Юрий Лубченков, Татьяна Лубченкова

Любовные тайны французских королей от Генриха IV до Карла X

Знак информационной продукции 12+

© Лубченков Ю.Н., Лубченкова Т.Ю., 2017

© ООО «Издательство «Вече», 2018

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2018

Сайт издательства www.veche.ru

Введение

Дом Бурбонов, пришедший к власти во Франции с воцарением Генриха IV и правящий страной с небольшими перерывами почти три с половиной века, был младшей ветвью – по отношению к предшественникам на троне страны ветви Валуа – дома Капетингов, также владевшему по странно-мистическому совпадению французской короной почти треть тысячелетия.

Как в свое время первые Каролинги сместили королей династии Меровингов, долгое время играя роль их формальных вассалов, а по сути дела будучи некоронованными правителями страны и возглавляя все военные силы государства, так и Капетинги пришли на смену Каролингам, потомкам Карла Мартелла и Карла Великого, когда те ослабли душой и телом и не могли более цепко держать всегда норовящую выскользнуть в этом случае власть в своих дланях.

Основатель династии Гуго Капет (прозванный так за своеобразный головной убор), ставший основателем династии и выбранный первым королем Дома своего имени 3 июля 987 г. по смерти Каролинга Людовика V Ленивого, был сыном тоже Гуго, прозванного Великим. Гуго Великий – обратим внимание – будучи подданным Каролингов носил титулы герцога Французского и Бургундского, графов Парижского и Орлеанского (то есть если вычесть эти города и земли, то королю остается до обидного мало, а ведь надо иметь в виду, что и сын Гуго Великого не сидел сложа руки, а тоже приращивал семейное благосостояние). Добавим также, что еще двое дядей и отец Гуго Великого, начиная с 888 г., избирались с перерывами королями Франции – так что прецеденты 987 г. уже были и ситуация была давно подготовлена.

Через год Капет коронует своего сына Роберта, названного так в честь деда, – для того чтобы у подданных не было ненужного сомнения, кто их будущий король. Такую практику (коронование наследного принца при жизни действующего короля) Капетинги будут претворять в жизнь целых двести лет – до конца XII века, памятуя, как легко истекает власть из подставленных с опозданием рук. Роберт I будет полноценно править с 996 г., и в новое тысячелетие страна вступит под его дланью.

Короли династии – как и полагается – меняли друг друга естественным порядком. Пришедший к власти в 1226 г. Людовик IX Святой имел 11 человек детей, второй сын из которых – по случаю смерти наследника – унаследовал корону под именем Филиппа III. Шестым же сыном Людовика IX был Роберт (многозначительное совпадение с именами основателей династии) – по сути дела родоначальник будущей королевской династии Бурбонов.

Филиппу III наследовал его сын Филипп IV, у которого был младший брат – Карл Валуа. Именно сын Карла Валуа под именем Филиппа VI придет к власти в 1328 г. по смерти всех мужских представителей прямой линии Капетингов. И именно Валуа будут править Францией до 1589 г., когда их последнего короля Генриха III сменит Генрих IV, уже – Бурбон, родственный через своего предка Роберта Дому Капета.

Непосредственно же владетельный, но отнюдь не королевский, род Бурбонов ведет свою историю от старого французского рода, названного так по замку Бурбон в провинции Бурбоннэ. Впервые письменные источники упоминают о Бурбонах под 921 г. Тогда сеньор Адемар основал приорство Сувиньи в Бурбоннэ. Спустя десятилетия и десятилетия, в течение которых род – в отличии от многих – богател и креп, происходит знаменательное событие – один из Бурбонов сеньор Аршамбо VII женится на Агнессе Савойской, что делает его шурином Людовика VI Толстого, французского короля с 1108 по 1137 г. (и, кстати, – внука Анны Ярославны, дочери великого князя Киевского Ярослава Мудрого).

Как уже говорилось, в 1272 г. происходит судьбоносное для рода событие – единственная наследница Бурбонов, к тому времени уже породнившихся и с Бургундским домом, Беатриса, выходит замуж за сына француского короля Людовика IX Святого Роберта, тем самым по саллическому закону, где отсчет ведется лишь по мужской линии, приобретя право на французский престол в случае угасания линии прямых наследников.

Сына Роберта и Беатрисы Людовика I возведут в герцогское достоинство в 1327 г. Его старший сын Пьер спасет короля, уже из рода Валуа, в знаменитой битве при Пуатье, и погибнет, прикрыв монарха собственным телом. Брат Пьера Людовик II станет – наряду с тремя королевскими принцами – опекуном следующего французского короля Карла VI.

Герцоги Бурбоны хорошо служили своим королям, но в 1454 г. их род прерывается, и все владениия и имущество главной линии переходят к боковой ветви – Бурбон-Божё в лице графа Пьера Божё. Граф Пьер, друг короля Людовика XI, великого собирателя Франции, женится на его дочери Анне и становится восьмым герцогом Бурбоном и при малолетнем сыне короля – одним из регентов.

Его преемник Людовик XII соединит младшую и старшую ветви Бурбонов, выдав дочь Пьера Сюзанну за представителя младшей ветви – графа Карла де Монпенсье, ставшего девятым герцогом рода. Именно из-за его политического и военного противостояния королю – уже Франциску I – в 1523 г. уничтожат самостоятельность герцогства и включат его в состав Франции, самого же герцога Бурбона, Карла, изгнав из пределов страны. Но перед этим, в период фавора Бурбона, Франциск I возведет для герцога Карла одно из его владений – графство Вандом – в достоинство герцогства.

Таким образом, доминирующей становится еще одна боковая ветвь рода – Вандомы. Вандомы вели свою линию от графа де ла Марш. Второй сын Людовика I, первого герцога Бурбона, Яков Бурбон, граф де ла Марш явился родоначальником графского и герцогского рода Вандомов. Его потомок Антуан Бурбон, герцог Вандом (сын изгнанного из страны и погибшего в Италии герцога Карла Бурбона), женится на Жанне д, Альбре, наследнице Наваррского и Беарнского королевских престолов. Именно сын Антуана и Жанны, названный Генрихом, и станет в дальнейшем королем Французским и Наваррским Генрихом IV.

С династией французского королевского Дома Бурбонов во Франции связаны века и века развития и становления державы. Именно при королях этого Дома Франция становится одной из ведущих стран Европы (а, следовательно, применительно к историческим реалиям тех времен – и мира), традиционно оспаривающей с Великобританией право на мировую гегемонию.

Бурбоны правили Францией с небольшими перерывами почти на протяжении трехсот пятидесяти лет, что для Европы Нового времени, стремительно шедшей вперед, является весьма почтенным сроком. Заняв французский престол в лице родоначальника династии Генриха IV в 1589 г., Бурбоны управляли страной до трагических событий 1792 г., когда очередной король лишился не только отеческого трона, но и головы (Людовик XVI был гильотинирован буквально через считанные месяцы и дни после лишения престола – 21 января 1793 г.).

Бурные два десятилетия, когда Франция прошла через якобинский террор, Директории и Империю Наполеона I, закончились, и Бурбоны вернулись на трон в 1814 г., чтобы вновь потерять его на великие наполеоновские «Сто дней». Затем – полтора десятилетия правления, знаменитая французская революция 1830 г., и – исторический парадокс: итогом революции становится приход во власть младшей ветви Бурбонов – Орлеанской. С которой покончила еще одна, даже более знаменитая французская революция – 1848 г.

В годы правления Бурбонов страна из конгломерата полунезависимых провинций, которую принял король Генрих, более известный в мире как муж королевы Марго, стала единым мощным централизованным абсолютистским государством. Пиком которого считается долгая эпоха правления знаменитого «короля-солнце» Людовика XIV.

Одной из особенностей Бурбонов, а возможно, и причиной, позволившей просидеть им на ведущем европейском троне столь долгий период, являлось наличие множества ярких фигур в ближнем личностном и государственном окружении. В этом, может быть, главная родовая тайна династии, сошедшей с исторической авансцены тогда, когда таких личностей стало катастрофически не хватать.

Но все же за века правления династия породила целый сонм выдающихся и занимательных фигур. О них, их фаворитах и фаворитках, сподвижниках и соратниках и рассказывает эта книга.

Глава-Предуведомление

Вполне возможно, что дальнейшие роль и влияние женщин при дворе французских Бурбонов имели истоки в ярчайшем примере бытия последней Прекрасной Дамы одного из последних Валуа – Генриха II, последнего короля-рыцаря Европы, павшего на рыцарском турнире, некоем реликте уходящей в дымку прошлого великой эпохи куртуазности, романтизма и трубадуров. Последней Прекрасной Дамы средневековой Европы, Дианы-охотницы, великой Дианы де Пуатье, которая еще не раз будет упомянута на страницах этой книги…

Диана де Пуатье

(03.09.1499 —22.04.1566)

«В те времена, – пишет Ги Бретон о Диане де Пуатье, – когда женщины считались старухами в тридцать лет, такая женщина казалась удивительной и даже необычной». Французский двор считал Диану самой красивой женщиной, многие завидовали ей, но в то же время пытались подражать.

И действительно, Диана де Пуатье вошла в историю не только как фаворитка французского короля Генриха II, но и как женщина, внешность которой служила еще долгое время эталоном красоты. Она стала возлюбленной Генриха еще тогда, когда он не был королем Франции, и была значительно старше его. Но Генрих испытывал к Диане пылкие чувства с первой их встречи и до конца своей жизни. Эта была рыцарская любовь, начало которой положил турнир, и турниром же она закончилась.

Диана родилась в одной из знатнейших семей королевства в 1499 г. Ее бабкой была Жанна де Латур де Булонь, и по этой линии Диана приходилась родственницей жене Генриха II – Екатерине Медичи. (Жанна де Латур была теткой матери Екатерины.) Отцом Дианы был Жан де Пуатье де Сен-Валле.

