и сбивчиво. Леночка несколько раз замирала и закатывала глаза под потолок.

– Что ты там ищешь? – спрашивал тогда старик. – Там что – написано что-то? На меня смотри…

Леночка кивала, но всякий раз, чуть запнувшись, глядела в потолок.

– Догадываешься, почему текст забываешь? – спросил старик, когда чтение прекратилось.

– Нет, – ответила Леночка.

– Потому что картинки нет, – торжественно объявил старик, отхлебывая пиво. – Слова ничем не подкреплены, образов нет, чувства не задействованы, вот память и не работает. Еще что-нибудь знаешь?

– Нет.

– Маловато. А басню помнишь какую-нибудь?

– Помню.

– А чего ж говоришь, что не знаешь?

– А я плохо помню…

– А… Ну, ладно. Басня за тобой остается. Петь умеешь?

– Нет.

– Что, совсем ни одной песенки не знаешь?

– Знаю.

– Ну, спой.

– Я плохо пою, – зарделась Леночка.

– Так мне не надо хорошо, – утешил старик. – Мне нужно понять, что ты умеешь и что можешь. Ведь ты учиться пришла? Вот мне и надо определить, с чего с тобой начинать… Пой давай… и танцуй!

– Танцевать?! – Леночка попятилась.

– Ну да! А что тебя так удивляет?

– А как же… без музыки?

– А зачем тебе музыка? – пожал плечами старик. – Ты внутренним слухом. Напевай что-нибудь и танцуй… Ну, хочешь, – видя растерянность бедной Леночки, сжалился он, – я тебе пластинку поставлю? Тебе какую: вальс, танго, фокстрот?

И тут Леночка, видимо, желая покончить с этим мучением, сделала несколько робких шажков и поворотов, напевая тихо и жалобно.

– Ага, – одобрил старик. – Ну, хорошо. Садись пока, отдыхай. Кто следующий? – И пододвинул юноше опустевшую чашку. – Плесни чуток…

Поднялась пухленькая.

– Тебя как звать?

– Катя…

– Что читать будешь, Катенька?

Пивная бутыль была уже наполовину пуста.

Воспользовавшись паузой, юноша поднялся по ступенькам и выглянул на улицу. Светило солнце, в саду чирикали птицы, а вдали, за деревьями, гудел неугомонный проспект. Юноша прикрыл дверь.

Когда через несколько минут он вернулся в подвал, то застал такую картину:

– А ты что же? – обратился старик к сутулой хохотушке. – Сидишь, все хихикаешь? А сама попробуй! Вон, они – молодцы, – кивнул он в сторону Леночки и Катеньки, – не побоялись, выступили и поступили. И ты давай!

– А я не готовилась, – объяснила та, смущаясь.

– Ну, к следующему разу подготовься, а сейчас иди читай «Лебедь, Рак и Щука», – приказал старик и сунул ей книжку.

Вечером, придя домой, старик обнаружил Томочку в легком подпитии. Томочка сидела на кухонном диване, со сбившейся на глаза челкой, в распахнутом халате на голое тело. На столе стояла опустошенная двухлитровая пивная бутыль.

– Томочка, птенчик, – всплеснул руками старик, – по какому поводу праздник?

– Поздравьте меня, я сдала… – подперев локтем неудержимо соскальзывающую голову, сообщила Томочка и, закинув ногу на ногу, обнажила пухлую ляжку.

Легкое природное косоглазие, усугубленное принятием алкоголя, приобрело ужасающие масштабы. Левый зрачок скатился вниз и глядел в пол, а правый задрался кверху и прилип к переносице.

– Пиво кончилось, – разочарованно объяснила Томочка и, схватив пустую бутылку за горлышко, метнула ею в старика, – еще хочу!

– Может, хватит, птенчик? Время позднее уже…

– Нет, это свинство, в конце концов. Я сдала экзамены, окончила эту проклятущую академию, а вы даже не рады! – Томочка поднялась, гордо запахнула халат и, покачиваясь, зашагала в уборную. – Я буду пить и веселиться до утра! – пригрозила она и скрылась за дверью.

Перед стариком возникла серьезная дилемма: идти в магазин за пивом или продолжить гуляние при помощи водки, которую он купил заблаговременно по дороге домой.

– А может водочки, птенчик? – робко спросил он через дверь и сквозь водопроводное урчание услышал окончательный приговор:

– Шампанского!

Улыбнувшись, старик снял пальто и направился в комнату, где в серванте за вазой стояла бутылка «Советского» шампанского, спрятанная на всякий случай. Это был именно тот случай, и старик, взяв бутылку, понес ее на кухню.

Томочка была уже там и курила, стряхивая пепел на скатерть.

– Шампанского?! – переспросил старик, ставя бутылку на стол. – Пожалуйста!

Томочка ахнула от восхищения.

– Вы – волшебник! Открывайте скорее!

Старик открыл, запустив пробку в потолок, и наполнил бокалы.

– А знаете. – Томочка пьяно раскачивалась на стуле с бокалом в руке. – Давайте вспомним молодость. Сыграем «Мулатку», как когда-то… Хочется чего-то… Надоело все…

– Давай, Томочка, птенчик! Кто ж против-то? Ты ж знаешь: я всегда «за».

– Что вы там все эту му-му поете, – продолжала Томочка. – С вашим талантом… А помните, как бывало? – она мечтательно закатила глаза. – «Эй цыгане, забуду с вами тоску любую, да и печаль! Гитара звонче звени струнами…» Эх! Что говорить… Губите вы себя!

– Гублю, птенчик, – соглашался старик. – Кто ж себя погубит лучше, чем ты сам?

– Губите… и я с вами себя гублю. – Томочка загрустила. – Посмотрите на себя. Вы – старик. А я молода! Мне жить хочется.

– Так кто ж тебе не дает, птенчик? Живи… Я не против, я ж все понимаю. Вспомни, я тебе хоть раз когда словечко сказал? А ведь мог. Но я ж молчу… Живи.

– Вам лишь бы отделаться от меня. Я вам мешаю. Не нужна я вам.

– Да почему ты так решила?

– Да вам уж не нужно…

– Чего не нужно-то?

– Того, чего всем мужчинам надо!

– А-а… Ну, знаешь… Почему это? Просто годы берут свое… конечно, уж не то, что раньше, но ведь бывает… Да и разве ты не довольна?

– Довольна? Уж конечно… Ребенка-то вы не можете сделать!

– Ребенка?

– Да!

– Зачем, птенчик? – Старик замер, раскрыв рот.

– Я хочу. Мне уж тридцать. Если не сейчас, то когда? Другие, вон, отрожались, уж дети в школу ходят. Я одна, как дура какая…

– Не надо, птенчик… Пусть другие мучаются. Тебе-то зачем?

– Хочется… Я же женщина.

– Это ты сейчас женщина. А представь: девять месяцев токсикоза, живот таскать, роды в мучениях, это ж как операция, стяжки на груди, кормежка, пеленки, бессонные ночи, ужас! А пока это чудо природы вырастет, оно тебе всю печень выест, всю молодость и красоту сожрет, все соки высосет. Раньше-то все для себя, а теперь для этого спиногрыза маленького. Уа-уа! Уж не женщиной ты будешь, а матерью, маткой, старухой! А вымахает чадо, и пинком тебе под зад! Проваливай, давай, нечего тут место занимать! Кормить тебя еще! Старую рухлядь!

– Ну и пусть, – заплакала Томочка. – Я все равно хочу!

– Ну, знаешь. Из ума ты выжила совсем… А хочешь – так кто ж тебе мешал? Давно бы завела.

– Я от вас хочу…

– От меня? Хм… Однако… Так стоит ли от меня-то? Да уж и поздно уже, наверное. Уж и силов таких нет.

– Давайте попробуем… Может, получится?

– Нет, попробовать-то можно. Да только зачем?

– Ребеночка мне…

– Тьфу ты пропасть… Что это на тебя нашло? На пьяную голову…

– Малюсенького…

Она потянулась руками к его брюкам и ухватилась за штанину. Старик попятился.

– Да оставь ты! Нельзя же так. Подожди хоть до завтра…

– Сейчас!

Томочка крепко вцепилась обеими руками в брюки старика, он дернулся, пуговицы на ширинке не выдержали, отскочили и покатились по полу. Старик сделал шаг назад, потащив за собой намертво ухватившую за сползающие штанины Томочку, и выволок ее в коридор. Проволочив ее до постели, он высвободился из порванных брюк и, выйдя в коридор, запер дверь на ключ.

– С ума сошла, – выдохнул он и утер пот со лба. – Во как! – Старик прошел в свою комнату, вынул из сумки водку и хлебнул из горлышка.

– Уф… ты, а-аж продирает!

Закусив на кухне и хлебнув шампанского, он на цыпочках подкрался к Томочкиной комнате. Из-за двери доносилось похрапывание.

– Ну и слава богу, – вздохнул он. – Устала деточка, пусть отдохнет, поспит… бедненькая…

В студию приходили новые люди, и всех их старались приобщить к ансамблю. Появились скрипач и гитарист. Дуэт превратился в квартет, и в таком составе были переписаны несколько самых «забойных» песенок.

В передаче появился ведущий – жизнерадостный толстяк, из бывших кавээнщиков. Он внес оживление в общее убожество, хотя постепенно вытеснил с экрана всех исполнителей. Временами он требовал от столичных театров предоставить ему роль Гамлета, уверяя, что вполне готов для этого, так как по образованию – актер.

Наконец, после трех лет существования ансамбля, это безобразие, видимо, переполнило чашу чьего-то терпения, и передачу закрыли.

Веселый толстяк, заметно погрустнев, объявил, что передача уходит в бессрочный отпуск, и умолял следить за рекламой.

– Все, шабаш, – обреченно вздохнул старик. – Было одно место, куда можно прийти и за бесплатно что-то сказать, и того теперь нет. – Не смогли переварить… Кому-то она такой костью в горле стала, что никак… Понимаешь – нет?

Юноша кивал. За три года он многому научился у старика. Речь его выправилась, он увереннее держался на сцене, ощущая, как по жилам растекается не кровь, а живой ток, который незримо пропускает через себя актер. Это действительно был наркотик, от которого невозможно отказаться! Всегда и во всем будет искать его человек, а иначе погибнет от тоски и печали по потерянному блаженству. «Сладкая каторга», – говаривал великий режиссер. Именно! Именно сладкая, и именно каторга! Но ведь все, что имеет хоть какую-нибудь цену – таково! И любовь, и жизнь, и смерть…

– Опять не выгорело, – взгрустнул старик. – Знаешь, – разоткровенничался он, – было у меня в жизни несколько возможностей. Судьба мне четыре шанса давала. Мог бы сейчас быть и заслуженным, и народным, и жить припеваючи, и не здесь… Актерская стезя что? Нищета! Пока учился, и одеться-то не на что было, мне всей семьей пальто покупали. Жрать было нечего! Потом театр. Зарплата как у лаборанта. Опять нищета… Гончаров был главрежем тогда на Бронной. Ух! Его все боялись как огня! Но меня он любил. Репетируют спектакль, к нему: «Андрей Александрович, у нас на роль такого-то никого нет…» Он говорит: «Как никого? А вот же мастер пришел!» Это он про меня. Потом опять к нему: «А вот на роль этого не знаем, кого назначить…» – «Как так? Что вы мне голову морочите? Да вот же мастер есть!» К молодым хорошо относился. Все хотел, чтоб мы играли больше. Вот я по два-три небольших эпизодика в каждом спектакле и набирал. А там кругом заслуженные, народные, то да се, и я среди них. Такой гниденыш, прыг-прыг-прыг… Ух они злились… Одна роль у меня была: молодого папаши в роддоме, не помню, что за пьеса, надо было выйти из-за кулисы, пройти через всю сцену и спросить, как там роды, что там вообще. А мне главврач – народная актриса, прима, Барская, должна была ответить, что, мол, все в порядке и волноваться нечего. Ну, прошел и прошел, казалось бы, подумаешь. – Старик сделал многозначительную паузу. – Но я так шел, что посреди спектакля весь зал аплодировал! Это надо было видеть. Как же! Там же рожают! Боже мой! И не кто-нибудь, а вроде как моя жена. Не помню сейчас… или не жена… ну, в общем, не важно… Так Барская ходила жаловаться Гончарову, что, мол, я сцену затягиваю, мешаю ей сосредоточиться и срываю спектакль. Гончаров помощникам: «Что такое? Правда ли?» – «Правда, – говорят, – но зал аплодирует». Он пошел и сам из зала посмотрел на все это дело. Посмотрел и говорит: «Пусть играет, не трогайте его». И никто мне больше слова не сказал.

Почти два года я оттрубил – денег не было и нет. И тут первый шанс мне судьба подкинула. Раньше, знаешь, лагеря были молодежные, «Спутник», там. Международная комсомольская лавочка по всему миру, в Ялте, в Алуште и еще где-то… Так меня пригласили и говорят: «Мы с вашими документами познакомились, вы нам подходите. Нам как раз такой человек, как вы, нужен. Будете вести культурную работу среди гостей и отдыхающих. Вы человек образованный, это как раз по вашей специальности. Раз в год оплачиваемый отпуск в любой точке мира за наш счет». Это в те времена! Что ты! «Перспективы, – говорят, – у вас неограниченные, вплоть до министра культуры».

– Ну и что же вы? – переживал юноша.

– А-а. Подожди. Не все так просто. «Только, – говорят, – есть один пункт, который необходимо исправить». Догадываешься, какой?

– Национальность? – предположил юноша.

– Нет, – отмахнулся старик. – Это они проглотили. Страшнее всего оказалось то, что я не член партии. «В партию надо вступить, – говорят, – без этого нельзя».

– Ну и вступили бы.

Старик покачал головой.

– Не смог, да и сейчас не могу. Это ж все равно, что подписаться под всей этой… идеологией, под всеми преступлениями, под всей этой гнусью… Нет, не могу!

– Да…

– А второй шанс был, когда я уже из театра ушел, режиссерские курсы окончил и на телевидении уже два с лишним года отпахал. Бондарчук, светлой памяти, Сергей Федорович к себе меня звал. «Я, – говорил, – тебе все покажу, всему научу. Переходи ко мне». Вот тут я прокололся. Надо было идти. Я тогда думал: сам всего добьюсь! Свое буду делать, а не чье-то… Потом уже, лет десять спустя, встретил я его в Союзе кинематографистов. Идет, старенький, по коридорчику мне навстречу. И я сам уже тогда седой пень, с телевидения ушел, на вольных хлебах, говорю ему: «Здравствуйте, Сергей Федорович. Помните меня?» А он посмотрел, знаешь так, невидяще. «Помню, – говорит. – Что же ты тогда ко мне не пошел?»

– Да…

– Третий шанс был, когда друг меня звал на киностудию МВД. У них же своя лавочка, как полагается. Замминистра к министру ходил за меня просить. Тот посмотрел документы. Глянул и говорит: «Да вы что?! Еврей, да еще и беспартийный! Убрать!»

Четвертый шанс я сам себе наколдовал. Думал обратно на телевидение вернуться. Ведь десять лет жизни было отдано. Я это Останкино открывал. Помню, побелили, покрасили все, в воздухе взвесь пыли, и, чтоб к сроку запустить, все оборудование тотчас поставили и врубили. А там магнитофоны, камеры, пленка, все позабивалось, пришлось потом всю технику полностью менять.

Пришел я туда, друзья-то остались, говорю: «Возьмите помрежем». А времена уж другие. Без партии только вторым помощником. Друг говорит: «Вторым не ходи. Не выберешься». Я и плюнул… А-а… думаю, и без вас проживу!

– Да…

Юноше нравились рассказы старика, волей-неволей перенимал он его манеры, переживая с ним, становясь как бы свидетелем того, что давно уже кануло в прошлое.

– Что я делаю здесь, не пойму, – продолжал старик. – Вся родня уже давно в Америке. Я один здесь. К себе зовут: «Приезжай». А что я там буду делать? Кому я там нужен? Племянница пишет: она на трех работах, муж на трех работах, в пять часов подъем, половину всех доходов – за квартиру. Ну и зачем? Что, здесь нельзя было так работать? У нас, говорит, у каждого по машине! Да, там без машины ты вообще не человек! Они ж весь общественный транспорт у себя уничтожили. Без машины никуда добраться нельзя. Мы, говорит, здесь свободны. Да какая же это свобода, если надо вкалывать с утра до вечера! И как ни вкалывай, все равно по их меркам останешься нищим. Стоило уезжать, чтобы так жить! Брат говорит: «Приезжай, наймем машину. Будешь почту развозить». Ага! Спасибо. Представляю: я на старости лет в драндулете развожу почту для этих рож. Шик! Я – актер, режиссер, фотограф разъезжаю на моторе, этакая американская мечта, и раздаю газетки, старый пень!.. Они весь мир ограбили, всех на себя работать заставили и еще внушили, что это великое счастье горбатиться для их процветания! Бред! Кому я там нужен, без знания языка, в чужой стране, с чужой культурой, историей, традициями?.. Никому.

– Да…

– Ну ладно. Что там Варвара?

– Варвара? – юноша покривился. – Чудит.

– А-а, – старик прищурился. – Ты не перечь ей. Она девушка нервная. С ней осторожнее надо. А то кусаться станет. Если б я ей хоть на секунду поверил, нас бы сейчас здесь уже не было и студии тоже не было, а был бы склад или магазин какой-нибудь. Тут комиссия приезжала из управления культуры. Сам Пальчиков был. Варвара перед ним как шавка стелилась. Посмотрел, говорит: «Как же театр может в таких условиях существовать? Что это такое? Немедленно ремонт». Посчитали, то да се, два миллиона… «Отдайте, – говорит мне, – ключи и документы Варваре». А я спрашиваю: «А зачем?» Представляешь, нет? Какой-то сморчок спрашивает: «А зачем?» Там все чуть не упали. А у него свита человек десять. Такие амбалы. «Как зачем? Для оформления». – «Пожалуйста, – говорю, – оформляйте… А документы я вам не отдам». Он мне: «А вдруг вы потеряете?» – «Извините, говорю, но я ей ничего не отдам. Когда надо, пожалуйста, я сам приходить буду, открывать, закрывать, сколько угодно, но помещение, говорю, по всем бумагам оформлено на меня и ни на кого другого. Так что извините».

– И что?

– Проглотили. А отдай я ей документы, она бы их тут же потеряла, и ищи-свищи. Все! Ничего не докажешь…

– Да…

– Она меня тут вызывает: «Поснимай меня». Я говорю: «Пожалуйста. Но вы хоть пленку оплатите. Слайды там или что вы хотите». Она говорит: «Слайды». Я ей три пленки отснял, так, даром, а она мне: «У меня подруга тоже хочет, чтоб вы ее поснимали». Я говорю: «Пожалуйста. Пятьдесят баксов». Она: «Ну, я узнаю». И тишина. Это чтоб она поняла, какой я ей подарок сделал. Они думают, это так просто, чик-чик, и снял. Пусть сами попробуют. Да что говорить! И то по минимуму запросил. Вон, затвор сломался – отдай; объектив купить – отдай; лампы, вспышки – опять отдай; а все на себе тащи: камеру, штатив, свет… О-о, братец ты мой! Это только кажется, что все легко… А тут встречаю одного приятеля. «У меня, – говорит, – “Canon”, там столько режимов, что мне и делать ничего не надо, только нажимай». И показывает мне свои снимки. Помню, мебель тогда для каталога снимали. А там – здесь тень, там тень… Теней шесть насчитал. Спрашиваю: «Что так много теней?» А он говорит: «У тебя, что ль, по-другому?» Я отвечаю: «Конечно». И показываю ему. Он смотрит и говорит: «Старик, не может быть! Как ты это делаешь? Чем снимаешь?» А я говорю: «Обычная, камера, “Mamia” старая…» У него глаза на лоб: «Не может быть!» – «Да может», – говорю. «Ну, – говорит, – старик, ты – великий мастер! Чтоб такой камерой так снять, надо быть гением». А все дело в свете. Я один свет два-три часа устанавливаю. У меня лампочки, фонарики, зонтики, отражатели разные… Что ты! А он даже не знает, что такое рассеянный свет. Лупит своей вспышкой и думает, оно само хорошо получится. Не получится…

– Да…

– А тут недавно позвонили, просили снять награждение. Губернатор – бывший генерал, награждал фирмачей подмосковных, там человек триста всего. На Гостином дворе, в центре Москвы. Приезжаю. Там кодла фотографов, у всех «телевики», оптика, «вспышки», а у меня «Практика» с широкоугольником и два самодельных «лапушка» из жести, чтоб рассеянный свет давать. А мне одна баба – фотограф, молодая, лет тридцать ей, говорит: «Ну, что вы тут широкоугольником снимете? Вы хоть понимаете, что это такое?» А у нее «Canon» последней модели. Конечно, она думает, что она такая крутая, а я старик сумасшедший, ничего не понимаю. А я, знаешь, на нее посмотрел, ну как обоссал, и ничего не сказал. «Подожди, – думаю, – еще посмотрим, что ты своим “телевиком” наснимаешь, а что я своей “Практикой”. Ничего ей не сказал, стою, смотрю… Ага! А там сцена сделана, и на эту сцену человек по тридцать приглашают по очереди. Выстраивают их в линию лицом к нам, а генерал идет вдоль ряда и каждому медальку вручает и руку жмет, медальку и руку… А как снять? Мой фирмач говорит: «Вы, пожалуйста, постарайтесь снять так, чтобы был виден и я и генерал в тот момент, когда он мне руку пожимает…» – «Ну, – думаю, – да… Задача!» А между сценой и нами еще метров десять свободного пространства и охрана – вот такие мордовороты – никого ближе не подпускают. А сцена по всей длине с пологим скосом, без ступенек. «Ну, – решаю, – ладно». Фирмачу своему говорю: «Вы когда на сцену подниметесь, постарайтесь с краю встать, не дальше третьего человека, и немножко, как бы боком, повернитесь». Он говорит: «Постараюсь». Стоим, ждем. А тут ко мне еще двое подошли и говорят: «Снимите нас тоже». Не знаю, почему ко мне… А может, они поняли, что я чего такое замышляю. Потому что широкоугольником издали снимать смысла нет. Может, потому и подошли… Женщина и еще мужчина. А так получилось, что они должны были выходить перед моим. Я согласился. Первым мужик пошел. И надо же, как на зло, его в центр поставили. Все! Никак не снимешь. Только затылок генерала и больше ничего. Слева, справа не зайдешь, ближе охрана не подпускает. Эти с «телевиками» стоят, свои трубы крутят. А что толку?! Генерал спиной, идет вдоль ряда… А я по времени рассчитал и, когда он от моего через одного был, выскакиваю из толпы, в несколько прыжков достигаю сцены, залетаю наверх, вскидываю над головой двумя руками аппарат и в тот момент, когда генерал моему руку жмет: щелк!! Готово! И сразу назад… А ко мне со всех сторон охрана. Вот такие мо́лодцы! – старик изобразил вокруг своей головы скафандр. – Я думал, убьют. «Ты чего, – говорят, – дядя?» Я говорю: «Ой! Отпустите старика. Больше не буду». «Ладно, – говорят, – иди. Но если мы тебя еще раз здесь увидим – тебе конец…» В общем, отпустили. Ну, видят: старик, с какой-то «Практикой», пенсионер. «А, – думают, – пусть проваливает!» А мне еще двоих надо снять… Баба, та, которая фирмачка, в этой же партии с краю стоит. Я только затвор перевожу. Генерал к ней подходит, я опять вылетаю, фотоаппарат над головой… Щелк! Есть! И назад. На меня мордовороты: «Мы тебе!» Я: «А-а… Не буду больше». Они: «Ну, все, старик, сейчас мы тебе все переломаем, скажи спасибо, что не застрелим. Не дай бог, ты хоть раз еще выскочишь!» Я говорю: «Нет-нет, больше мне не надо. Я все снял. Простите». Отпустили опять. А мне еще моего, который меня вызывал, надо снимать. Я в толпу. Делаю вид, что мне уже и вправду ничего не надо. Закурил. В сторонку отошел, вглубь. Чтоб охрана меня потеряла. Они ж меня высматривать стали, не рвану ли я опять, тогда, мол, они меня перехватят. Они ж не знают, кого мне надо снять и надо ли вообще. Может, мне еще человек десять заказали, а может, и на самом деле все. А кроме меня никто другой не решается. У всех аппаратуры на десять тысяч долларов, а снять ничего не могут. Один я, как камикадзе, грудь под пули подставляю. Гляжу, мой пошел. На меня так растерянно косится, мол, вижу я или нет. Я ему легонько киваю, что, мол, не волнуйся, все в порядке, вижу. Он, как мы уговорились, с краю встал, я делаю крюк у всех за спиной и когда надо, с другой стороны, откуда меня охранники не ждут, выскакиваю, и как раньше: щелк! «Все, – думаю, – теперь меня точно убьют». Сгребли меня в охапку, слов мне разных наговорили душевных и опять отпустили. Тут уж я дух перевел. Обошлось… Все сделал, и живой остался… А у других ничего не вышло!

– А как же вы снимали над головой? Ведь не видно, что в объектив попадет? – спросил юноша.

– Э-э, братец, – старик улыбнулся снисходительно, – широкоугольник, он на то и широкоугольник, что берет почти все. Там не важно. Примерно задал направление, и все что надо войдет.

– И все получилось? Снимки?

– Нормально. Мой получился классно и баба, но баба лучше всех! Все видать! А второй мужик немного «смазался», но все равно понять можно, кто, где и зачем… Проявил, отпечатал, звоню моему. Секретарша спрашивает: «Сколько?» Я прикинул, отвечаю: «Пятьдесят долларов». Она говорит: «Подождите минуточку, я узнаю». Жду. Поднимает трубку: «Цена нас устраивает, привозите». Отвез, они посмотрели, понравилось, деньги заплатили и все, к взаимному согласию и удовольствию. Звоню второму мужику, говорю цену. Задумались, пауза. «Нет, вы знаете, это для нас очень дорого». Я объясняю, что дешевле не бывает. Они говорят: «Нет, ну вот, если бы рублей сто, сто пятьдесят…» Я говорю тогда: «До свидания. За такие деньги ни один уважающий себя профессионал работать не станет. Я и так уж беру по минимуму. А меньше такая работа не стоит. Больше – да, а меньше – нет!» Расстались. Звоню бабе, той, которая лучше всех получилась. Ее нет. Она уже куда-то в командировку в Европу укатила, вместо нее мужик какой-то. «Я – говорит, – должен сам взглянуть. Сколько вы хотите предварительно?» А меня вдруг зло взяло. «Сто пятьдесят долларов! – я ему говорю. – Зря я, что ль, жизнью рисковал? Хотите посмотреть, приезжайте, смотрите. За просмотр денег не беру». Три раза он ко мне приезжал. Один раз на «мазде», два раза на «жигулях». Рассказывал, что «мазду» разбил, когда от меня ехал… Уговаривал цену сбавить. Я ни в какую. Снимок уж больно хорош… Он говорит: «Ну, дайте печать, я ей покажу, а негатив у себя пока оставьте». Я дал. Только предварительно фломастером замазал почти все, только рожи оставил, чтоб не смогли отсканировать, а то сейчас на компьютере все сделать можно… Захотел – и все что хочешь! Любой цвет, любой фон, без вопросов. Мне приятель показывал. Раз-раз, нажал, убрал – и готово…

– А как же? Ведь фломастер смыть можно, счистить…

– Нет, этот нельзя. Этот особенный… – поведал старик не без гордости. – Ну, да все равно. Он взял снимок и исчез, больше не появился.

– Обработали, наверное, на компьютере…

– Бог его знает. Может и так…

– Надо было лица тоже замазать…

– Да ладно… Пусть подавятся.

После закрытия телепередачи гитарист и скрипач куда-то исчезли и больше не появлялись. Причем первым исчез гитарист: бородатый крепкий мужик лет сорока, который пришел в студию попробовать что-нибудь «для души». По вечерам он изредка заходил в подвал и поигрывал на гитаре вместе со стариком и юношей. С Томочкой они переглядывались, и можно было даже заподозрить между ними симпатию. Что с ним сталось и куда он пропал, выяснить не удалось. Старик звонил несколько раз, но дома застать его не смог и, посетовав, что вообще не обязан звонить всем подряд, о бородаче больше не вспоминал. «Не хочешь, не ходи. Никто не заставляет. Просто воспитанные люди заранее предупреждают, мол, ходить больше не буду, а не исчезают вдруг, нежданно-негаданно». Словом, память о гитаристе вскоре поблекла и испарилась.

Примерно через месяц подобным же образом исчез и скрипач. Он жил в Зеленограде и работал там же. Ездить в такую даль, ради каких-то песенок, казалось поступком героическим, так что звонить ему никто не стал и о нем благополучно забыли. Только Томочка иногда вздыхала и томно закатывала глаза.

– Такой мальчик, – говорила она, – прелесть, скрипач, душка…

От этого старик мрачнел, кашлял и сплевывал в помойное ведро.

После праздника юноша был вызван к начальству.

– Чего-то он не того наснимал, – сурово сказала Варвара, просматривая фотографии.

Юноша заглянул ей через плечо.

И действительно. На всех фотографиях Варвара получилась даже страшнее, чем она была на самом деле. Кое-где лицо ее было наполовину обрезано, кое-где смазано, хищные глаза и зловещий оскал представляли жуткое зрелище и вселяли тревожные мысли, ужасные трупные пятна были видны решительно на всех снимках.

– Что-то он не того… совсем плохой стал, – повторила Варвара. – Дедуля наш…

Юноша и сам был поражен. Съемка была хуже любительской, а чем это снималось, было и вовсе непонятно. Хотя, если учесть тогдашнее состояние старика…

Просмотрев все снимки, Варвара быстрым движением спрятала их в стол.

– М-да, – произнесла она таким тоном, который у сведущего человека непременно вызвал бы мурашки по телу и желание спрятаться.

«Дома, небось, жечь будет, чтоб никто не увидел», – подумал юноша.

– Вот что, дорогой, – сказала Варвара, взглянув на юношу. – Свободен пока… Когда понадобишься, я тебя вызову… Понял?

– Слушаюсь, Варвара Семеновна! Разрешите идти?

– Иди…

На следующий день Варвара позвонила старику:

– Зайдите ко мне… дельце для вас есть одно…

– Да, Варенька, слушаюсь, – ответил старик спросонья. – Чего изволите?

– Приедете – скажу… Стишочек написать тут просют. К юбилею…

Надо сказать, что старик хоть и не тягался с Пушкиным, но стихи писал, и даже, что оказалось весьма полезно в определенных ситуациях, умел сочинять поздравления в стихах. И пользу от этого имел самую прямую. Однажды, сидя у Варвары в кабинете, еще до знакомства с юношей, он заметил беспокойство на Варварином лице и поинтересовался, в чем причина такого неожиданного расстройства.

– Да вот, – ответила Варвара, – у человека юбилей, а никто не может поздравление написать… А мне начальство сказало: пиши! А я это… гхы-гхы-гхы… и не знаю, чего писать-то… Это ж не документ, не договор… тут творчество надо… А где ж его взять?

– Ой, Варенька, не горюйте, – бодро заявил старик. – Мы сейчас его с вами в миг единый напишем! Вот еще! Было б чем огорчаться! И даже в стихах! Стихи – это моя стихия! Ха-ха! Каламбур! Любой человек творческий, ежели он, конечно, творческий, должен уметь писать стихи…

– Да, правда? – в глазах Варвары блеснула надежда.

– Конечно! Только вот что… Необходимо все про этого человека выведать: сколько ему лет, чем занимается, как жену зовут, детей, хобби его, словом, ну, по возможности, как можно больше информации хотелось бы иметь…

– Будет, – резанула ладонью Варвара и выскочила в коридор.

Вскоре вместе с подробной информацией о юбиляре старик имел перед собой на столе бутылку джина, кофе и пирожные. И поздравление успешно было написано в течение двух или трех часов, не считая перекуров и обеденного перерыва.

С тех пор неоднократно приходилось ему писать оды, поэмы и речи, в которых восхвалялись, в общем, вполне приличные люди: начальники нынешние и будущие, а также начальники их начальников. Старик стал популярен на Варвариной службе, заказы сыпались валом. Благодарность обычно изъявлялась в виде бутылки водки, а то и некоторой денежной суммы, чем старик бывал немало доволен.

Вот и на этот раз предстояло нечто подобное.

– Чтоб их там всех перекособочило, – думал старик, собираясь в дорогу. – Надо тариф уже устанавливать. Пятьдесят баксов! И баста! Они думают, это так легко – для всякой мрази стихи сочинять, да еще поздравительные. Пусть сами попробуют! Узнают, сколько это сил и нервов! Думают бутылкой отделаться, а то и за «спасибо» норовят уже… Ну, так спасибо на хлеб не намажешь, в карман не положишь! Нет… Нужен тариф, а то совсем на шею сели. Что спасибо, что дурак – одно и то же…

К одиннадцати он был в кабинете Варвары. Кроме нее самой за столом сидела дама из соседнего отдела – маленькая, толстенькая, похожая на пивной бочонок, женщина с кудрявой головкой и с полным отсутствием шеи. Глаза у нее были бессмысленные и наглые, в зубах торчала сигарета.

– А! Наш рифмоплет пришел! – громко рассмеялась она. – Опять стихи писать?

Это была та последняя капля, которая способна разрушить плотину. Терпение старика лопнуло, и негодование прорвалось на свободу.

– Минуточку… – взглянув на обнаглевшую мадам, тихо произнес он. – Это почему вы ко мне так обращаетесь? Это Варваре Семеновне я иногда позволяю некоторые вольности, ну, так это потому, что мы вместе работаем и давно знаем друг друга. А с вами мы едва знакомы, я вас не знаю и знать не хочу, а вы мне заявляете такие вещи! Я же вас не называю какими-нибудь нехорошими словами? Почему же у вас хватает наглости оскорблять меня подобным образом?

Улыбка сползла с лица толстой мадам, она побледнела, и глаза ее наполнились испугом.

– Ой, вы знаете, я не хотела вас обидеть. Я не думала… – залепетала она.

– Вот это совершенно напрасно, – разошелся старик. – Необходимо всегда вперед думать, прежде чем что-нибудь сказать или сделать.

Варвара напряженно следила за уничтожением своей коллеги, и в глазах ее светилось скрытое торжество.

– Вы совершенно невоспитанный человек, – продолжал между тем старик. – Мало того, что я старше вас, но я еще и делаю то, на что у вас самой не хватит ни способностей, ни ума, ни желания, и вы смеете меня оскорблять! Я вам ни друг, ни родственник, вы меня не знаете и обращаетесь ко мне таким фамильярным тоном, который больше подходит бомжу или торговке!

– Извините… извините, пожалуйста, – взмолилась женщина-бочонок, делая попытки встать и протиснуться в коридор.

– Нет, что значит: извините? – не унимался старик. – Не надо в душу плевать! Нагадить каждый может. На…л кучу и прощения попросил. Как хорошо! Потом опять, и так без конца. Куда вы? Подождите, я еще не договорил. – Толстуха застряла в дверях, руки ее повисли плетьми, а глаза, часто и беспомощно моргая ресничками, вперились в старика. – Я хочу, чтобы это послужило вам уроком. Должен же вас кто-то учить, если в свое время вас не воспитали как следует! Все. Теперь идите. Больше мне вам сказать нечего.

Посрамленная мадам тихо скрылась в коридоре. Старик полез в карман за сигаретами.

– Разрешите, Варенька, закурить, а то никаких сил нету.