Проведя детство в родительском доме, Диана в возрасте тринадцати лет была выдана замуж за графа де Брезе дю Молеврие – великого сенешаля Нормандии. Она была счастлива с Луи де Брезе, хранила мужу верность и подарила ему восемь детей, из которых выжили только две дочери. Диана была не только красива, но и хорошо образованна, и муж очень уважал ее и часто прислушивался к ее советам.

В 1525 г. ее семейная жизнь была омрачена политическими событиями. Коннетабль Карл де Бурбон, сторонником которого был отец Дианы, бежал из Франции и присоединился к войскам германского императора Карла V. В ответ на измену Карла де Бурбона король Франции Франциск I начал расправу над его сторонниками. Жан де Пуатье был арестован, и ему грозила смертная казнь. Оставить отца Диана не могла и отправилась в Париж, чтобы молить короля о милосердии. Жан де Пуатье получил прощение, и это дало повод всевозможным слухам о том, каким образом прощение было вымолено. Говорили даже, что жизнь отца была куплена ценой невинности, но к тому времени Диана состояла в браке уже тринадцать лет и имела детей, что дает повод и другие слухи о взаимоотношениях Дианы и Франциска I оставить без внимания. Из Парижа она вернулась к мужу, так и не став фавориткой короля вопреки утверждениям ряда исследователей, считавших, что Диана де Пуатье была любовницей и отца (Франциска I), и сына (Генриха II). Кроме того, сердце Франциска уже тогда было отдано тринадцатилетней Анне де Писле, будущей герцогине д’Этамп.

В следующем году Франциск I попал в плен к германскому императору, и его свобода была куплена ценной обмена на свободу двух его сыновей – десятилетнего дофина Франциска и восьмилетнего принца Генриха. Дети французского короля были отправлены к германскому императору, и, по некоторым сведениям, именно в тот момент и произошла первая встреча принца Генриха с Дианой де Пуатье. Ее описывали как романтическое событие, почти пророческое. Может быть, так оно и было, может быть, встреча и произошла, но менее романтически. Но приведем то, что сохранилось в воспоминаниях. Принц Генрих стоял на берегу и ждал, когда за ним и его братом прибудет лодка, чтобы увезти из родных мест в неизвестность. Было холодно, и он был очень напуган. Но вдруг он увидел необыкновенно красивую молодую женщину, которая подошла к нему и, обняв, сказала, что все будет хорошо и не стоит волноваться. Она успокоила принца и оставалась с ним до тех пор, пока не пришла за ним лодка. На прощание она поцеловала принца и пообещала, что они снова вскоре встретятся. Естественно, этой женщиной была Диана де Пуатье.

Дофин Франциск и принц Генрих снова обрели свободу через пять лет. В марте 1531 г. состоялась свадьба короля Франциска I с Элеонорой Австрийской, и в честь этого торжественного события был проведен турнир. Это был первый турнир, в котором принял участие принц Генрих. На нем присутствовала Диана с мужем. Генрих подъехал к тому месту, где они находились, и склонил перед Дианой свой штандарт, выбирая ее дамой своего сердца.

В том же году Диана де Пуатье потеряла мужа – великий сенешаль Луи де Брезе скончался. Они прожили в браке девятнадцать лет, и эти годы были для Дианы счастливыми. Она искренне скорбела, и даже в дальнейшем, став фавориткой Генриха, она говорила, что часто вспоминает мужа и продолжает тосковать о нем. Диана де Пуатье до конца жизни носила траур – черный и белый цвет. Эти же цвета стали и цветами Генриха. В то время еще никто не мог предположить, что Диана станет фавориткой принца и эта связь продлится всю жизнь. Впрочем, никто и не думал, что принц Генрих станет королем Франции – дофином был его старший брат Франциск.

В 1533 г. принц Генрих женился на Екатерине Медичи, что было бы невозможным, если бы он был дофином. Брак этот шокировал многих, но римский папа Климент VII, племянницей которого была Екатерина, обещал дать за ней в качестве приданого Геную, Милан и Неаполь, против чего король Франциск I не смог устоять. Екатерина не была красивой, но обладала очарованием и изяществом. К тому же она была очень образованной. Генрих ей полюбился сразу, но для принца не существовало другой женщины, кроме Дианы, и он всеми силами добивался ее любви. Не сразу, но все-таки он добился ответного чувства. Любовная связь Генриха с Дианой началась тогда, когда принцу исполнилось девятнадцать лет, Диана приближалась в то время к сорокалетнему возрасту. Франциск I, с одной стороны, посмеивался над страстью своего сына к женщине, которая годилась ему в матери, но с другой – он был рад, что у меланхоличного и романтически настроенного принца есть умная и образованная наставница и советчица. Екатерина, как женщина умная, не стала закатывать вульгарных сцен, понимая, что коса может найти на камень и что при подобной открытой атаке на чувство мужа она может одним ударом все потерять, и поэтому решила положиться на благодетельное время, зная, что, перегорев, пламя любви рождает пепел привычки, переходящей в прах забвения. Она запаслась терпением и ждала, наружно даже сохраняя хорошие отношения с соперницей, хотя, естественно, и не отказываясь от ведения тайной войны и мимолетных уколов, прикрытых иронией и остроумием. Рассказывают, что как-то Диана застала читающую Екатерину, поинтересовалась, что та читает. «Я читаю историю Франции, – ответила Медичи, – и, представьте, обнаружила, что во все времена шлюхи управляли делами королей». Милая шпилька, чисто женская. Но Диана также была умной женщиной, к тому же старше и опытней. Она не снисходила до открытой вражды и даже заставляла Генриха проводить время с законной супругой. Пожалуй, она была в числе немногих придворных, которые не стали относиться к Екатерине враждебно, после того как обещанного приданого за ней не дали. (Папа Климент VII скоропостижно скончался, так и не выполнив обещания.)

Генрих стал дофином неожиданно. В 1535 г. его брат Франциск внезапно скончался, проболев только одну ночь. Отец был убит горем. Предполагалось, что старший сын Франциска I был отравлен. В этом злодеянии обвинялись и германский император, и, естественно, Екатерина Медичи – флорентийцы славились как отравители. Некоторые приписывали это и Диане де Пуатье, хотя причин у нее не было. Виновных так и не нашли, и дофином стал Генрих.

При дворе у Дианы де Пуатье была более грозная соперница – фаворитка короля Франциска I герцогиня д’Этамп. Можно сказать, что шла война двух фавориток – короля и дофина. Диана не скрывала своего возраста, просто она действительно выглядела гораздо моложе своих лет. Но чего только не говорили о ней те, кто составлял круг Анны д’Этамп. В свои сорок лет Диана была свежа, бодра, стройна и необычайно красива. Все это вызывало подозрение. Сплетники в угоду королевской фаворитке говорили, что Диана занимается колдовством, приготовляя для себя мази для поддержания молодости. Другие «считали», что она не так уж и хороша, просто перед тем как появиться в свете, она долгое время проводит у зеркала, «правя лицо» с помощью косметики, что зубы у нее вставные, а пышность прическе придают дорогие накладные волосы. На самом деле, секрет ее был очень простым. Диана вставала в шесть утра, принимала холодную ванну, иногда со льдом, а затем три часа в любую погоду устраивала себе верховую прогулку. Вернувшись, она после легкого завтрака нежилась в постели до полудня с книгой в руках. Она почти не употребляла косметики, считая, что от нее может поблекнуть свежесть кожи.

Молодые дамы при дворе короля стремились подражать Диане, копировали ее прическу, жесты, походку. По почти общему мнению, она была эталоном красоты, к которому следовало стремиться и который еще долгое время после ее смерти был признан совершенством. В своих сочинениях Ги де Бретон и аббат де Брантом так его описывают:

Три вещи должны быть белыми – кожа, зубы, руки;

Три – черными – глаза, брови, ресницы;

Три – красными – губы, щеки, ногти;

Три – длинными – тело, волосы, пальцы;

Три – короткими – зубы, уши, ступни;

Три – узкими – рот, талия, щиколотки;

Три – полными – руки, бедра, икры;

Три – маленькими – нос, грудь, голова.

Анна д’Этамп пыталась уверить короля, что Диана опоила молодого Генриха колдовским зельем, и, кстати, из ее окружения и пошел слух, что в смерти молодого Франциска виновата Диана де Пуатье. Если бы король поверил в эти сплетни, то по законам того времени Диана могла бы лишиться жизни, но, на ее счастье, Франциск I не особенно слушал болтовню своей фаворитки относительно соперницы, и даже веселился, наблюдая за «войной двух красавиц». В 1538 г. в Париже был распространен памфлет, состоящий из нелестных выражений в адрес Дианы де Пуатье. Сочинил его поэт Жан Визажье по просьбе Анны д’Этамп. В нем Диана называлась самой уродливой женщиной при дворе, самой старой, самой отвратительной, самой потрепанной и так далее. Но, несмотря на все старания поэта и герцогини, памфлет не имел успеха.

Тогда герцогиня д’Этамп решила лишить Диану окружения. Сторонников фаворитки дофина «возглавлял» скульптор Бенвенуто Челлини. Он не раз для своих работ брал за образец Диану. По поручению короля Челлини работал над статуями для фонтанов Фонтенбло. Герцогиня добилась, чтобы его работы и наброски были уничтожены, а заказ передали другому художнику. Для Челлини это был тяжелый удар, но он мужественно его выдержал, и не только не покинул Париж, но и не отступился от Дианы. Французский двор осудил действия герцогини и короля, который потакал ей.

Екатерина Медичи явно не поддерживала ничью сторону, хотя больше импонировала Диане. (Если бы не любовь к Генриху, эти две умные и образованные женщины могли бы стать добрыми приятельницами.) Да и после смерти дофина Франциска Екатерине пришлось быть особенно осторожной, так как она была одной из подозреваемых в злодеянии, имевших причины для его устранения. Но Екатерина к моменту смерти дофина была всем известна как обожательница свекра-короля. Подобное отношение к королю, страстно любившему своего старшего сына, поставило весь дом Медичи вне подозрений, и возникший было шепоток подозрительности покачался из стороны в сторону и, не найдя опоры, утих. Екатерина с достоинством вышла из этого испытания и с достоинством стала наследницей трона французских королей. Подобное отношение к королю она сохранила и после того, как ее муж стал дофином: Франциск I был по-прежнему ее единственной надеждой, ибо Диана безраздельно царила в сердце Генриха.

Вскоре в противостояние герцогини и жены сенешаля (так с иносказательным напоминанием звали Диану в царствование Франциска I) вмешалась и религия. Герцогиня д’Этамп поддерживала Кальвина и протестантов, де Пуатье вместе с герцогами Гизами стояла во главе католической партии. Сам Франциск I долгое время поддерживал протестантов – для ослабления Карла V, – но потом начал яростное их преследование. Диана же выдала обеих своих дочерей, рожденных в браке с Луи де Брезе, – одну за Робера Ламарка, герцога Бульонского, принца Седанского, другую – за Клода Лотарингского, герцога Омальского, что, вкупе с католической ориентацией, укрепило ее позицию.

Отношения Генриха и Екатерины осложнялись отсутствием у них детей. Двор обвинял в их отсутствии Екатерину, которая долгое время не могла подарить мужу наследника. Так что взойди сейчас Генрих на престол, он имел прекрасный повод для развода – ибо наследники монархов под особым попечением провидения, и церковь всегда шла навстречу монархам в подобном случае. В случае развода с Екатериной брак с Дианой де Пуатье мог бы состояться, но с большей долей вероятности сама Диана не стремилась стать супругой Генриха. В воспоминаниях о ней приводится тот факт, что она нередко отказывала Генриху в ласках, требуя, чтобы он шел к законной супруге.

После долгих усилий, всевозможных лечений и советов врачей причина отсутствия детей у супругов была установлена. Утверждают, что виновником их отсутствия был Генрих, и ему пришлось даже подвергнуться операции. Но, с другой стороны, у Генриха было двое внебрачных детей, рожденных от разных женщин, что дает повод думать, что причина начальной бездетности была в обоих супругах. Но как бы то ни было, в дальнейшем Екатерина подарила Генриху двенадцать детей.

У Дианы и Генриха совместных детей не было. Но если мы вспомним знаменитый роман А. Дюма «Две Дианы», то судьба главной героини романа – Дианы де Кастро – вызывает горячее сочувствие. Справедливости ради следует отметить, что великий романист покривил против истины. Диана де Кастро действительно была дочерью Генриха, но ее матерью была не Диана де Пуатье. Де Кастро прибыла ко двору в то время, когда у Екатерины Медичи детей еще не было, и тем самым ее приезд весьма осложнил жизнь супруги дофина. Кстати, имя девочке дали в честь возлюбленной дофина – Дианы де Пуатье. Генрих заботился о дочери, дав ей хорошее образование и обеспечив дальнейшую жизнь. Впоследствии она вышла замуж за герцога де Кастро, а после его смерти за Франциска Монморанси. В романе Диана де Пуатье представлена злодейкой, жуткой интриганкой, и вся ее деятельность направлена на то, чтобы уничтожить «собственную» дочь. Но не дадим себя обмануть и не поверим великому романисту – уж если он ошибся или специально «перепутал» родственные связи, то и образ Дианы де Пуатье, созданный им, также можно считать недостоверным. Но ведь это роман, а не научное исследование, и не будем строго судить Дюма за подобные «неточности».

Рождение детей не прибавило Екатерине любви супруга. В сердце Генриха жила только Диана де Пуатье. Конечно, Генрих «позволял» себе и другие увлечения, но все они были несерьезными. Верность он хранил только Диане. Чего нельзя сказать о его отце – короле Франции Франциске I, который, оставляя в официальных фаворитках герцогиню д’Этамп, очень часто позволял себе увлекаться другими женщинами.

Одно из таких увлечений и привело короля к трагическому концу. Желая обладать женщиной, имя которой не сохранилось в анналах истории, а известна она осталась как жена адвоката Луи Феррона, Франциск I требовал у ее мужа привести жену к нему во дворец. Даже отъезд герцогини д’Этамп не остановил короля – он грозил страшной местью и адвокату, и его жене, и их маленькой дочери, если они посмеют отказать ему. Адвокат не мог противиться воле короля, но решил отомстить ему за разрушенное семейное счастье. Вместе с женой адвоката король приобрел и болезнь – «неаполитанскую заразу» – венерическое неизлечимое заболевание, от которого и скончался в 1547 г. Портрет женщины, ставшей причиной гибели Франциска I, принадлежащий кисти Леонардо да Винчи, и по настоящее время находится в Лувре. Это портрет «Прекрасной Ферроньер».

Дофин Генрих стал королем Франции – Генрихом II. Диана де Пуатье стала почти что королевой Франции. Двор ждал, что она начнет расправу со своими бывшими противниками, и первой в этом списке стояла герцогиня д’Этамп, которая вернулась ко двору незадолго до кончины Франциска I. Герцогиня не стала ждать и бежала в Лимурийский замок, но и там она не чувствовала себя спокойно, боясь за свою жизнь – слишком много она вредила фаворитке Генриха. Но графиня де Пуатье на удивление не стала мстить. Она забыла все обиды и не унизилась до расправы с бывшими «противниками», которые, поняв, что расправы не будет, стали возвращаться в Париж из своих имений. Многие оценили благородство Дианы и искренне просили у нее прощения за прежние обиды. Анна д’Этамп в Париж не вернулась и до конца своих дней проклинала Диану, не в силах оценить проявленное той милосердие.

Отношения графини и супруги короля Екатерины Медичи тоже изменились, хотя внешне остались прежними. Только ближайшие соратники из окружения королевы догадывались, как она ненавидит свою соперницу.

Возможно, Екатерина считала на тот момент Диану лучшим вариантом, ведь на любовь Генриха рассчитывать не приходилось, и кто бы заменил Диану в сердце Генриха, также было неизвестно. А графиня де Пуатье имела такт и соблюдала видимые приличия. Ее влияние на короля было огромным, но разумным, и интересы государства также в них учитывались. По ее просьбе Генрих оказал доверие коннетаблю герцогу Монморанси, которого с Дианой связывали близкие отношения. Но как бы там ни было, герцог, которого Франциск I завещал держать в немилости, был главнокомандующим всеми силами государства и исполнял свои обязанности на этом посту весьма успешно.

Екатерина, которая, начиная с 1543 г., ежегодно рожала королю детей, почти полностью удалилась от государственных дел. Ей оставалось только наблюдать за схватками придворных партий и демонстрировать свою любовь к Диане, с которой король проводил большую часть времени. В отношении короля Екатерина неизменно играла роль покинутой, но, тем не менее, горячо любящей жены, которая, однако, не настаивает на выполнении мужем супружеских прав. Но тут Генрих был непреклонен – и кто возьмет на себя смелость отрицать, что здесь дело не обошлось без советов Дианы?

А советам графини де Пуатье король внимал всегда. Екатерина, когда ей удавалось остаться с мужем наедине, тоже вносила свою лепту в формирование его как государя. Она не говорила с мужем о чувствах или о сопернице в безумной надежде изменить ход событий. Беседы шли о политике, о способах управления государством, об отношениях короля и знатнейших людей королевства. Наблюдая много лет за супругом и Дианой, Екатерина поняла, что та держит короля не только красотой (и уж, конечно, не колдовством), но и умом, в котором отказать ей было нельзя. Королева была весьма образованной женщиной, не менее умной, чем ее соперница, и именно это она и пыталась доказать мужу.

Конечно, говорить о том, что она не пыталась хоть как-то ослабить влияние на короля Дианы, не приходится. Вода, говорят, камень точит. И, действительно, что-то западало в душу Генриха. Она даже пыталась распространить слух о связи Дианы с герцогом Гизом, но слухи эти не могли поколебать стойкой симпатии Генриха II. Не увенчались успехом и попытки Екатерины найти Диане замену – учитывая ее возраст, королева не теряла надежду «встряхнуть» мужа. Так, в 1554 г., когда Диана, заболев, попросила короля временно не встречаться, Екатерина подставила мужу молодую красавицу – свою дальнюю родственницу мисс Флеминг. В данном случае король не стал спорить с супругой, и в положенное время у мисс родился незаконный сын Генрих Валуа, граф Ангулемский, великий приор Франции. Правда, данное мимолетное увлечение не поколебало его симпатии к Диане, которая простила ему эту маленькую шалость, ибо, как умная женщина, знала, что надо уметь прощать.

Для Дианы де Пуатье не было секретом истинное отношение к ней Екатерины, но король, как и прежде, носил ее цвета и по-прежнему был пылко влюблен в нее. Двор относился к обеим женщинам с должным почтением, хотя многие и не понимали, как король может отвергать молодую и приятную супругу ради женщины, которая по возрасту годилась ему в матери. Сама Диана относилась к Екатерине Медичи уважительно и почтительно, никогда не проявляя враждебности, да и не было у нее недобрых чувств к жене своего царственного возлюбленного. Это доказывает тот факт, что когда во время путешествия в Жуанвиль, а случилось это в 1550 г., Екатерина заболела какой-то неизвестной болезнью, Диана осталась рядом с ней. Придворные предпочли покинуть королеву, боясь заразы, но Диана не ушла. Именно она обеспечила королеве круглосуточный уход, вызвала из Парижа врача, которому покровительствовала Екатерина, навещала больную по несколько раз в день и молилась за ее здоровье. Вскоре Екатерина поправилась, но к Диане чувства благодарности она не испытывала. Наоборот, ненависть еще больше усилилась, ведь соперница проявила такое благородство души, объяснить и простить которое королева не могла.