– Курите, курите, – позволила Варвара и подвинула старику пепельницу. – Здорово вы ее отделали. Гхы-гхы-гхы… Я прямо удовольствие получила… Она вам – извините, а вы ее мордой об стол и еще… и еще. Очень хорошо…

– Ну так, Варенька, ну, сколько можно терпеть? – объяснил старик. – Это мы с вами давно знакомы, а для нее я совершенно посторонний человек, и она мне такие вещи заявляет! Ну как так можно?

– Правильно, правильно, так их! – одобрила Варвара.

– А еще моду взяли сейчас современную – спрашивать артиста, сколько он стоит. Или фотографа. Вон я пришел в одну контору, говорю: давайте я у вас поснимаю, а там сидит какая-то шмакодявка – вчера, извините, волосы на манде проросли – и спрашивает меня: сколько я стою? Я ей отвечаю: милочка, такие вопросы задают проституткам, а я фотограф и пришел к вам не продаваться, а предложить свой труд… Но они же не понимают… Правда, та поняла, выслушала меня, говорит: извините, я была не права… Так это ж потому, что я с ней говорил! Ну ладно. – Старик глубоко вздохнул. – Варенька, что стряслось, зачем вызывали?

– Понимаете, тут у нашей одной очень важной дамы у мужа юбилей, – сообщила Варвара. – Она хочет ему, как подарок, сделать поздравление в стихах.

– Пятьдесят баксов, – заявил старик, внимательно наблюдая за Вариной реакцией.

«В крайнем случае, все можно свести в шутку. Если она вдруг начнет кричать: вы с ума сошли! Или: вы в своем уме?! Тогда скажу: уж и пошутить нельзя», – думал он.

Но Варвара, видимо, находясь под воздействием предыдущей сцены, нисколько не удивилась.

– Ну, я не знаю, – сказала она. – Это надо с ней самой говорить. Давайте я ей позвоню, или нет, лучше сбегаю, она тут недалеко, на первом этаже сидит.

Вскоре Варвара вернулась.

– Пойдемте. Она вас ждет, – сообщила она старику. – Вы с ней повежливей, это не шавка какая… Пятьдесят баксов я ему не дам, говорит, а тысячу рублей, пожалуй, можно дать.

– Ну, так, Варенька, – на ходу причесывая волосы, говорил старик, – любая работа должна оплачиваться. А то все только ограбить норовят. А знаете, что японцы говорят по этому поводу?

– Что?

– Не будь тяпкой – все себе, да себе, а будь пилой – себе и другому…

– Ишь ты!

– Мудрые очень люди, – не утихал старик. – Чего только один Осава стоит! Знаете, кто такой? Может, слыхали чего?

– Да ладно вам со своим Осавой! И без Осавы голова пухнет, – отмахнулась Варвара, вышагивая по мраморной лестнице. – Что вы ко мне привязались с Осавой этим?

– Вот! – первый раз за весь день улыбнулся старик. – И мало кто знает. Оттого и болеют все. А он все продукты поделил на инь и янь и доказал, что любые болезни происходят оттого, что мы питаемся неправильно.

– Да что вы? – заинтересовалась Варвара. – Расскажите. Может, мне пригодится. А то я, знаете, просто на части разваливаюсь. Вчера вот зуб болел весь день, сегодня в голову стреляет что-то…

Старик с довольной улыбкой заглянул ей в глаза.

– Что кушали?

Варвара задумалась.

– С утра два бутерброда с семгой съела, яичницу с ветчиной и чашки две кофе, – призналась она, – потом три конфеты шоколадных и бутерброд с красной икрой.

– А вчера? – допытывался старик.

– Ой, ну не помню я… картошку ела, кажется, отбивные… фрукты там разные…

– Ой-ой-ой, – покачал головой старик. – Не бережете вы себя совсем. И заметьте: чем страшнее яд, тем он дороже стоит. В то время как здоровье можно получить практически даром.

– Это как же?

– Много инь – организму плохо, мы болеем, а-а-а… – театрально захныкал старик, хватаясь за бока, – почки болят, печень ноет, сердце, селезенка, суставы, словом, все – помираем и не знаем от чего… А все просто – питание неправильное, скушали чего-то не того. Много янь тоже плохо – головка болит, но это редко бывает, в основном все болезни от инь и почти все продукты тоже инь.

– А шоколад? – поинтересовалась Варвара.

– У-у! Страшный яд! – отрезал старик.

– А говорят: полезно…

Старик улыбнулся еще шире.

– Все, что считается полезным, на самом деле жуткая отрава! Варенька! Огурцы, помидоры, картошка, все молочное, любое мясо, кроме индейки – все гибель! Поэтому и дети так часто болеют, что их пичкают йогуртами, апельсинами, бананами, молоком, творогом… а это ж все инь. А янь-то им не дают! Вот они и болеют…

– Так что ж есть-то можно? С вами с голоду помрешь…

– Зачем же? Я вам открою один секрет. Который знаем я и японец Осава. Потом спасибо скажете…

– Ну?

– Самое лучшее – это простая кашка на воде! – торжественно объявил старик. – Сильнее этого ничего нет. Любую болезнь можно вылечить в два счета. И никаких таблеток. Сварил кашки рисовой, жиденькой, поел и выздоровел. Очень просто. Настолько просто, что никто не верит.

– Да ну вас…

– Я вам говорю! Почему, вы думаете, на войне люди не болели? Все говорят – стресс, а я понял – они кашу ели каждый день! Секрет простой. Заметьте, бедные люди практически не болеют теми болезнями, какими страдают богатые…

– Гхы-гхы… – усмехнулась Варвара. – Они от них умирают сразу, потому что у них денег на лечение нет.

– Не только… Они еще питаются правильнее…

– Ладно, потом расскажете, – оборвала его Варвара, входя в приемную, где за огромным, сплошь уставленным разноцветными телефонами столом восседала изящная длинноволосая секретарша с огромными фиолетовыми ногтями.

– У себя? – шепотом спросила Варвара, кивнув на обитую дерматином дверь, и, получив утвердительный знак, приоткрыла ее. – Можно?.. Заходите, – шепнула она старику и скользнула внутрь.

В глубине огромного кабинета сидела очень приятная с виду, плотненькая бабенка лет пятидесяти с умными глазками и пухленьким личиком. Единственное, что выдавало в ней большого начальника, это крепкие неженские скулы и суровая глубокая морщина, застывшая меж бровей.

– Вот он – наш поэт! Хы-хы-хы, – сообщила Варвара. – Талантище!

– Очень приятно, – улыбнулась бабенка, обнажая прекрасные вставные зубы. – Присаживайтесь, пожалуйста.

– Благодарю вас, – ответил старик, предложил стульчик Варваре и только потом присел сам.

– Вы уже, наверное, в курсе? – спросила бабенка.

– Да, я все сказала, – поспешила Варвара, но бабенка на нее даже не взглянула.

– Так вы согласны? – спросила она старика.

– Уважаемая… простите, как вас по имени-отчеству? – почтительно спросил старик.

– Надежда Ивановна, – сказала бабенка и коротко зыркнула на Варвару.

– Уважаемая Надежда Ивановна! – улыбнулся старик. – Ну, как я могу вам отказать? Это среди профессионалов не принято. Фотографу говорят: снимай – он снимает, артисту говорят: играй – он играет, и, заметьте, никто не спрашивает, нравится ему роль или нет. Не можешь – значит, профнепригоден. Так же и поэту говорят: пиши – он и пишет.

– Ну, поэт – это все-таки другое дело, – заметила бабенка. – Этому не научишь… Это от Бога…

– Ошибочное мнение, – решительно заявил старик. – От Бога это у гениев, а нормального человека можно научить всему, чему угодно! Есть законы речи, законы стихосложения, все давно изучено и сведено в четкую систему. Вам же не требуется «Евгений Онегин», например? Пушкин, конечно, тоже писал поздравления друзьям, но делал это ради забавы, мимоходом, так сказать… У вас же совсем другой случай… Варвара Семеновна мне сказала…

– Гхы-хы-хы, – закраснелась Варвара.

– Да, – продолжал старик. – Только мне нужна информация о вашем муже… Как, кстати, его зовут?

– Юра… хм… Юрий Алексеевич, – поправилась бабенка.

– Прекрасно! – обрадовался старик. – Как Гагарина! А что, он космосом не увлекается?

– Нет… он, знаете, строить очень любит, мастерить что-нибудь…

– Эх, жаль, – старик пристукнул кулаком по столу. – А то интересно обыграть можно было. Ну, ладно… Так-так, слушаю вас.

– Машинами увлекается еще… у него сейчас «тойота»… рыбалкой… На работе его все уважают… – перечисляла бабенка.

– Ага, – записывал старик, – уважают… Это хорошо! А кем он работает, если не секрет?

Бабенка замялась.

– А это обязательно?

– Нет-нет, что вы! – Старик замахал руками. – Совсем не обязательно! Можно и без этого. Просто мне, чтоб писать, – он хитро подмигнул, – нужно знать – о чем…

– Вообще-то он по снабжению специалист, – неопределенно сообщила бабенка. – Нет. Давайте лучше об этом не будем. Хорошо?

– Как скажете, – тут же согласился старик.

– В армии он служил на таможне… плов любит готовить… Ну, что еще? – Бабенка задумалась.

– А дети есть у вас? – помог старик.

– Трое, – обрадовалась бабенка.

– Ага… Как звать?

– Владимир, Юрий и Анжела, – улыбнулась она.

– Большие уже, наверное? – выпытывал старик.

– Старшему тридцать, уж внуки есть, а дочери двадцать один, – бабенка продолжала улыбаться, – замуж собирается.

– Ага… – фиксировал старик. – Юбиляру сколько стукнет?

– Пятьдесят пять.

– Так… Хорошо… Кое-что есть, – оценил досье старик. – Награды имеются у него?

– Особенных нет никаких, а медали… ну, об этом, пожалуй, не надо. Это такие медали – они у всех есть…

– Даже у меня. Гхы-хы-хы, – заикала Варвара.

В присутствии начальства на Варвару Семеновну находило странное нервическое оцепенение: руки ее смыкались у живота в неразъемный замок, который навряд ли под силу было разжать двум дюжим молодцам, шея непроизвольно вытягивалась вперед, словно она намеревалась лизнуть начальство в щеку, а лицо расплывалось в широкой улыбке и походило на козью морду.

– Да, там всем дают, – подтвердила бабенка. – Хотите, вам тоже дадим? Вы ведь на пенсии. Вам сколько лет?

– Мне-то? – опешил старик. – Шестьдесят два уж. А чего это за медаль такая? Зачем она нужна?

– Ну, там льготы по квартплате, заказы к празднику, пайки, санаторий можно организовать… – перечисляла бабенка, – много чего. Если вам надо, пусть Варвара Семеновна этим займется… – она глянула на Варвару. – Вы, Варвара Семеновна, этот вопрос решите. Если возникнут трудности, сразу ко мне…

– Поняла, Надежда Ивановна, – заерзала Варвара. – Будет сделано.

– Ну что ж… Сколько вам потребуется времени, чтобы написать? – спросила бабенка.

Старик внимательно изучал свои пометки.

– Денька два-три… – наконец прикинул он.

Написать-то он мог и за час, и за два, но необходимо было создать атмосферу трудового подвига, повысить значимость процесса и в конце… намекнуть о деньгах!

– Хорошо, – согласилась бабенка. – Тогда жду вас в пятницу. А что касается оплаты… не беспокойтесь, – сказала она, словно читая мысли старика. – Если ваши стихи подойдут – тысячу рублей я вам дам.

Боже мой! Тысячу рублей за стишок! За несколько десятков рифмованных строчек! Такие гонорары не снились даже Пушкину! Старик ликовал. «Ведь надо же? А мог бы за бутылку мучиться или за спасибо… Ловок, дорогой! Вот уж действительно: нет худа без добра! Не назови меня та дура рифмоплетом, может, и не было бы ничего…»

– Ох, Варенька, – выйдя из кабинета, вздохнул он. – Вот как приходится деньги зарабатывать. Лиру, можно сказать, продаю.

– Ладно вам… Лиру! Больше зарплаты в один момент заработали! – взяла обычный тон Варвара.

– Ой, ну что вы так волнуетесь, – заулыбался старик. – Это ж сколько я стихов вам бесплатно написал! Так в этот раз со мной как бы за все сразу и рассчитались. А потом, Варенька, их же еще сочинить надо, стихи эти. Думаете, это так просто?

– Ладно-ладно, шучу я… Идите, пишите… Мальчика нашего встретите, скажите: пусть мне позвонит.

– А что такое? – встрепенулся старик. – Срочное что?

Варвара слегка опустила голову, выдержала паузу и объявила:

– Хочу его на режиссера отправить учиться. Пусть осваивает профессию.

– А-а, – кивнул старик. – Понятно. Ну, что ж… А вы с ним говорили уже? Он-то хочет?

– Хочет, – усмехнулась Варвара. – Да он мне все уши прожужжал. Хочу, говорит, быть режиссером и иметь свой театр!

– И куда ж вы его, если не секрет? – насторожился старик.

– А отдам в институт культуры. К нам каждый год разнарядки приходят. Послать некого. Вот пусть он и идет.

– Ну да, конечно, – задумчиво протянул старик. – Учиться всегда пригодится… Обязательно передам.

Он распрощался с Варварой и поехал домой.

По дороге в голову ему лезли неприятные мысли. «Значит, он режиссером решил стать, – думал он. – А зачем? Какую он видит перспективу для себя? Вдруг решил ни с того ни с сего. Не ребенок ведь. Значит, какой-то план имеет. А какой?»

Старик был из тех людей, которые желают обязательно докопаться до сути любых явлений. И, так или иначе, эти явления объяснить. В противном случае он не спал ночами, ломая голову и мучаясь противоречиями. А то, что за этим желанием юноши стать режиссером кроется нечто большее, он сознавал совершенно ясно. Его театральный ум искал скрытую интригу, второй план, сквозное действие, которое незримой нитью должно связать все происходящее в единую цепочку.

«А уж не сговорился ли он с ней? Не решили ли они меня вдвоем с Варварой того… что называется, сожрать? Он начнет учиться, она его возьмет к себе режиссером, а мне под зад коленом. Ну, положим, подвала ей все равно не видать. Все документы на меня оформлены. Подвал мой. Но зарплату-то она мне платить не будет, а это все ж какие-никакие, а деньги…»

От расстройства по пути домой он купил бутылку водки.

«Так, – размышлял он, сидя на кухне и наполняя рюмку. – Значит, она решила от меня избавиться. Замену мне нашла! Он-то может и ни о чем не догадывается! Это она все там крутит-вертит. Чертова баба! Неймется же ей… Ну, так сказала бы мне прямо, мол, пошел отсюда, старый хрен! Не говорит ведь. Значит, чего-то хочет… А я уйду, и подвала она не увидит… Выходит, что она каким-то образом планирует и театр отнять, и меня выкинуть, если я хоть пикнуть посмею. А как?»

Загадка действительно казалась серьезной, главное, непонятна была роль юноши. Он-то какой должен был выкинуть фортель?

Старик наливал и пил. Думал и сопоставлял. Опять наливал и пил, почти не закусывая.

«Ну, хорошо. Если даже они и сговорились, тогда следующий ход должен сделать этот режиссер новоявленный, так как Варвара свой ход уже сделала… А уж не спит ли он с ней?! Положим, что так: он с ней переспал, а она ему пообещала режиссерство! Что она могла еще ему пообещать? Хотя зачем же она мне сказала, что хочет отправить его учиться? Если б они были заодно, то она б молчала… Нет. Не такой она простой человек. Она двойную игру ведет! Ему она тоже не верит… Он ей нужен только для того, чтоб со мной бороться… И больше ни для чего. Вот черт в юбке! Дьявольски хитра! И хитрость-то в ней нечеловеческая, животная, нутряная… Она и его сожрет моментально, как только не нужен станет, – бутылка опустела почти наполовину. – И чего он вдруг начал ходить в студию? Раньше не ходил, а теперь вдруг стал ходить? Раньше-то и ребята были, хошь играй с ними, веселись, так нет, он не ходил. А тут вдруг зачастил! Кто его звал? И человек-то он вроде не театральный вовсе, не наш, и не поймешь его, ходит и ходит… Зачем? Зачем же ты, падла, ходишь? – словно различив в окне силуэт юноши, спросил старик. – А? Я тебя спраш-шиваю. Й-ой… Фу ты… Ладно. Я тебя все равно на чистую воду выведу! Ты у меня не спрячешься…»

Прошло не больше часа, старик сильно захмелел. Он сидел за кухонным столом и, обхватив ладонью лоб, мрачно бормотал себе под нос:

– Зачем же ты, па-адла, ходишь… Отвечай! …Не отвечает… Еще этот Юра со своим юб-билеем… Чтоб его вместе с его юбилеем, с его этой толстой коровой и ублюдочными детками… Ладно… Сочинять ведь надо! …Идея нужна!.. Значит, что мы имеем? Его все уважают. О! Это идея?… Нет… Чем он там занимается? Ага! Вот! Снабжением… Снабжает, значит, всех… Всех? Хм… Ну, кого хочет, того и снабжает… что за дело! Одним словом, уважаемый человек! Идем дальше. Мастерить любит? Любит… Машины любит? Любит… Женщин любит? Неизвестно… Хотя рыбак… Рыбаки вообще женщин любят или не любят? Или они рыб предпочитают? Вот я не рыбак, а люблю ли я женщин? Или любил? Нет – люблю? Черт его знает! Раньше знал, а сейчас… забыл… Не то чтобы и нет, а как-то безразличен… Не греет… Что-то раньше волновало… ручки, шейка, губки, ля-ля там всякое… гарцевал, помнится… А сейчас? Не то все… Память одна… Еще вчера в школу ходил, карапет в рваном пальтишке, огурцы воровал по огородам, на льдинах по реке плавал… Вдруг раз – уже большой, раз – уже седой, раз и… вот вам профиль, вот анфас…

В прихожей открылась дверь и вошла Томочка.

– Здравствуй, птенчик, – взмахнул руками старик.

Томочка скользнула взглядом по столу, сразу оценила ситуацию, но не произнесла ни слова.

– А я тут, понимаешь, пью… – сообщил старик.

– Да я уж вижу, что не песни поете, – ехидно проговорила Томочка. – С чего это вдруг?

– Понимаешь ты, какая штука! Не живется людям спокойно… не хотят, – туманно объяснил старик. – Думаешь, он – человек, а он – дерьмо собачье… Обидно как-то… Всю мою жизнь все, кому я делал добро, платили мне всегда только злом, плевали в душу, гадили на все, что мне было дорого, словно… Им от этого кайф какой, что ли?

– Что опять случилось? – Томочка прикинула масштабы пьянства и достала еще одну рюмку. – Что-то кушать хочется… Кашки, что ль, поесть? – она заглянула в кастрюльку. – Или супчика? Не знаю даже…

– Поешь, птенчик, поешь, – ласково предложил старик. – Разогреть тебе? Или сама?

– Да ладно, сидите уж.

– А хочешь, рюмочку выпей.

– Чего тут пить-то? – Томочка схватила бутылку и потрясла ею над столом. – Вы уж все выпили.

– А я еще схожу. – Старик решительно поднялся на ноги, его качнуло. – Подожди, птенчик, я быстро. Тебе чего: пива иль водочки?

– Да ну это пиво. Не хочу я. Купите водки.

– Сейчас. Будет исполнено. – Старик похлопал себя по груди, нащупал бумажник и, достав его, заглянул внутрь. – Чего у нас там?

– Есть у вас деньги-то? – спросила Томочка, наблюдая за стариком.

– Были, – старик ковырял бумажник. – Сейчас не знаю… Нет, были точно… А! Вот! Нашел. – Он поковырял еще, затем сложил бумажник и запихал его обратно в карман. – Нашел и, как говорится, пошел…

– Вы осторожней там… через дорогу… и в милицию не попадите. И дешевую не берите… а то купите какую-нибудь дрянь! Я пить не стану.

– Не волнуйся, птенчик. – Старик натянул ботинки и распахнул дверь. – Может, чего из закусочки взять? Шпротиков там, аль еще чего?

– Колбаски что-то хочется, – призналась Томочка. – Варененькой… Купите грамм двести-триста…

– Еще чего? – покачивался старик. – Может ветчинки, рулетику, конфеток каких-нибудь, водички?

– Так у вас, небось, денег не хватит! Чего вы разошлись? – усмехнулась Томочка. – Или у вас где припрятаны?

– Как не хва-атит?! – удивился старик. – Й-ой… Не может быть… Должно хватить… – Он опять полез в карман за бумажником, развернул его и принялся ковырять внутри. – Вот бутылка, вот… колбаска, вот… вот… да… действительно, птенчик, на конфетки не хватит… да и на колбаску, может… того, не совсем хватить, хм… – Он широко зевнул. – Беда прямо… Куда все деньги подевались?

Томочка молча открыла свою сумочку и достала кошелек.

– Вот, – отсчитала она, – на колбаску и на водичку.

Старик взял деньги, переложил их в свой бумажник и направился к двери.

– Может… еще чего? – спросил он на пороге.

– Да все! Идите уж…

– Птенчик, не волнуйся. – С этими словами старик захлопнул дверь. Магазин был в соседнем доме.

«Вот еще! Буду я волноваться! – подумала Томочка. – Да хоть бы ты совсем не пришел – мне только лучше…»

Пятнадцать лет назад, совсем еще девчонкой придя с подружками в театральную студию старика (да и не старика вовсе, тогда ему было всего сорок семь), открывшуюся недалеко от одного из московских вокзалов, могла ли она думать, что вскоре станет его любовницей, будет жить вместе с ним в его квартире и впоследствии станет мучительно долго дожидаться его смерти…

В то время многие болели театром. Театром не ради денег, а ради творчества, ради самого театра! Любительские студии вырастали, словно опята по осени. При каждом доме культуры, клубе, да и, пожалуй, при каждом домоуправлении почти всегда находилась театральная студия или кружок. Почему так? Отчего ныне все изменилось? Увлечение театром стало считаться чем-то смешным и даже постыдным! Конечно! Ведь оно не приносит денег… А если и приносит, то весьма неприглядным и грубым способом. Очень часто, да что говорить, почти всегда актеры нищие! А что не приносит денег – пустая трата времени, никчемная вещь? Видимо, так?..

В студию ходили тогда до ста человек. Не хватало ролей, спектакли шли один за другим, конкуренция бешеная, соперничество, детская влюбленность, слезы и восторги. Старик был счастлив…

…Заняться театром ему посоветовал знакомый доктор, которому старик пожаловался на подозрительные шелушащиеся язвы, которые, словно лишай или проказа, покрыли все его тело. Старик мазался кремами и маслами, тер себя пемзой и мочалкой, плескался в дорогих шампунях и соляных ваннах, но ничего не помогало. Проклятая сухость донимала его все больше и больше. Вдобавок на коже появились весьма болезненные трещины, которые подолгу не заживали и оставляли бледные рубцы.

– Здравствуйте, – протянул руку доктор – очень подвижный, энергичный человек, ровесник старика, – проходите.

– Здравствуйте, доктор. – Переступая порог, старик показал свои руки. – Только, знаете… может это не безопасно?

Доктор скользнул взглядом.

– Ерунда. Я уж вижу.

– Ерунда? – обрадовался старик, предполагавший ранее у себя наличие чуть ли не всех самых страшных смертельных болезней. – Доктор, вы вернули мне жизнь! А что же это?

– Так, пустяки… стрессы, нервы, экология, питание… все в комплекте. Проходите… – Доктор любезно пригласил старика в комнаты. – Вы чем сейчас занимаетесь? Помнится, были актером? – спросил он, едва они расположились в креслах и закурили.

– Ну, это когда было, – махнул рукой старик.

– А на телевидении больше не работаете?

– Нет, уж лет пять как… Я теперь на вольных хлебах … Фотография, заказы, съемка…

– Ага… ну вот что, голубчик, я устрою вас в санаторий, вы там поживете месячишко, попьете травки, шиповника, подышите воздухом, отдохнете, и все у вас пройдет, вот увидите…

– Это что, психушка, что ль? – испугался старик.

– Зачем же? – улыбнулся доктор, растянув тонкие губы. – Это клиника неврозов. Туда очередь на год вперед, но я постараюсь уладить. – Он испытывающе глянул на старика. – Пьете много?

– Дк… м-м… ну, так, в общем, бывает, – признался старик.

– Пока не пейте. Особенно водку. Не нужно. – Он поднялся, открыл небольшой бар и достал пузатую темно-коричневую бутылку с бежевой этикеткой. – Вот мы сейчас с вами выпьем немного настоящего напитка, и больше извольте не пить. Пока не восстановитесь. Если уж будет совсем невтерпеж – выпейте немного коньяку. Водку не пейте.

В клинике неврозов, куда попал старик, частенько гостили известные писатели и режиссеры, кинозвезды, художники, скульпторы, прославленные поэты и прочая знаменитая братия. В основном это были люди профессий творческих и что называется те, кто на хорошем счету. Неумеренное потребление икры и сопутствующих ей горячительных напитков плюс несоблюдение режима, бессонные ночи, проводимые в шумных пирах и застольях, утренний кофе с неотъемлемой, черт знает какой по счету выкуренной сигаретой и, наконец, сама работа рано или поздно приводили их в уютные тихие палаты клиники, где, попивая настой шиповника и заедая его манной кашкой, они принимали оздоровительные процедуры и готовились к новым схваткам с неутомимым Бахусом. Кто-то действительно был на грани, кто-то просто отдыхал, сбежав от рутины и скуки.

Здесь старик встретил тех, с кем когда-то начинал на Бронной, ныне заслуженных артистов, театральных педагогов, сыгравших массу ролей и строящих не менее грандиозные планы. Встретил оператора, с которым вместе исколесил полстраны. Он тоже перешел на какую-то службу, о которой предпочитал не распространяться, называя ее просто «контора». «Знаешь, – говорил он, достав из тумбочки бутылку коньяка, что, конечно, возбранялось, но не каралось строго, – кем мы были, старик? Я это только сейчас понял… Мы – телевизионщики – переносчики культуры!» Старик соглашался и пил коньяк.

Так проходили дни. Постепенно страшные язвы, покрывавшие тело старика, стали уменьшаться и через пару недель исчезли совсем, оставив едва заметные рубчики и неприятные воспоминания.

Почувствовав себя вновь бодрым и свежим, старик вышел из клиники, купил бутылку самого наилучшего коньяку и отправился благодарить… Доктор был очень доволен.

– Вы, – сказал он, – совершенно напрасно бросили свое занятие театром. Поверьте мне, я кое-что смыслю в этих делах, и могу сказать вам с полной ответственностью. Зря… Вам необходимо что-то в этом духе… больше движения, песни, танцы, займитесь чем-то живым… Я не призываю вас к спорту, вам это может показаться скучным, но театр – это то, что вам, несомненно, подходит… Смех, положительные эмоции, молоденькие красотки – не повредят ни в коем разе, а, напротив, пойдут только на пользу.

Распрощавшись с доктором, старик, недолго думая, решил действовать. Началось все с театрального кружка при домоуправлении. Но дело не заладилось. Какие-то интриги, косые взгляды, от старика требовали денег, намекали, что студия должна быть платной… Промаявшись с месяц, старик перебрался в ближайшую школу, но и там дело не пошло на лад. И тогда старик устремился к независимости. Не будет никакой пользы здоровью, говорил он сам себе, когда тебя дергают, понукают, грозят и не дают свободно воспарить над суетой и обыденностью жизни.

Старик собирал документы, подавал заявки, писал устав и, наконец, получил бумагу, свидетельствующую о том, что он является руководителем молодежного творческого объединения, имеющего помещение по такому-то адресу, со всеми правами и обязанностями, которые подобному заведению определены.

Невозможно представить, сколько сил и времени это стоило. Сколько инстанций и бесконечных коридоров. Зато теперь – полная свобода! Да здравствует театр!

Ученики валили валом. В привокзальную студию приходили москвичи и приезжие, рабочие и студенты, девушки и юноши, желающие стать артистами или просто повеселиться. Никто из них, правда, не поступил в театральный вуз, многие, провалившись на экзаменах, бросали студию, иные, самые стойкие, не теряли надежды, устраивались на работу, осваивали другие профессии, а вечером после работы приходили играть к старику. В их числе оказалась и Томочка.

Ей было пятнадцать. Что она знала? Чего хотела? Трудно сказать, но уже тогда ее хищные зубки тянулись к самому лучшему, а лучшим во всей студии был, конечно же, старик – холостой, опытный, умный и еще не старый. Все, буквально все приходящие в студию девушки, а порой и юноши влюблялись в его отточенную манеру говорить, в его роскошные жесты, в его талант и театральную внешность. Его любили страстно и самозабвенно и, насколько поняла Томочка, не безответно. Старик был осторожен и предпочитал девушек из провинции. Родня их была далеко, а сами они жаждали приключений. Ведь именно авантюрный характер заставлял их бросать родные деревни и далекие города и стремиться в Москву – в мир, где все должно быть прекрасно и удивительно, где их таланты будут оценены по достоинству и конечно же самым благоприятным для них образом, где однажды им встретится прекрасный принц-миллионер, который забудет обо всем ради их уникальной особы и посвятит свою жизнь их несравненному дарованию. Конечно, не было и речи о том, чтобы связаться с несовершеннолетней! Но Томочка! Томочка – это был особый случай! Словно бешеный тигр бросилась она в битву за старика, разметала менее хватких соперниц, при этом не обошлось без душераздирающих истерик и таскания за волосы, и наконец победила! Окончив школу, она и вовсе перебралась к старику. Ее родители, поначалу пребывавшие в шоке от такого выбора, расценив, что кроме Томочки на их двухкомнатную жилплощадь претендуют еще двое взрослых детей, оставили девочку в покое, а со стариком завели приятельские отношения.

Первые годы все складывалось довольно благополучно. Правда, Томочка, как и все студийцы, провалилась на экзаменах в театральное училище, но зато поступила в какой-то библиотечный институт. «Ничего, – успокаивал старик. – У тебя же есть театр! Гораздо, поверь, лучше, чем любой другой! Здесь ты можешь играть то, что хочешь! И никто тебе слова не скажет!» И Томочка успокаивалась, компенсируя нереализованные амбиции хорошим аппетитом. Незаметно для себя самой могла она смолотить сразу полбуханки дарницкого и литрушку баклажанной икры, да еще и запить все это не менее как двумя-тремя литрами пива и при этом почувствовать некое успокоение и, может быть, приятную легкую сонливость. Хороший ее аппетит все же нельзя было считать признаком здоровья, так как габариты ее росли, и ей это не нравилось, да и старик поглядывал неодобрительно, называя ее то пончиком, то бомбочкой, но возражать не смел, зная Томочкин характер и полагаясь на то, что как-нибудь оно само все рассосется.

Прошло несколько лет, театр старика заметно опустел, и если ранее зрительный зал заполнялся самими студийцами, то теперь все чаще приходилось играть при пустых креслах. Вдобавок театр выгнали из уютного привокзального клуба, и старик с трудом, после долгих скитаний, разыскал в Москве, неподалеку от Садового кольца пустующий подвал. Надеясь, что это временная мера, старик въехал в грязное, сырое помещение, где до этого размещалась обувная мастерская. Ни холодильника, ни телевизора, ни туалета, ни даже раковины в нем не было. Это и стало началом конца…

Один за другим студийцы покидали театр.

Томочка начала скучать. Новизна происходящего уж больше не прельщала ее, да и бывшие соперницы, превратившись в молодых женщин, все реже и реже бросали пламенные взоры в сторону старика, отдавая предпочтение молодым крепким мужчинам, которыми стали их бывшие мальчики. Ох уж этот… театр! Свобода… раскрепощенность! А куда прикажете девать разыгравшийся пламень молодых здоровых тел? Вот вопрос! И вулкан проснулся! Волна свадеб, словно цунами, прокатилась по студии, а следом за ней, закономерным отливом, волна разводов. После лишь внешнее затишье, на самом же деле студийцы, обжегшись на первом огне, теперь осторожно, но настойчиво искали друг в друге свою половину и не замечали сами, как теряли осторожность, поддаваясь безумному азарту. Занятия в студии переросли в колоритные пьянки и почти оргии. Порой они случались на природе, порой на чьих-то дачах или квартирах, а иногда и в самой студии… Кто сказал, что это плохо?! Когда молодость хлещет через край, когда мир кажется только твоим, когда соки юности влекут тебя к жизни, а на плечах нет еще груза повседневных забот и тревог! Нет! Это прекрасно! У каждого возраста свои забавы! Лишь бы не было переломанной мебели и разбитых окон. Хотя и это не самое страшное…

Поняв, что старик, не является более объектом страсти для женской половины труппы, Томочка кинула взгляд по сторонам. Она была молода, горяча и привлекательна, страстные потребности ее с каждым днем росли, в то время как старик все реже проявлял подобающую в этом деле активность. Нет… Он, конечно, был опытен и мог бы ответить запросам любой женщины, но тело его становилось дряблым, волосы седели, а глаза утратили прежний блеск. И Томочка начала искать. Поиски эти напоминали скитания голодной волчицы. Она не пропускала ни одной возможности, всякий раз выбирая нового кавалера. Чаще всего ими становились те, с кем она разучивала новые роли. Старик избегал подобных веселий, для него это было уже чересчур. Он предпочел предоставить Томочке полную свободу. Ей же именно этого и хотелось.

Кончилось тем, что, запершись как-то раз на кухне с красавцем героем-любовником, по которому сохли все девицы в студии и который, кстати, был мужем одной из них, она предложила ему заняться этим, но, раздевшись, почувствовала, что абсолютно холодна. Она безразлично взирала на его обнаженное тело и не чувствовала при этом и тени желания. И он ощущал то же самое. Не произнеся ни слова, они оделись и сели курить.

– Странно, – сказала она. – Совсем, знаешь, ничего уже вроде и не хочется.

– Да, – подтвердил он. – Странно даже…

– Я думала, ты будешь возбужден…

– Но я же не импотент! Вон спроси у Верки, – обиделся герой-любовник. – Может, ее позвать?

– Нет уж, это вы потом, без меня… – поморщилась Томочка. Она сосредоточенно курила. – Но ведь это не значит, что ты мне не нравишься. Может быть, женщина м-м-м… должна восхищаться мужчиной, и если степень восхищения недостаточна, ничего не получится?

– Я тебя что – не восхищаю? – удивился красавец.

– Нет, что ты! – на всякий случай воскликнула Томочка. – Просто, наверное, мне надо другое.

Что это – другое? Томочка не знала, и это ее ужасно мучило.

Она терзалась, обвиняла старика в обмане, в том, что он украл ее лучшие годы, восхитил ее детскую душу и не сумел продлить это восхищение на всю жизнь.

Старик в ответ саркастически улыбался и качал головой.

– Что ты, птенчик? Кто тебя держит? Бросай меня! Я тебя прошу: бросай, пока не поздно! – говорил он. – Ну зачем я тебе такой старый, плешивый нужен? Ну, сама подумай. Найдешь себе молодого красивого, вот и заживешь!

Но Томочка не торопилась. Как опытный хищник, она не собиралась отпускать однажды пойманную добычу. А при воспоминании о том, сколько сил и нервов было потрачено, чтобы заполучить старика, мысли об уходе казались ей глупыми. К тому же уходить было решительно некуда. Вряд ли родня встретит ее с распростертыми объятиями на пороге двухкомнатной хрущевки. Странно было и надеяться…

– Ах! Так вы меня гоните?! – закатывая истерику, кричала Томочка. – Не нужна стала?! Попользовались, теперь пошла вон?!! – При этом на пол летели тарелки и кастрюли, в старика метались ножи и вилки, об стены разбивались чашки и прочая принадлежавшая старику посуда. В квартире наступал полный хаос. В довершение Томочка хватала веник и принималась дубасить им несчастного старика по голове; и наконец, устав, она в изнеможении падала на пол, начиная биться в припадке и истошно вопить.