При королевском дворе находилось много врачей, алхимиков и предсказателей, которым покровительствовала королева. Одним из них был знаменитый Мишель Нострадамус, предсказавший Генриху II смерть во время турнира. Другой астролог Люк Горик назвал время гибели короля. Всего этого было достаточно, чтобы Екатерина с началом 1559 г. постоянно просила супруга отменить все турниры или не участвовать в них. Но Генрих не верил предсказаниям и в 1559 г. в возрасте сорока одного года вышел на бой на копьях с графом Монгомери. Граф отказывался от опасной чести, но король настоял – он же был в цветах своей дамы и бился в ее честь! Бился последний раз. В сшибке граф перебил королевское копье, и обломок его попал Генриху в глаз. Он умер через одиннадцать дней, запретив преследовать своего невольного убийцу.

Еще Генрих был жив, но Диану де Пуатье к нему не допускали по приказу королевы. Екатерина прислала ей подробный список того, что требовала вернуть, как «принадлежащее короне» – украшения, подаренные королем, сервизы и золотые кубки. Когда Генрих умер (но не раньше), Диана прислала королеве все согласно списку, «приложив» еще и свой замок Шенонсо с прилегающими землями. Этот замок в свою очередь ее умолили принять в год восшествия на престол Генриха II, дабы она простила эпиграммы, написанные на нее в 1537 г. в угоду герцогине д’Этамп. Снова благородный жест. Но в этот раз и Екатерина решила быть благородной и не отступать от роли любящей жены и поэтому в присутствии свидетелей заявила:

– Я не могу позабыть (вот это правда! – Прим. авт.), что она была отрадой моего дорогого Генриха, мне стыдно принимать от нее что-нибудь даром, я дам ей взамен другое поместье и предлагаю ей Шомон-Сюр-Луар.

Обмен состоялся. Диана уехала в свои владения, которые не покидала до самой смерти. В последние годы жизни она основала несколько приютов и больниц, которые содержала на собственные средства. Екатерина ее не преследовала: она была политиком и понимала, что Пуатье более не опасна, а поддаваться же в политике эмоциям – непозволительная роскошь.

Диана де Пуатье скончалась 22 апреля 1566 г. Оставшиеся с ней друзья уверяли, что даже смерть не смогла лишить ее красоты, а аббат де Брантом, узнав о ее кончине, воскликнул: «Какая жалость, что земля поглощает столь прекрасные тела!»

Глава I

Генрих IV и его женщины

Его величество Король

Родоначальником династии, как уже говорилось выше, стал Генрих IV (13.XII.1553—14.V.1610) – первый французский король из династии Бурбонов (с 1594).

По отцовской линии Генрих приходился потомком Людовику IX Святому. Постоянными играми и упражнениями на воздухе он с детства закалил свое здоровье, развил в себе предприимчивость и смелость, получил хорошее образование и был воспитан в строгом кальвинистском духе.

Уже в пятнадцатилетнем возрасте под руководством адмирала Колиньи он принял участие в гражданской войне между католиками и протестантами. Свое боевое крещение он получил в 1569 г. в бою при Жарнаке и в том же году был избран вождем гугенотов. После неудачного боя при Монконтуре 5 октября 1569 г. Генрих отступил на юго-запад, где продолжал обороняться до заключения Сен-Жерменского мира 1570 г.

Год спустя Генрих, находясь при дворе короля Карла IX, женился на его дочери Маргарите Валуа и в 1572 г. наследовал Наваррский престол. Захваченный в Париже во время «Варфоломеевской ночи», Генрих под угрозой смерти вынужден был перейти в католичество. В течение трех лет вынужденно пребывая при дворе Карла IX, Генрих, благодаря нездоровой придворной атмосфере Парижа, развил в себе чувственные стороны своей натуры, но не мог окончательно примириться со своим положением и потому в 1576 г. бежал в Наварру, где вновь встал во главе протестантской партии, что вызвало новую гражданскую войну, разорявшую Францию до конца XVI столетия.

Обладая незаурядными военными способностями, Генрих лично руководил своими войсками, захватил у Католической лиги в 1580 г. крепость Кагор и удачно вел кампании в Гиенне, Сэнтонже и Пуату. Наконец, в 1587 г. он выиграл генеральное сражение при Кутра, наголову разбив одного из любимцев Генриха III Жуайеза, павшего в бою.

Затем в союзе с Генрихом III в сражении при Арке в Нормандии он наголову разбил тридцатитысячную армию герцога Майенского. В том же 1589 г. Генрих III был убит, и Генрих, как старший принц крови, объявил себя претендентом на французский престол, который ему пришлось завоевывать, сражаясь с католиками. Поскольку его не признавала католическая Северная Франция, Католическая лига выдвинула своим кандидатом на престол герцога Майенского. Кроме этого, в Париж был введен испанский гарнизон.

В 1590 г. в сражении при Иври Генрих вновь разбил герцога Майенского. Перед началом этого сражения он произнес слова, которые создали ему популярность и воодушевили солдат: «Не расстраивайте своих рядов: потеряв начальника-руководителя, устремляйтесь туда, где будет развеваться белый султан моей шляпы; он всегда будет вами найден на пути к славе и победе».

После этой победы Генрих осадил Париж, который после четырехмесячной осады был готов уже сдаться, но внезапно прибывший на помощь к Лиге из Бельгии герцог Пармский Александр Фармезе с испанскими войсками заставил Генриха отступить.

Война затянулась и окончилась лишь тогда, когда Генрих вновь торжественно перешел 25 июля 1593 г. в католичество («Париж стоит мессы»).

Частью подкупом, частью благодаря личному влиянию Генрих добился перехода на свою сторону влиятельных членов Лиги. 22 марта 1594 г. он вступил в Париж и в том же году короновался в Шартре под именем короля Генриха IV. Ему оказал сопротивление лишь один герцог Майенский, но, разбив его в 1595 г. при Фонтэн-Франсэзе, Генрих IV окончательно утвердился на престоле.

Война с Испанией окончилась Вервинским миром 1598 г., по которому Филипп II признал Генриха IV королем Франции и отказался от Пикардии.

Призвав на должность первого министра талантливого Сюлли де-Рони, Генрих IV занялся упорядочением государственных дел, проведя в том числе и военную реформу. Обратив внимание на разнотипность и во многом отсталость артиллерии, Генрих IV приказал выработать и усовершенствовать виды крепостной и полевой артиллерии. Тогда же стал возрождаться французский флот и было совершено несколько экспедиций и дальних плаваний с целью образования французских колоний (в 1605 г. путешествие Шамплэна в Канаду и основание Квебека).

Бурбонам досталось от Валуа неплохое наследство. Стараниями предыдущей династии из дома Капетов Франция имела все предпосылки для мощного рывка вперед – разумеется, при устранении ряда причин и обстоятельств, характерных для того времени практически для большинства стран Европы. Но у Франции был козырь, которого не хватало многим европейским державам той эпохи, – абсолютизм. Абсолютизмом называется форма правления, при которой власть принадлежит только монарху.

Основы ее были заложены при Карле VIII, Людовике XII и Франциске I. Государственное устройство в этот период было таково, что Генеральные штаты в это время не созывались, их заменили немногочисленные собрания назначенных королем лиц (нотабли). В распоряжении короля находились развитый бюрократический аппарат, с помощью которого собирались налоги, и большая армия. Существовал и королевский совет, который осуществлял все управление, но наиболее важные проблемы решал сам король и его близкие советники.

В крупных городах Франции существовали парламенты, которые несколько стесняли власть короля. Особенно этим отличался парламент Парижа, в обязанности которого входило регистрировать королевские указы и высказывать о них свое мнение.

Внутренняя и внешняя политика во Франции при абсолютизме была грабительской, так как содержание большой армии и аппарата и раздача пенсий дворянам требовали больших средств. В стране повышались налоги, что способствовало ограблению населения, а военные столкновения с соседними странами тоже превращались в грабеж.

Короли также стремились подчинить себе церковь и с ее помощью укреплять свою власть. В частности, Франциск I заключил в 1516 г. с папой Болонский конкордат, согласно которому король получал право назначать кандидатов на высшие церковные должности. Он также имел право жаловать церковные земли своим приближенным. При абсолютизме епископами и аббатами часто назначались дворяне, которых больше интересовали доходы, нежели обязанности. Церковь стала государственным учреждением.

Значение абсолютизма для культурного развития Франции заключается в том, что в XVI веке здесь получили развитие идеи гуманизма. Связано это было с военными походами в Италию. Во время этих походов французы познакомились с итальянской культурой.

Генрих IV царствовал 16 лет, и все это время абсолютизм укреплялся. Он прожил недолгую жизнь, но многое испытал. Он был умным, дальновидным, настойчивым человеком и знал, какие трудные задачи перед ним стоят. Поэтому Генрих в первую очередь искал средства для укрепления королевской власти.

Генрих IV был бывшим гугенотом, принявшим католичество, поэтому он не обращал особого внимания на вопросы религии. Тем не менее, он нашел решение, могущее восстановить мир в стране. Для этого им были подобраны талантливые помощники, одним из которых был герцог Сюлли, не раз помогавший королю решать важные государственные и даже житейские проблемы. Поэтому Генрих за довольно короткое время сумел добиться хороших результатов по установлению мира в стране. Для успокоения враждующих сторон король активно применял политику подкупа, а также задабривал людей высокими должностями.

Заключенный в 1598 г. Нантский эдикт объявлял католичество официально государственной религией в королевстве; в то же время протестанты тоже были наделены определенными правами. Согласно некоторым секретным статьям эдикта, за гугенотами были закреплены даже некоторые города на юге Франции, такие, например, как Ла-Рошель, Монпелье и др. В этих городах гугеноты могли иметь свои вооруженные силы. Нантский эдикт был компромиссом: он не удовлетворял крайне настроенных людей в обоих лагерях, но для большинства был вполне приемлем. Он смягчал также и религиозные вопросы.

Генрих IV и его первый министр Сюлли в какой-то мере смогли ослабить налоговый гнет. Постепенно королевская власть приобрела характер верховной власти.