Старик подобных сцен не выносил.

– Ну что ты, птенчик? – оправдывался он. – Живи… Кто ж тебя гонит-то? Я ж хочу, чтоб тебе лучше было…

Но Томочка уже прониклась идеей мщения. Почувствовав себя уверенней и поняв, что никто не собирается ее выгонять, она стала приводить в квартиру старика кавалеров. При этом нарочно старалась подгадать время, когда старик был дома… Кто бы мог подумать, что из милой пухленькой девочки с жесткими косичками вырастет такое… Но что выросло, то выросло… Старик при этом жутко мрачнел, но ограничился лишь тем, что вставил повсюду замки, включая кухню и уборную. Так что когда к Томочке приходил очередной ухажер, он черной тучей проносился по квартире и моментально запирал все двери.

– Кто это? – спрашивали кавалеры.

– Это? Сосед, – безразлично кивала Томочка.

– А чего это он?

– Сумасшедший, – объясняла Томочка и пожимала плечами.

Наутро, когда кавалеры уходили, Томочка закатывала старику шумные истерики. Она требовала оставлять двери открытыми, угрожала отравиться ядом, обещала задушить его спящим, взорвать газ, выброситься из окна, но всякий раз сталкивалась с угрюмым молчаливым отказом. Видя непреклонность старика, она попыталась испортить замки, забив личины ржавыми гвоздями, но на следующий день обнаружила, что к дверям приделаны петли, и догадалась, что все замки заменены на висячие. Старик был непреклонен. Он был готов простить все самой Томочке, но его мужская гордость не могла вынести такого циничного издевательства со стороны посторонних самцов. Одним своим нагло-цветущим видом они больно ранили его самолюбие и отравляли ему жизнь больше, чем все без исключения «невинные» шалости Томочки. И где? В его же собственном доме!

А чего стоили эти жаркие звериные стоны, доносящиеся из Томочкиной комнаты, эти диванные скрипы, эти ночные шлепанья босых ног по коридору и проклятия в адрес «старого дуралея»?

Такими ночами старик не спал, много курил, бродил по комнате, пробовал читать, но возня за стенкой отвлекала его. «Выгнать обоих! Немедленно! На улицу!» – Он гневно захлопывал книгу, вскакивал с кровати, подлетал к двери, но решительность в этот момент оставляла его, старик замирал, топтался на месте, затем обводил унылым взглядом комнату и возвращался обратно в постель. Самое большее, во что выплескивалось его негодование – мстительное включение на полную громкость видео с самым отъявленным порно. В ответ из-за стены доносился смех…

Когда по утрам не случалось истерик, старик пробовал сам заговаривать с Томочкой.

– Птенчик, ну пожалей ты меня… – хныкал он. – Ну что же это?.. Ну, хоть бы на ночь их не оставляй… Иль к ним ходи… А уж если к нам приводишь, то уж так, чтоб когда меня нет…

Томочка в ответ оскорбленно молчала, поджимала губки и в совершенно голом виде дефилировала по квартире.

Тогда старик решил призвать на помощь искусство. В театре начали репетировать новую пьесу. По сюжету, старый знаменитый лекарь при дворе испанского короля женится на пятнадцатилетней девушке, но в первую же брачную ночь понимает, что, кроме бесед и поцелуев, ничего больше не может… Спустя много лет смертельно больная Мария, так звали девушку, дабы облегчить свою душу, признается супругу в трех изменах. Везалий (так звали лекаря) молча берет ее за руку и ведет в свою лабораторию. Там он показывает ей останки тех самых трех ее любовников, отчего, придя в ужас, несчастная Мария немедленно умирает, а ученый муж тотчас кладет ее на операционный стол и препарирует для торжества науки.

Эта леденящая душу история должна была, по замыслу старика, навеять легкомысленной Томочке некоторые аналогии с действительностью, чтобы посредством искусства, в чью сокрушительную силу он свято верил, смирить ее необузданный нрав. Дабы усилить сходство, старик сам взялся играть Везалия, а роль Марии поручил Томочке, которая хоть и стала реже бывать в студии, но все же любила прийти и иногда что-нибудь поиграть.

С годами ему все чаще снилось детство: то он видел себя маленьким мальчиком, таскающим огурцы с лужниковских огородов, то резвился со сверстниками на берегу Москвы-реки, то лез за яблоками на высокое раскидистое дерево с шершавой корой… но вдруг черные тени выступали из внезапно сгущавшейся темноты – грозные великаны в черных балахонах окружали его со всех сторон и принимались нещадно молотить невидимыми дубинками. Старик кричал во сне, уворачивался, бежал, но тщетно – тени неминуемо настигали его и наносили страшные бесшумные удары. «Убейте! Убейте же меня!!» – умолял старик и, падая на землю, рыдая и зарываясь в мягкую и теплую на ощупь траву, корчился, словно придавленный палкой уж. «Убейте!!!» Но его не убивали… Всякий раз он просыпался в своей постели, чувствуя жуткую слабость и ломоту во всем теле. Он списывал такие сны на возраст и надвигающийся ревматизм.

Старик по-прежнему приходил в студию и просиживал целые вечера в одиночестве, пока не появился юноша и не начались песни. Но передачу закрыли, и петь стало незачем.

Касательно юноши старика раздирали противоречивые чувства. С одной стороны были песни, застолья и даже какое-то подобие – старик всегда боялся этого слова – дружбы, хотя какая могла быть дружба, когда разница в возрасте тридцать лет? «Но ведь и Томочка моложе на тридцать… – находил оправдание старик, – хотя что же он… а с Варварой-то они чего удумали? Значит, он уж переспал, может, с ней? Так, что ли? Или нет… Черт его разберет! Я-то думал, подобреет девушка, а оно вон как вышло…»

– Послушай, птенчик, – решил поделиться с Томочкой старик, – как ты думаешь: голубок-то наш с Варварой мог сойтись, али как?

– Варвара эта – просто с…! – коротко отрезала Томочка. – Вот же неймется бабе. Она за этот подвал удавиться готова. Стерва!.. Ее никто не трахает, вот она и бесится.

– Вот я тебя и спрашиваю, птенчик, – усмехнулся старик, – трахает он ее или не трахает? Как ты думаешь?

Томочка показалась из ванны.

– Он ее?

– Ну да.

– Судя по тому, что вы рассказываете… либо плохо трахает, либо совсем не трахает… – рассудила Томочка.

– Ты понимаешь, – поморщился старик, – как-то все сходится не так: она его на режиссера отправляет учиться. Спрашивается: зачем ей это надо? Ведь она ничего просто так не делает. Говорит, он ее просил… Может, и так… Значит, вроде бы трахает… А зачем она мне об этом сказала? А? Значит, он ее трахать не стал, а она, знаешь, таких вещей не прощает… И его она никуда не направит, а мне как бы говорит: если ты его, старый хрен, не прогонишь, то я его режиссером сделаю… Чтоб заодно и мне нагадить… Ведь чует, небось, чутьем своим звериным, что я б ее удавил с радостью… Чутье у нее бешеное… Так выходит?..

– А если она ему рассказала, для чего вы его к ней привели – представляете? – показалась из ванны Томочка. – Она вас давно съесть хочет. А тут его руками душить будет. Да, зная ее, я уверена – все выложила. Иначе и быть не может.

– Может, и так, птенчик… может, и так, – проговорил старик. – Если она ему сказала, тогда конечно… В любом случае – режиссером он хочет быть… хе-хе… ну-ну – это уже показатель. Значит, решил уж и голос подать свой. Ведь не вечно же у них там ремонт будет, ведь сделают же и сцену, и зал, и спектакли играть можно будет… Вот он и хочет там режиссерствовать.

– Вместо вас, – вставила Томочка.

– Что ему этот подвал – тьфу! А там уже другой будет расклад, покруче… Но, видно, он с ней не поладил – не поспал как полагается, и она его мне сдала… Я так думаю… Что ж… – старик вздохнул, – посмотрим… Они еще не знают, с кем дело имеют… Есть в мире одна болезнь, птенчик, которая не лечится… Знаешь, какая?

– Какая?

– Глупость…

Старик теперь собирался ставить детскую сказку.

– Да нас в любую школу пустят играть! – шумел он. – Это ж сейчас всем надо!

И выбрал для постановки совсем недетскую историю «Кузнечик-музыкант», вырезал из старого картона гигантских жуков, бабочек и стрекоз, обклеил их разноцветной бумагой и прибил к подвальному потолку – в старую потрескавшуюся штукатурку гвозди входили, как в труху. Вскоре подвал превратился в сцену из «Гулливера в стране великанов». Главную роль музыканта, по замыслу старика, должен был играть скрипач. Скрипача стали разыскивать, но оказалось, что он как в воду канул, отчего старик хмурился еще больше.

– Послушай, – как-то сказал он юноше по дороге домой, – надо бы тебе девушку искать, что ли… Хочешь, я тебя женю?

– Не надо… Зачем? – испугался юноша.

– Ну, как зачем… хе-хе… Томочка про тебя тут спрашивала. Говорит, что это он к нам в гости не заходит. Пригласите, говорит, его непременно. Я его хочу…хе-хе… Уж мокрая вся… Хочу, говорит, и все тут! Она, знаешь, девушка с характером. Если чего в голову взяла, то уж не выбьешь… Я сам ее боюсь, порой… хотя конечно… ну, да что говорить…

– Чего это она? – Юноша был шокирован откровенностью старика, вспомнился и вечер с поцелуями. – Может, успокоится?

– Она-то? Может, и так, – вздохнул старик. – Знаешь, я шестьдесят лет прожил и дам тебе один совет, который, ежели ты, конечно, послушаешь, поможет тебе избежать многих бед, – старик лукаво посмотрел на юношу, – бойся женщин, старик… Это самое страшное, что есть на свете. Уж не одного человека, не один талант они сгубили… Бойся женщин… Что у них в голове – один черт знает.

Юноша покраснел.

– Хорошо, спасибо. Я и так боюсь, честное слово…

В вагон, где ехали старик и юноша, зашла эффектная длинноногая блондинка. Вся она была словно обернута в изящный деловой костюмчик.

Старик и юноша невольно оглянулись.

– Нравится? – кивнул старик. – Забирай!

Юноша растерялся.

– Зачем же так сразу? – смущенно проговорил он. – Может, мы характерами не подходим. Может, еще чего… Зачем же сразу забирать? Этак наберешь, потом не будешь знать, куда бежать…

– Да чего ты, забирай, говорю тебе. Потом разберешься, как и что.

Молодость старика протекала бурно, и он в таких случаях не колебался ни минуты.

– Ну ладно, коли нравится – можно так полюбоваться, – усмехнулся он. – Я вот теперь тоже, знаешь, любуюсь все больше. Вчера еду в метро, ну такая дива вошла – глаз не оторвать. Подошел, смотрю на нее. Тоже блондинка, волосы длинные, глазища, фигура, словом – все! Вылитая эта, как ее… ну, самая красивая… Ну, ты знаешь… Клаудиа…

– Шифер?

– Во-во! Шифер. Ну вот. Стою, разглядываю. Она спрашивает: «Что это вы на меня смотрите?» Я говорю: «Любуюсь. Можно полюбоваться? Такую красоту мне, старику, редко где увидеть доводится». Она плечиками дерг, говорит: «Любуйтесь». Я спрашиваю: «Куда едете? работаете, али учитесь? замужем ли?» Она говорит: «Не замужем, учусь». – «И кем же будете?» – спрашиваю… «Адвокатом…» – «Ага, – говорю, – значит, жуликов и бандитов защищать будете? Очень хорошо. Вот, оказывается, для чего нынче красота нужна – бандитов защищать». – «Нет, – говорит, – я бандитов защищать не буду». – «Позвольте, – говорю, – как же это не будете, если в этом ваша профессия заключается. Это, говорю, тогда “професьен де фуи” получается. Тут все зависит от того, какую дорогу выбрать, по какой пойти. Заплатят вам миллион долларов, так не то что бандита, самого черта защищать станете и еще за счастье почтете. Так что, – говорю, – это ошибка большая, думать, что, мол, не захочу и не буду. Деваться некуда, не та дорога…» Ну да что ей говорить, молодая еще, много чего не знает… Я знаю, да мне не верит никто.

– Я верю, – сказал юноша.

– Спасибо, милый, – старик покосился недоверчиво, – спасибо, мой хороший… хе-хе… Хоть один умный человек нашелся. Другие дураки оказались, для них деньги важней всего на свете, важней искусства, театра… А что может быть сильнее этого? Ничего! Дураки! Не понимают…

Поезд подошел к станции. Двери вагона распахнулись, и девушка вышла.

– Ну ладно, не хочешь эту, мы тебе другую найдем, – ухмыльнулся старик. – Мало ли их вокруг? Полно! Вот что, дружок, приезжай-ка ты завтра к нам, плов будем кушать. Я, знаешь, решил себе завтра праздник устроить. У меня рецепт особый – с черносливом. Попробуешь завтра. Сядем, посидим, по рюмочке выпьем. Ну как, приедешь?

– А что за праздник?

– Потом скажу.

– Я к тому, что, может, подарок нужен? Купить чего или как?

– Нет. Ничего не нужно, – отмахнулся старик. – Просто приезжай, там уж будет все.

– Одному приходить?

– Ой, ну что ты так много вопросов задаешь? – замялся старик. – Как хочешь, как у вас получится… Хотя, может, лучше одному – посидим, о наших делах актерских потолкуем. Томочка, опять же, все о тебе спрашивала… Где, говорит, этот красавец? Скоро ли придет? Чуть не требует уже: приведите мне его, говорит. Чем-то ты уж ей приглянулся так? … Ну а я что – мое дело стариковское. Я уж дедушка, я только об одном прошу: не обижайте дедушку-то, дайте дожить спокойно… Не бейте… За что меня бить-то?.. Не надо… – Старик словно впал в забытье, глаза его потускнели, речь стала тише. – Пощадите…

– Да что вы? что вы? Никто вас и не думает бить. Что с вами? – забеспокоился юноша.

– Что? – очнулся старик. – Да… Это я… Не обращай внимания. Словом, завтра в четыре. Придешь?

– Приду.

– Ну, добре. Значит, до завтра.

«Что это он мне все Томочку подкладывает?» – думал юноша, шагая по пахнущему мочой подземному переходу на Павелецкой.

Запоздалая цветочница предлагала остатки хилых, как дети войны, подмосковных роз; по мраморному полу, под присмотром дюжих молодцов, перемигиваясь, кружили механические игрушки; вдали отчаянно и неугомонно пилил одинокий скрипач. Несчастная скрипка визжала, как бензопила. Юноша, стараясь быстрее миновать проклятый туннель, прибавил ходу. Но с каждым шагом скрипач неминуемо приближался, визг усиливался, фальшивые ноты гремели под сводами.

В назначенный час юноша звонил в бронированную дверь стариковой квартиры.

– Здравствуй, дорогой. – Старик улыбнулся, распахивая дверь. – Ну, заходи, заходи. Томочка заждалась уж… Плов готов, стол накрыт… Можно наливать, пить и закусывать. Проходи, мой хороший. Вот тут присесть можно, тапочки, ежели желаете, прошу, вот вешалочка, пожалуйста. Чего изволите – все есть.

– Плов с черносливом? – уточнил юноша.

– С черносливом, с черносливом, – закивал старик. – Надо же как! Запомнил, что с черносливом должен быть. Ишь ты!

Юноша прошел в комнату, где на полу, на ворсистом ковре стояло блюдо с пловом, рюмки, оливки в вазочке, грибочки, фрукты и бутылка коньяку.

– О! – воскликнул юноша. – Да это целый пир! Позвольте прибавить к этому великолепию скромную, так сказать, долю! – Он вынул из пакета бутылку водки. – Можно охладить.

– Охладим! – Старик выхватил бутылку и понес ее в холодильник.

– Но это еще не все! – вслед ему крикнул юноша. – У нас пирог!

– Ну? – отозвался старик – Блеск! С чем?

– С чем? – переспросил юноша. – С картошкой и грибами!

– У-у, – сложив губы дудочкой, протянул старик. – Это мы не едим. Грибы – это еще как-то можно понять, но картошка – яд. Все, что растет в земле, не полезно, темной энергии много, света не набирает. Кушать надо то, что над землей растет, к солнышку тянется. Кашки там разные, плов, например…

– Ну, хорошо. В следующий раз сделаем пирог с рисом, – пообещал юноша. – А где же Томочка?

– А вот, слышишь, водичка шумит? – Старик приложил ладонь к уху. – Слышишь?

– Слышу.

– Ну вот, это Томочка плещется, ванну принимает. Птенчик! – крикнул он через дверь. – Ты скоро? Уж и гости пришли.

– Иду-у! – раздалось из-за двери.

– Идет красавица, – обрадовался старик. – А мы пока можем и по маленькой. А?

– По маленькой – хорошо, – согласился юноша.

Томочка появилась в шелковом халатике.

– Ой, ну наконец-то вы приехали. Мы уж заждались прямо. Я в ванной чуть не уснула. Что-то так хорошо-хорошо стало, раз – и уже сплю. Сама не заметила даже…

– Ты, птенчик, поосторожней в ванне-то, – попросил старик. – Не спи. Мало ли что…

– Говорят, утонуть можно, – добавил юноша.

– Да ладно вам, – отмахнулась Томочка. – Там ноги-то не вытянешь по-человечески. Как лягушка корячишься в вашей ванне-то. Уж не знаю, до какого состояния нужно дойти, чтоб в этом корыте утонуть!

– Вот я и говорю, птенчик, – улыбнулся старик, – сложишься неправильно, уснешь, так и выбраться не сможешь, заклинит где чего…

– Вечно вы со своими глупостями! – рассердилась Томочка. – Хватит!

– Ну, хватит так хватит, – согласился старик. – Давайте, голуби мои, плов кушать. Чего тебе налить, птенчик?

– А вот этого и налейте – чего есть.

– А еще водка есть.

– Нет. Водки не надо пока… Налейте этого.

Курить выходили на кухню. Во время очередного перекура, когда коньяк был уже выпит, а водка почти ополовинена, юноша почувствовал, что нога сидевшей напротив Томочки плотно прижалась к нему под столом. Он взглянул на Томочку, и она, лукаво улыбнувшись, пустила в его сторону тонкую струйку дыма.

«То есть вот даже как?» – туманно подумал юноша, заглянул под стол, и, наклонившись, погладил Томочкину ногу чуть ниже колена.

«Именно так», – ответили Томочкины глаза.

Верно говорят, что лукавый подкарауливает пьяного и только и ждет, как бы подтолкнуть его на какую-нибудь необдуманную шалость.

– Вырождение полное идет, – шумел между тем старик, делая вид, что не замечает хитрых подстольных манипуляций. – Ублюдки какие-то повсюду. А им еще внушают, что, мол, старики у них деньги отбирают, мол, старикам надо пенсию платить и поэтому денег в стране нет, а жить негде, потому что старики квартиры занимают. А тут один умник вообще сказал: надо неработающих пенсионеров убивать. Все равно от них толку нет, а деньги им государство платить должно и квартиры, сволочи, занимают. Мочить их! … – Старик сплюнул в раковину. – Ублюдки, одно слово, выродки… Уж и так ночью или там вечером на улицу страшно выйти. А раньше, лет двадцать назад, я пешком ночью через всю Москву домой топал! Там что-то банкет был ночной, а я думаю: уйду раньше, не стану ждать метро, а прям пешком, троллейбус догонит – сяду на троллейбус. И так через весь город и дошел, и никто меня не тронул, не убил, не ограбил. Да что говорить, раньше я на машине по всей стране ездил, где хотел, останавливался, никого не боялся; сломается там что, так любой сразу остановится, спросит: в чем дело, помощь предложит… Я вон, помню, раз встал где-то под Мелитополем и завестись не могу, никак не едет машина, тогда новая была, я в ней не понимал ничего. Так мужики вдруг набежали, отбуксировали куда-то во двор, проверили, раз-раз, чего-то там поковыряли в движке, завели. Езжай, говорят… И все! Ни тебе денег, ничего не надо! Езжай… А недавно приятеля моего – всю войну прошел, семьдесят три года – в подъезде убили… Зачем? У него деньги с собой были, портсигар дорогой, еще что-то – ничего ж не взяли, просто убили, и все… Этих родителей, у которых такие дети, самих расстреливать надо. Им детей нельзя иметь, раз они их воспитать не могут…

– У вас-то как? Тех, что на вас напали, нашли? – спросил юноша, оторвавшись от Томочкиной ноги.

– Нашли… Мужики во дворе, они меня давно знают, ребята крутые. Мы, говорят, знаем, кто это…

– И что?

– Поймали тех и, говорят, избили очень сильно, – сообщил старик.

– А вы заявление в суд не подавали?

– Да ну… Участковый вызвал, спрашивал: будете заявлять? Я говорю: а смысл? Ну так и разошлись… Ему это не нужно… А по телевизору открытым текстом лупят: мочить стариков! Старики, мол, всем мешают! Конечно, в центре квартиры кто занимает? Старики! А они там землю собираются продавать, дворцы строить, конечно, старики им не нужны… Это, говоря нашим языком, у них сверхзадача такая: сократить поголовье стариков, чтоб им пенсии не платить и не возиться.

– А что-то у меня в памяти стерлось, что такое сверхзадача? – спросил юноша.

– Ну, я ж вам об этом и говорю, – улыбнулся старик. – Ну ладно, давай по-другому. Вот, к примеру, мне позарез надо тысячу долларов, а я знаю, что у тебя эта тысяча есть. Что я делаю? Покупаю бутылку и иду к тебе. Мы с тобой пьем, я тебе анекдоты рассказываю, развлекаю тебя, располагаю к себе всячески, то, се, а потом выбираю момент, и то, что все время в голове держал и ради чего и пришел, собственно, тебе и говорю. Понял? Моя сверхзадача – не выпить с тобой, не поговорить, а так все устроить, чтоб ты мне эту тысячу выложил!

– Но я ж тогда пойму, для чего вы пришли…

– А вот моя сверхзадача как раз и состоит в том, чтобы ты не сразу понял или чтоб понял, но все равно денег бы дал.

– А сквозное действие тогда что? – сонно моргая, спросила Томочка.

Старик задумался на мгновение.

– Ну, как вам объяснить, чтоб применительно к случаю. Ну, это не одно, что ли, действие, а ряд последовательных действий, то есть все мое поведение, направленное на достижение сверхзадачи. Вот я надел костюм, который тебе нравится, сочинил тебе стишок, подарочек приготовил, коньяку купил твоего любимого, закуску… Понимаешь, нет? К тебе пришел, развлекаю тебя разговорами интересными. И все эти действия я совершаю с одной-единственной целью – занять у тебя денег…

– А вот из современных сейчас есть кто хорошие артисты? – спросил юноша, откинувшись на спинку дивана так, что ему стали видны Томочкины голые ноги.

– Очень мало, – поморщился старик. – Ты знаешь, очень мало… Картины надо смотреть, а не кривляться. Сейчас вон полно таких… У кого голос бархатистый, дай, думает, здесь я вот так скажу, здесь этак; у кого внешность – смотрите, какой я красивый… Ну и что, что ты красивый? Кого это интересует? Некоторые на темпераменте пытаются выезжать… А на деле-то – игры нет… Барахло одно… А есть один секрет, который я разгадал. А как разгадал – сейчас расскажу. Пригубим… – Старик наполнил рюмку, отпил половину и продолжил: – Я музыку слушать не могу – засыпаю… Особенно классическую… Это для меня все… Только услышу, и хр-хр-хр… А тут пошел специально в консерваторию. Абонемент взял, мол, я фотограф – так мне бесплатно. Приятель мне списанной пленки дал кучу. Все равно, говорит, на выброс, а тебе пригодится, поснимаешь. А там пленка хорошая, черно-белая, но хорошая. Просто срок у нее вышел. Ну я и думаю, пойду действительно в консерваторию, поснимаю, чего они там играют, может, не усну… И вот я полгода туда ходил и спал… Ну, не могу! Как начинают пилить – я выключаюсь. Пару снимков сделаю – сплю. Рихторы-фигихторы, кто ни играй, все одно – засыпаю. Так выспался хорошо! Но думаю, все равно, я вас гадов раскушу. Пойму, в чем здесь искусство… Не в том ведь, чтобы быстро пальцы переставлять и по клавишам долбить! И вот, какой-то детский конкурс шел, выходят девочки, мальчики, в платьицах, в костюмчиках, садятся и давай пилить-долбить своими маленькими ручками… Я сплю… И вдруг выходит одна такая, замухрышка, носик остренький, сама от горшка два вершка, взбирается за рояль и начинает играть. С меня весь сон мигом слетел. Я смотрю на нее и понимаю – вот оно что! А она головку подняла, на клавиши не глядит, и у нее на лице, в глазах все видно – все, что она играет, о чем играет. Все видно! И я понял. Вот в чем секрет! Видеть надо! Потом подошел к ней за кулисы, поснимал, с педагогом поговорил. Девочке тринадцать лет, фамилия не то М-мар… не то Нар… нет, не вспомню. Таланта необыкновенного! Норвежская королева ей белый «Стейнвей» подарила, когда та в Норвегии какой-то конкурс выиграла… или второе место заняла… не вспомню сейчас. Привезли рояль, «Стейнвей» этот, в Москву, а он в квартиру не влезает. Так ей под рояль квартиру новую дали… Не ей, конечно… Родителям… Шутка сказать: «Стейнвей» в квартиру! В хрущевку какую-нибудь… Там дом разбирать надо, крышу снимать, рояль краном ставить, а потом обратно накрывать… Хе-хе… И с тех пор я ни разу ничего подобного не видел. Рихтеры, Ростроповичи там всякие, кого только я ни слушал – все не то. И близко нет! Потому что есть один секрет, который, по сути, и есть основа нашего дела, и тринадцатилетняя девочка мне этот секрет помогла понять. И секрет этот очень простой: если видит актер, то и зритель тоже будет видеть.

– А я вот тут басенку сочинил, – вдруг сообщил захмелевший юноша, глядя на Томочкины ноги. – Хотите прочту?

– Про что? – сощурился старик.

– «Кузнечик-музыкант» называется, – объявил юноша.

– Это применительно к сквозному действию али к сверхзадаче? – уточнил старик.

– Нет. Просто ради забавы.

Юноша был пьян; черт опять дергал его за язык.

– Короткая…

Содержание сводилось к тому, что легковерные бабочки и мотыльки, привлеченные скрипкой виртуоза-кузнечика, неожиданно для себя попадали в паутину, развешенную кровожадным пауком. При этом кузнечик и паук находились в тесной дружеской связи и, как говорят, работали в паре. Словом, при желании можно было заподозрить в кузнечике юношу, а в пауке самого старика.

– Ну как? – кончив читать, спросил юноша.

Томочка в ответ бессмысленно улыбнулась и скосила глаза. Старик же, мигом протрезвев, да он и не был пьян, сверкнул колючим взглядом.

– Ну, как тебе сказать, дорогой… Ты человек особенный… Ты не просто уйти, ты еще и в душу плюнуть хочешь.

Хмель слетел и с юноши.

– Да вы не так поняли. Это ж шутка.

– Да нет, чего уж… – усмехнулся старик.

Выпили по последней. Старик все кряхтел и усмехался, глаза его налились желчью, лицо побагровело.

– Не хочешь ты молиться нашему богу, – проговорил он, когда юноша уже одевался в прихожей. – Не хочешь…

– Бог один, – отозвался юноша.

– Ошибаешься… – проговорил старик едко, – ошибаешься…

В студию юноша больше не приходил. Накануне после концерта в клубе, где они вместе со стариком пели свои песенки, к нему подскочила бойка дама, утянутая в густо пропахший табаком кожаный пиджачок, и, назвавшись режиссером, предложила попробовать силы в профессиональном театре…

А когда в очередной раз юноша был вызван на службу, Варвара сказала:

– Вот что, профессор! Скоро Новый год. Мы работаем всю ночь. Понял?

– То есть как это, Варвара Семеновна, всю ночь? – улыбнулся юноша. – Новый год – это святое. Я его встречаю в другом месте и не с вами.

– Чего?! – взвилась Варвара, но моментально оценив ситуацию, переменила тон. Все же чутье у ней и вправду было бешеное. – Чудак… Ты послушай меня… До двух, ну максимум до трех… я попрошу, чтоб пораньше отпустили… нам стол накроют, там все будет, прямо во дворце…

– Так уж и метро ходить перестанет, – возразил юноша. – Вам хорошо, вы рядом живете… А я как?

– Ну я тебя пораньше отпущу… В два. Устроит? Приходи вместе с мадам своей. Там стол будет – у-у-у! Надо-то с десяти до половины третьего на улице побыть, у елки… Костюм тебе дадим. Сам выберешь…

Ночью обещали тридцатиградусный мороз.

– Это что ж, еще и в костюме надо быть? И что за это плотют? – О том, как оплачивается работа в новогоднюю ночь, юноша представление имел.

Но о деньгах Варвара говорить не собиралась.

– Ну вот что, ты давай сейчас мне конкурсы новогодние придумай. Чем народ развлекать будешь, – приказала она и, как обычно, умчалась в неведомом направлении.

– Конкурсы придумаю, а работать не буду, – кинул ей вслед юноша, но внимания не удостоился.

«Конкурсы… Какие ж конкурсы? “Попади снежком в глаз Деду Морозу” – это первый, затем “Зажги елочку” – для курильщиков и любителей петард, далее – «В царя горы» – ну, это старо. Что еще? “Кто красивее вылепит снежную бабу!” – Кто там будет баб лепить? Все будут водку трескать. Тогда – “Спой песенку про Новый год!” или “Прочти стишок!” – бред… Кому это надо? Написал на бумажке, отчитался, деньги получил – чиновничья работа. Мне это теперь зачем?»

Вернувшись, Варвара пробежала глазами листочек с названиями конкурсов и ухмыльнулась.

– Все, ладно… Жду тебя не позже десяти.

– Я не приду.

– Попробуй не приди…

Понимая, что Варвара шутить не станет, юноша решил обезопасить себя официально. О том, чтобы работать в Новый год, не могло быть и речи, а не подчиниться Варваре означало нечто непредсказуемое и ужасное. «Наверняка подгадит, – думал юноша, – не простит».

И двадцать девятого декабря он отправился в поликлинику.

Несколько лет тому назад он уже проворачивал подобную операцию. Пришел на прием и честно признался: «Надо…» Тогда ему обошлось это в два шоколадных батончика, и то из благодарности. В этот раз он решил поступить так же.

– А ты знаешь, сколько это теперь стоит? – нехотя убирая в стол плитку шоколада, спросила врач. – Ну, так уж и быть. В виде одолжения. Но ты учти, мне еще с сестрой делиться надо.

«Расценки выросли, – догадался юноша. – Вот они, рыночные отношения…»

– Все понял. Учту и исправлюсь, – пообещал он, пытаясь по глазам определить, что же требовалось… «Ну, конечно, под Новый год – шампанское, конфеты… Не приду больше никогда. Эх, нищета…» – думал он, пряча в карман больничный лист.

Прошел месяц. В феврале Варвара позвонила и вызвала на ковер.

– Голубь мой, а я тебя уволила, – сообщила она. – Книжку забирать будешь?

– Как уволили? – артистично удивился юноша. – За что?

– За прогул. Прям там, в тот же день оформила и уволила… Хе-хе…

Юноша улыбнулся.

– Вот тебе раз, Варвара Семеновна! Что ж это такое? Стоит только захворать от непосильного труда, можно сказать, на благо общего дела, как уж и увольняют. Извольте – вот больничный.

Варвара побагровела. По ее губам пробежала судорога.

– Ишь, хитрец, не поленился бумажечку взять… Ну-ну… Дай гляну.

– И потом, – веселился юноша, – Варвара Семеновна, не могли вы меня за прогул уволить. По закону сначала выговор, потом выговор с занесением, а потом уж, как говорится… Так что в жизни и без того забот хватает… Дадите листочек – я пишу заявление и расстаемся по любви и согласию к взаимному удовольствию.

– Пиши, – изучив печати на больничном, прошипела Варвара.

– С какого писать? С первого февраля?

– С первого января, профессор. Я уж табели закрыла… Послал бог работничков. То один чудит, то другой в загуле. Режиссер-то твой, слыхал, в дурдоме теперича, – Варвара Семеновна любила коверкать слова на деревенский манер.

– Как в дурдоме? – заволновался юноша. «Это, верно, Томочка с кем-то сбежала, не зря ж она ко мне жалась под столом…» – подумал он.

– Не пущают к нему, – строго сказала Варвара. – Ты хоть знаешь, где его держат? … Я в трансе… Ты понимаешь? Я в трансе… Мне, как позвонили, я говорю: чего?! Не поверила, Понимаешь? Не поверила… Ну, мне объяснили… Я чуть не упала. Вот как стояла, так чуть и не грохнулась прямо… Знаешь, там чего? Я как подумаю – мне не по себе… Ведь сколько лет человека знаешь, здороваешься с ним, беседы всякие разговариваешь и ничего такого про него не думаешь, пока не позвонят и не скажут… Мадам его пропала. Нигде найти не могут. Подозрения всякие нехорошие… Ты сам-то что, ничего не замечал?.. А? Может, вы с ним заодно?.. Гхы-гхы-гхы… Да ладно, не бойсь, шучу я…

Спустя несколько лет старик вдруг сам позвонил юноше.

– Забыл старика… Приходи, потолкуем хоть, чайку попьем.

Юноша был рад. Едва он распахнул дверь в подвал, старик поднялся ему навстречу. Он почти не изменился, только чуть еще постарел, чуть похудел, чуть серебристее стали его вихрастые кудряшки.

– Здравствуй, дорогой! Давно, давно не виделись… Дай-ка я тебя обниму.

После объятий, снова как по волшебству, на столе возникли коньяк и закуска.

– Планов громадье! – шумел старик. – У Гоголя ж юбилей. Ставим оперу «Мертвые души». Петь будем. Я всем сказал, кто ходит, выбирайте отрывок, любой, кому какой нравится, и пойте. Музыка не важна, главное, чтоб пели. Как в опере. Старик, чудо, что должно получиться!.. Согласен? Ну еще вот «Ревизора» будем ставить, хотел тебя просить, больше некому…

– О чем?

– Да вот, Хлестакова сыграть… Ты подумай, дорогой, я уж прикидывал и так и сяк, больше некому, никто не потянет.

Как бывало, засиделись допоздна.