В 1598 г. был издан Нантский эдикт. Он регулировал религиозный вопрос и политические права гугенотов. Согласно данному документу, католичество было признано в стране господствующим. Протестанты наравне с католиками имели право занимать государственные должности. Кроме того, они могли созывать политические собрания, содержать при королевском дворе своих представителей.

Правление Генриха IV было периодом укрепления абсолютизма.

Но главный налогоплательщик – крестьянство – было разорено гражданскими войнами, и Генрих это понимал. Он несколько сократил государственные расходы, что освободило крестьян от уплаты недоимок, накопившихся за годы гражданских войн. Но одновременно были повышены косвенные налоги.

Генрих IV стремился прежде всего поддерживать промышленность и торговлю. Были созданы крупные казенные мануфактуры и поощрялось основание частных мануфактур.

В этот период впервые появилось большое количество привилегированных (королевских) мануфактур.

Правительство Генриха IV заключало с другими державами торговые договоры, повышало тарифы на ввозные изделия и боролось за лучшие условия экспорта французских изделий.

Во внутренней политике король стремился утвердить абсолютную монархию. Примером может служить тот факт, что за все время его правления ни разу не были созваны Генеральные штаты, а созывались нотабли. Усилились бюрократизм и централизация.

Во внешней политике Генрих стремился к ослаблению испанских и австрийских Габсбургов и поддерживал немецких князей-протестантов.

В последние годы царствования Генрих IV был занят заключением союза с германскими протестантскими князьями с целью ниспровержения гегемонии Габсбургов, однако этому помешала его смерть от кинжала Равальяка 14 мая 1610 г.

Франция увековечила память любимого короля конной статуей в Париже на Пон-Неф, исполненной д’Аржанвилем по модели Дюпре.

Будучи яркой личностью переломной эпохи, он неминуемо жил и расходился, дружил и противодействовал, заключал мир и разрывал его со многими не менее колоритными фигурами своего времени, о которых века и века спустя с удовольствием вспоминают романисты и их благодарные читатели. Эти люди стали яркими знаменами на том стержне-древке, которой была персона короля-основателя.

Женщины короля

Теща Екатерина Медичи

(13.04.1519–1589)

Начнем, разумеется, как и все женатые мужчины начинают рассказ о своих женщинах – с тещи. Еще говорят: если хочешь понять, какой будет твоя жена с годами – посмотри на свою тещу. Генриху в этом плане повезло – на будущую тещу он нагляделся и наобщался еще до брака всласть…

В свое время один из лидеров Великой французской революции 1789 г. граф Мирабо, представитель родовитейшей знати, одним из первых же возвысивший голос на короля, что и стало прологом революции, приведшей монархию на эшафот – таким образом, так сказать, паршивая овца в своем стаде – циник, софист и любитель парадоксов, изрек: «В роду у меня был только один мезальянс – это Медичи». Изреченная фраза дышала антимонархизмом – ибо семейство Медичи давно и прочно переплелось с царствующим французским домом, эпатажем и неким все же, заметим и примиримся, тщеславием.

Но из песни слов не выкинешь, да и правда дорогу проторит. Не говоря уже о том, что слово – не воробей. Действительно, для Франции, где до конца XVIII века существовало четкое членение на три сословия – два благородных и алюрфно-презрительное «третье», где каждый старался вывести своих предков прямо из библейских времен, пословица «Когда Адам пахал, а Ева пряла – то кто тогда был дворянином?» служила слабым подспорьем и утешением для невезунчиков. И вот в такое куртуазно-корпоративное общество семейство Медичи в Средние века, в самый расцвет подобных умонастроений делает ряд блестящих прямо-таки прорывов – сразу на самый верх пирамиды. И это при том, что даже самые любезные и щедро награждаемые генеалоги не могли углубить семейное древо рода более чем на двести лет. Словом, на какой-то пустяк.

Основателем рода Медичи, вошедшим в историю как тираны Флоренции, запечатленные пером Николо Макиавелли, покровители искусства и любители использовать утонченные яды, явился Аверардо Медичи, ставший в 1314 г. гонфалоньером Флоренции. Гонфалоньером первоначально называли руководителя военных отрядов города, позднее это совместилось с должностью главы правительства. Вероятно, второе понятие в данном случае более справедливо, ибо Аверардо принадлежал к богатым городским купцам. Однако первое подлинно историческое лицо среди Медичи еще более позднего происхождения: Сальвестро Медичи стал гонфалоньером в 1378 г., демагогически-демонстративно поддержав восстание «чомпи» (буквально – валяльщиков шерсти) – мелких ремесленников и рабочих – против олигархии старших цехов. Популизм и в данном случае послужил хорошей ступенью к диктатуре. Наследовавший ему Джованни занялся учреждением банков и, умирая, оставил своим сыновьям гигантское состояние, с которым те пошли на окончательное завоевание политической власти. Ходили упорные слухи, что основу этого состояния, равно как и всего сказочного богатства всего рода Медичи, составили сокровища папы Иоанна XXIII. Этот папа, в миру пират Балтазар Косса, оставил Джованни все, что имел, нажитое грабежами, ростовщичеством, продажей индульгенций, когда уезжал на Констанский собор, коему надлежало определить судьбу католичества. Там папа был смещен с поста первосвященника и посажен в тюрьму. Когда много лет спустя он вырвался оттуда, и обрел свободу, выторговав себе за нее лишь кардинальскую шапку взамен утраченной папской тиары, и потребовал у Медичи отданное на сохранение, тот ответил:

– Я получил все это на хранение от папы Иоанна XXIII и обязался все вернуть по первому его требованию. Я и отдам все папе Иоанну XXIII, когда он вернется…

Его старший сын Козимо Старший, по-видимому, знавший об источниках родового богатства, поставил Коссе часовню.

Он же получает от флорентийцев титул «отца отечества», что говорит, естественно, не о его благодеяниях, а о его влиянии. Козимо управлял городом как бы со стороны – через раболепствующие перед ним органы самоуправления республики; еще одна новость по отношению к уходящему, но еще цепкому и крепкому феодализму, где власть громогласна, открыта, тщеславна. За Козимо власть наследует его сын Пьетро, но ненадолго, а затем внук – Лоренцо Великолепный, меценат с замашками деспота, эстет, намеренно способствовавший падению нравов во Флоренции. Его сын был низложен в 1494 г., жителями, возмущенными его трусостью и предательством, на которое он пошел, пообещав сдать крепости приближающимся французским войскам. Через восемнадцать лет власть Медичи во Флоренции была восстановлена. К этому времени во главе рода стоял папа Климент VII, который и пристроил внучку изгнанника, дочку герцога Урбино Лоренца II Екатерину, выдав ее за второго сына французского короля.

Лоренцо II был человек широких взглядов. Об этом свидетельствует то, что его сын, будущий узурпатор в своей семье и тиран, прославившийся во Флоренции разнузданным деспотизмом (за что и был убит), Алессандро был прижит им от невольницы-мавританки. И анекдот, ходивший о происшедшем якобы разговоре отца с дочерью Екатериной по вопросу о физическом недостатке ее жениха Генриха, будущего французского короля Генриха II, сына Франциска I:

– Умная девушка всегда сумеет стать матерью! – Хотя, признаем, часть цинизма здесь может быть списана на государственную мудрость.

На самом же деле отец не мог дать дочери подобного совета – и не потому, что он так не думал, а по более прозаической причине: ибо он умер 28 апреля 1519 г. – буквально через несколько дней после того, как его вторая жена Мадлена де Латур д’Овернь умерла родами дочки. Таким образом, Катерина с младенчества осталась круглой сиротой, ввергнутой в столь нежном возрасте в пучину кровавого противодействия флорентийцев владетельным поползновениям Медичи.

Когда Екатерине было девять лет, Медичи, незадолго до этого вновь изгнанные из Флоренции, осадили город. Республиканцы ответили комплексом самых разнообразных мер, включая и заточение дочери Лоренцо II в монастырь с лишением всего состояния. В монастыре по предложению лишь из-за этого вошедшего в историю Баттисты Чеи ее чуть было не поставили на стене между двумя зубцами под артиллерийский огонь. Вскоре последовало новое предложение, высказанное Бернарде Каастильоне: ни в коем случае нельзя отдавать Екатерину папе, как тот того требует, наоборот, ее должно отдать солдатам, чтобы те лишили ее чести, что покажет решимость защитников демократии и их силу. Такое вряд ли забудется впечатлительной сиротой, ежеминутно ждущей подвоха, но почти наверняка будет способствовать воспитанию определенных черт характера, не совсем приятных для окружающих в будущем.

После поражения республиканцев судьба Екатерины наружно изменяется на сто восемьдесят градусов – из подозреваемой в самом худшем пленницы она становится снова владетельной дамой. Папа берет ее к себе в Рим, в «палаццо Мадена», как называли дворец, в котором он ее поселил, позже. Но изменение это лишь наружное. И тогда, и сейчас она лишена естественной свободы детства, вынуждена следить за каждым своим словом и жестом: там за ней недоверчиво надзирали глаза опьяненных химерами популистов, здесь пытливо подглядывают подручные папы: Рим, несмотря на весь свой упадок – прямо-таки фатальный – нравов, продолжает хранить внешнее благочестие. Климент VII явно делал свою маленькую родственницу разменной монетой своей большой политики и пока колебался лишь в одном: не зная, кому ее продать, кто даст подороже. Именно в Риме начали выкристаллизовываться те черты характера Екатерины, которые в дальнейшем доминировали в ее политике: внешнее благочестие, соединенное с почти полным равнодушием к религиозным вопросам, неразборчивость в средствах, подчинение всей совокупности личности – даже если речь идет о самых близких тебе и дорогих людях – политическим коньюктурам.

Перед Екатериной начал проходить бесконечный парад женихов, изнывающих от любви к ее богатству, знатности и возможной будущей власти. Эрколе д’Эсте, сын феррарского герцога Альфонсо; молодой шотландский король Яков V (это предложение Климент VII отверг быстро, справедливо заметив, что «на одних курьеров придется мне употребить гораздо больше, чем сколько будет стоить ее приданое»); один из принцев Лотарингского дома граф Водемон; побочный сын английского короля Генриха VIII герцог Ричмонд; имперский принц Филиберт Оранжский, предводительствовавший войсками императора – союзника папы в войне с мятежной Флоренцией; герцог мантуанский Федериго Гонзаго; наследный принц Урбинский делла-Ровере; сын миланского герцога Франческо Мора. И, наконец, французский король начал искать руку Екатерины для своего второго сына – Генриха, герцога Орлеанского. Фактически среди женихов – весь цвет Европы, но Екатерина была равнодушна ко всем ним, ибо ее сердце занял один из ее родственников – двадцатилетний кардинал Ипполит Медичи, который был не прочь сложить сан, дабы посвятить себя светской карьере. Но папа, положению которого Екатерина была обязана частично жениховскому цветнику, был против соединения двух членов одной фамилии, ибо это ничего не давало его политическим амбициям возвышения и упрочения фамилии Медичи. Еще один живой росток, таким образом, был вытоптан в душе девочки – что же удивляться, что впоследствии душа ее, душа взрослой, много повидавшей женщины, была сравнима лишь с выжженной пустыней?

Папа предпочел все же кардиналу принца Орлеанского, хотя и не сразу: хитроумные переговоры о браке тянулись два года. К моменту их завершения Екатерине было уже тринадцать лет. Как отмечал в своих донесениях венецианский посланник в Риме Сориано, Екатерина – «девушка очень живых свойств, общительного характера и тонкого образования. Она не велика ростом и худощава; черты лица ее нельзя назвать тонкими; в наружности ее замечательны особенно выдающиеся глаза, как у большей части членов дома Медичи». И другие, видевшие Екатерину, также отмечали правильные, хоть и несколько грубоватые черты, высокий лоб, большие глаза навыкате, вообще красивое, хоть и не очень привлекательное лицо. Его выражению недоставало уже тогда женской нежности: в нем было больше ума, чем души. И уже в тринадцать лет – величавый, красивый вид, не лишенный приятности, прекрасная форма рук, которую она сохранит до старости. Как и белый цвет кожи.

Наконец, вопрос о свадьбе окончательно решился, и она состоялась в 1533 г. Климент VII дал за девушкой богатейшее приданое: кроме наследственных имений своей матери Екатерина получила 130 тыс. золотых монет, множество жемчуга (о имениях же напомним: мать Екатерины – дочь графа Бульонского Жана и Екатерины Бурбонской. И муж, и жена – представители знатнейших и богатейших родов Франции). Были и другие драгоценные ювелирные украшения, стоимостью во многие тысячи золотых дукатов. Но все равно при вручении всего этого приданого среди французских придворных пополз злой шепоток. И тогда раздался голос кардинала Ипполита Медичи:

– Господа, вы плохо осведомлены, очевидно, о секретах вашего короля. Его Святейшество обещался передать Франции три жемчужины, помимо этих, жемчужины, которые не имеют цены: Геную, Милан и Неаполь.

Конечно, правда, существует разница между обещанием и выполнением, и слова эти не стали реальностью, но иногда и обещания могут иметь большую цену, ибо дающий их громогласно заявляет о поддержке одного лагеря в его борьбе с противником.

Незадолго до бракосочетания произошло одно незначительное событие, в дальнейшем, однако, имевшее серьезные последствия: брат Екатерины герцог Алессандро-Африканец познакомил Климента VII с графом Себастиано Монтекукулли, который незадолго до этого покинул службу императора Римской империи и испанского короля Карла V. Граф ранее изучал медицину, что также пригодилось. Возможно, о том, что происходило на этой встрече, знала и Екатерина Медичи.

Папа предоставил возможность графу прибыть ко двору, где в конце концов Монтекукулли стал кравчим старшего сына короля – Франциска, старшего брата мужа Екатерины.

Что до самой Катерины, то папа усиленно настаивал на том, чтобы они вместе с Генрихом стали фактическими мужем и женой в самый день торжества – ибо обоим было уже по четырнадцать лет, и родственницы Екатерины ручались Клименту VII, что она уже достигла половой зрелости. Папа, боясь возможных хитростей со стороны французов, надеялся иметь доказательства супружеской жизни молодых, но безуспешно. Тогда и была произнесена фраза, приписываемая отцу Екатерины, об умной девушке и возможностях материнства. Папа произнес ее, расспросив перед отъездом новобрачную.

Действительно, болезнь Генриха в течение десяти лет не позволяла иметь Екатерине детей, и лишь после того, как он решился на операцию, жена родила ему десятерых. Подобному счастливому разрешению столь щекотливого вопроса (только представим себе все те шутки, слухи, намеки, что как из рога изобилия сыпались на Екатерину в течение десяти лет – ибо лишь в 1544 г. она родила первенца – что ни в коей мере не улучшает характер, зато способствует возникновению чувства безмерной признательности) способствовала жена сына флорентийского банкира Альбера Гонди, сеньора дю Перрона, жившего в Лионе. Позднее она воспитывала в младенчестве детей Екатерины. Королева же всю жизнь протежировала ее семье (когда умер ее муж король Генрих II, то Гонди не имели на троих и двух тысяч дохода, в момент же смерти Карла IX – второго сына-короля Екатерины – Альбер был первым камергером, маршалом Франции, губернатором, получая по самым скромным подсчетам сто тысяч ливров дохода в земельных угодьях, а в деньгах и движимом имуществе – более восемнадцати тысяч; брат его, Пьер де Гонди, был епископом Парижским, имел еще тридцать-сорок тысяч ливров рентами и бенефициями, а в движимом имуществе – сумму более чем в шестьсот тысяч ливров. Младший из трех братьев – господин де Латур – ко времени своей смерти был капитаном полуроты жандармов, кавалером высшего французского ордена – ордена Святого духа, как и Альбер, и гардеробмейстером. Все трое были членами тайного Совета Короля).

Однако до столь безмерной щедрости было еще весьма и весьма далеко. Пока же Екатерине было суждено претерпеть множество треволнений, из которых она вышла с честью, доказав себе и позднейшим исследователям ее биографии, что она может и должна править странами и народами. Современникам же это еще было невдомек. Позднее, правда, самые проницательные это поняли. Во всяком случае, в анналы истории попала фраза Жака-Огюстена де Ту, историка и автора книги «История моего времени», воскликнувшего в ответ на сообщение о смерти Екатерины: «Нет, умерла не женщина, умерла королевская власть».

Что же до испытаний, о которых упоминалось выше, то их два. Первое – это начало многолетней добровольной кабалы ее мужа: Генрих увлекся двоюродной сестрой своей жены Дианой де Пуатье, женщиной старше Генриха почти на двадцать лет.

Диана родилась в одной из знатнейших семей королевства в 1499 г. Ее бабкой была Жанна де Латур де Булонь – тетка матери Екатерины. Она была замужем за Луи де Брезе, великим сенешалем Нормандии, но в 1531 г. уже овдовела и вскоре после брака Генриха Орлеанского пленила его на всю жизнь. Но, естественно, никто не мог подозревать, что эта связь будет длиться до самой смерти Генриха в 1559 г. (сама Диана умрет в 1566-м).

Таким образом, начало противостояния с Дианой, в котором пятнадцатилетняя девочка-женщина сумела раз и навсегда выбрать единственно правильную тактику, – это первое испытание Судьбы, любящей иногда – так, на всякий случай – перепроверить своих баловней и избранников: не ошиблась ли, мол, я.

Что до второго оселка, на котором выверялся характер Екатерины, то он в смерти дофина, старшего сына и наследника французского короля, старшего брата ее мужа – Франциска. Уже упоминаемый кравчий принца граф Монтекукулли в жаркий августовский вечер подал разгоряченному принцу стакан воды со льдом. Тот ее выпил и почти тотчас же умер. Не было сомнения в отравлении, возникал вопрос лишь – кто стоял за графом. На следствии Монтекукулли сказал, что выполнял волю императора Карла V. Бальзак, отдавший дань уважения Екатерине и смело отвергающий все, что ей инкриминировалось на протяжении столетий, считает, что это так и было, ибо «у Франциска I был план женить своего сына так, чтобы с женитьбой его территория Франции увеличилась». Но все же это, по-видимому, слишком сложная комбинация: для матримормальных планов существуют более простые ходы политического противодействия. Если же прибегнуть к бессмертному римскому посылу «кому выгодно?» и вспомнить переговоры графа с папой еще до свадьбы Екатерины, то, может быть, придется переменить точку зрения по этому вопросу.

Начиная с современников Екатерине Медичи приписывали хорошее знакомство с ядами, чему косвенное подтверждение смерть сыновей и неугодных лиц. Так что вполне вероятно, что смерть дофина – первый, пока опосредованный, опыт в этой нелегкой науке пасьянса живыми фигурками. Что до Бальзака, то его позицию объясняет легитимистская доминанта подхода к истории жизни Екатерины – французской королевы, волна же реабилитаций прошлого века и сегодняшних времен частично находит объяснение в этом же, частично в эпатаже, когда тщатся доказать все что угодно от противного – для привлечения хоть какого-нибудь внимания публики с своим умозрительным построением и к своей персоне (четко прослеживаемый дуализм: известность имеет материальное воплощение). Но не будем все же сбрасывать со счетов современников деяний Медичи – многое делалось на их глазах. Яды же Медичи славились веками, а ведь, как известно, дыма без огня не бывает.