– Ну вот… Ну что тебе еще рассказать… Я ж тут в Америку слетал… – рассказывал старик. – К родне… Что ты! На свадьбу племянницы… Это я тебе скажу… Ну, ты пей вот чаек, наливай, вот печеньица, конфетки, бери, что хошь… Ну ежли по порядку… Племянница жениться собралась. Это когда делать нечего людям, они женятся… Спрашивается, ну женитесь – ну и женитесь себе преспокойно, коли охота такая пришла… Я тут при чем? На что вам публика? Так нет, все должны прилететь со всего свету, все бросить, чтобы ими полюбоваться, на морды их лоснящиеся посмотреть, поздравить, облобызать, выпить и закусить… Как же, говорят, традиция. Это, значит, чтобы оправдать любое безобразие, его традицией обзывают, и твори что хошь, никто слова не скажи, не пикни… Будто без этого нельзя. Им, видите ли, жениться приспичило, а ты бросай все и лети, куда тебе скажут, хыть на Луну! Это ж Америка – это ж для нас как Луна, другая планета, это бог его знает где… Ну, вызов прислали мне… Думаю, ладно, слетаю, когда еще доведется в Америке побывать, да и доведется ли… Словом, попутный ветер подул, а когда попутный ветер дует, это главное в любом деле, нельзя его упускать. Упустишь, жалеть будешь потом… Посольство всякое там, анкеты, документы, это ладно. Думаю, а как лететь? Во что это обойдется дедушке? Стал узнавать. Звоню туда-сюда, билеты, мать моя, целое состояние стоют! Где деньги такие брать?.. Это ж кем работать надо? Это ж какую они страну построили, что простому режиссеру народного театра надо два месяца пахать, ни есть ни пить, чтобы только в одни конец билет на самолет приобресть? А обратно как? Своим ходом? Вплавь через океан?.. Прощайте, скалистые горы?.. Родня из Америки по телефону утешает, мол, мы тебе вышлем сколько надо, только скажи, не переживай, не волнуйся, только прилетай, очень тебя все тут заждались… Понял, да? Не ждали, не ждали, и вдруг заждались… Во как! Каждый раз часа по два говорили с ними по телефону. Ну, понятно, это они сюда звонили, у меня таких мульонов нет, чтобы в Америку названивать и по два часа разговоры разговаривать. Это только они могут. У них там, видишь ли, какая штука, раз в месяц или в неделю, сейчас не помню, куда хошь позвонить можно бесплатно, ежли пенсионер. Ну и скидки на все… Там, если ты на пенсии, то тебя просто спрашивают: что надо? И привозят мешками – картошку, морковь, лук, все по простому, чтоб не таскать сумками, сразу фургон подъезжает и сгружает тебе, чего хочешь, чего тебе требуется… Ну вот, они мне и говорят, мол, не переживай, если с деньгами проблемы, мы тебе вышлем сколько надо… Это, понимаешь, мало того, что они раз в год бесплатно в любую страну мира по своему хотению могут смотаться, в любое удобное время, только пальцем ткни, хошь в Австралию, хошь в Африку, так они еще и мне говорят, мол, денег вышлем. Видал какое изощренное унижение, а? Шедевр! Совсем уделали дедушку… А еще говорят, мы тебе тут невесту присмотрели… Хе-хе… Только прилетай, деньги, мол, вышлем… Но я говорю, нет уж. Что я, нищий, что ли?.. Что я, на билет в Америку не заработал, не могу раз в жизни билет в какую-то там Америку купить?.. Могу!.. И вот я начинаю думать, что ж делать? Надо бы как-то подешевше… Чтоб не за мульоны, а хотя б за тыщи… Начинаю искать, смотреть. Там-сям. Думаю, узнаю, кто туда летает? Узнал. Нашим Аэрофлотом – у-у-у… неподъемно, не заработаешь столько… А не летает ли еще кто? И смотрю, есть другая компания, ихняя, американская, «Дельта» называется. Цены пониже… Я к ним, а дело зимой было, в феврале, а мне лететь в мае, они мне говорят: «У нас зимой большие скидки, а если вы заранее купите, то вообще чуть ли не вдвое дешевле. Словом, берите сейчас на май, и тогда будет вам счастье…» Думаю, хорошо, беру, мне ж все одно лететь, так лучше сейчас взять дешевле, чем потом дороже… Правильно? Ну вот я и говорю: «Мне до Денвера билетик дайте». А они: «Мы до Денвера из Москвы не летаем, мы только до Нью-Йорка…» А мне-то надо в Денвер, это ж еще черти сколько переть… «Что же делать? – спрашиваю. – Как же мне до Денвера дочапать?» – «А вы, – говорят, – летите с пересадкой. Возьмите два билета: от Москвы до Нью-Йорка и от Нью-Йорка до Денвера. Мы, – говорят, – так летаем». Я спрашиваю: «Разве так можно, чтоб в Москве купить билет на внутренние американские линии?» – «Отчего же, – отвечают, – конечно, можно…» Понимаешь? У них все можно и все легко… Если пришел к ним человек, то человеку все можно. Видал, буржуи проклятущие до чего людей довели?.. Это ж наш человек от такого с непривычки может даже свихнуть с ума!.. Ну вот, беру, значит, билеты, доволен до крайности. Рейсы так подобрал, что у меня час на пересадку в Нью-Йорке. С одного самолета слез, в другой влез, и лети дальше. Правда, если б я знал, что такое Нью-Йоркский аэропорт… Ну это отдельная песня. Это надо книгу писать или кино снимать… Это целый город, там жить можно… Это, ну… видеть надо. Вот, значит, время идет, срок близится, весна в разгаре, потихоньку начинаю готовиться к путешествию… Это ж через океан… Двенадцать часов или около того. Что с собой брать? Какие вещи? А еще подарки, то се. А самое главное, все вокруг прознали, что я в Америку лечу… Соседи, друзья, родня… и все давай гостинцы своим передавать, тем, кто там обосновался. Как ждали! У всех нашлось, кому дрянь какую-нибудь послать-передать… И началось… Кто что тащит, Софочке варенье, друзьям фотографии, Семочке икру, Додику свитерочек… Про́пасть! Хоть не лети никуда. Чемоданов пять надо брать, не меньше, чтоб все рассовать-расфасовать… Личный самолет требуется!.. Я говорю: вы что? Как же я это все допру?.. А мне багаж брать-сдавать нельзя, у меня все подсчитано, на пересадку с рейса на рейс ровно час! Это значит, что я прилетаю в ихний Нью-Йорк и сразу должен бежать вприпрыжку на другой рейс. Какой багаж?! Свяжешься с ним – на посадку опоздаешь, пока получишь, пока то се… Думаю, нет, мне багаж не нужен, мне только ручная кладь. А вещей прорва набралась. Куда это все девать? Как везти? И, главное, сколько? Стал узнавать. Оказывается, можно взять с собой в салон сумку, но не простую… Там у них все указано, какие габариты… длина, ширина, высота… все. Я думаю, как же мне в эти, мать их так, размеры вписаться, чтоб тютелька в тютельку… И понимаю, что нужна такая сумка, чтоб точь-в-точь, как они требуют… А где такую сумку взять? Самому шить? А из чего? Из простыни не пошьешь… Но есть такие люди, китайцы называются, так они давно, оказывается, этот вопрос выяснили, решили и все предусмотрели. У нас неподалеку рынок большущий, просто огромадный, конца-краю не видно, за неделю не обойдешь. И там все, что хошь, все есть и все очень недорого… Ну прям Клондайк!.. Кто там только не торгует, кого там только нет. И китайцы, и афганцы, и кавказцы, и наши, и не пойми кто… Словом, Вавилон… Туда с других рынков, со всей Москвы съезжаются и оптом закупают что надо. Ряды многоярусные, высотой с трехэтажный дом, крытые, куда-то за горизонт уходят, и таких рядов там не счесть… Я там себе всегда все покупаю. Ботинки вот, – старик задрал ногу и потянул вверх брючину, открывая новенький сверкающий лаком ботинок, – там купил. Сколько, думаешь, стоит?

– Если кожа, то тысячи три, – оценил юноша.

– Шестьсот рублей!

– Да вы что…

– Точно тебе говорю. Он тысячу хотел, тот, кто продавал. Я говорю: «Нет, дорого». Он: «Восемьсот». – «Нет, – говорю, – я ж пенсионер. Мне скидка полагается». И ухожу. А он: «Ладно, – говорит, – отец, только для тебя, бери за семьсот». Тут я думаю, взять, что ли? Ботинки хорошие, не кожа, конечно, но зачем она нужна, кожа-то? Хранить ее? Будут валяться, место занимать. Сезон отходил, и ладно. Говорю ему: «За шестьсот беру». Он: «Бери, отец, и уходи… Только никому не говори, что я тебе за шестьсот продал». В сумку все упаковал, матерчатую, одна сумка рублей пятьдесят стоит. Я теперь с ней в магазин хожу.

– Так ведь не кожа…

– Ну и что, что не кожа?.. Зачем она нужна эта кожа?.. Тут каждый год живешь как последний. Зимы уж больно тяжелые… А с годами все тяжелее. Каждый раз думаешь: опять полгода зимы и холода… До весны, до тепла дотянуть бы… климат уж больно суровый… солнышка маловато… Ну вот, иду я на тот рынок и покупаю точно такую сумку, как надо. Видел, наверное, эти пластиковые сумки китайские? Нахожу прям один к одному, с точностью до миллиметра, до микрона… Они ж это все знают, все эти требования дурацкие, и все сделали, чтоб люди под завязку могли загрузиться вареньями, сувенирами и всякой этой химией… Прихожу домой, забиваю мою сумку до монолитности – так что ни щелочки, ни шовчика, там не то что мышь, микробу просочиться негде. Но тяжелая получилась – страсть! Ну, думаю, ладно, как-нибудь дотащу, пусть порадуются гостинчикам Додики эти разные… – Старик закурил и продолжил: – Приезжаю в аэропорт. На регистрации спрашивают меня: «Где ваш багаж?» Я говорю: нету, я, мол, с пересадкой, все в руках, сумочка вот небольшая. Они смотрят, переспрашивают: «Небольшая? Давайте измерим». Линейку достали, меряют, ничего понять не могут. Точь-в-точь. Тютелька в тютельку. «Удивительно, – говорят, – первый раз такое встречаем… Никогда такого не было». Пропускают, но, знаешь, с такими лицами – загрызли бы. Словно у них добыча из когтей ушла, крупную рыбу поймали, а она себя съесть не дозволяет. Иду дальше, девица сидит, таможница. Смотрит на меня с этаким прищуром. «Первый раз, – говорит, – вижу, чтобы валюту в таких сумках провозили». Я прохожу мимо, вроде как не слышу, а она: «У вас, дедушка, – говорит, – доллары или всего понемногу?» Обратилась, значит, тут уж пришлось остановиться, передохнуть, сумка уж больно тяжелая, поставил я ее на пол и отвечаю вежливо: «Дочка, – говорю, – зачем дедушку обижаете? Да ежли б у меня столько валюты было, я бы на собственном самолете летал, а не на общественном». А она усмехается, скучно ей, решила над старичком поизмываться, шутница. «Откуда, – говорит, – я знаю. Может, вы перевозчик…» Это я-то!.. «Какие, – говорю, – у вас глазки зоркие, очаровательные, и все подмечают, не скроешься, как рентгеном насквозь просвечивают. У меня, – говорю, – начальница имеется на службе, так она вся в вас. А касательно багажу, можете половину моей валюты прямо себе оставить. Мне не жалко, а вам будет с чем чаек попить и подружек угостить». И уж начинаю сумку расстегивать, варенье доставать. А сам думаю, так все запаковано хорошо, спрессовано, умято. Сейчас все вынимать, такая канитель, потом фиг все так же уложишь, да и неудобно, и время поджимает. Но она меня пожалела-таки, говорит: «Проходите, дедушка, это я пошутила». А за мной уж другие идут, кто побогаче, она на них свой рентген перенастраивать начала. Я ей улыбаюсь, говорю: «Вот спасибо, миленькая, хорошей шутке и душа радуется». А сам думаю: «Гнида, чтоб ты подавилась, тут и так нервов не хватает, весь в трясучке, а она еще добавляет…» Подхожу к будке, паспорт проверили, морду мою сличили, пустили к магазинам. А там все в огнях, все сияет, кругом хрусталь и мрамор. Загляденье!.. Этакая Семирамида, да и только!.. Походил туда-сюда, посмотрел. Цены немаленькие. Все кусается… Думал, может, брату часы подарить. Представляешь? Они думают, нищий к ним из России едет, шваль, голодранец, а я – брату часы и всем подарки. Что ты!.. Описаются все. Но куда там, приценился, тысячи требуют!.. Думаю, ладно, с этим повременим, в другой раз как-нибудь… В креслице присел, подремал, слышу, мой рейс объявляют. Ну, думаю, вот сейчас судьба и решится. Вроде как к краю пропасти подходишь, уже, можно сказать, бездну зришь, а сзади уже напирают, и отвернуть нет никакой возможности. Только прыгай, не задерживай, не то затопчут…

Иду по кишке. Под ногами пол ходуном ходит, как палуба корабельная. Уже не разобрать, то ли коленки дрожат, то ли вокруг все дрожит и колышется. Захожу в самолет, «Боинг» двухпалубный, громадина – жуть берет и не отпускает, цельный дом с крыльями. Народу полным-полно. Ковчег… Кажется, сейчас какой-нибудь ихний Ной навстречу, а там дальше, за портьеркой, небось, клети со зверями и птицами, целый зоопарк… Как такое летать может?.. Вроде по всем понятиям не должно. Но, видно, мощь такая в движках, что тут что хошь полетит. Четыре вот такие, – старик широко развел руки, – здоровенные бандуры под крыльями болтаются подвешены, я туда в полный рост войду – в соплу ихнюю. А топлива жрет! Представить сколько сложно… Страшное дело. Летучий корабль, словом. К подводной лодке приделай крылья и скажи ей: лети. Вот, примерно, то же самое… У входа в нутро стюардессы улыбаются миленько, талон посадочный смотрят, на сумку мою поглядывают подозрительно, но ничего, тоже пропускают… Нахожу свое место, стюардесса мне говорит: «Сумочку наверх надо…» А как ты ее наверх закинешь? Я ее едва от земли отрываю. Прошу ее: «Помоги, дочка, рука что-то не поднимается». Попробовали с ней вдвоем, но куда там… У нее чего-то хрустнуло внутри, в лопатках, так она, как штатив, внутрь себя складываться начала… Хорошо рядом, бугай здоровенный оказался, сзади меня сидел, подскочил к нам: «Давайте, – говорит, – помогу». Стюардесса в сторонку отползла, и так потихоньку поковыляла куда-то, бедненькая… То же работа у них, посмотришь, не сахар… плечики хрупкие, ручки тонкие, фигурочки стройные, все молоденькие, а какие тяжести тягать приходится, и летать чуть не кажный день по всему свету, то вверх, то вниз, как на сверхзвуковом лифте, то туда, то сюда, зимой и летом, тут с ума сойдешь, а они еще и улыбаться должны… Правда, не у всех получается, не обучены, ну что поделать, жизнь тяжелая… Уковыляла она, а мужик, – вот такая ряха! два меня в ширину, – приподнял сумочку, словно перышко, и набок в шкафчик задвинул. Я уж думал, все, конец вареньям. А и черт с ними! Что долетит, то и ладно. А он сумочку задвинул, выдохнул, и спрашивает: «Зачем тебе дедушка столько золота, ты что, всю Америку купить хочешь?» Это я-то! Шутник… «Да нет, – говорю, – какой там, гостинчики везу, варенья там разные… родственничкам…» А он сам тяжелоатлет, что ли, черт его знает. Прямо этот, как его, у них есть актер такой…

– Шварцнегер?

– Во-во… Шварцнегер. Привык железо ворочать… Или грузчик. Молодой парень, симпатичный. Я его потом расспросил, кто он, откуда и чего летит? Он говорит, к друзьям, мол, помочь надо, что-то там без него не решается, какие-то задачи. Ученый оказался, хотя и не похож… Ну ладно, думаю, какая мне разница, может и бандит… Но хорошо, что его там, в Америке, ждут. Значит, не террорист, самолет захватывать вроде не собирается. Это ж главное… что ему, как и мне, долететь надо… Сажусь в кресло, как на стул их липестрический. Напряг такой, думаю, без коньяка не долечу. Хорошо, что взял с собой фляжку полулитровую, в карман у сердца положил, и время от времени прикладываюсь… Половину до взлета высосал – не берет, ни в одном глазу. Хоть ты что!.. В обычный день полбутылки коньяку – шутка ли? А тут выпил, как воду, и ничего. Организм в такой стресс вошел, спиртное не действует…

Когда взлетели, первые часа два как на иголках, да и потом не лучше. Подумать только – через океан!.. Да тут все, что хошь. Вон, показывают по ящику: то эти, падлы, террористы повылазят отовсюду вдруг, – черт знает, откуда они берутся, – то движок переклинит, то молния в самолет вдарит, да еще и на подлете эти ихние Бермуды. Кто их знает, как они себя поведут и когда жахнут?.. Нет-нет, а вдруг однажды шваркнет, и привет, поминай как звали. Думал, выпью – засну. А спящему не страшно, хоть в Бермуды, хоть куда… Тяну коньяк, грызу колбасу потихоньку. Это я с собой взял закусить палку копчененькой… Плащик у меня такой, полупальтишко, ну ты знаешь, так вот, слева в одном кармане коньяк, а справа в другом – колбаса. Из одного глотну, из другого закушу. Да куда там!.. Ни в одном глазу. Сон не идет. И хочу заснуть, и глаза прикрываю, и спинку кресла опускаю, и свет помягче, и все!.. Вроде тихо, но уснуть – никак не удается. Это ж стресс какой!.. Под нами бездна, земли не видать, а мы в какой-то скорлупе алюминиевой да по небу, да с такой скоростью!.. Керосину полные баки, случись что – и костей не соберут, в пыль разметает… И только вроде прикорнешь после всех мучений, забудешься слегка, так тебя, как нарочно, тормошат и кормить начинают! Закладывают в тебя калории… Нет, ну, падлы! Видишь ты – человек задремал, намаялся, ну не трогай ты его, накрой пледиком, подложи подушечку ему под голову и отойди себе, занимайся своими делами. Что у тебя, дел других нет?.. Что он, рису твоего пластикового не ел никогда? Что он, помрет без рыбы твоей синтетической, которую только с перепугу и можно съесть, от ужаса, как бы в полузабытьи, мол, уж будь что будет, а напоследок пожру хоть еще разок… Ну и жрешь все это. Всю эту химию. Я ж дитя войны… Мы с детства приучены… Ежли дают есть – ешь. В животе потом такое, да с перепугу, словом, революция, а еще напьются все кто чего – соки, чаи там всякие… ну и стоят, толпятся в проходе, очереди ждут…

И этак часов десять-одиннадцать… За всю дорогу так и не удалось вздремнуть. Народ вокруг похрапывает, полумрак, движки гудят, а я пью и колбасу грызу… Курить охота – жуть! Ну ты не представляешь, передать не могу как… Уже на второй час все мысли только о сигарете, глаза чуть прикрою – перед глазами сигарета, песенки в голове крутятся про сигарету… а курить нельзя. Пытка!.. Кто-то просыпается, встает, идет, возвращается, а я сижу у прохода, мне всех пропускать надо. Ну и тоже встаешь. Так и летел, глаз не сомкнул…

Когда сели, хорошо, мне парнишка этот помог сумку подхватить… Ну так она в полете вдвое тяжелее сделалась, вес набрала, что ли, от близости с озоновым слоем, а у меня ноги ватные, и одна мысль в голове вертится – покурить… Выхожу, а нигде курить нельзя. Запрещено. Знаки кругом. Я думаю, сейчас только затянусь, как меня хвать, и в кутузку, и на рейс до Денвера опоздаю… Пока им объяснишь, а еще штраф впаяют… Но чувствую, подыхаю, все, не могу больше, забрался в самый угол в туалете, думаю, ну хоть одну затяжечку, и сразу потушу… Ты не представляешь. Ужас, до чего дошло. Сигарету вытянуть не могу из пачки, пальцы как деревянные, не слушаются. Наконец кое-как достал, зажигалкой чиркнул, прикурил, затянулся… Ну, старик, я тебе передать не могу, отдохновение… Чуток ожил, дай, думаю, вторую затяжку, но удержался, сейчас вторую, потом третью и заметут как нечего делать. Сигарету затушил, бутылку пустую из-под коньяка поставил в уголочек – оставил сувенирчик на память им и на пересадку почапал.

И опять в самолет, и еще четыре часа, и тут уж никто по-русски вообще не говорит, все чего там лопочут на своем тарабарском, языками будто картошку жаренную ворочают во рту, я ни слова не понимаю. Сумку в ноги поставил, мне стюардесса чего-то ку-ку-ку, лю-лю-лю, тю-тю-тю… Я киваю, она рукой показывает, мол, туда поставьте. А там место, ниша такая промежду салонами, ну я туда ее и задвинул. Как, думаю, хорошо, и наверх тягать эту бандуру не понадобилось.

Сели в Денвере, выхожу из аэропорта, осматриваюсь. Старик, другая планета!.. Даже воздух другой, атмосфера не наша, и я стою, как космонавт, первый человек на Марсе, Незнайка на Луне… Вижу, все идут куда-то, ну и я за ними, думаю, народ знает, куда надо. Так и есть, вон брат стоит, машет рукой мне, встречает. Садимся в его машину, покатили… Приезжаем к нему, дом двухэтажный, четыре спальни, два туалета, гостиная. Лужайка, пара кустиков, словом, американская мечта, стриги газон и горя не знай. А время уж к вечеру. Брат спать пошел, а я в гостиной у телевизора остался. Не спится, каналы щелкаю. А там их сотня!.. Казалось бы, часов двадцать уже глаз не сомкнул, да какой там, больше! Это ж еще те, что до полета считать надо. А не спится, и все тут. Организм из стресса не желает выходить. А у брательника в холодильнике литровая водки и литра три вина сухонького красного. Ну вот, я сижу у телевизора, культуру ихнюю массовую впитываю и потихоньку пью. Все надеюсь, выпью – усну. Должно ж меня сморить-таки когда-нибудь. Ведь не бывает же такого, чтобы человек не заснул рано или поздно. Правильно?.. Вот пью, пью… водку выпил, вино допиваю и только часам к шести утра, уж светать начало, чую, начало меня потихоньку в сон клонить. Ну думаю, слава богу… И заснул наконец-таки. Проснулся около полудня, вижу: брат надо мной склонился, осматривает, будто я неживой, принюхивается, пульс щупает. Проверяет, дышу я али как? Заметил, что я глаза открыл. «Фу-у, – говорит, – как ты меня напугал!» Я спрашиваю: «Что случилось? Чем это я тебя мог напугать?» А он, говорит: «Скажи, пожалуйста, как ты себя чувствуешь?» – «Ничего, – говорю, – нормально чувствую». – «А позволь спросить, – говорит, – у нас тут ночью кто-то еще был?» Вижу, он на бутылку пустую из-под водки косится и на бадью винную… а в ней тоже на донышке. «Нет, вроде, – говорю. – Я никого не видел, при мне никого не было. А что? Что-нибудь пропало?» Он руками машет. «Нет, – говорит, – ничего не пропало… И ты не подумай ничего такого… Ты можешь брать в этом доме все, что захочешь… Но скажи, пожалуйста, неужели это ты один все выпил?» Я киваю, да, мол, один… А что тут удивительного? А он губами пожевал, глаза у него распахнулись во всю природную ширь, и говорит мне: «Знаешь, – говорит, – если б я столько выпил, я бы, наверное, умер». Это он, значит, никак поверить не мог, что обычный человек, такой, как я, в одиночку столько выпить может. Ну, я по плечу его потрепал, улыбнулся ласково и отвечаю: «Это потому, что ты, брат, любитель… А я-то – профессионал!» Встал, умылся, чаю попили и поехали на свадьбу.

Для свадьбы ресторан сняли за городом. Место красивейшее. Предгорье, холмы зеленые, долина в низине, все цветет и благоухает. Народу понаехало, встать негде. Все ж на своих машинах. Там, в Америке, без машины ты ж не человек, вообще никуда не доедешь. Они ж общественный транспорт у себя весь почти изничтожили. Все теперь на личных авто рассекают… Прикатило, в общем, человек сто гостей. Все с детьми, с друзьями, кто с кем, со всего мира съехались, да еще и я из России. Ресторан русский, все официанты по-русски лопочут… И это при том, что среди приглашенных ни одного русского, все евреи. Это, знаешь, целый народ новый вывелся – русские евреи, ашкенази такие… Да и музыканты тоже, небось, евреи по паспорту. То ж евреи в России культуру создали, как и, мать ее так, революцию, и русским ее подарили, но не приживается никак, сколько лет прошло, нет, ни в какую. Вот они ее с собой, куда ни поедут, берут, культуру эту, и дальше несут… Не в пейсах же ходить! Смешно даже, маскарад какой-то… Словом, музыканты русские, из эмигрантов, голосищи как в Большом театре, все в рубахах-косоворотках. Ну и все, что хошь, поют: оперу, шансон, эстраду… Чего ни попросишь, все знают… От Кобзона до Гудзона… Я к ним подошел, спрашиваю: «”Лошадок” подыграете?» Оказалось, нет, не все знают… Плечами пожимают: «Каких таких лошадок?» Я говорю: «Как каких? Лещенко, конечно!» Они: «Ах, Лещенко!.. Хм… Мы у Лещенко много чего знаем, “День победы” и “Родительский дом” знаем, а вот “Лошадок” не знаем». Молодые ребята совсем. Видно, когда эмигрировали, совсем еще детками были несмышлеными, или уж там народились, не разобрать. «Нет, – говорю, – не того Лещенко, который сейчас поет, а Петра Константиновича Лещенко, великого русского певца. Слыхали про такого?» – «Нет, – говорят, – извините, про такого не слыхали. А где он поет и какие песни?» – «Да он уж не поет давно». – «Как жалко, – говорят, – мы бы послушали». – «Так послушайте, на пластинках есть. Записи-то остались». – «А где он сейчас живет?» – спрашивают. Понимаешь, нет? Им кажется, что любой, кто чего-нибудь в России добивается, капиталец сколотит или открытие сделает для всех оченно важное, али научается чего-нибудь делать такое, чего другим не удается, или еще чего, то сразу уматывает отсюда к такой-то матери в другую страну жить. Ну, в общем, так и происходит по большей части, конечно. С деньгами-то можно где хошь устроиться. Ты без денег попробуй. Кому ты нужен? Я им отвечаю, знаешь, ликбез такой провожу, экскурс в русскую культуру им устраиваю: «Не живет он уже нигде, – говорю, – замучили в застенках еще в середине века прошлого… А жил он, – говорю, – в Румынии, а сам из Кишинёва». – «Надо же… – говорят, – мы и не знали… Спасибо, что рассказали нам про певца такого интересного. Мы его записи обязательно послушаем… А вы, – говорят, – когда подойдете к микрофону, просто начинайте петь, а мы за вами пойдем и подхватим. Нам, – говорят, – главное тональность понять, а там уж мы разберемся…» Если б они знали, какие у меня со слухом сложные взаимоотношения, они бы так уверенно не говорили… Ты ж помнишь, я ведь каждую нашу песню учил по паре недель… Пока мелодию уложишь, пока текст выучишь, намучаешься. Запишешь на кассету и ходишь целый день в наушниках, мурлычешь, поешь, вот она постепенно и укладывается. А тут надо сразу, да после самолета… А у меня и голос подсел. Чего я только ни делал, нет голоса, и все тут. Наверное, от переутомления. Организм перестроился, энергию перераспределил по-своему, как ему удобнее. Мол, ты, падла, вместо того чтобы дома лежать-отдыхать, летаешь тут соколом через моря-океаны, паришь над пространством, а я страдать должен?.. А мне ж поздравлять надо… Я думаю, спою им песню. Она как раз про любовь. «Гони, ямщик, куда глаза глядят… Последний раз хочу тебя обнять…» Как раз к случаю… Ну вот вышел к микрофону и говорю: «Позвольте в честь молодых, – а им уже под сорок, но там, видно, раньше жениться не принято, – спеть песню великого русского артиста». И начинаю… Уж в какой тональности, не знаю, я ж не Карузо, это Карузо тональности знает, ему положено, а мне что!.. Но ребята-музыканты чего-то там вроде подхватили… Правда, я их всеми силами старался не слушать, думаю, надо отвлечься от всей этой ихней музыки и своим внутренним слухом, с картинами… Не то собьюсь… А там как пойдет… А голосу нет, сип какой-то, я уж и упражнения дыхательные делал, и мычал, и валидол сосал, и коньяком полоскал, нет голоса, хоть ты что!.. Но микрофону ж все равно, он что хошь усилит. И пою… Вижу, народ заулыбался… Там друг к другу все очень по-доброму, крикни «ура» – кричат «ура», крикни «горько» – все кричат «горько», никто на тебя криво не смотрит, не косится подозрительно, в горло тебе клыки не целит, очень доброжелательно все, приветливо… Понятно, от сытости, наверное… Ну, допел я, похлопали они мне. Все, думаю, отмучился, теперь можно отдыхать. Ребят-музыкантов поблагодарил. Они, как узнали, что я больше петь не собираюсь, очень обрадовались… Выпил уже по-настоящему, на спокое, закусил плотненько, там еды было – не съесть столько. Они там все жрут, я тебе доложу. Я среди всех гостей, включая детишек малых, что под столами словно мячики кувыркались, самый худой был. Истощенный прямо на вид, узник концлагеря в сравнении с остальной публикой. Кушают они очень прилично. А на меня так все глядели сочувственно. «Какой вы, – говорили, – худенький. У вас, наверное, с продуктами сложности…» Они ж, когда уезжали, это начало девяностых, у нас пустые прилавки, очереди, все по талонам… Вот они и думают, что тут все по-прежнему, а то и того хуже. А средний американец, это такой пухлячок, желеобразный колобок такой, который постоянно таскает с собой два больших рюкзака: один на пузе, а другой – пониже спины. Вот они и ходют-переваливаются черти как, словно каракатицы. Ну а как тут иначе, когда идут они, к примеру, по улице, а вокруг них со всех сторон жратва. Руку лишь протяни – тебе бутылку пепси в зубы, прямо на ходу сосешь. Высосал, в урну пустую бутылку кинул, идешь дальше, тебе курицу, чтоб ты не скучал, сразу в пасть суют – это у них за мясо и не считается даже, куры на каждом шагу жареные, – ну и сжираешь курицу. Пока до ресторана доберешься, уже закусил и сыт. Гамбургеры там, швамбургеры всякие, этого вообще без счету. Только рот открывай, они сами туда прыгают. Вот и ходят люди – рюкзаками своими трясут, у кого сколько. И дети у них такие же, поперек себя шире. Ну и болеют, конечно. Если б не их медицина, там бы все полегли давно, но лечат круто. Брату, вон, операцию делали, так он ничего не платил, все по страховке. Только подписал там бумаги, какие надо, и все, палата отдельная, оборудование, ни копейки, ни цента не взяли…

Ну, это к слову. Поели-попили, пляски начались, пошли трясти телесами. Паноптикум какой-то, бегемотики на танцполе, пузанчики в отрыве, медузы в штанишках… Пляшут, красные, румяные, веселуха, словом. Но чтоб кто сам стишок прочел или песенку спел, таких и не было, такой только я один выискался. Меня сразу с мадам одной познакомили, это которую для меня как бы, я уж не знаю, в шутку иль как, приготовили в невесты… Приятная такая женщина лет пятидесяти пяти, светленькая, полненькая, пышечка такая, улыбается миленько, и глазки хорошие… Спрашивает меня: «Вы женаты?» Я говорю ей: «Я уж в таком возрасте, миленькая, что забываю, что это значит и для чего это нужно… Очень редко когда, – говорю, – воспоминания находят, но быстро очень проходют, и опять полный покой и благоденствие наступает». Она говорит: «Вы знаете, вам, возможно, очень повезло, я как раз умею освежать память, у меня это со всеми моими мужьями всегда получалось». Я думаю: «Эге, это значит, она уже не первого старичка на тот свет провожает. По всему видно, большой специалист, тоже профессионал в своем роде, дело, судя по всему, знает». Только не пойму, зачем я ей? Квартира ей моя московская нужна, что ли? «Дайте мне, – говорит, – ваш телефон, я скоро буду в Москве, я вам позвоню». – «Ага, – думаю, – ты еще Томочки не видела». Ну, дал ей телефон, черт с ней, пусть звонит. По телефону поговорить – это ж не жениться, правильно? А может, она шпионка-разведчица, черт ее знает. Это как мне один знакомый рассказывал, к нему графиня из Италии приезжала, очень детишками нашими интересовалась. «Мы, – говорила, – по благотворительной программе возим детишек из России в Италию на отдых». Вот она это все и организовывала. Договаривалась со школами, интернатами, чиновниками, чтоб детишек ей давали. Конечно, очень все на первый взгляд благообразно выглядит, благородно, несчастных нищих детишек в Италию… А суть простая и очевидная. Потом, через годы, когда эти детишки повырастают и посты разные займут кто где, в правительстве или на фирмах своих, то контракты с кем заключать станут? С ними – с итальянцами. У кого покупать чего надо будут? У них же. Это такое вложение на дальнюю перспективу. Внедрение в мозги детские нужных приоритетов сызмальства. Так вот, она – графиня, казалось бы, денег куча, ну если и не куча, то по крайней мере должны быть, у нее ж поместье в Италии родовое, да и за шпионство ей платить должны командировочные, на гостиницу, питание и всякое такое. Но она, когда в Москву приезжала, то всегда у него, у знакомого моего останавливалась. «Гостиница, – говорит, – очень дорого». Это графине-то!.. Старушка уже, ей за шестьдесят. И вот несколько лет она ездила и каждый раз у него останавливалась по нескольку раз в год, как своя. И ни сувениров, ни подарков. Так, привозила иногда какие-то пирожные, печенья дешевенькие, и ни копейки, ни лиры, ни доллара, ничего не платила, улыбалась только. Культурная Европа этакая… Вот мой приятель и думает: «Какой мне с нее прок? Ничего не дарит, не платит, к себе не зовет. На фиг она мне сдалась?.. А дай-ка я тоже к ней в Италию нагряну с ответным визитом. Поживу у нее в замке как человек. Пущай ответит на гостеприимство соответственно». И вот как-то раз она опять приехала, он и сказал ей, мол, ждите в гости, синьора. Ну тут она очень огорчилась. До крайности прямо. Аж перекосило ее всю. У них, знаешь, у европейцев, особливо у графинь, улыбка на все тридцать два зуба, все отработанно, наигранно, включается по команде, как лампочка. А тут у нее спиралька внутри потухла электрическая, губки в этакую жопку сложились, в дудочку, бровки нахмурила, головкой качает. «Не знаю, – говорит, – очень сложно будет вас устроить». – «Так у вас же свой замок!» – приятель говорит. «Нет, в замке нельзя. Вам лучше снять гостиницу». – «Почему нельзя?» Спрашивается, что ей, замка жалко? «У меня там, – объясняет, – полы очень дорогие, старинные. Я сама по ним лишний раз стараюсь не ходить. И у меня там специальный экологический режим, влажность особенная, все поддерживается искусственно, чтобы древние фрески не повредились. Вы, – говорит, – нарушите биологическую среду, а это очень плохо скажется на сохранности здания. Это, – говорит, – исторический памятник. И если там что-то разрушится, то у меня будут большие неприятности, штрафы и всякое такое прочее». Будто он чего-то рушить туда ехать собрался!.. Будто если из России, то обязательно все вокруг себя крушить должен, всюду писать на стены и древние фрески на память отколупывать… Ну, все равно, съездил он туда, пожил в гостинице, прошвырнулся по Италии, по Апеннинам ихним потоптался, денег потратил кучу. Вернулся сюда, а она звонит через месяц и сообщает, что, мол, скоро приедет в Москву, мол, нельзя ли опять у него остановиться? А он ей и отвечает: «Синьора, – говорит, – я как раз собираюсь подать заявку в Юнеско, с просьбой включить мою квартиру в список культурного наследия города. Поэтому меня сейчас очень волнует экосистема моего жилища. Прямо до крайности… Ночами не сплю… И почему бы вам в связи с этим не снять гостиницу?» Ну она ни слова не сказала, трубку положила и больше не звонила. Графиня…

Ну и я вот тоже, как Колумб, для себя Америку открыл, погулял и обратно. Летел оттуда – спал, как младенчик. Ну и гостинцев, понятно, нагрузили, как на верблюда, еле допер…

Среди зимы юноша опять заглянул в студию, старик встретил его радостно. Глаза его по-юношески сверкали, он возбужденно прохаживался по залу, переставляя стулья и декорации.

– Ну, дорогой, наконец-то! Свершилось! Я говорил, я всегда говорил, что рано или поздно какая-нибудь падла проклюнется. Посмотрит наши песни и скажет: шедевр! Ведь где это видано, чтоб три года, как на работу, ходили, песни пели, костюмы шили, шеи мыли – и ничего, никакой реакции, акромя зрительской… Ведь мешки писем, туча звонков, и ни один продюсер, ни одна сволочь не позвонила, не позвала. Чем они там все занимаются?.. Понять невозможно… И ты видишь, что происходит? Пять лет прошло как канал закрыли, как мы им последнюю песню спели, и, видишь ты, вспомнили!.. Посмотрел кто-то записи. Все ж в архивах хранится… Нашли. Позвонили мне… «Мы, – говорят, – передачу делаем о легендах общественного телевидения, приглашаем вас песенку спеть…» Это спустя пять лет-то!.. Они вдруг решили передачу сделать о легендах! Непонятно, зачем? Хотят, чтобы и их тоже прикрыли, что ли? Ну да это их дело. Я говорю: «Очень приятно… Как это вы о нас вдруг вспомнили?» А там девица какая-то мне отвечает: «А у нас лучшие номера в архиве оцифрованы». Я спрашиваю: «А какие песни вы хочите? Сколько и когда?» Ну она мне все рассказала. «Там, где, – говорит, – вы ковбои, потом алкашей спойте и где вы в ушанках и валенках». Это про телевизор… Три песни отобрали. В общем, ждут они нас в четверг. Что думаешь?

– Думаю, надо идтить…

– Ну вот и я тоже подумал, – обрадовался старик. – Чего бы не сходить? Не сходить всегда можно, а вот сходить – это ж другое дело. Давай сходим… Я ее спрашиваю: «А что платите?» – «Это, – говорит, – вам надо будет с режиссером обсудить, когда приедете». – «А сейчас нельзя потолковать с режиссером?» – спрашиваю. – «Сейчас нельзя, он в отъезде». Вот это меня сразу насторожило. Раньше-то мы ходили новое показывать, можно сказать, для собственного удовольствия, вроде как вложение делали… А тут уже дивиденды пошли!.. Это ж не мы их просим. Они же сами нас раскопали и зовут, приходите попойте… Значит, должны платить. Вообще, что за времена настали? Я помню, в советское время были тарифы официальные, все понимали, что человека от работы отрывают, от еще каких занятий личных, для него важных, значит, надо компенсировать, заплатить ему, и все официально, тарифная сетка была… Приглашаю я, скажем, в передачу студента или простого гражданина – плачу ему, условно говоря, рубль, приглашаю доцента – три рубля, профессора – пять рублей… А сейчас? Ну ладно, посмотрим… Все порушили и совести ни на грош…

В четверг старик и юноша встретились у Белорусского вокзала.

– Тут недалеко, на улице Правды они находятся, – сказал старик. – Пойдем потихоньку.

Юноша нес гитару, старик курил на ходу, держа юношу под локоть.

– Ну, значит, давай сразу уговоримся. Если денег не платят, уходим. Правильно? – Юноша кивнул. – Ну вот, это главное, уговориться надо, чтобы потом не было чего, чтоб не сумлеваться. Пойдем здесь вот. – Они свернули налево. – Видал, чего отгрохали? – удивился старик, кивая на залитое огнями здание. – Раньше тут Дом культуры «Красная звезда» был, а теперь казино… Как называется?.. «Голден пенис», – прочел старик. – М-да… Понимаешь? Голден пенис нужнее теперь, чем красная звезда… так-то вот…

Здание, в котором обитал телеканал «ТЫ-1», походило на заброшенную мануфактуру; широкие темные окна, обшарпанные деревянные рамы; весь в черном охранник на страже… Маленькая юркая девица-администратор проводила их в просторную освещенную комнату, прося подождать. В комнате рядами, как на грядках, скучала дюжина девиц, благоухая на все лады. Томясь в ожидании вечерних вояжей, они точили изящные ноготки, подводили тонкие брови и красили пухлые губки. Телефоны возле красавиц изредка уныло позвякивали, но вскоре умолкали, не удостоенные внимания. Один из них трезвонил особенно настойчиво, явно скандаля и напрашиваясь на неприятности. Приложенная к нему девица недовольно поджала губки, вздохнула «Ах…», оторвалась от складного зеркальца и, сняв трубку, бросила ее на стол.

– Невесты, – шепнул старик юноше, подмигивая. – Целая комната невест. Не иначе как дочки местных начальников. Куда их девать? А тут сиди, ничего не делай, жди жениха… Букет!.. Розарий!.. Оранжерея…

– Пойдемте к режиссеру, – позвала администраторша, вынырнув откуда-то.

В просторном зале уже находились куплетист, сочинявший скабрезные юмористические куплеты про Петровича, танцовщица, исполнявшая стриптиз до определенных границ, и мальчик-виртуоз с аккордеоном… Их пригласили как старика и юношу.

Режиссером оказался высокий молодой человек с крашенными перекисью волосами, припухшим бледным лицом и водянистыми глазами.

– Пойте, – приказал он, когда юноша расчехлил гитару, старик вынул из сумки бубен и откуда-то из-за портьеры на стуле выехал оператор с камерой.

Спели алкашей.

– Нормально, снято, – поморщился режиссер, трогая висок. – Давайте еще.

– А простите, можно задать вам один вопрос? – спросил старик.

– Ну?

– Скажите, пожалуйста, сколько нам заплатят?

– Чего?..

– Я спрашиваю, сколько вы нам заплатите? – повторил старик так громко, что из-за портьеры выглянуло испуганное личико администраторши.

– А вы в какой валюте предпочитаете? – ухмыльнулся режиссер, подмигнув оператору. – Это нам обычно платят…

– Нет, извините. Мы артисты, а артистам принято за работу платить. А бесплатно только кошки… – добавил непечатное слово старик.

Последовала немая сцена, не уступавшая картине из великой комедии. Мальчик-виртуоз еще крепче обнял свой аккордеон и непроизвольно взял торжественный аккорд. Окинув победоносным взглядом обомлевшего режиссера, куплетиста и танцовщицу, старик ринулся к выходу. Юноша поспешил за ним…

– А мы будем сниматься бесплатно! – донеслось до них бодрое заверение куплетиста. Очевидно, от пережитого потрясения он оправился первым.

– Ну и снимайся, – проворчал старик, тщетно пытаясь найти в коридоре нужную дверь и открывая их одну за другой.

Следом за ними в коридор выскочила танцовщица. Она подбежала к старику и схватила его руку:

– Какой вы молодец, – залепетала она. – Я бы сама ни за что не решилась. Вы совершенно правы. Они обнаглели, с этим надо что-то делать… Спасибо вам…

– Ну что вы, миленькая… – улыбнулся старик. – Должен же кто-то им сказать, ежли сами не понимают… Привыкли, что все перед ними стелятся… Пусть теперь знают.

По дроге к метро он торжествующе обещал юноше:

– Можешь мне поверить, у них теперь только и разговору будет, что пришел какой-то старик и выдал им, что бесплатно только кошки…

Через неделю спетую ими песню без всякого уведомления дали в эфир, а еще через месяц телекомпания «ТЫ-1» навсегда сгинула в небытие…

Как-то раз, когда по обыкновению сидели в студии, старик рассказывал, пуская клубы сигаретного дыма:

– В театре нищета, фабрика грез, конвейер, денег нет, пальто нет, ничего нет. Всей семьей деньги на пальто мне собирали. Нищета… А тут курсы режиссерские на телевиденье объявили. Стипендия больше моей зарплаты. Ну я и пошел. Думаю, лучше быть режиссером на телевиденье, чем нищим актером в театре… Отучился два года, пришел работать… А что, куда, как? Оборудование новое, свет, люди вокруг незнакомые, да мы – молодые ребята, неопытные. Но там тоже не дураки всем управляли. Каждому молодому режиссеру – опытного оператора. Пожалуйста, учитесь. Я, к примеру, свою первую передачу делал когда, то и не знал, с чего начать, что кому говорить, куда себя девать, все в новь… Растерялся, суечусь, бегаю, то сюда, то туда. А мне мой оператор говорит: «Вы не волнуйтесь, сядьте-ка вон там в сторонке и наблюдайте, а я, – говорит, – все сам сделаю, и все будут думать, что это я ваши указания выполняю». Ну и вот, так и научались все потихоньку, а потом уж я и сам соображать стал, решать художественно. Раз поехали турбину для электростанции снимать в Среднюю Азию, а она, знаешь, турбина эта, таких размеров, что в кадр вмещается с трудом, специальным тягачом ее тащили. А дороги, ты себе представляешь, а в тягаче мощь, как в локомотиве, прет напролом, ну и пыль, грязища… А мне снимать надо, как енту турбину везут. Я говорю начальнику ихнему: «Надо помыть тягач». Он: «Да вы что! Как же помыть! Вы видали, какая махина! Где ж я его тут помою, в степи!» – «Как хотите, – говорю, – только все должно сверкать: и тягач, и турбина, и даже колеса… И диски колесные свежей красочкой покрасьте, чтоб было видно, что советская техника самая передовая». И что ты думаешь, старик? Вымыли и покрасили! Не дай бог, мы потом скажем, что чудо отечественной промышленности, можно сказать, символ совейской индустрии пришлось в грязном виде представить всему миру да по чьей-то вине… Что ты! Потом того дядю и не сыскали бы… Ну и ругался он на меня… ужас как! Не разговаривал даже, мимо проходил, матерился в сторонку. Зато, когда отсняли все, да показали ему, он посмотрел, говорит: «Да, вы были правы… Только так и надо было делать». Ну и помирились. Потом, когда дотащили ее до места, то снимали уже в цеху, как эту бандурину устанавливали. Та же история. Прихожу, смотрю, там какие-то в углу контейнеры свалены, трубы валяются, мусор, окна не мыты, освещение слабое, говорю другому дяде уже, местному начальнику: «Снимаем для центрального канала, все лишнее надо бы вынести из цеха, окна помыть, полы отдраить, стены покрасить, свет, чтобы горел весь, какой можно». На следующий день, старик, все сделали. Государственное дело! Попробуй не сделай…

Ну вот, примерно, лет этак с десять отработал, медаль за открытие Останкино получил, за вклад в наше телевидение и кинематограф. И вот после десяти лет пошли новые веянья. Я, по-моему, единственный такой на всем советском телевидении был – еврей, да еще и беспартийный. А телевидение это, дорогой мой, все равно что филиал КГБ. В общем, смотрю, этого уволили, того сократили. Настоящая чистка идет. И никто, понятно, не возникает, слова не говорит, все боятся… Ну и в нашей студии начальника сменили. Настоящий дядя ушел, который смыслил в профессии, телевизионный человек, а посадили полковника кагэбэшного. Вот он меня через неделю вызывает к себе и говорит: «Вам надо уволиться». Я спрашиваю: «А почему? Я вроде не собирался, меня, собственно, все пока устраивает. Так чего же это мне увольняться?» Он говорит: «Такие, как вы, нам больше не требуются». Я говорю: «Интересно, я тут работаю десять лет, а вы только неделю, и вы уже берете на себя наглость судить, кто требуется, а кто не требуется». Ну он тут орать начал чуть не матом, кулаками по столу стучать, мордой краснеть, в общем, такой стиль руководства преобладал тогда, если аргументы кончились, то ором, хамством и жлобством брать. Под конец спрашивает: «Будете писать заявление?» – «Не буду». – «Как хотите. Не хотите по-хорошему, будет по-плохому. Я вас все равно уволю, так или иначе». Я говорю: «Попробуйте». Ну и уволил, конечно. Сначала нашу редакцию сократили, а меня на понижение помрежем. Я жалобы, ну и пока не хожу на работу. А он быстро приказ подготовил и уволил за прогул. Прихожу, а меня уж уволили. Только промашка у него вышла. Уволил он меня задним числом, по ведомости я еще два дня после увольнения зарплату получал, а это прокол. Я в суд со всеми бумагами. Два суда было. Первый суд с требованием восстановления я проиграл, а второй, где меня неправомерно уволили, выиграл. Шум поднялся, человека задним числом уволили, по вражескому радио сюжет прошел даже, это ж пропаганда, и дошло аж до начальства над моим полковником, а там уж генерал. И вот однажды мне звонят и приглашают для беседы. Прихожу. А там замечательный дядя сидит, он по таким ситуациям мастак, он их разруливает, если где что, он решает, как кому быть, и никто уж тогда не пикнет, как скажет, так и будет. Вот сидим с ним, он улыбается, смотрит на меня приветливо и спрашивает: «Ну что вы так разволновались? Такой шум из-за чего поднялся? Давайте вместе разберемся, что и как, кто прав, кто не прав, чем вы не довольны?» Я говорю: «Вот этим вот человеком не доволен, новым начальником». А у меня уж решение суда в кармане, где все указано и что меня увольнять задним числом никто права не имел. Это ж бумага, это документ. Я ж его могу обнародовать. Дядя все это знает и понимает, и, видно, им лишний шум сейчас ни к чему. Он говорит: «Ну давайте, может, как-нибудь найдем точки соприкосновения, как-нибудь уладим эту ситуацию, и, знаете, – говорит, – я, в общем, на вашей стороне, нельзя так относиться к людям, к специалистам, столько лет отдавшим организации и… – в общем, говорит, – в следующий раз приходите, я его тоже вызову, и мы поговорим».

Через неделю прихожу, тот, полковник, тоже пришел, сидит тихий, пришибленный, словно его отругали и отшлепали. И вот генерал говорит ему при мне, распекает, что же вы, говорит, дорогой мой, опытного сотрудника с многолетним стажем, награжденного медалью в честь открытия нашего прославленного телецентра, и так неуважительно, некрасиво и незаконно уволили. Поступили с ним недостойно нашей системы советской, обращенной прежде всего на человека, на его чаянья, независимо от национальности, религиозных и прочих взглядов… Тот сидит, молча в пол глядит, словно там его совесть и ответы на все вопросы прописаны. Ну, видно, у них возражать не принято или они уж заранее обо всем договорились, не знаю. Только он вдруг такой ласковый сделался, прямо нежный. «Извините, – говорит мне, и по имени-отчеству, и, – я, – говорит, – был неправ». Словом, дурака из меня делают. Генерал мне: «К сожалению, восстановить в прежней должности мы вас не можем, увольнение есть увольнение, но исправить ошибку обязаны». И приказывает тому: «Обеспечьте нашему специалисту на выбор несколько мест работы на свободные вакансии соответственно его профессии и окладу. И пусть он сам выберет».

И на следующий день мне звонит полковник, и мы с ним начинаем выбирать. Несколько мест на выбор с ходу предложили, одно другого почетнее. Например, главным режиссером Парка Горького. Я говорю: «Нет, ездить далеко». Еще два места, одно совсем рядом с домом, директором Дома культуры. Словом, если б я хотел работать, старик… А я все отказываюсь… Месяц прошел, а места мне так и не нашли. Чего только ни предлагали. Все не годится. Опять меня приглашают на беседу к генералу. Он такой же приветливый, но усталый, смотрит уже не так нежно, как в прошлый раз. Спрашивает: «Что же вам, ничего не подошло?» Я говорю: «Нет, не подходит… Ничего не годится. Не лежит душа». Он чувствует, что дело здесь совсем в другом, и напрямую спрашивает, наклоняется ко мне и говорит: «Скажите, чего вы добиваетесь?.. Вы же видите, мы готовы идти вам навстречу, но вы должны сказать, в каком направлении нам двигаться… Неужели вы его не можете простить? Так сильно обижены?» Тут я понял, что надо говорить прямо, и выдаю ему: «Я хочу, – говорю, – чтобы его уволили!» – «И вы тогда будете удовлетворены?» – «Да». – «И никаких претензий к нам иметь не будете?» – «Нет». Он головой покачал. «Хорошо, – говорит, – идите». И что ты думаешь, старик? Уволили полковника с телевидения, отправили куда-то в глушь, секретные бумаги разбирать, в какой-то далекий архив, он там и сгнил, наверное… Вот так вот…

Ну хоть в том моя заслуга, что я эту гниду убрал, скольким людям здоровье и жизнь, можно сказать, по сути спас. Это ж не все, такие как я, крепкие. Некоторые так просто умирают, когда им грубостей наговорят и с работы вышвырнут ни за что. Сердце прихватит, и привет… А люди полжизни отдали профессии, а их как шваль какую – пшел прочь, не нужен больше… Так ведь тоже нельзя…

Прошел еще год. Поставили и отыграли «Ревизора», безжалостно отредактированного стариком. Первые спектакли играли рекордным составом: с Почтмейстером, Земляникой и даже чуть ли не с Бобчинским и Добчинским, правда, в одном лице. Городничего играл сам старик. Но как водится, по злому року, актеры стали куда-то пропадать, разъезжаться, разбегаться, так что вскоре остались четыре главных персонажа. Когда же испарилась Анна Андреевна, старик придумал «Ревизора» на троих.

– На троих будем играть! – не унывал он. – Подумаешь! Там ведь главных трое: папа, жених и дочка! История любви! У них ведь любовь, старик! Понимаешь? Они ж влюбились!.. Дело молодое…

Но, как выяснилось вскоре, о любви мечтала и Марья Антоновна. Она вдруг укатила в Питер к неведомому жениху, где кипела страстью, не собираясь возвращаться. Играть «Ревизора» вдвоем казалось совсем трудновато.

И еще пролетел год. Однажды юноша заглянул в подвал навестить старика.

– А-а, заходи, заходи, дорогой. Дай я тебя обниму. – Старик поднялся навстречу. – Ну, проходи, проходи, присаживайся… чай-кофе наливай, печенье вот…

Юноша вынул из пакета бутылку коньяка, закуску.

– У-у! Пируем! – обрадовался старик. – Двойной праздник сегодня… – Старик вынул рюмки из ящика письменного стола. – На вот, сполосни, если нетрудно.

Пригубили коньяк.

– А у нас новости… – сообщил старик, ставя рюмку на стол. – Важные новости… Новый этап в жизни, так сказать… Слушай, расскажу тебе все по порядку… Вчера Варвара звонит мне и к себе вызывает… А я ей уже говорил, что меня в тот же день, в который звонишь, вызвать нельзя, меня можно вызвать только на следующий… Думаю: «Чего этой падле от меня понадобилось? Все отчеты я ей еще на той неделе сдал, планы составил. Чего ж ей, подлюке, еще надо?» Пробую разведать по телефону, спрашиваю вкрадчиво: «Что случилось? Что за срочность такая?» Она говорит: «По телефону нельзя, приедете, тогда и расскажу». Голос грустный. Думаю: «Ужель стряслось что? Или еще чего похуже?» Ну, в общем, приезжаю к ней на следующий день. Она сидит вся серая, глаза грустные, не орет как обычно. Бывало зайдешь к ней, так сразу ор, а тут притихла… Уж сколько раз я ее удавить мечтал, казалось, вот еще раз она гавкнет, пасть свою раскроет, и удавлю прямо тут, в кабинете, не посмотрю ни на что… и меня оправдают. Но она, правда, всегда как чувствовала, чутье у нее бешеное, она ж, как и я, тигр по гороскопу… всякий раз вовремя останавливалась. А тут глянул на нее, даже жалко стало. «Что случилось, – спрашиваю, – Варенька? Какие напасти? Может, помощь какая нужна?» Она говорит: «Все уж, ничем не поможешь…» – «Да что стряслось? Рассказали бы… Вместе что-нибудь придумаем». Она вздыхает: «Не придумаешь тут ничего… За нас уже все придумали. Закрывают нас…» И тут она произносит это страшное слово. Знаешь, какое? Не знаешь… А-а, то-то же. – Старик торжество откинулся на спинку кресла. – Оптимизация!.. Ты и не слыхал такого, небось? Ну да, счастливец… Я говорю: «Как так закрывают? Не может быть!» А сам думаю: «Чего-то она хитрит. Чтоб Варю и закрыли! Да она к любым начальникам двери ногами открывала! Да у нее кругом кум и сват. Она ж всех знает, со всеми пила, если чего не больше. Эге, – думаю, – видно, тут какой-то хитрый маневр, чтоб дедушку надуть, документы у него стребовать и подвал захапать». Она ж на него давно зуб точит, чтоб тут платные студии устроить, танцы-шманцы завесть, чтоб те, кто ходют, все сами оплачивали… Но оказалось, нет, не угадал. Промахнулся… Бумагу мне протягивает. «Нате, – говорит, – читайте…» Читаю, действительно закрывается клуб, вообще упраздняется, а помещения, все какие есть, велено передать Дому моды. Это где эта, как ее, ну не припомню сейчас, по ящику частенько мелькает… Спрашивается, зачем ей наш подвал? Какую с него можно пользу поиметь? Выставку здесь открыть? Так много не вывесишь, две стены всего по десять метров, потолки низкие, свет не выставишь… Чего они тут собираются устраивать? Склад разве что? Подсобку… Будто у них места мало!.. А в клубе, на Пречистенке, там сцена, там зрительный зал, это им зачем? Показы устраивать? Это, как его, фэшн-шоу? Дефиле? Да?.. Ну да пес с ними!.. Одним словом, оптимизация!.. Слово какое хорошее нашли. Просто музыка и смыслу в нем уйма!.. Варя говорит мне: «Вот вам уведомление…», – и листок мне протягивает. А там все четко прописано. «В связи с ликвидацией государственного клуба…» и все такое прочее… Ну, давай по глоточку… за встречу…

Выпили по глоточку.

– А по закону они ж уволить просто так никого не могут, – продолжал старик. – Они мне должны предложить работу, правда, я на нее скорее всего не соглашусь, ежли, скажем, дворником – конечно, я откажусь. Оно мне надо? Вот тогда они меня с чистой совестью, с ветерком, со свистом на улицу вышвырнут. Я спрашиваю: «Что, только меня увольняют? Или и вас тоже?» Все никак поверить не могу. Она говорит: «У меня такое же уведомление, как у вас… Всё, соколы, отлетались… По всей стране велено работу с населением прекратить, все клубы, все кружки, все студии бесплатные, народные театры и прочее, все закрыть. А ключи передать, кому скажут». Понял? Всё! Не надо с населением культурой заниматься, хватит!.. Детишек не надо учить рисовать, лепить, танцевать. У кого деньги есть – нанимай учителей, Петипа всяких, Шишкиных, Чайковских – и пусть они богатых отпрысков обучают, а у кого денег нет – свободен… Ну это ладно… Ты представляешь, скольких педагогов – на улицу!.. Это ж по всей стране. Тысячи и тысячи… Оптимизацией это теперь называется… Я говорю: «Варенька, это ошибка, это с их стороны глупость большая, это они чего-то не понимают, – говорю. – Надо письма писать в вышестоящие инстанции… Ведь это невиданная вещь… Годами система складывалась, чтоб детишки не пили-курили-кололись, а хоть чем-то приличным занимались бы… Чтоб люди после работы не водку пьянствовали и не грабили бы по глухим закоулкам, а какому-нибудь искусству обучались бы… Ведь народ-то темный в основном, не великих способностей, всех развлечений-то по пальцам перечесть, пьянка да драка. Это ж если сейчас упустить все и разрушить, страшно представить, чем может обернуться… Это кто ж, – говорю – такое выдумал? Управа? округ? министерство?» Она говорит: «Выше берите». – «Да неужто с самих верхов?» Она к столу пригнулась и шепчет: «Тише вы! Тут везде уши… И прекратите мне тут агитацию… Я ж еще ваше начальство… Невменяемые все… Хотите, чтоб вас не просто уволили, а насовсем? И меня заодно с вами?.. Уведомление получили? Вот и распишитесь…» Я спрашиваю по наивности: «А выходное пособие? Компенсацию или еще чего дадут?» Оказалось, старик, не все так просто. Она мне: «Вот чего они вам предлагают… Они вас на другую работу берут. Если захотите… Так, где это у меня? – по столу пошарила, порылась. – Ничего не найдешь… А-а, вот, нашла, значит так… смотрителем в зале будете… правда, с потерей в зарплате, но обещают компенсировать премиальными…» Читаю, а там полный рабочий день с девяти утра до шести вечера, с понедельника по пятницу, а денег на тысячу меньше… Это при том, что я в студию ходил вечерами два раза в неделю и когда сам назначу… Мы ж люди творческие, у нас рабочий день не нормирован, мы и по ночам, если надо, работаем, и круглые сутки, и даже во сне работа идет, подсознание кипит, образы транслирует, чтоб мы всякие там художественные задачи поутру решали, а потом говорили, мол, ента озарение… А ведь пока с идеей не переспишь, ничего не сделаешь, ход правильный не найдешь. Переспать с мыслью надо, с замыслом… А тут с утра до вечера, каждый божий день сидячей задницей работай… Конечно, я откажусь, и уволят теперь по всей строгости закона… Всему свой конец бывает… Когда-нибудь студию должны были прикрыть, это ясно. Этого я как бы всегда ожидал, что ли… Но чтоб клуб закрыли, это вещь неслыханная… Варя сидит, сама не своя, ей тоже сидящей задницей работать предложили, но только покрупнее, задницей над задницами, так сказать, начальницей среди задниц, а я у ней, значит, буду в подчинении, задницей поменьше, рядовой задницей… Это после того, как она тут шороху наводила, всеми командовала и деньгами распоряжалась ух какими немаленькими… Представляешь, какой удар? «Не волнуйтесь, – говорю, – Варенька, мы с вами другую работу найдем, получше этой… Было б кому, а уж что делать – всегда найдется. Мы с вами, к примеру, в кино пойдем сниматься… А что? В массовке пятьсот рублей в день плотют, а то и тыщу. Слов учить не надо, чай с бутербродом дают. Только в передние ряды не лезь, чтоб не светиться, и ходи – снимайся. Массовка всегда нужна. А где, может, и эпизодик какой дадут сыграть. Там чуток побольше плотют». Она смотрит на меня, как на блаженного, через умильную слезу. «Пойдемте, – кивает. – Только я ничего такого играть не умею». – «И не надо, – утешаю ее, как маленькую. – В массовке никакой особой игры и не требуется. Скажут: стой здесь – стоишь здесь. Скажут: иди туда – идешь туда. Вот и все. Главное не светиться, чтоб тебя не запомнили. А не то скажут, вы уже там снимались и там, уже примелькались, идите с богом… Это кто неопытные, те вперед лезут, а кто бывалый, тот знает. А там, может, и на большие роли замахнемся». – «Да вы что! – Варя руками машет. – Какие еще роли!» Но, гляжу, заулыбалась, полегчало ей чуток. «А что? – говорю. – Я вот, недавно с Пистолевским в сериале снялся. Скоро по всем каналам крутить будут». – «С самим Пистолевским?» – Она мне не поверила. «Да, – говорю. – А что тут такого? У меня школа-то посерьезней его будет. Он ведь МХАТ не кончал, с Грибовым, Далем и Вициным в одном фильме не снимался. А то, что он народный, так сейчас народных пруд пруди, всем кому ни попадя народного дают». Она на меня, знаешь, во все глаза смотрит, от удивления зенки растопырила, они у нее аж на самый лоб повылазили, еле бормочет: «Так уж и всем… Вам ведь не дали». Это она меня из последних сил уже уязвить пытается, характер такой, просто порадоваться за других не может, не под силу ей такое. «Подождите, – говорю, – Варенька. Может, еще дадут. Кто его знает, как жизнь обернется». Ну тут совсем она в транс впала, в анабиоз, смотрит на меня и глазками только хлопает. Дар речи начисто потеряла. Она ж меня, сколько знала, иначе как дворником не называла, а тут такое, да с самим Пистолевским! Он ей, небось, снился всю жизнь только.

А я тут, знаешь, сидел, думал, где бы подработать, и мне звонят из киностудии, у них же все мои данные в картотеке есть: фото, где учился, фильмография. Звонят и приглашают на пробы. Приехал, отсняли эпизод, и уехал, не надеялся даже. Там кроме меня еще трое старичков было, а один так и вовсе знаменитый. Я думал, ему и дадут роль. Вдруг вызывают. Вас утвердили, говорят, на роль папаши главного героя картины. Роль большая, со словами, учить замучаешься. Памяти не стало совсем. Вечером учишь, и вроде помнишь все, а утром – белый лист. Ничего не помню. Ну, я тактику свою, особенную, разработал и применил. Ничего уже не учу, понял уже, что без толку, как воду в решето лить, всю память моль поела. Действую просто: читаю накануне, а перед тем, как в кадр идти, повторяю еще раз и схватываю на час-другой. Так хоть что-то запоминаю, ну а забудешь в кадре если, так своими словами… Там такой текст, что своими словами даже лучше выходит. Это ж не Пушкин сценарий писал, а Ушкин какой-нибудь… Такое, знаешь, порой встречается, язык не поворачивается произнесть, ну и сделаешь вид, что забыл, мол, и своими словами от себя чего-нибудь добавишь не по тексту. Они потом посмотрют, послушают, подумают, сравнят, и мой вариант очень часто оставляли… Короткая память стала, подолгу в башке ничего не держится… Так вот, Пистолевскому положили восемьсот баксов за съемочный день, а мне четыреста. Каждую серию снимали дня за два, за три, не больше. Конвейер!.. Поточная линия. Когда тут вживаться? Работа на износ. Режиссер – молодой парнишка, талантливый. Я поначалу начал, как учили: с паузами, с картинами, с жестами, артикуляцией. А он подошел ко мне, под локоточек взял, в сторонку отвел и говорит: «Уважаемый, не надо как во МХАТе. Не надо, как правильно. Сделайте, – говорит, – проще… Как в обычной жизни люди разговаривают… Понимаете?» – «Понимаю, – говорю. – Как скажете». Ну, я ж актер… Мне что сказали, то я и сделал. Так после третьей серии за мной уже на дом машину присылали. И потом домой со съемок отвозили. И подняли оклад до шестисот за день. Я когда деньги получал, спрашиваю, не ожидается ли прибавки? А там один день был такой, когда не уложились и полночи еще доснимали, так это ведь уже считается второй день пошел, надо бы доплатить… А мне бухгалтерша ихняя говорит с возмущением, аж раскраснелась вся: «Вам что – мало? Вон какие деньжищи! Я, – говорит, – за месяц столько не получаю, сколько вы за два дня». Я говорю: «Миленькая, так идите и попробуйте, поснимайтесь… Чего ж вы не идете? И потом, – говорю, – это ж не каждый день, а пока кино снимают. А там сиди, жди, пока опять позовут… А когда позовут, неизвестно… Может, через месяц, а может, через год, а могут и вообще не позвать…» Но она там сказала кому-то про мою петицию, и потом продюсер доплатил действительно, не за полный день, правда, но все же… Но тут Пистолевский не выдержал. Конкурента во мне углядел. Уж как ни старался я под него подстраиваться, подыгрывать ему, ничего не помогло… Ему, видно, показалось, что я его затенять стал… Машина киношная сначала за мной заезжала, потом за ним. Вижу, он морщится, но терпит. Вот едем как-то раз, я ему и говорю: «Два талантливых человека, когда вместе, могут и шедевр создать». Ну как бы хотел польстить ему, фильм похвалить, подружиться, что ли, вот и вырвалось… Так он, видно, подумал, что это как бы я себя в один ряд с ним ставлю. Ну этого он уже, конечно, не мог перенести. Мало того, что меня на машине возют, как звезду какую, так я еще и вровень встаю. Он – народный, а я для него кто? – шваль подвальная, актеришка с улицы, тьфу… и говорить не о чем. А продолжение должны были снимать в Америке. По сценарию, главного героя посылают в Штаты, и там уже стрельба-резня идет по-американски… Крохопетова пригласили нашего эмиссара-резидента играть, тоже шишка немаленькая… А это ж всё оплатить надо: перелет, проживание, оборудование, павильоны, гонорары… Большие деньги! И когда в Америку они полетели снимать дальше, то меня не взяли. Не знаю, что там за разговор был, думаю, поставил он им вопрос ребром, ну и перестали меня в сценарий вписывать. Хотя режиссер обмолвился, что в Америку и я ехать бы должен. Но не вынес Пистолевский, почуял, видать, что ежли так дальше пойдет, то скоро кино про меня будет, а не про него, что моя роль может главнее его заглавной стать. Ну да он, конечно, зубр, тут ничего не скажешь. Таланта у него большого, конечно, нет, но работоспособность бешеная. Ни капли себе не позволял, не курит, диета особая, дисциплина железная, сон по часам… Ну да иначе и не выдержать. На нем же все выстроено, весь сюжет. Ты видел, наверное, по НТВ уже крутили, «Филерские штуки». Ну вот… Не видел? Ну еще будут повторять… Посмотришь…

Так что вот, дорогой, обо всем тебе рассказал, все поведал… Закрывается студия… Тридцать лет я эту студию вел, начинали у меня дома, потом по клубам мотались и вот здесь в подвальчике приютились, но и отсюда гонют… Сколько народу прошло через студию! Тысячи! Всех не упомнить. Я иногда смотрю альбомы старые. Думаю, а это кто? И начинаешь вспоминать вдруг, да, было, был такой или такая… Куда теперь они пойдут? Новые человеки? Чтоб чего-нибудь для души, а не ради денег?.. Ну да ладно…

Старик разлил остатки коньяка по рюмкам.

– Не знаю, как ты ко мне, это дело твое, а я тебя люблю и всегда любил… Ты меня знаешь… Даст бог, еще не ровен час что-нибудь придумаем, ежли живы будем… Сейчас вот выпьем по маленькой, по последней, слова хорошие пролопочем друг дружке и распрощаемся пока. А там еще посмотрим, поглядим… Чутье мне подсказывает, это еще не конец…

Время колдунов

Просите и дано будет вам;

ищите и найдете;

стучите и отворят вам.

Евангелие от Луки, глава 11

Что будет, то будет,

приходится просить помощи

у самого черта.

Н. Гоголь,

Ночь перед Рождеством

1

Давным-давно в Москве в сталинской двушке неподалеку от Нескучного сада жил себе инженер Иван Тимьянов. Росту он был среднего, способностями не выделялся и внешность имел самую обычную. Был он, кроме прочего, холост и, что называется, романтик, поэтому в детстве ему грезилось, что рано или поздно с ним произойдет нечто непостижимое и удивительное, такое, чего благодаря его исключительности, в которую он безотчетно верил с юных лет, ни с кем другим произойти не может. Но тридцать лет пролетели, как один день, а ничего особенного не происходило, да и не могло произойти… Если бы не одна книга… Как-то зайдя в букинистическую лавку на Остоженке, он тотчас приметил ее среди истертых томов. Таинственный узор на обложке манил необычайно. Иван купил ее будто во сне. Помимо прочего говорилось в книге, что всякий человек может запросто путешествовать в иные миры, встречаться с тамошними обитателями и выделывать с их помощью разные штуки… И для этого вовсе не обязательно твердить мудреные заклинания, тащиться в полночь на кладбище или быть vis-à-vis[19] с самим дьяволом, а надо всего-навсего пожелать такой встречи, и рано или поздно, уж будьте покойны, так или иначе она произойдет – вы получите то, что хотели, и последствия, как уверялось, будут самыми фантастическими…

Иван дважды прочел книгу и утвердился в мысли, что деньги были выброшены на ветер. «Конечно, всякое бывает, но ведь это неслыханно!» – переживал он, в то время как в его голове кто-то тихонько ныл и уговаривал попробовать:

– Ты же ничего не теряешь, – нашептывал ему некто, – а там, вдруг да и приобретешь? Никто ведь не узнает…

И Иван взял да и легкомысленно пожелал того, о чем говорилось в книжке, ни на что особенно не надеясь, а скорее из тяги к таинственности… Как и следовало ожидать, ничего особенного с ним не происходило, и никаких совершенно необычных встреч никто ему не назначал. Так прошла неделя, Иван совсем уж махнул рукой и посмеивался своей наивности и ловкости выдумщиков-писателей. Правда, в ответ на его призывы кто-то невидимый в его голове скулил и просил снять нательный крестик, который носил Иван со дня крещения в сельской церкви Стромыни под Ногинском, где жила его тетка. И тут бы уже следовало Ивану насторожиться, но любопытство, таинственность и твердое намерение любым способом изменить свою жизнь подтолкнули его… К тому же кто-то внутри резонно растолковывал ему, что Бога следует носить в сердце, а не на шее, потому и крестик вещь совершенно бесполезная и никчемная, и прилична лишь для украшения или разве язычникам. И вот когда Иван снял-таки крестик, в тот же день, а точнее глубокой ночью он внезапно пробудился и открыл глаза… От увиденного у него тотчас перехватило дыхание. Возле его постели возвышалась сотканная из тумана женщина. Ясные очертания сохраняло только ее лицо, прекрасное и неподвижное, все остальное тонуло в развевающихся, как казалось, одеждах… Глаза ее сияли. Не произнося ни слова, фигура приблизилась вплотную и коснулась его груди. То ли от этого прикосновения, то ли от ужаса Иван лишился речи и не мог ни вдохнуть, ни пошевелиться. Словно могучий пресс сдавил его. Задыхаясь, он услышал, как кто-то отчаянно и громко прокричал в его голове: «Нет!.. Нет!..» И в третий раз этот крик как бы выдрался наружу, губы его разомкнулись, он различил свой слабый стон и, наконец, вдохнул. В тот же миг призрак перед ним стал рваться в клочья, а сам Иван почувствовал себя так, словно его рывком вытянули из бездны.