Подобные мысли посещали некоторых лиц, среди которых была и Диана де Пуатье. Все понимали, что отравление приблизило царствование Генриха и Екатерины. Но на Генриха никто и не думал, Екатерина же вела себя безукоризненно, ибо к моменту смерти дофина она была всем известна как обожательница свекра-короля, старавшаяся всегда быть при нем – из-за сильной к нему привязанности и преклонения. Екатерина с достоинством вышла из этого испытания и с достоинством стала наследницей трона французских королей. Возможно, именно тогда она выбрала свой позднейший символ – радугу и слова «Приношу свет и спокойствие». Радуга – это весь спектр красок, в котором каждый волен выбирать себе цвет по вкусу, так же как каждый по-своему понимает, что есть свет и что значит спокойствие. Воистину мудрость, достойная властителей.

Подобное отношение к королю она сохранила и после того, как ее муж стал дофином: Франциск I был по-прежнему ее единственной надеждой, ибо Диана безраздельно царила в сердце Генриха и чувствовала себя там настолько уютно-привычно, что даже дерзала соперничать не только с Екатериной, которую она побивала по всем статьям, но даже и с самой герцогиней Анной д’Этамп, фавориткой Франциска I.

Двор начал раскалываться на две партии – на партию госпожи д’Этамп и партию жены сенешаля (так с иносказательным напоминанием звали Диану в царствование Франциска I). Герцогиня д’Этамп поддерживала Кальвина и протестантов, де Пуатье – от противного – вместе с герцогами Гизами стояла во главе католической партии. Сам Франциск I долгое время поддерживал протестантов – для ослабления Карла V, но потом начал яростное их преследование. Диана же выдала обеих своих дочерей – одну за Робера Ламарка, герцога Бульонского, принца Седанского, другую – за Клода Лотарингского, герцога Омальского, что, вкупе с католической ориентацией, укрепило ее позицию. И хотя она была старше д’Этамп на девять лет, и дофин – не король, она чувствовала себя настолько уверенно, что позволяла себе простительную слабость – периодически портить настроение Екатерине, которой, чувствуя собственную неустойчивость, приходилось лавировать между этими двумя львицами и предпринимать перманентные жалобные и унизительные попытки демонстрации нежнейшей дружбы с ними обоими. И плюс – постоянная, неотступная слежка за ней Дианы.

Ведь Екатерина до сих пор не могла родить, и естественно, что двор, не смея даже подумать о доминирующей вине здесь Генриха, всей своей тяжестью обрушился на Екатерину. Конечно, почти все прекрасно понимали, в чем дело – шила в мешке не утаишь, да и Диана, несмотря на многолетнюю нежность Генриха, детей от него не имела (а уж о ней, теще таких людей, каких мы называли, никто не мог сказать, что она бесплодна). Но этикет есть этикет. Так что взойди сейчас Генрих на престол, он имел прекрасный повод для развода – ибо наследники монархов под особым попечением провидения, и церковь всегда шла навстречу монархам в подобном случае. С другой стороны, Диана своим умом дошла до афоризма, который папа Климент VII подарил своей родственнице. Поэтому пожелай Екатерина воспользоваться данным способом прибавления королевского семейства, у ее мужа не осталось бы для возможного будущего развода единственного аргумента. Так что Диане был, как наиболее вероятному кандидату в жены Генриха-короля, если паче чаяния он захочет поменять свою судьбу, прямой резон следить за нравственностью своей соперницы, ибо если бы это все же произошло, бастард стал бы наследником королей – аргумент, таким образом, не только личного, но и общественно-сословного характера.

Дабы закончить линию о взаимоотношениях двух этих неординарных женщин – Екатерины и Дианы, – заметим, что подобное положение дел с наследниками Генриха разрешилось в конце концов в наилучшем (для Франции, а уж как для жены и фаворитки – судить не нам) смысле: дофин решился на операцию, и у него с Екатериной родилось несколько детей. Диана же, перевалившая к моменту бодрости своего долголетнего друга на пятый десяток, не стала шокировать общество прибавлением в своей неполной семье. Хотя и ей досталась ее доля пирога, ибо она буквально пережила вторую молодость, получив от Генриха столь необходимые в подобном возрасте подтверждения его пылкой любви.

В конце концов привыкаешь ко всему. Застарелая ненависть сродни ностальгии: кажется, лишись своего антипода, и чего-то не будет хватать. Во всяком случае, и так – а не только всегдашней осторожностью, ставшую второй натурой – можно объяснить ответ Екатерины, которой маршал Таванн, поверенный в ее делах, преданный ей, с апломбом предложил:

– Хотите, я отрежу вашей сопернице нос?

Разговор происходил уже в царствование мужа Медичи – Генриха II. В принципе положение Екатерины было в достаточной степени прочным, маршал брал всю ответственность на себя, да и король вряд ли бы стал особенно страстно инкриминировать жене проступки собственных подданных – можно было в крайнем случае и откреститься, и даже выдержать временную опалу, зато с соперницей было бы покончено раз и навсегда. Но тем не менее Медичи отказалась:

– Ведь сей поступок нанесет Вам вред.

– Я знаю об этом и с радостью пожертвую собой, дабы угодить Вам.

Поняв, что аргументы эгоизма не повлияют на Таванна, королеве пришлось прибегнуть к иным, более эфемерным, но все же – хоть и с большим трудом – она отговорила маршала от подобного доказательства его преданности к ней.

Разговор происходил после 1547 г. – с этого года по смерти Франциска I на французском престоле восседал Генрих II. По его воцарению влияние Пуатье стало безраздельным. Тут свою роль сыграло и то, что Генрих оказал доверие Коннетаблю герцогу Монморанси, которого с Дианой связывали близкие отношения (так что, может быть, доверие – следствие этих отношений). Но как бы там ни было, герцог, которого Франциск I завещал держать в немилости, был главнокомандующим всеми силами государства, что для феодальной эпохи весьма и весьма весомо.

Кроме этого Диана ловко воспользовалась проснувшимися мужскими силами своего царственного любовника – Екатерина, начиная с 1543 г. ежегодно рожала, Диана же от подобной чести уклонилась, и поэтому не было ничего удивительного, что король все время проводил с ней.

Генрих слушал советы: Дианины – всегда, Екатеринины – иногда, в те редкие часы и минуты, когда они оставались наедине. Именно в эти редкие часы Екатерина говорила с мужем не о чувствах, не о сопернице в безумной надежде изменить ход событий, а о политике, посвящая его в хитросплетения флорентийского двора, исповедовавшего принцип «разделяй и властвуй» и стравливавшего знатнейших людей государства. Именно это – ради спокойствия трона – хотела внушить Екатерина мужу – необходимо его управлению. Иначе вельможи, все как один процветающие при короле, могут и объединиться. Что в случае новой тенденции король объективно ослабит и роль своей фаворитки, Екатерина мужу считала возможным не говорить.

Вскоре королева начала новую интригу, решив вывести род герцогов Гизов из партии Дианы. Но Гизы, как и Диана, были ревностными католиками, так что Екатерина, спокойно относившаяся к вопросам веры (этому способствовала традиционная утилитарно-политическая политика дома Медичи и то, что она посмотрела на Рим изнутри), в данном случае не могла придать их намечавшимся расхождениям остроту, которая бы явилась непременным следствием религиозной розни. Однако королева имела дело с достойной противницей – Диана в свою очередь начала заигрывать с Гизами, выдав дочь за герцога Омальского и – как ходили весьма упорные слухи – сдав крепость своей добродетели галантному кардиналу Лотарингскому.

Когда умер муж и на престол вступил ее первенец шестнадцатилетний Франциск II, она думала, что теперь-то пришло ее время: королевство будет жить ее волей. Но она ошиблась. Ее сын, болезненный и – скажем мягко – не отличавшийся высочайшим интеллектом, юноша, которого друзья называли «roi sans Vices», а враги – «roi sans Vertu», словом, не самый удачный первый опыт Екатерины и Генриха, был слишком слаб, чтобы, слушаясь лишь мать, действовать наперекор всем остальным. Король был слаб – стало быть, сильны были его подданные. Действительно, к этому времени семейство герцогов Гизов, потомков Карла Великого – проклятие и ужас французских королей на ближайшие десятилетия – усилились настолько, что король в их руках был подобен кукле из воска.

Герцог Гиз командовал армиями, кардинал Лотарингский заведовал администрацией и финансами. В их же руках была и церковь. Екатерина, продолжая играть старую партию близости к Гизам, решила усилиться за счет поддержки Бурбонского дома – родственников, хоть и далекой, правящей династии Валуа. Она выбрала – еще при жизни мужа – для этой цели Франсуа Вандома, видама Шартрского. Вполне вероятно, что поначалу здесь был даже не политический расчет, а инстинктивное движение души, ибо Франсуа в дни правления Дианы Пуатье жестоко оскорбил фаворитку, отказавшись взять в жены ее дочь, которую любящая мать позднее пристроила за герцога Омальского. Диана, мечтавшая породниться с королевским домом, так и не простила Вандому сего кульбита, зато видам приобрел в лице королевы верного союзника. Потом вступили в дело политические расчеты, а затем – и любовь. И опять же поначалу это могло быть сознательным кокетством – дабы хоть таким образом привлечь к себе совсем угаснувшее внимание мужа, но Генрих II был непробиваем, и тогда из ненависти к супругу родилась любовь.

По общим уверениям, видам после смерти короля стал любовником Екатерины. Она, приблизив его к себе, попыталась вместе с ним совершить нечто вроде малого дворцового переворота, убрав Гизов. Но те были сильны и, узнав о подобных прожектах, вырвали у королевы приказ – заключить Вандома в Бастилию. Тот просидел несколько месяцев в тюрьме, наконец был выпущен и в тот же день умер – умерла первая и единственная любовь королевы, холодной и властной женщины, для которой отныне осталась одна страсть – политика и интрига. Что касается смерти видама, то многие – даже почти все – были уверены, что Екатерина, поняв, что ее любовь не имеет политического будущего, сама приказала отравить Вандома, дабы все бывшее между ними осталось навеки в тайне.