Вскочив с постели, он включил настольную лампу, метнулся к зеркалу и отразился смертельно бледным взъерошенным человеком с перекошенным лицом и вытаращенными глазами.

– Достучался… – пересохшими губами прошептал он, лихорадочно крестя углы и стены своей полутемной комнаты…

2

Первым делом Иван кинулся искать свой нательный крестик, нашел его в ящике письменного стола и немедленно вернул на шею. Отыскав среди буфетного хлама старинный образок, он пришпилил его к стене над кроватью, остаток ночи не сомкнул глаз, а дождавшись наконец рассвета, позвонил знакомому колдуну, обладавшему широкими познаниями в самых умопомрачительных областях.

Нынче, словно грибы в лесу, появляются неведомо откуда профессора и магистры черной магии, верховные жрицы вуду, чернокнижники, маги и колдуны… Открыв любую газету, раздел рекламных объявлений, в самом конце, где можно встретить такие загадочные сокращения, как «Все» или «Приг. дев», или же «Досуг. Быстро», а также «К вам», или же совсем таинственно «Юноши», почти всегда встретишь рубрику оккультных услуг. Выбор обширен, от скромных объявлений вроде «Черная магия», «Ведьма. Серьезно», «Вер. мужа! Опл. по факту» или «Порча. Быстро», до настоящих шедевров, выполненных на широкую ногу с цветными картинками, печатями и монограммами. «Апостол и епископ Черной магии!» и далее «Ваш любимый ПРИПОЛЗЕТ (большими буквами!) на коленях и будет умолять О ПРОЩЕНИИ! РЕЗУЛЬТАТ СРАЗУ». Что может быть лучше? Удобно расположившись в приемной мага, полистывая модный журнальчик, ожидать появления непременно ползущего изменника со слезами раскаяния на глазах. Вернуть любовь теперь кажется не сложнее, чем вылечить зуб или вынуть занозу. С не меньшим успехом вам помогут в бизнесе и карьере, откроют третий глаз, отрубят энергетический хвост, снимут венчик безбрачия, а за особую плату помогут толкнуть душу дьяволу…

– Приезжай, – коротко велел колдун.

Вскоре Иван стоял перед обшарпанной дверью колдуна. Он нажал кнопку трескучего звонка, за дверью послышались шаркающие шаги и таинственные позвякивания.

– Это ты? – наконец спросили оттуда.

– Это я, – подтвердил Иван.

– Точно ты?..

Наконец замок щелкнул, дверь распахнулась, и на пороге показался длинный заросший субъект в засаленном махровом халате с целой гирляндой цепей и амулетов на жилистой шее.

Много слухов и сплетен ходило об этом человеке. Например, известен факт поглощения им в один присест шести литров забродившего жигулевского и пачки окаменелых пельменей, не пожелавших разъединиться и съеденных одним куском. Несмотря на такие подвиги, обладатель колдовского диплома был пугающе худ, лицо его казалось изможденным, а под серыми беспокойными глазами пролегли желтоватые тени.

Выслушав Ивана, он заявил:

– Тут все ясно… Сейчас многие так забавляются. Вот случай: одна подруга любила гулять в астрале; день, два, а то и неделю шляется, и вдруг приехали к ней родичи, смотрят, а она не дышит. Вызвали «скорую». «Умерла», – говорят. И тут записка, мол, не трогайте меня и не волнуйтесь, ушла, дескать, в астрал… А ты говоришь! Да, нынче такое творится! О-го-го!

– Вернулась? – разволновался Иван.

– Кто?.. А!.. Да бог с ней! – махнул рукою колдун. – Не в этом дело! Ты пойми, сейчас надо быть готовым ко всему! Земля входит в такие сферы… Скоро случится такое…

Вдруг колдун замер и покосился в глубину коридора.

– Ты ничего не слыхал?

– Нет, – испугался Иван. – А что?

– Я уже пару раз ее видел… – шепнул колдун.

– Кого?

– Саранчу!..

– Кого? – забеспокоился Иван. – Откуда у тебя саранча? В окно залетела?

– Да нет же! Это не то… Она ночью светится! – вращая глазами, объяснил колдун. – Огромная… как телевизор… И крыльями, знаешь, стрекочет…

Иван похолодел и попятился к двери, но колдун крепко сжал его руку.

– Вот что!.. Жди меня здесь, – велел он и скрылся в комнате.

Иван остался один в полутемной прихожей. По углам с потолка свисали гирлянды причудливых колокольчиков, пахло горелой травой от развешенных повсюду курильниц, жуткие африканские рожи косились со стен.

Внезапно послышался грохот, что-то опрокинулось, звякнуло стекло, наконец дверь распахнулась, и показался колдун со свежей царапиной на щеке и целой кипой замусоленных книг.

– Так-то, брат, – проговорил он, хмуря брови. – У меня не пострекочешь… На вот, читай пока это, а там посмотрим… Главное – не унывать. Испугать они, конечно, могут, а вот чтоб чего больше, так это вряд ли…

«А больше ничего и не надо», – с трепетом подумал Иван.

3

Следующие несколько дней Иван спал при электрическом свете, а перед сном истово молился и крестил углы и стены по всей квартире. Жуткую книгу, после долгих раздумий, сунул-таки на полку, боясь даже прикасаться к ней. Кроме прочего, он приобрел в церковной лавке иконку Спасителя, а заодно и оберег в магическом бутике. Из книжек, всученных ему колдуном, Иван выведал, что всякий человек непременно обладает не одним, а сразу несколькими телами и вдобавок ко всему у каждого гражданина, вне зависимости от его желания, имеется еще некий неведомый двойник, за чьи шкодливые проказы вообще неизвестно кто должен отвечать…

И вот однажды в его квартире раздался телефонный звонок.

– Собирайся, – приказал колдун. – Бери палатку, надувной матрац, консервы и одеяло.

– Зачем? – испугался Иван.

– Мы едем на слет духовных направлений. Там все поймешь.

Электричка выбросила их в Яхроме, а старый дребезжащий автобус довез до Ильинского. Дальше шли пешком через село и поле, затем сквозь рощу, пока не вышли к широкой поляне, где рассыпалась мозаика разноцветных палаток.

– Ты устраивайся, а я скоро, – кивнул колдун. – Да и, кстати, вечером меня не жди…

«Ловко!» – позавидовал Иван.

Неподалеку он увидел огороженный веревкой участок, размером с волейбольную площадку, где первозданно голые мосластые мужики сосредоточенно рубили сучья для костра, а две решительно обнаженных особы противоположного пола со знанием дела помешивали что-то в закопченном котелке. Ни малейшего стеснения они, судя по всему, не испытывали, несмотря на весьма уже зрелый возраст и некоторую нескладность в анатомии. Неловкость, и то весьма незначительную, испытывали лишь окружающие. На воткнутой в землю сучковатой палке висела деревянная табличка с надписью: «П-В-Б».

– Простите… А что означают эти буквы? – скромно поинтересовался Иван у бородатого белозадого мужика, терзавшего топором сырую осиновую ветку.

– Пошел вон, болван, – ответил тот обиженно.

Иван поспешил дальше.

Кого тут только не было: колдуны, похожие на хиппи 60-х, романтические белые братья – длинноволосые, в длинных до пят белых рубахах, улыбающиеся всем и каждому безо всякой причины, – бритоголовые кришнаиты в оранжевых балахонах, голубоглазые русские марьюшки с бинди на лбу и в сари, адепты альтернативной христианской церкви с массивными деревянными крестами на шеях, и даже таинственные и мрачные, похожие на готов, сатанисты… Все это пестрое общество кипело и существовало вполне безобидно…

Чуть поодаль одна энергичная пышногрудая дама с хитрыми глазками хлопнула в ладоши, созывая всех в общий круг. Когда круг собрался, она предложила провести совместную медитацию для спасения Земли. Тотчас из толпы к ней подскочил бойкий черноволосый молодец в клетчатой рубахе, назвался Аполлинарием Подземным и заявил, что гораздо важнее провести коллективный молебен во славу Солнца, а сама Земля без жизни на ней абсолютно никого не интересует.

Дама покраснела и, натянуто улыбаясь, процедила сквозь зубы:

– Ты еще слишком молод, сынок, чтобы давать советы. В особенности тем, кто старше и умнее тебя…

Аполлинарий хотелось было возразить, но, махнув рукой, пробубнил что-то и отступил.

4

С наступлением сумерек разжигали костры. Собирались компании. Что-то дымилось в котелках, потрескивали поленья.

– У нас в деревне живет одна старуха, так ее все боятся, как огня, – рассказывала девица со вздернутым носиком, таким, что Иван сразу окрестил ее уродинкой. – Режут скотину – лучший кусок ей. Соберут урожай – мешок ей. Кому что прислали – ей подарок несут. Заходит она в любую хату и говорит, чего ей надо. Хлеб, яйца, молоко – все дают. А не дашь, так прямо на глазах мясо тухнет, молоко киснет, а то и скотина дохнет… Дойную корову мало кто держит, а у кого есть, у того вся деревня молоко покупает… Как-то раз старуха пришла к молочнице. А та уж все продала. Старуха разозлилась. А на следующий день корова молочницу боднула и руку ей порвала.

– Ну, это почти в каждой деревне такие старухи есть, – сказала пышногрудая активистка спасения Земли. – Простой фокус.

– Еще случай был, – не сдавалась уродинка. – Мимо старухи шла девочка и язык ей показала. Глупая, совсем еще ребенок. Пришла домой, а язык аж во рту не помещается. Распух весь. Хорошо, что бабка у нее умная была. Расспросила, вызнала все, собрала мед, яйца, и к старухе. И только она за порог вышла, как опухоль спадать начала… А еще пришла эта старуха раз в один дом и села у печки, а хозяйка возьми да ухват переверни; та сидела-сидела, только привстанет, а уйти не может, опять сядет, потом глянула на хозяйку нечеловечески и говорит: «Переверни ухват». Да так глядит, что мороз по коже до самых пяток. Та ухват перевернула, и старуха ушла, а женщина и года после того не прожила, сморило ее…

– Деточка, это все детские игры, – махнув рукой, покровительственно зевнула пышногрудая дама. – Кто следующий?

Рябая нескладная девица, по фамилии Несмачная, тревожно поглядев вокруг, заговорила тихо:

– Я родилась в Гомельской области. Мама умерла рано, а мачеха была ведьмой. Она этого и не скрывала, сама всем говорила, что она – ведьма. Чтобы боялись. Она три раза была замужем, и от каждого мужа у нее было по сыну. Старший сын пил, средний был ненормальный от рождения, а у младшего падучая была. Мачеха заставляла меня им прислуживать. Я боялась и слушалась. Она же все мне твердила, что она ведьма. «Первый, – говорит, – мой муж сильно пил и жилось мне с ним очень тяжело. Уходя от него, я встала на пороге и крикнула ему через левое плечо: “Чтоб ты так кровью умылся, как я рядом с тобою слезами умывалась!” И он вскоре попал под комбайн. Тряхнуло его пьяного и скинуло под ножи. Второй, – говорит, – мне изменял. Так я плюнула и сказала ему: “Чтоб ты так ослеп, как меня рядом с собой не видел!” Месяца не прошло, как он ослеп. Говорили, отравился чем-то, оттого, мол, и зрение потерял. А третий муж, – говорит, – меня бил. Так я сказала ему: “Чтоб ты так выболел, как мне было больно рядом с тобой!”» Этого третьего я сама еще живого видела. Губы синюшные, опух весь, одышка, мешки под глазами. А отцу она сказала: «Бросишь меня, так я тебе глаза серной кислотой выжгу!» А когда у ее младшего сына припадок случился, она позвала меня в комнату – волосы распущены, глаза горят, – и говорит мне: «Снимай портки и сядь ему на лицо!» А он на полу в судорогах бьется, изо рта пена идет. Я перепугалась и, как была босиком, зимой, по морозу бросилась из дома к тетке. Та жила неподалеку. Прибежала еле живая. Отцу потом рассказала. Он говорит: «Уезжай, дочка, от беды куда хочешь, хоть в Москву». Мне тогда пятнадцать было. Я и поехала… А отец все бросил и с одним чемоданчиком убежал аж в Ростовскую область. Дом оставил, хозяйство, все. Но Бог ее наказал. Год спустя, зимой, поскользнулась и спину сломала. После лежала три года, словно бы за трех мужей отбывала…

– Да… – вздохнула пышногрудая. – Что-то вы все больно страшно рассказываете. Вот я вам веселое расскажу… Нынче-то меня матушкой Евдокией кличут, хе-хе… а когда я помоложе была, кавалеров имела предостаточно. – Она улыбнулась. – Фигурка у меня была – прелесть! Ножки, губки, все как полагается. Мужики вокруг падали, шеи скручивали!.. И вот однажды мы с мужем поехали отдыхать на море. Пришли на пляж. Муж побежал купаться, а я легла загорать. А позади нас, чуть левее, сидел симпатичный такой молодой человек и все смотрел на меня. Я сама его не видела, но чувствовала – смотрит. Глаза у него были серые, я это, как только мы пришли, сразу приметила. На солнце все щурятся или в очках, глаз не видно, а у этого – видно. Или может это у него они так раскрылись, когда он меня увидал – не знаю… Лежу я, вдруг – бам! Сердце стукнуло. Бам! Еще раз! Да так сильно, аж в виски отдает. Я села скорей, думаю: «Неужели от солнца?» А сердце стучит, из груди рвется! Я перепугалась, горло сдавило, крикнуть не могу. Вдруг спину мне словно обожгло, и жар такой по позвоночнику пошел, что аж до судорог… Щеки пылают, чувство такое, будто я… с мужчиной!.. Но ничего похожего! Я одна! Что за новости? Еще чуть-чуть, и все… стонать начну… Слава богу, муж вернулся, видит, со мной что-то не то, взял меня на руки и в воду… Тут только я и очнулась. А того сероглазого уж и след простыл.

В костер подбросили дров, и он запылал с новой силой.

– Можно я расскажу? – вытянув руку, спросила необыкновенно милая молодая женщина. – Случай из биографии… Я актриса. И часто возвращаюсь домой поздно ночью. От метро мне надо идти пешком вдоль пруда по безлюдному пустырю. Ночь, темнота, тусклые фонари, черные кусты вдоль дороги… Я иногда так боюсь, что уже не чувствую страха. Иду просто… И вот однажды, у самого дома меня вдруг кто-то хватает за руку. Я оборачиваюсь и вижу незнакомого парня, который мне и говорит: «Не бойтесь, я вас не изнасилую. Я – убийца. Я вас убью…» А мне почему-то все равно. Смотрю ему в глаза и жду. А он начал мне рассказывать про свою жизнь, объяснять, почему он меня убьет, как, зачем, и достает из кармана огромный нож. Подносит его к моим глазам и спрашивает: нравится?.. На меня словно столбняк напал. Я уже не слышу, чего он там лопочет, только думаю: «Господи, на все твоя воля». И тут фары зажглись у машины возле дома. И нас осветило. Парень выпустил мою руку и убежал, а я развернулась и пошла домой… Бог спас!

– Вы так красивы, – не удержался Иван. – Было бы жаль, если бы эта история закончилась по-другому.

Красавица посмотрела на него и улыбнулась, показав ровные белые зубы.

– Да, может, он и не собирался убивать, а так, покуражился, может, он чего другого хотел, дай, думает, напугаю сперва, а потом уж она и не пикнет… На такую красоту любой мужик охоч… А что это у нас все одни женщины рассказывают? – встрепенулась Евдокия. – А ну, мужики, давай!

– А вы нам расскажете? – спросила актриса, взглянув на Ивана, и опять улыбнулась.

Иван кашлянул и как мог развязней поведал о том, как с месяц тому назад ему в руки попала книга, в которой описаны такие невероятные события, от которых ум заходит буквально за разум и становится не по себе.

– Послушайте, – перебил его печального вида мужчина, сидящий с краю. Говоря, он так хрустел пальцами, что, казалось, они могли рассыпаться. – Вы легкомысленно относитесь к подобным вещам. Я читал эту книгу. Умоляю, будьте осторожны. Вы даже не представляете, с чем имеете дело… – Он глубоко вздохнул и опять хрустнул пальцами. – Тому уж скоро семь лет, как я познакомился с женщиной, которая была много старше меня, но, несмотря на возраст, казалась еще молода и привлекательна… Никаких табу для нее не существовало… Вскоре мы стали близки… Однажды она привела меня в компанию и познакомила со своим мужем, сказав, что он совсем не ревнивый и в его присутствии она может позволить себе все что угодно. Пили много и под конец, когда гости разошлись, не понимаю как, но я очутился в одной постели с ней и ее мужем… Потом, правда, я узнал, что никакой он ей не муж и что мужа у нее нет и никогда не было. Она ничего не скрывала и хвасталась мне, что у нее много мужчин… Она всегда смеялась, описывая все до мельчайших подробностей. Однажды я не выдержал и ударил ее по лицу. Она упала на диван и хохотала, как безумная. Губы были в крови, глаза блестели… Я испугался, а она вдруг исподлобья глянула на меня и каким-то не ее вовсе, чужим низким голосом проговорила, что я теперь навсегда принадлежу ей, и каждый год в этот день буду искать ее и, хочу я этого или нет, должен буду быть с ней, где бы она ни находилась…

Не особо-то я ей поверил. А вскоре познакомился со своей первой женой. Мы были счастливы, пока не прошел год, как я расстался с ведьмой… Не знаю, что на меня нашло. Какое-то полное сумасшествие! Она буквально мерещилась мне повсюду, стояла перед моими глазами и звала… звала, не переставая. Ни минуты, ни секунды передышки. Она манила меня к себе… Ни о чем! Ни о чем другом я не мог больше думать!.. Не помню, как я очутился возле ее дома, поднялся по лестнице и подошел к ее двери. Откуда я мог знать, что она не заперта? Но я знал! Я толкнул ее, и она поддалась. Словно во сне, я прошел в спальню и увидел ее на постели обнаженную… Она спала, вдруг ресницы ее дрогнули, она взглянула на меня и протянула ко мне свои руки… Очнулся я уже на улице поздно ночью и, не разбирая дороги, бросился бежать. В ушах у меня стоял ее голос. Она шептала: «Ты мой!..»

Через год все повторилось. У меня уже родилась дочь, и я надеялся, что семейное счастье сможет разрушить чары. Но тщетно… Жене я ничего не сказал. Она была слишком молода и вряд ли поверила бы мне… Но самое ужасное ждало меня впереди. Не знаю от чего: от болезни, несчастного случая или от своего колдовства, только проклятая ведьма умерла… Узнав об этом, я вздохнул спокойно. Теперь, казалось бы, ничто не могло омрачить мою жизнь. Как жестоко я ошибался! Как сильно и беспощадно было колдовство, как слаб и беззащитен оказался я перед ним… В урочный день я, не помня себя, в каком-то чудовищном забытьи прокрался ночью на кладбище, звериным чутьем разыскал ее могилу и стал рыть. Руками выгребая землю, я добрался уже до крышки гроба, когда сзади на меня с лаем кинулась собака. Мы боролись, пока в глаза мне не ударил яркий свет, и злобную тварь оттащили. Она здорово покусала меня. – Рассказчик оттянул ворот рубахи и показал уродливый багровый шрам. – Полгода я провел в лечебнице для душевнобольных. Жена ушла… Я остался один. Надеяться было не на кого. Все шарахались от меня, как от чумного. Только врач в клинике проникся ко мне сочувствием и сам предложил приходить к нему каждый год в роковой день. Он запирал меня в карцере и давал лошадиную дозу снотворного, но, когда я приходил в себя, стены карцера были сплошь изодраны, а, взглянув на мои руки, становилось страшно. И еще санитары говорили мне, что такого жуткого воя им не приходилось слышать никогда.

Он замолчал и опустил глаза, потом поднял голову и криво улыбнулся.

– А как же вы теперь? – спросил Иван.

– Теперь все по-другому, – ответил печальный. – Я женился во второй раз. К тому же прошло шесть лет, а колдовство, говорят, больше не действует…

– Сжечь надо было ведьму! – посоветовал Аполлинарий, выходя из темноты. – Я давно уже здесь, просто мешать не хотел.

– Вам дай волю! – грозно вступилась Евдокия. – Вы всех сожжете! А потом за вас самих примутся.

– Тело надо было сжечь, – уточнил Аполлинарий. – В землю нельзя закапывать.

– Умник нашелся! – Евдокия заерзала. – Она ж не всегда мертвая была. Ее сначала убить надо было. Может он сам и убил. – Она кивнула в сторону печального рассказчика. – Трудно ему было, видите ли, раз в год, как на восьмое марта, бедной женщине приятное сделать. Проще стукнуть кирпичом по голове и концы в воду.

– Ну, зачем вы так говорите? – покачал головой Аполлинарий. – Вы же не знаете…

– Я одно знаю. Никого не околдуешь и не приворожишь, если зацепиться не за что. Если душа чистая без греха, то горе той ведьме, которая ее коснется. Риск большой.

– Перестаньте вы ссориться, – сказала рябая. – Может, кто еще историю рассказать хочет?

– Я тоже знаю случай с приворотом, – скромно заявила маленькая женщина с детским личиком. Голова ее была замотана черным платком, как у монашки. – У нас соседка по коммуналке, иногда колдует, а я у нее в помощницах состою. Приготовить что-нибудь, сходить куда, все я. Клиенты приходят, я их встречаю и к ней веду. Она бабуля старая, ей ходить тяжело. Комната у нее темными портьерами завешена, мебель старинная, всегда полумрак и ладаном пахнет. Свечей много жжет, а проветривать не дает. Дует, говорит. В основном к ней за приворотом идут. Это мода прямо такая пошла сейчас. Надо, не надо, а на всякий случай делают. Все больше женщины приходят. Мужчины редко. Я уж обряд наизусть выучила, только делать его может либо девственница, либо человек, у которого ничего такого даже в мыслях нет.

– Это точно, – влезла Евдокия. – Сказать-то легко, а ведь ради этого приходится собой жертвовать. Никакой личной жизни.

Монашка вскинула вверх свой носик, стрельнула глазками, улыбнулась и продолжила:

– Однажды две женщины с нашего двора мужчину не поделили. И обе в разное время приходили к нам приворот делать. А одного человека несколько раз привораживать нельзя. Правило такое есть. Все ворожеи его знают. А бабуля старая, глаза плохие, памяти нет, приворожила его к обеим. Потом, когда узнала, целую неделю ничего не ела и никого не принимала. А мне сказала, чтоб я наперед имена записывала.

– Картотеку надо было вести, – посоветовала Евдокия. – Я на ксероксе пробовала копии с фоток снимать, но качество плохое.

– Одна из них была жена, другая любовница, – продолжала монашка. – И та, которая любовница, хотела, чтоб он оставил семью и с ней жил; она первая и пришла, а супруга уж потом явилась, когда он ее с детишками бросил.

– Поделом ему, – влезла опять Евдокия. – Нечего шляться.

Монашка потупила глазки.

– Всех жалко. Мужчина видный был, работящий, простой. Зарабатывал хорошо. А как приворожили мы его, так он то с одной, то с другой. И тут ему плохо, душа болит, и с той жизни нет. Пить начал, иссох весь. Да так и спился.

– А вы как приворот делаете? – спросила Евдокия.

– Да-да, расскажите. Очень интересно, – поддержал Аполлинарий.

Монашка потупилась.

– Бабуля не велит говорить, – извинилась она. – Секрет.

– Да какой там секрет! – засмеялась уродинка. – У нас его даже дети знают. Надо взять две фотографии, свою и того человека, которого приворожить хочешь, соединить их вместе и положить в тарелку, из которой тот человек ел. Потом взять две церковные свечки, зажечь их и лить воском на фотографии. И пока свечи горят, надо кусать губу и говорить: «Сама себя кусаю, раба такого-то прикусываю, чтобы раб такой-то, скучая от тоски и отдыха не зная ни днем светлым, ни ночью темной, все обо мне бы мыслил. Во имя Отца и Сына, и Святого Духа. Аминь!»

– Неужели действует? – удивился Иван.

– Ну, это уж кому как! – развела руками уродинка. – Кто во что верит.

– Меня вот что всегда забавляло, – вступил в разговор седой, грузный мужчина лет пятидесяти. – Как они, я имею в виду знахарок всяких, как они свое колдовство всегда с Богом увязывают. И все-то у них есть, и Библия под рукой, и распятие, и молитва во имя Господа, а творят ведь полную бесовщину и черную магию!

– А вы нас не совестите! – взвилась Евдокия. – Ишь, праведник нашелся! «Не судите, да не судимы будете…»

– Да нет, я что… – стушевался седой. – Я тоже хотел историю рассказать.

– Вот и давайте, – позволила Евдокия. – А учить нас тут нечего! Сами ученые.

Седой кашлянул.

– Когда умерла моя жена, я похоронил ее, как полагается. Одел в лучшее платье, все аккуратно, цветы в гроб положил, на ноги – белые туфли на высоком каблуке. Ее любимые… А полагалось хоронить в тапочках. Казалось бы, ну какая разница? Все равно в землю. Ан нет!.. На третий день, точнее ночь, стук в окно. Выглядываю – никого. Ложусь – опять стук. Что такое? – думаю. Выхожу на двор. Светло, луна в небе яркая…

– А вы, простите, где живете? – поинтересовался Аполлинарий.

– Живу я в Салтыковке, недалеко от Москвы… Так вот. Выхожу, значит, это, я во двор. Топор прихватил на всякий случай. Ночь теплая, а чувствую, как ступил на крыльцо, так, будто сыростью могильной дыхнуло… Что говорить? Струхнул я маленько. Прислушался – тихо. Вот тут-то мне и непонятно стало. Отчего такая тишина? Ведь у меня цепной пес в будке – Амур! Большущий кавказец! Думаю: или замочили его уже к такой-то матери, или спит он, лентяй, и не слышит, как хозяина сейчас убивать будут. Я к будке: Амур, зову, Амурчик. Вижу, забился мой пес в самый дальний угол, сжался весь и скулит жалобно. Тут уж и я похолодел. Вернулся в дом, сам не свой. Водки выпил, лег и заснул. И снится мне моя жена-покойница: лицо печальное. Смотрит на меня и говорит: «Зачем ты меня в гроб в туфлях положил? Здесь никто туфли не носит. Пришли мне тапочки». На следующую ночь опять стук. Я лежу… Стучат… Глянул в окно, а там лицо жены белеет… У меня волосы дыбом! Ну, какой там сон? Просидел я до утра за столом. К утру сморило меня. И во сне опять явилась мне покойница. «Передай, – говорит, – мне тапочки с мамой. А то очень мне неудобно здесь в туфлях ходить». Проснулся я и к матери скорей, а мать уж остыла – во сне скончалась. «Ну, – думаю, – сподобил Господь». Когда ее хоронил, в гроб тапочки для жены положил. Так и закопали. С тех пор больше не приходила и не стучала, а однажды привиделась во сне и говорит: «Спасибо. Теперь мне хорошо». И смеется…

– Это тогда, что ль, ты так поседел? – поинтересовалась Евдокия.

Седой кивнул.

– Ну, что? Расходную и по каютам? – весело спросил Аполлинарий. – Теперь моя очередь.

– А еще я! – встрепенулся плюгавенький краснолицый мужичонка, сидевший до этого тихо и незаметно. – Коротенькую можно?

– Ну, давай… чего уж, – кивнула Евдокия.

Краснолицый разволновался и почесал плешь на затылке.

– Летом я приехал к другу в деревню на Орловщину. А там свежий воздух, природа. Выпили за встречу крепко. Да, как водится, не хватило, а уж ночь, магазин закрыт, и мы пошли к соседу, Петру Петровичу. Он настоящий мужик, а настоящий мужик, как водится, любит выпить. Супруга его Валя – добрая женщина. На ферме дояркой работала. Куда красота женская девается? Сорока не было, а уж выцвела вся. Но сила чувствовалась в ней. На земле жила, не в городе… Зашли мы к ним. Слово за слово, Петро Петрович до нашего прихода был уже тепленький, посидел еще немного с нами, извинился, как мог, и спать пошел… Валя пивную кружку первача вынесла, закуску там, сало, помидорчики. Все по-простому, рюмку выпила и больше не стала. Остальное, не знаю, как, мы с приятелем уговорили… Но, видно, нам опять показалось мало, и пошли мы к другому соседу за три дома. Там вроде как брага была… А надо сказать, самогонка орловская легкая, на воздухе пьется – не замечаешь. А как встанешь из-за стола: ноги резиновые, голова словно на мачте качается и земля из-под ног уплывает. Скатились мы кое-как по крыльцу, а там тьма кромешная. В домах окна не горят, все уж спят давно, и один-единственный на всю деревню фонарь впереди тусклым маячком колышется. Приятель мой первым пошел. А я гляжу, он, согнутый пополам, головой вперед идет и его по всей дороге, от края до края мотает. Прошли мы фонарь, и тут полная тьма наступила. Ничего не видно. Небо черное, земля черная, впереди все черно. Под ногами какие-то кочки, коряги, в лицо сучья полезли. Это значит, мы с дороги сбились. И хоть дом-то где-то рядом, а куда идти – неведомо…

А вдоль всей деревни неглубокий овраг тянулся. Крапивой зарос, кустарником. И уж, как не знаю, мы до оврага добрались, нам-то совсем в другую сторону надо было, только вдруг смотрю: нет моего друга. Рукой шарю, повсюду крапива выше меня, листья, как у пальмы. Слышу, откуда-то снизу слабый голос, словно из-под земли. Неужто, думаю, моего кореша черти утянули? Вперед ступаю и падаю в пропасть! Приземлился прямо на приятеля. Охнул он и говорит: «Я же тебе кричал: не ходи сюда! Ты что, не слышал?» Я отвечаю: «Слышал, но так слабо, словно ты из-под земли кричал. Знаешь, что, – говорю, – мы сбились с пути, это факт! Надо выбираться и искать дорогу». А там с обеих сторон вдоль оврага дорога. Куда ни пойдешь, все на нее наткнешься. Вскарабкались мы по склону. Дождик накрапывать стал. Вымазались в грязи, как черти. Идем, крапиву голыми руками разводим. «Откуда, – удивляемся, – здесь такая высокая крапива? Как джунгли! Никогда такой не видели». Вдруг, раз – опять скатились. Что ты будешь делать? Только вылезли, бац! Опять пропасть. Тогда я говорю: «Давай-ка я впереди пойду, а то тебя все время заносит, и мы в овраг падаем». Не прошли пяти шагов – опять на дне! Измучились, лица и руки крапивой обожжены. Сидим в овраге у какого-то дерева в полной безнадежности. Не отпускает проклятущий овраг. Я уж решил: «Все! Не пойду дальше. Пропадай душа христианская…» И тут луна… Вышла из-за туч, вся как есть напоказ белая, и осветила все… Разглядели мы и овраг, и дерево, и местность вокруг совсем незнакомую. Глянули, трактор ржавый стоит полуразобранный, веялки какие-то, сеялки в бурьяне свалены. «Что же это? – говорит мой друг. – Мы через всю деревню на дальнюю окраину вышли? Вот дела…» Домой добрались, когда уже светать стало. Все с себя стащили, и спать. А наутро на нас смотреть страшно. Рожи опухшие, руки в крапивных ожогах, одежда грязная, но ни царапинки, ни ссадинки ни у кого нет. Чудеса и только… Мы потом, когда в себя пришли, весь овраг облазили, искали крапиву двухметровую. Нет там такой! Да и овраг не глубокий – по плечо, и склоны пологие… Петро Петрович сказал потом, что это нас ведьма водила…

– Пить не надо столько! Вот что, – подытожила Евдокия. – Насосались, аки пиявки, и ползали до утра на карачках. Конечно! Тут и крапива деревом покажется. А еще удивляется, что, мол, женщины стареют рано. От вас, алкашей, помолодеешь…

5

Все стали разбредаться по палаткам. Грузно поднялась и уплыла в темноту матушка Евдокия. Седой подсел к красавице-актрисе и что-то тихо прошептал ей на ухо. Она окинула его ледяным взглядом и рассмеялась. Седой в ответ расплылся в дурацкой ухмылке и часто захлопал ресницами.

– Послушайте, коллега, – проговорил Аполлинарий, подсаживаясь к Ивану. – Мне кажется, вы склонны к разумному объяснению всей этой несуразицы… Возьмите хотя бы Библию. Хождение по воде, исцеление больных, превращение воды в вино… Все это полуфакты, полуслухи, суеверия и вымыслы. Не так ли? – читая в глазах Ивана молчаливое одобрение, продолжал он. – Нарушаются законы физики, химии, да что говорить, законы самой природы не выдерживают и трещат по швам! Вдруг исчезает гравитация или, напротив, усиливается в миллионы раз! А Бермудский треугольник? А Тунгусский метеорит? А летающие тарелки? Кто они? Что они? Никто не знает! – он возбужденно взмахнул руками. – А я думаю, все чудеса заключены в нас самих… Мы не знаем себя… Не представляем своих возможностей… Кстати, мы могли бы продолжить разговор в вашей палатке, если, конечно, у вас найдется свободное место…

Колдун появился лишь однажды в компании двух девиц, что-то нашарил в рюкзаке и вновь пропал, так что Иван предположил, что он вернется нескоро.

– Вы сразу показались мне интеллигентным человеком. – Аполлинарий улыбнулся. – Приходите утром на холотропку. Я веду группу…

Костер умирал. Седой уполз в свою палатку вслед за краснолицым, красавица-актриса осталась одна возле тлеющих углей.

– А вы что же? – спросил Аполлинарий. – Собираетесь просидеть здесь до самого утра? Или вы не привыкли ложиться рано?

– Мне негде. – Актриса рассмеялась. – Я – бомж. У меня жилищная проблема! – Казалось, что это обстоятельство доставляет ей искреннюю радость. – Мне тут предложили… – Она поморщилась. – Но я не хочу…

– Похоже, дело серьезное, – вздохнул Аполлинарий. – К сожалению, свинство – характерная черта многих людей. Ну, что ж, Иван… рад был знакомству. Видно, мне придется искать ночлега в другом месте, а вам необходимо приютить эту прекрасную леди в своем брезентовом замке. Спокойной ночи.

Он развернулся и, посвистывая, нырнул в темноту.

– Вы не будете против моей компании? – робко спросил Иван.

– Нет, – ответила актриса. – Я устала и хочу спать.

Предложенные надувной матрац и одеяло были снисходительно приняты, и актриса уснула, пожелав Ивану спокойной ночи.

Иван долго не мог уснуть. Сердце его бешено стучало. «Боже мой! – думал он, боясь пошевелиться. – У меня не хватило бы смелости даже коснуться ее!»

Ночь стояла теплая. Он подстелил под себя рюкзак и осторожно, чтобы не потревожить спящую диву, накинул на себя краешек одеяла. Во сне она согнула свои длинные ноги, и ее колени вонзились ему в спину. Иван деликатно отодвинулся к противоположной стенке и, вытянувшись в струнку, уснул.

6

Проснулся Иван от того, что кто-то тряс его за ногу.

– Вставайте, друг мой! – услышал он бодрый голос Аполлинария. – А то проспите завтрак! Про вас забудут, и вы останетесь без обеда, а там подумают, что вы на диете, и лишат ужина! – Он тормошил Ивана и тянул из палатки. – Вставайте, вставайте, хватит спать! Скоро начнется концерт!

Актрисы в палатке не было. Позавтракав наскоро, Иван и Аполлинарий поспешили туда, где собирался народ.

На импровизированной сцене пел хор. «Милости… – фальшиво выводили худосочные старички и складывали брови домиком, – даруй нам…» Напевшись вдоволь, они покинули сцену под жидкие аплодисменты. Затем какой-то человек в рясе, глядя почему-то на Ивана, спросил:

– Кто князь мира сего? – Сам почему-то испугался своего же вопроса и прошептал сдавленным шепотом, выпучив глаза: – Сатана…

– Он от либеральной православной церкви, – пояснил Аполлинарий. – Видите, у него на груди крест деревянный.

– Сказано, – продолжал между тем оратор, – «Горе живущим на земле и на море, потому что к вам сошел Дьявол в сильной ярости…», «И дано было ему вести войну со святыми и победить их; и дана была власть ему над всяким коленом и народом, и языком и племенем. И поклонятся ему все живущие на земле…» Вдумайтесь! Где же должен находиться Сатана, чтобы владеть миром? Чтобы править сердцами и душами людей? Конечно! В святыне! В храме Господнем! Свершилось! Церковь глуха к народу и погрязла в роскоши и словоблудии. Нет ей веры! И Бога там нет!

– Круто взял! – шептал Аполлинарий. – Но бьет мимо цели. Не та аудитория!

– Отчего так мрачны и угрюмы лица прихожан, так скучны и унылы лица священников? – продолжал оратор. – Ведь если бы одни верили в то, что в храме Бог, который есть все и любит всех, а другие знали, что служат ему, разве такие лица у них были? Нет!.. Они не верят… Они боятся и пытаются усыпить свою совесть. В них нет раскаянья, есть надежда, что простит… Они считают Бога дурачком, который терпел всегда и будет терпеть вечно. Как они всю жизнь обманывали других, так они надеются обмануть и Бога!

«Вот было бы забавно, – мечтал Иван, – если бы сейчас грянул гром, разверзлись небеса, сверкнула молния и угодила бы прямо в этого проповедника». Но ничего подобного не произошло, неформал-обличитель кончил свою речь, и на сцену поднялась матушка Евдокия.

По ее словам, она была потомственной колдуньей в шестом поколении, практиковала целительство и держала магический салон под названием «Раз и навсегда». Покойный муж ее, Степан Старообрядцев, был человек суровый и неразговорчивый, сильно пил, оттого и выпал однажды из пригородной электрички, да так неудачно, что нашли его лишь спустя неделю благодаря деревенским мальчишкам, торговавшим на рынке медальон с портретом Евдокии. Сынок Митька, почуяв безнаказанность и свободу, пустился во все тяжкие и вынес однажды из квартиры японский телевизор. После чего исчез. Евдокия долго горевала. Когда ее чадо явилось вновь, она простила ему все. На следующий день обнаружилась пропажа швейной машинки. Беспутное дитя в это время опустошало холодильник…

– Сыночек, зачем же ты машину унес? – спросила Евдокия и услышала ответ, полный безнадежной грусти от всеобщего непонимания:

– Надо было, мам…

Пол выскользнул из-под ног Евдокии, стены закружились, люстра размазалась огнями… Очнувшись на полу, она обнаружила распотрошенную сумочку. Кошелек бесследно исчез, а с ним пропал и тот, кого девятнадцать лет назад она родила и вырастила на радость людям.

Но жизнь продолжалась… Несмотря на великое множество конкурентов, дела Евдокии шли успешно. Арендуя пустующие московские кинотеатры, она устраивала ликбезы по магии и, несмотря на высочайшие расценки, собирала полные залы желающих обладать сверхъестественной силой. На оккультном языке это называлось инициация.

Об этом обряде ходит множество слухов. Рассказывают, что однажды, когда учитель посвящал ученика, над ними рассеялись грозовые облака, в другом случае – появилась вторая луна, в третьем – второе солнце, в четвертом – в безветренную погоду налетел ураган, в пятом – среди ясного неба сверкнула молния, и так далее… Вариантов немного, и примерно на втором десятке они начинают повторяться.

Чтобы не тратить время на каждого адепта в отдельности, Евдокия посвящала одномоментно до ста человек, с выдачей дипломов и присвоением звания магов. Ранг зависел от количества посещений и вносимой суммы. Можно было за умеренные деньги получить статус мага первой ступени, затем второй и так далее… Сколько их всего – доподлинно никому не ведомо. Евдокия приобрела патент на присвоение дипломов аж до девятой ступени. А владела патентами всемирная лига магов, которая, по слухам, имела таких высоких покровителей, что более о ней ничего и не скажешь…

В Яхрому Евдокия приехала с простой целью поиска новых клиентов. Где же еще искать свежеиспеченных кандидатов в маги, как не на слете духовных направлений…

Закатав рукава, разминая крепкие руки, она вглядывалась в публику и, заметив Аполлинария, притворно улыбнулась.

– Молодой человек, вы не могли бы подняться на сцену?

Аполлинарий ждать не заставил.

– Итак, друзья, – сказала Евдокия громко, – я хочу продемонстрировать, вернее доказать, что человек может быть вполне управляем извне. Мало того, управляться могут все его психические реакции. И это очень просто при соответствующем подходе.

Лицо Аполлинария перекосила недоверчивая ухмылка. Евдокия глянула на него, как кролик на удава.

– На примере этого молодого человека, любезно согласившегося мне помочь, я покажу несколько различных вызванных мною проявлений.

Говоря это, она как бы невзначай взмахнула рукой и легонько коснулась головы Аполлинария.

– Все люди, как вы, наверное, знаете, – продолжала она, – в той или иной степени подвержены гипнозу. Как действует механизм внушения, доподлинно неизвестно, но существование этого механизма не вызывает сомнений…

При этих словах Аполлинарий вдруг побагровел, зашатался и разразился истерическим хохотом.

– Вот первое из основных состояний, – как ни в чем не бывало продолжала Евдокия, – безудержный смех.

Аполлинарий, изнемогая, опустился на одно колено, но смеха сдержать не мог и, опрыскав ближний ряд, сдавленно захрюкал.

– Идем дальше, – сообщила Евдокия и вновь прикоснулась к голове Аполлинария. – Следующее состояние – крайнее отчаяние.

При этих словах едва успокоившийся Аполлинарий тоскливо скосил глаза и, заламывая руки, пустил слезу… Среди зрителей послышался смех. Кто-то сказал: «Ну артист, дает, а?»

Евдокия притронулась к голове Аполлинария в третий раз.

– И наконец, я добавляю гнетущий страх!

Аполлинарий затравленно глянул по сторонам, явно намереваясь сбежать…

– Ну хватит, – сжалилась наконец Евдокия. – Теперь вы, – обратилась она к Ивану.

Аполлинарий, утирая слезы, сошел со сцены.

– Рекомендую, – на ходу бросил он Ивану. – Непередаваемые ощущения.

Иван сел на предложенный стул. Евдокия проникновенно заглянула ему в глаза и спросила с участием:

– Вам очень одиноко?

– Да, – честно признался Иван.

– А вы хотели бы это как-нибудь изменить? Давайте попробуем? – ласково предложила Евдокия. – Я буду задавать вопросы, а вы мысленно переадресуйте их тому, кому я скажу. Ответ может прийти в виде физического ощущения, эмоции или даже видения. Обо всем тотчас сообщайте мне.

Иван кивнул.

– Закройте глаза, – приказала Евдокия. – А теперь обратитесь к силе, которая отвечает за ваше одиночество, и поздоровайтесь с ней.

Иван улыбнулся, но, закрыв глаза, погрузился в какую-то темную глубину… Что происходило дальше, Иван не помнил, но, когда он пришел в себя, Аполлинарий хлестал его ладонями по щекам и брызгал водой. Со всех сторон над ним склонялись люди.

– Очнулся, – объявил Аполлинарий. – Разойдитесь вы! Дайте воздуха человеку!

Евдокии поблизости не было.

– К роднику бы его надо, – посоветовал кто-то.

– Что со мной?.. – спросил Иван, поднимаясь.

– Что с вами? Ха-ха! … Да вы черный медиум! – взволнованно прокричал Аполлинарий. – Ну, слава богу, все в порядке. Идите, отдыхайте…

Иван забрался в палатку, но от жары долго высидеть там не мог и спустился к роднику.

У родника, в чем мать родила, плескались две молоденькие девицы, а какой-то бодренький старичок с подкрашенными перекисью волосами, сидя на пригорке, кричал им весело:

– Да не смотрю я! Чего вы! Вот, тоже… Что я – не видел, что ли?!

Девицы смеялись и грозили ему пальчиком.

7

К вечеру погода испортилась. Небо заволокло серой мутью, накрапывал дождичек, все прятались по палаткам, кутаясь в одеяла. Делать было решительно нечего. Разговоры иссякли. На алкоголь был наложен строжайший запрет, и приехавшие колдуны мерзли и дремали от скуки. Только несколько энтузиастов пытались разогнать тучи посредством магических пассов…

Иван и актриса, которую, как выяснил Аполлинарий, звали Эльгой, сидели на надувном матраце, Аполлинарий расположился напротив, подложив под себя рюкзак.

– Ну и напугали вы нас, – вспомнил Аполлинарий. – А что вы Евдокии наговорили, так это ужас!

– Я? – испугался Иван.

– Вы сначала обозвали ее старой коровой, причем совершенно чужим голосом послав ее ко всем чертям. Она спрашивает: «Вы – холодайн?» А вы ей: «Не твое собачье дело!» Я прошу прощения… Она: «Позовите полный потенциал» Ну, тут вы ей такое ввернули… Она вам: «Уйдите в место покоя». А вы говорите: «Если ты, свиное рыло, сама не уберешься по-хорошему, тебя – старую ведьму, ни один гид не сыщет!» Тут ее со сцены как ветром сдуло.

– Я так говорил? – ужаснулся Иван.

– Масса свидетелей!

– Боже мой!..

– Да не расстраивайтесь вы. Подумаешь! Она заслужила. Знаете что, – сказал вдруг Аполлинарий, – дайте-ка мне почитать вашу книгу.

– Пожалуйста, – согласился Иван. – Кстати, вы на ней сидите.

Аполлинарий достал книгу из рюкзака.

– Не знаю, как это объяснить: какое-то двойственное ощущение. Словно одна рука берет, а другая отводит. Смотрю на нее и чувствую ужас и восторг.

Эльга поежилась.

– Когда меня спросили: «Что вы чувствуете, глядя на фонарный столб?» – я ответила: «Оргазм!» – она засмеялась. – Что еще может чувствовать женщина, глядя на фонарный столб?

– Странная ассоциация, – улыбнулся Аполлинарий. – Я, наверное, почувствовал бы одиночество.

Эльга пожала плечами, достала сигареты и пересела ближе к выходу. Вскоре палатка наполнилась сизым маревом.

Аполлинарий, сославшись на то, что его «там ждут», выскочил под дождь.

– А вы говорили, что возвращаетесь домой через пустырь, – вспомнил Иван.

– Я переехала. У меня нет таких денег. Раньше за квартиру платил муж, а сейчас…

– Муж?!

– Ну, да. Я была замужем… Мне тогда было восемнадцать. Это целая история. В день свадьбы я даже хотела убежать. Да! – воскликнула она, заметив недоумение в глазах Ивана. – Я испугалась! Боже мой, зачем? Что я делаю? Я не хотела. Меня заставили… А я уже была на восьмом месяце. Потом муж поехал в Питер, а я в Москву. Сыну сейчас двенадцать лет. Раньше он жил со мной, а теперь с отцом. Я развелась и теперь наслаждаюсь свободой! Свобода! – Эльга взмахнула руками. – Я заплатила за нее! Сейчас мне нужна хотя бы комната, где-нибудь недалеко от центра, – добавила она печально. – Я, конечно, могу попросить Бога напрямую. Он мне поможет. Я знаю. Но это такой пустяк… – она посмотрела на Ивана и улыбнулась. – Расскажите о себе.

Иван растерялся. Рассказывать ему было нечего. В сравнении с переполненной событиями жизнью Эльги, его собственная показалась ему серой и непривлекательной. Он даже подумал, а не сдать ли одну комнату этой потрясающей женщине.

Словно читая его мысли, она спросила:

– Вы живете один?

– Разве я произвожу впечатление одинокого мужчины? – покраснел Иван.

– Я не права?

Иван почувствовал себя так, словно его прижали к стенке и сейчас начнут раздевать.

– Ну, скажем, не совсем…

– Понятно, – кивнула она. – У вас большая квартира?

– Двухкомнатная, – честно признался Иван.

– Не бойтесь меня. Я же вас не съем, – засмеялась Эльга. – Что из вас все приходится тянуть веревками? Улыбнитесь!..

Иван послушно улыбнулся.

– Вот так, – одобрила она. – Почему вы не радуетесь жизни? Она прекрасна! Знаете, я летала во сне… За руку меня держал ангел и говорил мне что-то… я не помню, что… А еще он показал мне книгу, где было написано, какие роли я сыграю…

Иван искал в ее глазах лукавство, но не находил, напротив, сам испытывал необычайную легкость.

Не прошло и часа, как он рассказал ей все и предложил поселиться в его квартире.

– Я заплачу, – серьезно пообещала она.

– Мне ничего не нужно, – стал отказываться Иван.

– Нет, я так не могу, – возразила Эльга. – Я всегда за все плачу.

Иван был счастлив. Иногда, правда, ему казалось, что Эльга была похожа на тот ночной призрак… От этого его сладко пронзало искристой жутью. Мысль о том, что вокруг него ведется какая-то тайная потусторонняя игра, была как солнце, к которому гибельно приближаться, но в чьих лучах необыкновенно приятно нежиться на расстоянии.

8

К утру дождь прекратился. Иван проснулся от холода и выбрался из палатки. Весь лагерь заволокло густым туманом, солнце только-только показалось над лесом, сверкала росистая трава, прозрачный пар стелился над лугом. Все еще спало.

На пригорке собралась группа из десяти человек. Иван издали узнал знакомую клетчатую рубаху.

– А, Иван! – взмахнул руками Аполлинарий. – Присоединяйтесь! Только вы без пары… Ну, ничего. Не переживайте… – Он расстелил коврик и уселся лицом к восходящему солнцу. – Делаем резкий вдох и плавный выдох… А теперь, – продолжал Аполлинарий, – пусть кто-то один из каждой пары ложится на спину и начинает дышать вот так. – Он задышал, как запыхавшаяся собака, которой вздумалось зачем-то дышать через нос.

«Пыхтелка какая-то», – подумал Иван.

Через несколько минут такого пыхтения руки и пальцы дышавших стали сводить судороги. Одна дама начала биться спиной о землю, словно ее тело взбесилось. Руки, ноги, туловище, голова двигались в разных ритмах, правая рука грозила кому-то в небе, а левая нога давила что-то на земле.

– Скорее сюда! – позвали от другой пары. – Ей плохо…

Когда Аполлинарий подбежал, глаза девушки были широко распахнуты, а на бледных губах выступила пена. Аполлинарий прижал ее ладонью к земле, надавив на солнечное сплетение. Она вцепилась в его руку, как утопающий хватается за канат, судорожно и глубоко вдохнула и пришла в себя.

С остальными было не лучше. Одна девица мяукала, как кошка, друга твердила, что ей где-то там хорошо и она никогда больше сюда не вернется. Всех их Аполлинарий вернул к обычному виду, заставил сесть и несколько минут дышать ровно.

– Чувствуете легкость? – спрашивал Аполлинарий.

Оказалось, что все чувствовали.

– Тогда меняйтесь. – Он подошел к Ивану. – А вы не хотите попробовать? Здорово освобождает от зажимов, как ЛСД, только без всякой химии.

Иван лег на спину и начал дышать. Ничего не происходило, пока сотни иголочек не стали легонько покалывать мозг, тьма сгустилась, и память его растаяла…

9

Иван медленно плыл над песчаным, устланным мелкими разноцветными камушками дном, без усилий прорезая толщу воды гибким телом. Он глубоко и свободно дышал, а главное, мог с одинаковой ясностью видеть левым и правым глазом абсолютно разные картины, что было совершенно необычно и удивительно. Справа он видел бетонную стену, заросшую зеленой тиной, а слева – уходившие корнями в темноту, странные, похожие на осоку растения и несколько маленьких серебряных рыбок, плавающих неподалеку.

Вдруг огромная, словно кит, рыбина стремительно вынырнула из темноты и, разверзнув ужасную пасть, мгновенно поглотила всех блестящих рыбок, затем кинулась на Ивана, но промахнулась и умчалась прочь, замутив бурлящую воду.

Холодея от ужаса, Иван что есть сил бросился в самую гущу водорослей, где его ждало еще одно чудовищное потрясение. Желая ощупать себя руками, он с отчаянием обнаружил, что как раз они-то у него и отсутствовали. Дернув, как ему показалось, ногами и изогнувшись всем телом, он скосил глаза и увидел позади себя блестящий рыбий хвост. «Я – рыба!» – догадался он, едва ли не теряя сознание.

«Так! – немного успокоившись, размышлял Иван. – Или это гипноз, что вполне возможно, или я сошел с ума. Интересно, сходят ли рыбы с ума? Возможно, что маленькие рыбки, такие, как я, могут свихнуться хотя бы от страха. Ну, а хищные? Безумны, так как едят себе подобных! – Мысли Ивана потекли в философском русле. – Маленькие думают так: большие тоже были когда-то маленькими и, попадись они нам сейчас, съели бы их мы, а не наоборот. Выросли они благодаря тому, что однажды хорошо покушали, а значит, если нам повезет, и мы съедим кого-то, неважно кого, то вырастем и станем большими. Все имеют равные возможности! Свобода выбора – сожрать или быть сожранным!.. Но позвольте! Какой же тогда напрашивается вывод? – Иван замер, и будь у него рука, а на ней указательный палец, поднял бы его вверх. – Все рыбы безумны!»

Какой-то белый шарик, заманчиво прыгающий вверх-вниз, привлек его внимание. Иван подплыл ближе и увидел обыкновенную манку, насажанную на рыболовный крючок.

«Нет уж, дудки! – спохватился он, отплывая прочь. – Лучше уж быть маленькой рыбкой и плавать в этой пропахшей мазутом воде, чем жариться на сковороде или вариться в кастрюльке. Подумать только, ведь я сам, не далее как этим летом, собственноручно ловил окуней!»

Внезапно гигантская черная тень метнулась слева, накрыла его целиком, втянула куда-то, где мелькнули огромные кривые зубы, и не успел Иван икнуть, как наступила тьма, и он опять провалился в бездонный черный колодец.

Через секунду Иван, быстро перебирая лапками, бежал по крашеному дощатому полу мимо огромного, как дом, стула. Он пересек полосы лунного света, отбрасываемые от окна, пронесся наискось через большую темную комнату, юркнул в угол и затаился под веником.

«Час от часу не легче, – вздохнул он. – Теперь я мышь… Похоже, что мышь… Ну, не крыса же? – Иван встал на задние лапки, передними ощупав свои зубы. – Нет. Точно не крыса».

Дом был деревенский. В просторной комнате, вдоль бревенчатых стен стояли две пружинные кровати, платяной шкаф, громоздкий, неуклюжий комод, стол и два стула. Из-за неприкрытой двери раздавался пугающий храп. Каждое следующее замысловатое переплетение чудовищных звуков обладало собственным непередаваемым оттенком и колоритом.

Но что значит страх перед нежным, пьянящим, едва различимым ароматом сыра?! Иван принюхался и безошибочно определил: «Российский!»

«Конечно! – обиделся Иван. – Бедным мышам негде купить продуктов. У них нет холодильников, чтобы открыть их и достать оттуда курицу или колбасу».

Большущий черный таракан вдруг вынырнул из-под веника и очертя голову понесся куда-то в темноту.

«Фу, какая гадость! – Ивана передернуло. – Хорошо, что хоть я не такой, как он. Все же я теплокровный, и вообще, по сравнению с ним я – человек!»

Стремительно перебравшись через порог, Иван шмыгнул за дверь. Храп разносился из дальнего угла, и оттуда же шел манящий дух сыра.

Мышеловка стояла у самой кровати возле тапочек.

«Вот уж шарахнет, так шарахнет, – подумал Иван, осматривая могучую пружину. – Быстро и без мучений».

Сыр манил, словно умолял съесть его немедленно, по-свински и без остатка.

«Что же это, в конце концов, получается? – размышлял, борясь с искушением, Иван. – Сначала морят голодом, а потом подсовывают какие-то мышеловки! Вот мерси!»

Была перспектива осторожно обгрызть сыр по краям, стараясь не задеть механизм, что было очень рискованно… Вдруг Ивана осенило. Он метнулся обратно за порог, подбежал к венику, с трудом перегрыз одну горькую соломину и, зажав ее зубами, поволок к мышеловке. Ткнув ее одним концом в сыр, он вцепился в другой и двинул соломину вперед. Сыр тронулся с места, раздался страшный треск, мышеловка подскочила, перевернулась в воздухе и с грохотом плюхнулась на пол. На кровати заворочались, храп прекратился. Прижавшись к полу, Иван искал глазами то, ради чего рисковал. Ломтик сыра лежал неподалеку. Подбежав, Иван обнюхал его, зажмурился и вонзил зубы в черствый кусок заплесневелого сыра.

О, наслаждение! О, эти маленькие мышиные радости! Что понимают люди, перемалывая каждый день килограммы отменных деликатесов? Они не знают этого нежного вкуса, жадного упоения засохшей коркой сыра, которая есть все – рождение, жизнь и смерть… Поистине, жалкий род!

Кровать качнулась, что-то мягко скользнуло на пол, Иван рванулся в сторону, но стальные кошачьи зубы сомкнулись на его шее, прижали к полу, сверху пахнуло жаром, раздался хруст, и с головокружительной быстротой Иван кубарем полетел в преисподнюю.

«Зря сожрал сыр», – мелькнуло в его в голове.

Но, к своему удивлению, он парил над заросшим камышами водоемом, а из его горла, оглашая окрестности, вырывался ликующий крик.

У самой поверхности он часто замахал крыльями, выставил вперед мощную грудь, выгнул длинную белую шею и коснулся воды.

Мог ли сказать Иван, о чем были его мысли в этот момент? Нет, не мог! Потому что никаких мыслей у него не было!

Упоительный восторг охватил все его существо, ощущение блаженства разлилось по всему телу, словно волны электричества пробегали от кончика хвоста до самой макушки.

– Как чудесно! – хотел крикнуть он, но вместо этого издал крик, похожий на прежний.

Вдоволь налюбовавшись своим отражением, Иван поднял голову и огляделся вокруг.

Над лесным озером стелился густой туман. Солнце еще спало, и только редкие всплески воды нарушали тишину.

Красивая белая птица, раздвигая прибрежный камыш, подплыла к нему. Иван смотрел в ее глаза, испытывая ощущения, какие испытывал человеком в эротических снах и фантазиях.

Несколько сильных взмахов крыльями, и Иван оторвался от озерной глади, поднимаясь все выше и выше, пока не увидел ослепительный диск восходящего солнца.

Облачко сизого дыма взвилось над молодняком. Страшный удар потряс Ивана, земля с непреодолимой силой потянула к себе, и он камнем рухнул вниз.

10

Когда Иван открыл глаза, над ним возвышался Аполлинарий. Иван сначала не узнал его.

– С возвращением! – прокричал Аполлинарий и, тряхнув за плечи, заставил Ивана сесть. – Дышите ровно… Ну как? Порядок?

Иван кивнул.

– Судя по всему, вы были динозавром… Погружение в глубинную память… Такое редко увидишь.

– Кем я только я не был, – отшутился Иван, вставая.

Уже начинало припекать. На соседнем холме толпились люди в длинных белых рубахах. Они тянули руки к солнцу, пели и водили хороводы.

– А это что за честные берендеи? – поинтересовался Иван.

– Белые братья рассвет встречают…

– Так уж время к полудню…

– Им делать все равно нечего. Они до заката там торчат. Сначала встречают, потом провожают…

Иван спустился к роднику.

У родника, как и давеча, плескались нагие девицы в компании подкрашенного перекисью бодренького старичка.

«Сатир!» – подумал Иван, стараясь не смотреть.

Старичок, черпая ладонями, брызгался студеной водой. Девицы смеялись.

11

Вечером в центре поляны сложили бревна и разожгли огромный костер. Горы мусора зарыли в яму, собрали палатки и разъехались по домам. Колдун больше не появлялся, мало того, однажды из палатки самым таинственным образом исчез и его рюкзак.

Электричка свистнула, тяжело дрогнула и с воем покатила в Москву. Небольшой мотылек отчаянно молотил тонкими крылышками и бился о вагонное стекло. «Вот интересно, – подумал Иван, – весь мир для него лишен четких граней. Есть только свет и тьма, и больше ничего… Он, может быть, и не подозревает обо мне… Кто же я для него тогда? Бог?» Мотылек несколько раз ударился о стекло, метнулся в сторону и скрылся в тамбуре.

12

На следующий день Иван ждал Эльгу.

Вооружившись веником, он выгреб лохматые горы пыли из-под кроватей и шкафов, отскреб до снежной белизны ванну и протер мебель. Выкопав из холодильника единственный кусок мороженного мяса неизвестной принадлежности, он сварил борщ. Купил овощей, красного вина, шоколада, сыру и апельсинов.

Зазвонил телефон. Иван схватил трубку.

– Алло! – послышалось на том конце. – Иван! Это Аполлинарий! Помните Яхрому?

– Как же! Отлично помню… Что нового?

– Я прочел вашу книгу! Она подтверждает мои догадки!

«Ну понес!» – вздохнул Иван.

– Выходит, – трещали в трубке, – мир вокруг нас – иллюзия!

«Начитался, – подумал Иван. – От меня-то ему что надо?»

– Алло! Вы слушаете? Так вот! Дело в том, что я всерьез занялся этим. Магия объясняет все!

Иван зевнул.

– Что вы об этом думаете? – спросил Аполлинарий.

– Что я думаю? Черт его знает…

– Представьте только: все объясняется! Хождение по воде, левитация, исцеление, все становится понятным!.. Вы когда-нибудь видели себя со стороны?.. Нет? А я видел!

– Поздравляю! – рассмеялся Иван. – Рад за вас.

– Вы напрасно смеетесь. Если не верите, я могу доказать… Приезжайте на Ленинский… Где Гагарин, знаете? Завтра, скажем… в девять вечера…

– А что будет?

– Увидите…

«Какого черта? – положив трубку, возмущался Иван. – Будь проклята эта моя застенчивость! Надо было послать его куда подальше. Что я нянька, что ли, всем этим сумасшедшим с их претензиями на мессианство?»

Прождав два часа, Иван не выдержал и съел борща. Наконец в пятом часу раздался звонок, Иван кинулся открывать.

За дверью стоял его знакомый колдун.

– А я, понимаешь, решил зайти, посмотреть, что тут у тебя, гляжу, а к тебе гостья… – сообщил он.

Из-за спины колдуна выпорхнула Эльга.

– Не волнуйтесь. Я ненадолго, – усмехнулся колдун. – Вот колокольчик тебе принес, повесь где-нибудь, он звенит, ежли что… У-у, как вкусно пахнет… – потянул он носом.

– Опять еда, – обреченно вздохнула Эльга. – Сколько можно?

Колдун мигом очутился на кухне и сунул нос в кастрюлю.

– Угощаешь? Не откажусь, – выдохнул он. – От такого борща отказываться грех!

– Обжоры! – с укоризной сказала Эльга. – Сразу видно – мужики! – Она уселась на стул и мечтательно закатила глаза. – Я вот, например, могу вообще ничего не есть! Однажды я не ела целых два месяца. У меня были такие белые колготочки, я их одевала на репетицию, а мне говорили: «Боже мой! Как тебе это удается? Такие стройные ножки! Не может быть!» Что я могла ответить? Рецепт один, – она вздохнула, переведя взгляд на фрукты и вино, – не жрать!

Иван налил колдуну тарелку борща.

– А мне? – Эльга обиженно надула губки.

– О, мадам, простите меня, – засуетился Иван. – Я думал, вы отказались…

– Это ничего не значит, – не смущаясь, объяснила она. – Мало ли что говорит женщина. Главное – понять, чего она хочет!

– Ну, а если женщина сама не знает, чего хочет? – вставил колдун.

– Тем более! – отрезала Эльга.

«В ней нет недостатков! – восхищался Иван. – Она умна и прекрасна!»

Допив вино и съев весь борщ, колдун собрался уходить. Иван проводил его и захлопнул дверь.

– Где вы, Ваня? – услышал он голос Эльги. – Идите сюда.

Иван поспешил в комнату.

– Почему ты живешь один? – перейдя на «ты», спросила Эльга, раскинувшись в кресле. – Неужели так сложно найти хорошую девушку? Их так много. Умных, добрых, обыкновенных женщин…

– Вот именно! – воскликнул пораженный Иван. – Обыкновенных! Жующих, пьющих, говорящих обыкновенно. Чего от них ждать? У них обыкновенные мысли, обыкновенные чувства, обыкновенная серая жизнь. Все, чего они хотят, известно заранее. У них нет крыльев, их фантазии ничтожны!.. Что они могут дать, кроме того, чем наделила их природа? Ничего…

– А тебе хочется необыкновенного? – спросила Эльга.

– По-моему, – сказал Иван, – самая страшная вещь на свете – это обыденность.

– А я устала от необыкновенного. – Она прикрыла глаза. – Перед тобой утомленная женщина. Вокруг сплошное сумасшествие. Хочется простого нормального мужчину! Нормальной жизни, семьи… Я так люблю готовить…

Иван немного растерялся. Он не мог представить себе ангела, стоящего у плиты, а Эльга была для него ангелом.

– Вы необыкновенная, – восторженно сказал он. – Рядом с вами хочется дышать, петь, смеяться, жить! Любить такую женщину, как вы – величайшее счастье на свете! – он смутился. – То есть я хотел сказать, любить, в смысле носить ваш образ в своем сердце, думать о вас, быть счастливым оттого, что на свете есть вы!

Эльга слушала его с застывшей улыбкой.

– Ты хороший человек, – проговорила она тихо. – Тебя можно было бы полюбить. Странно, что ты один.

– Я благодарен за это судьбе. Ведь случись по-другому, мы бы никогда не встретились.

– Глупый, – улыбнулась она. – Ты же меня совсем не знаешь…

– Мне кажется, я знал тебя всю жизнь!

Она глубоко вздохнула.

– Так… ладно. Зачем все это?.. Хватит… Я иду в ванную. У тебя есть полотенце?

– Конечно…

Иван полез в шкаф…

Когда он достал чистое махровое полотенце, в ванной уже шумела вода.

– Полотенце! – крикнул Иван сквозь дверь.

Вода стихла, послышались легкие всплески. От волнения Иван выпил бокал вина, выкурил сигарету и, набравшись смелости, постучал.

– Зайди, не бойся, – позвала Эльга.

Иван вошел, и его сразу окутал горячий туман. Сияло нагое тело, розовые соски дрожали под водой…

– Иди ко мне… Хочешь? – спросила она, улыбаясь. – На тебе так много одежды… Иди ко мне…

13

На следующий день, в начале десятого, Иван вышел из вестибюля станции метро «Ленинский проспект», свернул налево, прошел до угла квартала и оказался у высоченного столпа с металлическим исполином наверху.

– Иван! – услышал он и увидел спешащего к нему Аполлинария. – Молодчина, что пришли! – радостно кричал тот. – Я уж боялся, что вы не придете. – Он схватил руку Ивана, и принялся трясти ее с таким усердием, словно ждал этой встречи всю жизнь.

Иван натянуто улыбался в ответ, испытывая неловкость от затянувшегося рукопожатия.

– Пойдемте же, – Аполлинарий на короткое время выпустил его руку, но тут же сжал ее чуть выше локтя. – Подробности по дороге.

Было душно, запыленные автомобили с ревом проносились по проспекту, чадя, замирали на светофорах, тормозили, трогались и теснились вдоль улиц и у стен зданий.

– Вот что, друг мой, – говорил Аполлинарий, – вы не думайте, что я сумасшедший. Имя – это всего лишь игра. Так, дурь для форсу. Я проник в сферы куда более интересные. Другого пути я не вижу. Чтобы стать чем-то большим, надо уметь рисковать тем, что имеешь… Ведь так? Я начал с самоконтроля. Решил просыпаться в назначенное время. Но погрешность была слишком велика. Я понял, что нужно заставить организм бороться за жизнь. Необходимо повлиять на подсознание, на внутренний страх каждой клетки. И тогда результат будет! И я пошел на это…

Они пересекли проспект 60-летия Октября и двинулись вверх по Ленинскому.

– Простое устройство, – продолжал Аполлинарий, – будильник, срабатывая, замыкает контакты, протянутые от розетки к моей руке. Все! Смерть или победа над естеством! Битва достойная героев!

«Псих!» – подумал Иван.

– Зачем же так рисковать? – спросил он. – Хотите стать сверхчеловеком?

– При чем тут это? – отмахнулся Аполлинарий. – Дело в другом. Я хочу изменить программу… Пробудить сознание клетки и овладеть им! – возбужденно кричал он. – Люди с крыльями станут реальностью! Все, что угодно!.. Странно, что вас это не вдохновляет. А что касается Библии, так там все неверно! Это летопись несчастий!.. Почему именно страдания? Ведь жизнь – источник радости! Ею надо наслаждаться – каждой каплей, легко и с благоговением… Взгляните на этих людей, – он махнул на прохожих, – они не чувствуют жизни, они замкнуты, они смотрят под ноги и видят лишь серый асфальт. Это хуже смерти. Я так не хочу! Я бросаю вызов этому миру и намерен победить!

Вынув из кармана черную шелковую повязку, он протянул ее Ивану.

– Проверьте… нет… Вы к глазам поднесите. Не просвечивает. Так? Теперь смотрите…

Аполлинарий прикрыл глаза повязкой, крепко стянул узел на затылке и пошел как ни в чем не бывало, словно и не было никакой повязки. Завернул в продуктовый магазин, пропустил женщину с тележкой и, ткнув пальцем в витрину, спросил:

– Девушка, а что же это у вас печенка такая дешевая? Везде по сорок, а у вас по тридцать два?

– Это телячья, – равнодушно ответила молоденькая пышечка в белом халатике.

Аполлинарий развернулся и проследовал к выходу.

«Однако, – удивлялся Иван, семеня следом. – Ну, положим, что он неслучайно меня сюда позвал. Все подстроено, и здесь он заранее побывал. Продавщица – знакомая. Но повязка-то непроницаемая! Как же он видит, куда идти?» Иван покрутил головой, словно надеясь увидеть в воздухе еще одного Аполлинария, споткнулся о поребрик и едва не упал. Аполлинарий тем временем, пересекая одну из вливающихся в проспект улочек, спокойно пропустил летящий наперерез автомобиль… Напротив гостиницы он отколол такую штуку: круто свернул вправо и направился поперек проспекта навстречу неминуемой гибели. Иван только рот успел открыть. Аполлинарий уже не шел, а странно подпрыгивал, высоко подбрасывая колени, прижав согнутые в локтях руки к туловищу, вздернув плечи и опустив подбородок.

«Безумец!» – ужаснулся Иван.

Прохожие заволновались.

– Еще один, – пробормотала какая-то старушка. – На прошлой неделе такой же вот ходок был, чуть-чуть не дошел, соскребали потом с асфальту…

– Ведь мать растила, – пожалел кто-то. – Хоть бы «скорую» вызвали…

Благополучно достигнув середины проспекта, согнутая фигура Аполлинария продвигалась все дальше и дальше к противоположному краю ревущего автомобильного потока.

– Дойдет… – послышался бас за спиной Ивана. – Ловкий паразит!

«А ведь и вправду дойдет», – подумал Иван.

Аполлинарий был уже на ступенях гостиницы. Он обернулся, сорвал повязку и взмахнул ею над головой.

«Это он мне», – догадался Иван, но ответить постеснялся и отвел глаза.

К тротуару подкатил фургон, двое полицейских бережно обняли Аполлинария, посадили внутрь и умчали прочь.

– Все, – вздохнул бас. – Представление окончено. Артист заболел.

Иван постоял еще, выкурил подряд три сигареты, отчего ему сделалось дурно, и побрел в сторону метро.

14

– Что в сумке?

– Ничего.

– Покажите.

– Да чего показать-то?

– Откройте сумку.

– Да зачем?!

– Откройте сумку! … Это что?

– Где? …

Вахтерша потянула сверток.

– Не рвите, не рвите! Что вы рвете?!

Сверток лопнул, из бумажной шелухи показалась злосчастная книжка.

– Ну и что теперь? Акт составлять?! – загремела вахтерша.

– Не надо акт… – испугался Иван.

– Как же не надо? Надо!!!

– Это моя книжка… – промямлил Иван. – Не надо акт…

– Ах, твоя?!!

– Честное слово, это я на дом работу взял, – пытаясь спрятать подлую книжку, бормотал Иван. – Честное слово…

– Ах ты ворюга! – прогремела вахтерша. – Держи его! Попался, голубчик! Теперь не уйдешь!

Иван запустил книгой в вахтершу, перескочил поручень и рванул дверь.

Тотчас он оказался в каком-то незнакомом лесу, вспомнил, что он изобретатель и что ему немедленно следует приступить к испытанию устройства для контактов с иными мирами. Не медля, он принялся что-то допаивать, и сквозь дымку канифоли ему вдруг померещился престранный уродец, который грозил ему когтистым пальцем, хмурился и бормотал что-то с укоризной. Но Иван тотчас о нем забыл. Когда все было готово, он повернул выключатель и стал ждать. Постепенно устройство окутал бледно-зеленый туман. Фейерверк разноцветных молний разлетался вокруг. «Это иной разум!» – догадался Иван. Туман начал собираться в шар, сгустился и с ужасным грохотом лопнул, распавшись на миллиарды ослепительных искр. Иван упал.

Когда дым рассеялся, Иван открыл глаза.

Над ним возвышался угрюмый кривоногий человечек, совершенно голый, но при этом имевший густую табачную бороду и бугристый лиловый нос.

– Кто вы? – спросил Иван, близоруко щурясь.

Вместо ответа бородач насупился, запыхтел и указал рукой на то место, где было устройство.

– Да-да, – закивал Иван. – Произошла авария. Но зачем вы голый?

Бородач изобразил руками шар и прижал ладони к груди.

– Что-что? – не понял Иван. – Что вы хотите этим сказать? Уж не думаете ли вы, что я поверю, что вы взялись из шара?

Но поверить пришлось. Таинственный карлик раскрыл рот и через золотистые джунгли, покрывающие его лицо, словно из наполненной сокровищами пещеры, полилось зеленоватое свечение.

«Фантастика! – подумал Иван. – Нобелевская премия! Существо иного мира!»

Он с трудом поднялся и, шатаясь, сделал несколько шагов.

– Пойдемте, прошу вас. Мы подыщем вам что-нибудь из одежды, – пригласил он бородача.

Разные мысли приходили в голову Ивана. То он собирался напасть на пришельца и связать, чтобы тот как-нибудь не ускользнул, то хотел предложить ему немедленно ехать в Академию наук для доклада, но, в конце концов, начал с разговора.

– Так вы пришелец? – спросил он.

Бородач кивнул и улыбнулся.

– Откуда?

Бородач развел руки, желая, видимо, показать, что взялся ниоткуда.

– А-а, – понимающе кивнул Иван.

Тем временем бородач окинул взглядом комнату, потянул со стола газету и, не разворачивая, затолкал ее в пещеристый рот.

«Вот так штука!» – изумился Иван.

– Вы, наверное, голодны? – спросил он. – Так я сейчас.

Он сбегал к холодильнику и вернулся, неся хлеб и колбасу. Но когда он увидел, как прожорливый карлик, словно в мясорубку, заталкивает себе в пасть одну за другой стоявшие на полке книги, все посыпалось у него из рук.

– Позвольте, – жалобно залепетал он. – Что же вы делаете?

Бородач хмыкнул и, не обращая внимания на растерянного Ивана, продолжал уписывать книги. Когда дело дошло до «Энциклопедии диких животных» Брема, он изогнулся всем телом, встал на четвереньки и моментально преобразился в огромного льва.

«Вот тебе и Нобелевская!» – успел подумать Иван, прежде чем лев, зарычав, кинулся на него и одним махом проглотил целиком.

От ужаса Иван проснулся…

15

После происшествия на Ленинском прошла неделя, известий от Аполлинария не было, и Иван решил побеспокоиться.

– Он… – плаксивым голосом провыла телефонная трубка. – Его больше нет…

– Сбило машиной? – догадался Иван.

– Его… убило током…

Иван понял все. «Вот они, игры-то! Будильник, провода, розетка! Дурак, – думал он об Аполлинарии. – Ну зачем? Ради чего? Ведь мог бы придумать что-нибудь попроще! Так нет же! Риска захотел! Чтоб мороз по коже! Эх, Аполлинарий… Все-таки было в тебе что-то ненормальное, безумное. Любил ты играть со смертью, манила она тебя, завораживала. Вот и доигрался. И чего ты добился? Сказано же: “Не искушай Господа Бога твоего”. Для таких, как ты, сказано!»

Следующей ночью Ивану приснился совсем нехороший сон. Будто бы он сам и еще двое каких-то оборотней-головорезов устроили в незнакомом городе настоящую резню, и там же, во сне, его поймали и собирались повесить. Он не чувствовал раскаянья, а только страх, досаду и ненависть.

Но вместо казни его вытолкали за массивные решетчатые ворота к широкой винтовой лестнице, уходящей ввысь. Касаясь перил, он поднялся до верхней площадки, прошел мимо спящих стражей и оказался в просторном зале. Матовый свет лился на гладкие стены, ни мебели, ни окон не было. Вдруг пол дрогнул, стены зашатались, одна из них рухнула, и в образовавшемся проеме показались человеческие фигуры.

«Вот они идут, – услышал он чей-то голос. – Их глаза горят алмазными брызгами». Фигуры с бледными лицами и пронзительно сияющими глазами были уже рядом. Сложенные крестом на груди руки венчали длинные стального цвета когти. Губы их шевелились, но Иван не мог разобрать слов, пока фигуры не приблизились настолько, что он почуял исходящее от них магнетическое притяжение. Самый ближний из монстров протянул к нему свою руку, и Иван физически ощутил скрежет, словно бы он находился внутри прозрачной сферы, по которой скребли железом. Он заметался, в панике нажал какую-то кнопку, и стена начала медленно отодвигаться, открывая проход. Тогда же он услышал и слова, произносимые монотонно и без интонаций: «Остановись. Чего ты боишься? Не убегай. Это всего лишь сон. Постой. Зачем тратить силы? Бороться бессмысленно. Обними нас…» Слова эти наполняли тяжестью и безволием. Иван с усилием сделал несколько шагов. В конце прохода открылся небольшой зал с лестницей, ведущей еще выше. Думая, что спасен, он ступил на лестницу, но тут один из монстров, с ватным лицом и воспаленными глазницами, тихо, но отчетливо произнес: «В этой паскудной стране вампиры еще и летают». С этими словами он наклонился вперед, оторвался от пола и скользнул по воздуху наперерез Ивану. «Я погиб!» – понял Иван и проснулся в липком холодном поту.

Он лежал на левом боку и краем глаза успел заметить мелькнувшую над головой бледную тень, но, вскочив, не обнаружил никого.

Сама комната выглядела странно… Стена напротив отсутствовала вовсе, а прямо от пола начиналась сиреневая лужайка с невысокими деревьями и чахлым кустарником. Вдали в прозрачных сумерках показался человек. Через секунду он со сверхъестественной скоростью приблизился, Иван узнал Аполлинария.

– Аполлинарий! – обрадовался он. – Ты жив?!

– Конечно, я жив, – улыбнулся Аполлинарий, – но не в том смысле, как ты себе понимаешь. По-вашему – я мертв.

– Как мертв? Разве ты не человек?

– Я больше чем человек, – тихо поведал Аполлинарий. – Я – бог.

– Как тебе не стыдно, Аполлинарий? – укоризненно покачал головой Иван. – Вечно ты придумываешь всякие небылицы. Грех это…

– Грех – это то, за что мы сами себя наказываем, – проговорил Аполлинарий. – В конечном итоге все сводится к самоконтролю. Нет ничего невозможного. И никакого старика на небе тоже нет. Поверь мне. Уж я-то знаю. – Он подмигнул. – Здесь каждый становится кем хочет… Ты позволишь мне войти?

– Да, конечно, входи, – спохватился Иван. – Я не думал, что тебе надо разрешение.

– Приглашение, – уточнил Аполлинарий и, переступив черту, разделявшую комнату и лужайку, ступил на паркетный пол.

Весь он словно светился изнутри сиреневым светом.

– Что случилось? Мне сказали: тебя убило…

Аполлинарий прошел по комнате и опустился на стул.

– Да, понимаешь, я сам виноват… – ответил он. – Вечером зашел к одной… Выпили. А наутро проснулся не без пяти шесть, а без пятнадцати. Лег снова, но, понимаешь, проспал…

– Так ты дух? – спросил Иван.

– Я – дух, – подтвердил Аполлинарий.

– Всемогущий?

– Нет.

– Тогда какой же ты бог?

Аполлинарий скрипнул стулом и закинул ногу на ногу.

– Видишь ли… Каждый может назваться его именем. Все относительно… Я, к примеру, мог бы показаться тебе богом, а ты мне – нет.

Иван сел.

– А ты видел его? Какой он?

– Этого не расскажешь… Хочешь, я покажу тебе?

– Покажешь?!

– Нет вопросов! Идем.

– А это правда – ты, Аполлинарий?

– И да и нет, – ответил Аполлинарий. – Идем, по дороге объясню.

Иван встал с постели. Аполлинарий манил рукой:

– Идем, идем… Что же ты?

– Нет, не могу…

– Не можешь или не хочешь?

– И не хочу.

– Тогда прощай! – холодно проговорил Аполлинарий, и сиреневый пейзаж пред Иваном тотчас сморщился и обрушился вниз, а сам он обнаружил себя в постели под одеялом.

Сквозь занавешенное окно в пыльную комнату на пробудившегося Ивана, на постель и на стены хлынуло новое утро.

16

Несется в бескрайнем пространстве огненно-ледяная глыба. Гигантский шлейф, равный расстоянию от Земли до Солнца, тянется за ней. Скорость ее невероятна! Так и в добрый путь!.. Но есть безумцы, которые мечтают оседлать хвостатую комету, вогнать шпоры в ее ледяные бока и умчаться к холодному Нептуну. В редкий день, который приходит раз в столетие, когда комета видна в ночном небе, они готовы сбросить, как надоевшее тряпье, свою земную плоть, чтобы, преодолев тяготение, ускользнуть от коварной Луны и обрести жизнь вечную…

Потрясенный снами Иван решил позвонить колдуну.

– Приезжай! – коротко, как и в прошлый раз, велел колдун.

Дверь в квартиру колдуна оказалась не заперта. Иван осторожно прошел по коридору в комнату, откуда слышался странный шум. Два серванта, платяной шкаф и пианино были покрыты черной материей, зеркальное трюмо оказалось заставлено горящими свечами, отчего комната казалась шире. Окна были наглухо зашторены, душно было до невозможности. Пол покрывала черная простынь с начертанной на ней мелом пятиконечной звездой, обведенной кругом. В центре круга сидел какой-то длинноволосый малый и водил смычком по похожему на домру инструменту, издающему жалобные протяжные звуки. По углам звезды со свечами в руках стояли фигуры в черных балахонах. Невозможно было определить, мужчины это или женщины. Вокруг малого прыгал обнаженный до пояса его знакомый колдун. Прикладывая к губам маленькую дудочку, он извлекал звуки, похожие на завывание ветра в печной трубе. Лицо, грудь и спина его были исчерчены какими-то иероглифами, на шее позвякивало ожерелье из металлических украшений и костей…

Колдун пронзительно глянул на Ивана.

– Куда?! В храм в обуви!.. – крикнул он.

Иван был потрясен тем, что одна из комнат квартиры колдуна превратилась каким-то образом в храм, но, наткнувшись на свирепый взгляд колдуна, поспешно скинул туфли. От зыбких огней по потолку разбегались адские тени. «Сожгут», – с тревогой подумал Иван и решил следить за свечами.

Колдун совершил еще несколько кругов по комнате, затем сунул дудку под ремень, схватил со шкафа глиняный череп, наполнил его бурой жидкостью из какой-то амфоры и, протянув Ивану, велел:

– Пей!

Иван решил не перечить, а постараться понять масштабы творящегося безумия. Он с опаской принял череп из рук колдуна. Содержимое пахло травами, как от курильниц в прихожей.

– Пей, и ты будешь с нами! – приказал колдун.

Иван сделал глоток. Тотчас из глаз его хлынули слезы, а горло обожгло страшным огнем. Череп пошел по рукам. После третьего глотка Ивану стало необычайно жарко, пол под ним качнулся, комната повернулась набок, люстра вытянулась горизонтально, трюмо зависло под потолком, но свечи не падали. «Приклеены!» – догадался Иван и потерял сознание…

Его легко, словно на карусели, кружило по комнате. «Интересно, – думал он, – смогу ли я пошевелить рукой?» И сам себе мысленно отвечал: «Нет, пожалуй, не смогу. А ногой? И ногой не смогу. Ну, а крикнуть?! Нет… и крикнуть тоже не смогу…»

– Дети мои, – бухнуло в его голове. – Прощайтесь с этим миром, со всем, что вас тяготило на этой планете! Я ваш проводник, ваш пастырь и избавитель! Силой, данной мне, я соединю вашу душу с кометой, и она умчит вас к иным мирам! Пусть каждый из вас выберет место, где, как ненужная скорлупа, останется его тело…

Иван понял, что говорит все это стоящий на стене колдун. Странным было то, что сначала Иван различал шевеление губ колдуна, и только потом до него долетали слова.

На середину комнаты вынесли скатанный ковер. В руках колдуна сверкнул кривой нож, он с треском распорол материю вдоль и отбросил края. В огненном мерцании Иван увидел Эльгу. Она была обнажена.

Колдун взял кисть, склонился над телом и стал выводить на нем какие-то знаки, бубня что-то и макая кисть в череп.

– В жертву приносим душу живую во имя силы и знания, дабы душа растворилась во тьме, оставаясь в нас кровью и плотью вкушенной! – произнес он громко и взмахнул ятаганом.

«Пора просыпаться!» – ужаснулся Иван. Но проснуться не мог.

Колдун орудовал над телом, а остальные бесстыдно скинув одежды, предавались какому-то гадкому буйству, они облизывали и кусали друг друга, катались по полу и прыгали по стенам. Обнаженные, вымазанные чем-то бурым тела, мерцающие огни – все смешалось пред Иваном. Ему казалось, что он сам, комната, весь дом, бешено вращаясь, мчатся куда-то очертя голову, среди планет и огненных светил. Вот миновали Солнце, сверкнув, оно провалилось и исчезло. Вот, пылая огненным шлейфом, промчалась хвостатая комета… Метеоры кружили, как шмели в ясный день, звезды рождались и умирали, а в самом центре Вселенной, куда с безумной скоростью влекло Ивана, куда неудержимо несся весь мир, застыла непроглядная густая мгла, до пустоты черная и немая…

Раздался ликующий вопль, Иван увидел взметнувшуюся руку колдуна, а в ней окровавленное сердце…

17

Иван очнулся в темном подземелье, откуда-то сверху за шиворот ему капала ледяная вода. Ощупав неровное каменистое дно, опираясь на поросшие мхом сырые стены, он пошел туда, где под низкими сводами мерцал слабый свет. Когда полумрак окрасился багровыми всполохами, стены сами собой вдруг оклеились алым бархатом, а под ногами заскрипел неведомо откуда взявшийся паркет. Туннель изгибался и казался живым существом. Временами у Ивана перехватывало дух от ощущения стремительного подъема, тогда он замирал и слегка пригибал колени, а в следующее мгновение пол уходил из-под ног, и его плавно тянуло к потолку.

Кое-где обои отошли от стены, Иван, осторожно отогнув уголок, заглянул в образовавшуюся щель. Стены под обоями не было, дыра чернела непроглядной мглой. Иван просунул туда палец, ощутил неприятный холодок и выдернул обратно. «Вот так штука, – подумал он, разглаживая отогнутый край, – я здесь внутри, а там, за стеной, ничего нет, там может прятаться кто угодно…»

Старинный канделябр на стене вспыхнул ярче, скрипнула и отворилась дверь. Иван заглянул внутрь.

На широком ложе он увидел Эльгу. Она лежала навзничь, обнаженная, облизывая искусанные в кровь губы. Запястья и щиколотки ее были прикованы к стойкам балдахина. Рядом с ложем стоял голый по пояс колдун в черных кожаных брюках с кнутом в руке. Он вскинул голову и посмотрел на Ивана.

– Возьми, – потребовал он, протягивая кнут. – Бей!

Эльга глядела на него с мольбой.

– Скорее, – прошептала она, – ударь меня…

Иван решительно выхватил из рук колдуна кнут, размахнулся и хлестнул… Эльга содрогнулась, алый рубец пробежал от груди к бедрам…

– Еще! – выгибая спину, простонала она.

– Сильнее! – потребовал колдун.

Иван хлестнул еще раз.

– Вот так! – одобрил колдун, расстегивая кожаные брюки. – Теперь и это твое, – подмигнул он и полез на ложе.

Иван выронил кнут и кинулся прочь. Дверь за ним хлопнула с треском. Когда он вновь осторожно приоткрыл ее, внутри было черно и безжизненно. Проклиная колдуна, Иван двинулся дальше в глубь петляющего туннеля…

Возле низкой дубовой двери, за стеклянным окошечком, он увидел совершенно нагую девицу, которая маленькой пилочкой для ногтей точила свои ноготки. Над окошком была пришпилена табличка с надписью «Касса».

– Билет покупайте, гражданин, – строго сказала она, не поднимая головы.

– Сколько с меня? – спросил Иван, проглатывая комок.

– Капля крови, там все написано, – махнув куда-то рукой, отозвалась девица, с наслаждением потянув воздух затрепетавшими ноздрями.

Иван отпрянул, попытался перекреститься, но рука предательски не слушалась. Он скользнул пальцами на шею, где должна была быть цепочка с крестом, но цепочки, равно как и креста, на месте не оказалось.

– Дайте же сюда ваш пальчик, – томно попросила девица, сверкнув кошачьими глазами.

Как завороженный, Иван просунул руку в окошечко, думая, что вот сейчас ему и отхватят ее по локоть.

Взяв его руку, девица острым кончиком пилки больно уколола его палец, от чего из раны брызнула темная кровь, которую эта, с позволения сказать, билетерша, хищно мурлыкнув, тотчас слизала языком.

Иван зажмурился. Приятная истома охватила его тело. Руку наконец отпустили, вложив в нее какую-то глянцевую на ощупь бумажку.

– Туда, – мурлыкнула девица, кивнув на дверь.

– Спасибо, – сипло поблагодарил Иван и побрел словно во сне. Взглянув на билет, он прочел на нем слово «лотерейный», обернулся, но чертова будка была уже пуста.

За дверью открылась широкая мрачная зала, под тусклым абажуром виднелся обтянутый зеленым сукном карточный стол.

«Дьяволоборец… дьяволоборец…» – послышался приглушенный шепот.

«С чего это они взяли, что я дьяволоборец?» – подумал Иван, приближаясь к столу.

– Тут какая-то ошибка! – проговорил он в темноту. – Вы, очевидно, ждали другого, и если вам нужен дьяволоборец, то во мне вы его не встретите.

Не дождавшись ответа, он продолжил:

– Ведь тут что? Ведь тут все предельно ясно… Как может яблоко бороться с червем? Только одним способом: став несъедобным или, иначе говоря, сгнив или засохнув! Никакой борьбы существовать не может, и любой дьяволоборец попросту дурак!

Иван ощутил дыхание многотысячной толпы. Чей-то елейный голос торопливо зашептал ему прямо в ухо:

– Мы вас понимаем… понимаем… но и вы нас поймите. Все билеты проданы… Аншлаг!

– Ну и пожалуйста! А я-то здесь при чем?

– Вы прошли ворота…

– Какие ворота? Ничего я не проходил. А если и прошел, то могу пройти и обратно.

– Никак нельзя-с, – радостно сообщил голосок, – не выпустят…

– Что за черт? Это почему?

– Так устроены…

– Ладно, – махнул рукой Иван. – Что надо делать?

– Вот и хорошо… вот и славно, – обрадовался голос. – Присаживайтесь и ни о чем не беспокойтесь…

Иван присел на выкатившийся из темноты стул.

– Вот и прекрасно… Как мы вас ждали, а вас все нет и нет, и надо же, радость какая… – частил голосок. – Чего, может, изволите? Есть водочка, самогончик, огурчики, пирожочки с мясцем…

– А коньяку у вас нет?

– Коньяку нет-с. Вот чего нет, так нет… Водочка, самогончик есть, если изволите, а коньячку нет. Не держим-с, – все так же радостно поведал голос.

– Ну, что с вами делать? – пожурил Иван. – Дайте хоть чаю, а коньяк у меня у самого найдется.

– Один моментик, – выдохнул голос и исчез.

Иван полез в карман и действительно обнаружил там стограммовую бутылочку коньяку.

– Чаек пожалуйте и пирожочки, – раздалось над ухом.

На столе перед Иваном как по волшебству возникли чашка и блюдце со слоеными пирожками. Он взял один.

– С чем?

– Человечинка, – заверил голос. – Самая свежая-с.

Ивану было любопытно, хотя и страшновато. Он откусил кусочек, пожевал немного и выплюнул. Мясо было холодным и безвкусным. Он положил надкушенный пирожок на тарелку и отодвинул ее подальше.

В темноте кто-то заскулил. Повернув голову, Иван увидел несколько оскаленных волчьих морд.

– Вам чего? – испугался он. – Пирожочков?

Морды придвинулись.

– Нате, – он схватил пирожок и швырнул его в темноту.

Через мгновение послышалась короткая грызня, и вновь все стихло.

– Сейчас начинаем, – сообщил голос.

Тут лишь Иван взглянул через стол и увидел напротив себя такую же чашку, золотую массивную пепельницу с дымящейся сигарой, белые холеные руки в кружевных манжетах, узловатые, тонкие пальцы непомерной величины. Одна из рук вытянулась над столом, и перед Иваном стопкой легла карточная колода.

– Снимите…

Иван снял колоду, и она скользнула обратно на другой край стола.

«Ловок, шельма, – восхитился он. – Неужели сам Дьявол?»

– Он самый… он самый и есть, – подтвердил голос. – Большой мастер!

– Во что играем? – шепотом спросил Иван.

– Сию минуту узнаю, – с готовностью откликнулся голос и пропал.

«Надо же, какой услужливый, – подивился Иван. – А денег-то у меня все равно нет».

Тем временем через стол, порхая, словно бабочка, перелетела карта.

– Это вам, берите, – услышал он над ухом.

– Так во что играем?

– Ах! – спохватился голос. – Забыл спросить. Я сейчас…

«Услужлив, да уж видно, что бестолков», – усмехнулся Иван.

Он перевернул карту и увидел…

18

В огромном кабинете горел электрический свет. Окна были плотно зашторены. От дубовых дверей вдоль стены, мимо длинного стола и высоких стульев, багровой лентой тянулась ковровая дорожка.

Человек с трубкой в руке приблизился к дверям, вынул из брючного кармана ключ, вставил его в замочную скважину и повернул на два оборота. Оставив ключ в замке, он прошел вдоль стола, опустился в кресло и раскурил трубку. Веселый огонек заиграл возле глаз… И вдруг тело его напряглось, спина выпрямилась и окостенела, пальцы рук впились в подлокотники, и весь он словно одеревенел. Дыхание стало глубже, на желтых морщинистых щеках заиграл алый румянец, глаза широко раскрылись и потемнели, трубка выпала изо рта…

Но не кабинет увидел Иван, стол и портьеры бесследно исчезли; на широкой торговой площади рядами стояли виселицы, жарко пылал огромный костер, люди в ужасе бежали, бросая товар и оставляя лавки открытыми. Затрубил охотничий рог, и на площадь вышел грозный всадник в сопровождении свиты. Следом за ним вели толпу узников. Всадник окинул взглядом опустевшую площадь и крикнул двум смельчакам, стоящим на ближней кровле:

– Не бойтесь, собаки! Зовите остальных! Кого сам поймаю, худо будет!

Опричники бросились сгонять людей, постепенно площадь заполнилась.

– Народ! Увидишь муки и гибель; но караю изменников! Ответствуй: прав ли суд мой? – крикнул всадник. Ответом была тишина. – Так прав иль нет? – Нестройный гул полился со всех сторон. – То-то же, – ухмыльнулся всадник и поднял руку.

Ивана поразил нечеловеческий блеск в глазах палачей, какая-то дикая свирепость была написана на их лицах, словно они были одержимы неизмеримой жаждой крови и стремлением видеть чужие мучения. Ему запомнился один из казненных тем, что, будучи подвешен за ноги и рассечен на части, не выразил на лице своем ни тени страдания, словно душа его была нечувствительна к телесным мукам. Он умер тихо и с кротостью, несмотря на изощренность палачей.

– Мало!!! – словно гром раздалось вдруг из-под земли, но никто не услышал этого, кроме Ивана, всадника и человека в кресле. – Мало!! – повторил гром, и палачи забегали быстрее. Кровь текла ручьями, воздух был насыщен смертью. – Мало! – И всадник, умертвив всех, велел привести жен и детей казненных, пока наконец усталость и довольство не окутали его.

– Домой! – кивнул он свите и тронул коня…

…Вновь перед Иваном возник кабинет, вновь ковровая дорожка на полу, сквозь задернутые портьеры пробивался дневной свет. Человек в кресле пошевелился, поднял упавшую к ногам трубку, встал и, пройдя к двери, повернул ключ. Вышел, рукой усадил секретаря, кивнул: «Чаю». Вернулся в кабинет, подошел к окну и отдернул тяжелую портьеру. На стене открылся гравюрный портрет всадника. «Хлюпик, – проговорил человек едва слышно. – Казнишь горстку бояр, а потом неделю каешься…»

«Ну вы-то уж, конечно, горсткой не ограничитесь, – подумал Иван. – Казнить – так миллионы, а дай волю, так и всех, все человечество».

– Феноменально! Бис! – жарко зашептал на ухо Ивану знакомый елейный голосок. – Вы превзошли все ожидания! Толпа ликует! Зрители в экстазе! Что-нибудь еще! Умоляю…

«Интересно, – подумал Иван. – Я вот тут играю с Дьяволом, значит, он существует… А раз есть Дьявол, то и Бог, конечно же, тоже есть».

– Бога, мой дорогой, придумали те, кому это выгодно, – услышал он голос того, кто сидел напротив. – Те, у кого есть, что терять! Они говорят: «Если один человек богат, значит, это угодно Богу, а другой беден по той же причине! Счастье в нищете!» – кричат они и разъезжают в роскошных экипажах. «Любите ближнего своего!» – и обворовывают целые народы. Бога, друг мой, придумали богачи, для того чтобы держать в повиновении чернь… чтобы придать несправедливости оттенок божественного замысла! Радуйтесь умирающие от голода и больные, не имеющие денег купить лекарство! Ваша награда на небесах! Смотрите, как нам плохо, как мы страдаем от того, что богаты и у нас есть все, чего мы хотим! А потом, когда нас накажет Господь и мы попадем в ад, нам станет еще хуже… Ай-ай!.. Не надейтесь, никто не придет… Так будем играть?

По столу скользнула карта, Иван поднял ее… Пелена окутала его разум, зеленое сукно, чьи-то лица – все смазалось и исчезло… И вот не стало ничего ясного, лишь всюду простиралась густая серая мгла. Вдруг кто-то коснулся его руки и повлек за собой. Лицо Незнакомца было черно, словно присыпано гарью, черны были его брови и глаза. Казалось, тьма шла от него и он был ее сердцем. Рваный туман летел клочьями…

Внизу, сквозь дым и копоть, озаренный огненными всполохами, проступил пылающий город. Толпы людей бежали по улицам, крича от ужаса. Статуи, дворцы и колоннады утопали в бушующем пламени.

– Что это?! – спросил Иван, перекрывая свист ветра. – Гибель Помпеи?! Везувий?!

– Нет, – отозвался Незнакомец. – Это горит Рим!

Они очутились возле дворцовой башни, на вершине ее стоял человек в пурпурном плаще. Обрюзгшее лицо, пухлый рот, короткая толстая шея. Простирая руки, он пел. Иван различил слова: «Пока живу, пускай земля горит!»

– Кто это? – спросил он.

– Мой ученик, – ответил Незнакомец. – Кстати, большой выдумщик по части разных игрищ… Ради этого спектакля он не пожалел декораций! Впрочем, он никого не жалел, даже собственную мать. – Незнакомец коснулся стены, и та расступилась, открыв залитую солнцем арену. – Когда актером становится цезарь, вся империя превращается в щедрого мецената.

Вмиг Иван очутился возле арены.

Из раскрытых ворот на арену вырвался громадный белый бык. Юная дева, совсем ребенок, была привязана к его рогам. Взбешенный зверь силился скинуть тяжелую ношу, он бился о стены, мотая головой. Арена обагрилась кровью.

– Представление называется «Похищение Европы», – комментировал Незнакомец.

Когда стихли крики жертвы, на подии показалась Юнона и, славя Юпитера, молила его вернуться в священные узы брака. Залитого кровью «рогатого беса» загнали обратно в ворота.

– А вот еще, полюбуйтесь, «Дочери Миния»!

На арену вынесли ткацкие станки, следом вывели трех женщин и приковали их цепями к станинам.

– Кто эти несчастные? – спросил Иван.

– Они обвинены в поджоге Рима, хоть это и не их рук дело… – проговорил Незнакомец. – Впрочем, какая разница? Они верят, что им уготованы небеса…

Сладко запели флейты, повеяло благовониями, на арену, под восторженные крики толпы выбежал человек в медвежьей шкуре и ударами кнута заставил узниц ткать. Сорвав с них одежды, он скинул шкуру и с себя и, натешась вдоволь, принял золоченый венок из рук слетевшей на бутафорском облаке Юноны.

– Как он может? – прошептал Иван. – Ведь они такие же люди…

– Ошибаетесь. Он считает себя богом! А боги должны карать!..

Нерон поднялся в ложу. Послышался львиный рык, из потайного грота на арену вырвались огромные львы… Вопли несчастных потонули в ликующем крике толпы.

Незнакомец отнял руку, стена сомкнулась.

– Где же ваш Бог? – спросил он. – Чего же он ждет? Мне самому любопытно.

Вкруг них опять сгустилась серая мгла.

– Он кует души из тончайшей материи, – ответил Иван. – Кроме него, создать живую душу не может никто… Даже вам это не под силу. И я не знаю, есть ли он, но я верю… Верю именно потому, что не знаю… Случись по-иному, я бы страшился, например, искал бессмертия… Или, напротив, не ценил бы жизнь вовсе. И то и другое – дурно… Куда мы теперь?

Незнакомец устало махнул рукой.

– Куда прикажете…

Эпилог

Случай коллективного самоубийства в московской квартире наделал шума в газетах. Писали разное: например, что покойники были сектантами и мракобесами и, в общем, душами заблудшими; другие усмотрели в этом некий протест против какого-то якобы имевшего место засилья; издания духовного толка говорили о покаянии… мол, грядут последние времена, а сие, мол, есть страшные знамения, о коих давно уже где надо сказано…

Известный колдун по прошествии описанных событий помутился рассудком и был помещен в лечебницу для душевнобольных. Неуемный аппетит его и странная худоба вызывали интерес тамошних докторов. Всякий раз, когда пациенты сдавали санитару пустые миски, он требовал добавки и успокаивался лишь после того, как поварской котел становился пуст. Вылечить его не удалось, но местное светило медицины, профессор Колбочкин, описал загадочный случай полного психического перерождения человека в саранчу при внешних признаках млекопитающего.

Матушка Евдокия подалась в политику. Используя свои связи в оккультных кругах, она по сей день председательствует в Комитете по делам общественных объединений и религиозных организаций.

Сам Иван Тимьянов исчез бесследно…

Примечания

1

Быхах (якутский нож) – небольшой нож, 12–18 см, хвостовик 5–7 см, насаживается в рукоять, сделанную из березового корня.

2

Швертбот – тип конструкции парусной яхты.

3

Спинакер – дополнительный парус большой площади, устанавливаемый при слабом ветре перед мачтой.

4

Фордевинд – попутный ветер, дующий прямо в корму.

5

Оверштаг – поворот судна через линию ветра.

6

Бейдевинд – курс яхты под острым углом к ветру.

7

Ватерлиния – черта, по которую судно углубляется в воду.

8

Фут – 30,48 см, или 12 дюймов.

9

Эскарп – крутой внутренний откос рва.

10

Грот – нижний прямой парус на грот-мачте парусного судна.

11

Галс – движение судна относительно ветра. Различают левый (ветер дует в левый борт) и правый (ветер дует в правый борт) галсы.

12

Хорошо! Хорошо! – All right! All right! (искаж. англ.)

13

Гик – горизонтальное рангоутное дерево, по которому растягивается парус.

14

Шпангоут – бортовая поперечная балка корпуса судна.

15

Румпель – рычаг у руля для управления им.

16

Краспица – на больших яхтах поперечный брус на мачте.

17

Поверните вправо! Поверните вправо ваш фок! – Turn right! Turn right your foresail! (искаж. англ.)

18

Буер – кабина на коньках или колесах, передвигающаяся по льду или суше с ровным рельефом при помощи парусов.

19

Vis-à-vis – «друг против друга» (фр.).

Content

Олег Солдатов
Парус манит ветер

Парус манит ветер

Часть 1. Тимка

Часть 2. Ветер и паруса

Ансамбль

Время колдунов

Примечания