Параллельно с этим подняли голову протестанты – родственник Вандома Антоний Бурбон, губернатор Гиени, Ангулема и Пуату и его брат принц Людовик I Конде, за которыми вырисовывалась мрачная фигура протестантского вождя адмирала Колиньи, все же решили дать бой Гизам. Их целью было вырвать Франциска из рук Лотарингского дома, а затем – и низложить его. В этих условиях Екатерина приняла сторону Гизов. Заговор протестантов был раскрыт и гонения на них усилились. Католики вооружались. В этот момент, в 1560 г., Франциск II умер. Власть перешла к другому сыну Екатерины Медичи – десятилетнему Карлу IX.

Теперь ситуация немного изменилась, и регентство Екатерины приобрело более реальные черты. Казалось, тут-то и было бы можно отомстить Диане, но она была уже в прошлом, жизнь же шла с такими сюрпризами, что старые симпатии и антипатии выглядели милым, но уже безнадежно минувшим курьезом. Ибо сразу же после смерти одного сына она заставила написать другого – нынешнего короля – письмо Парламенту, в котором Карл IX писал, что «в рассуждении его малолетства не будучи в состоянии управлять государством один, и вверяясь благоразумию и добродетелям матери своей, он убеждает ее принять на себя дела королевства, при мудрых вспомоществованиях короля Наваррского, почтенных и знаменитых особ, составлявших совет покойного короля». Екатерина в этот момент начала поддерживать протестантов, ибо опасалась усиления Гизов – защитников католичества, – которые могли вообще уничтожить королевскую власть. Этим она еще раз доказала, что для нее религиозные вопросы вполне подчинены вопросам политическим.

Между тем пламя религиозной войны во Франции разгоралось. Идеи протестантов были очень схожи с воплощенными проектами Великой французской революции: обращение духовных имений в светские, изгнание, повышение цен, брак священников, переливка колоколов, введение народного ополчения. Доводы же их, приводимые ими в спорах с католиками, напоминали не только о этой революции, но и о другой – тоже Великой, но совершившейся в октябре. Не удовлетворяясь грабежами и поджогами, они взламывали церкви и монастыри, разбивали статуи угодников, сжигали мощи, раздирали ризы и употребляли их, равно как и церковные сосуды, отнюдь не по назначению, рылись в могилах, выбрасывая оттуда кости. Католики в свою очередь ответили жестокостями. Примирение становилось все менее возможным, противостояние – все более отчаянным.

Борьба с переменным успехом шла до начала семидесятых годов. Екатерина лишь успевала следить, дабы противоборствующие силы-партии пребывали в равновесии, ибо не могла быть реальной третейской силой. Предшествующая жизнь выковала ее характер – холодность и скрытность были его доминантами, и лишь они позволяли королеве-правительнице усидеть на столь шатком сидении, как трон. Книга Макиавелли была ее настольной книгой, его постулаты аморальности политики – ее символом веры. По всей стране она старалась держать шпионов, работающих не на дела веры, а лишь на нее. Она возвела в систему перехват частной корреспонденции, что давало ей возможность действовать, так как ее научили жизнь и книги – действовать, не подвергая себя опасности, оставаясь внешне в стороне от собственных деяний; ослаблять противника, не употребляя силы, как действует хороший борец, используя мощь противостоящего ему же и во вред.

Так же как в политике внутренней, она действовала и в политике внешней: как для каждого реального политика, желающего стоять не на облаках, а на земле, она отвергала в делах межгосударственных принципы и мораль, оставляя лишь пользу и выгоду. Правя от лица слабовольного и истеричного сына, Екатерина и на внешнеполитических подмостках пыталась играть третейскую роль, попеременно блокируясь то с протестантскими державами, то с католическими.

В конце концов она сама запуталась в тенетах собственной хитрости – незадолго до знаменитой Варфоломеевской ночи, устав балансировать между враждующими религиозными группировками и опасаясь, что однажды чувство баланса изменит ей и это будет иметь фатальное следствие для всего королевского дома, она задалась химерической мыслью восстановить религиозное единство на основе примирения обоих вероисповеданий. Привыкшая мыслить реальными политическими категориями в противовес – как ей казалось – абстрактным религиозным, она в данном случае сама впала в грех догматизма, совершенно сбросив со счетов социальную психологию своих подданных, выражавшихся ими в вопросах веры. Иными словами, несмотря на прошедшую незадолго до этого третью сессию Тридентского собора, сформулировавшего католические догматы и четко отделившего апостольскую церковь от любой разновидности протестантизма, она не теряла надежды соединить несоединенное. Применительно к Франции примирение вер могло вылиться либо в веротерпимость, либо в уничтожение одной из сторон. Екатерина сделала ставку на первое, что привело к усилению протестантов при дворе и особенно – их вождя адмирала Колиньи, члена Королевского Совета.

В этом противостоянии с идеями адмирала Екатерина придерживалась идеи, что упрочение религиозного мира во Франции возможно в случае выхода страны из векового конфликта военного противоборства стран с различным вероисповеданием, что позволило бы Франции – а стало быть, и Валуа – претендовать уже с большим основанием на роль третьей силы в межгосударственных делах. Колиньи же, отвергая этот путь, считал единственным условием прочности внутреннего мира, гарантирующего интересы протестантов, войну с Испанией – вне рамок векового конфликта, но тем не менее войну, объективно способствующую усилению протестантского лагеря. Этот план адмирала, несмотря на его тонкость в вопросах внутренней политики, страдал химеричностью с точки зрения политики внешней, ибо фактически обрекал Францию на войну с мощной Испанией безо всяких союзников.

Пока король попеременно склонялся то к аргументации одной стороны, то другой, полным ходом шла подготовка основного действа, должного подтвердить вечный союз французских католиков и протестантов – брак между ближайшим сподвижником Колиньи, сыном Антония Бурбона, королем Генрихом Наваррским и сестрой Карла IX Маргаритой Валуа.

Екатерина Медичи приложила множество сил, дабы брак этот состоялся. Она сама ездила к Генриху, где они приятно и весело побеседовали. Ближе к концу разговора королева спросила с улыбкой:

– Неужели после такого приятного знакомства дóлжно быть ужасным распрям?

– Не можно ли сражаться ныне, а завтра вместе смеяться? – весело отвечал вопросом на вопрос Генрих.

– Ах, государь, – рассудительно возразила Медичи, – сие легкомыслие свойственно мужчине. Но сердце женщины не предвидит с таким равнодушием столь великих бедствий.

– Надобно сносить то, чего нельзя избежать. Не я виною, но вы.

– Для чего же сие бедствие неизбежно?

– Очевидно, для того, что вы друг папе, а я – гугенот. Мы чтим единого Бога. Вы с папистами заключаете его в четырех стенах, а мы, бедные гугеноты, заключаем его в наших сердцах. Я уверен, что Милосердный творец предпочитает чистое и простое сердце великолепным чертогам.

– И по сему различию во мнениях для чего же нам потрясать государство? – вопросила Екатерина.

– Богу не угодно – я люблю оружие, хотя и ненавижу кровь. Своей крови я не берегу, но щажу моих подданных.

– Итак, надобно предупредить кровопролитие – от всего сердца я послушаюсь вашего совета, – с торжеством заключила королева.

Ради этого брака она решилась на многое. Испанский король Филипп II писал своему послу в Париже: «Дайте понять королеве, что, следуя этому курсу (потворства протестантам. – Прим. авт.), ее сын потеряет свое королевство и лишится повиновения со стороны своих вассалов». Папа Пий V обращался к Карлу IX с посланием: «Наш долг повелевает никогда не соглашаться на этот союз, который мы рассматриваем как оскорбление для господа». Генералу ордена иезуитов было дано конфиденциальное поручение убедить потенциальную невесту – Маргариту, – что если она выйдет замуж за Генриха, то пожертвует спасением души. Если же она будет умницей, то Рим в этом случае обещал устроить ее брак с королем Португалии.

Смерть Пия V не внесла перемен в позицию Рима, и тогда Екатерина решила помочь провидению. Так как разрешения на брак не было, да и быть не могло, то королева приказала изготовить фальшивое письмо французского посла в Риме, якобы извещавшем, что скоро ожидает присылки папой нужной бумаги. Кардинал Бурбон легко купился на нехитрый подлог – ему очень хотелось, чтобы его племянник женился на сестре короля. Без особого труда нашли и священника, готового произвести обряд венчания. Как женщина предусмотрительная, королева отдала приказ губернатору Лиона де Мандело задерживать всех курьеров, следующих из Италии и в Италию до 18 августа – т. е. до дня свадьбы. Этот приказ снимал возможность неприятного сюрприза – получить письмо нового папы Григория XIII, запрещающего брак, и помешать папскому нунцию в Париже сообщить Григорию XIII о скором бракосочетании.

Параллельно с форсированной подготовкой свадьбы королева вплотную была занята и организацией убийства адмирала, ибо убедилась, что сладкоречивый, умный, талантливый Колиньи успел полюбиться ее сыну. Война с Испанией становится все более решенным делом. Командование же войсками Карл IX намеревается передать адмиралу, сам же хочет поехать в армию научиться в боевых действиях у гугенота воинскому искусству. В любом случае с точки зрения Екатерины война была безумием, ибо вероятнее всего Франция проиграет, но если даже случится чудо и победа отвернется от Испании – вся слава достанется адмиралу, и он окончательно завоюет сердце короля, не оставив там места для нее, Екатерины. Поэтому Колиньи должен умереть. Этому способствует и его беспечность – он уверен, что война неизбежна и Франции без него не обойтись, и общая эйфория гугенотов, видящих в браке Генриха и Маргариты прежде всего свою силу.

Брак состоялся, через шесть дней Колиньи был тяжело ранен. Карл IX, бредящий военными подвигами и именно поэтому так торопившийся со свадьбой сестры, надеясь, что она развяжет ему руки в войне с Испанией, с недвусмысленной угрозой пообещал организаторам покушения жестокие кары. Он не знал, что за этим стоит его мать, и угрожал лидерам католической партии. Угрозы шли из лагеря протестантов – его руководители намекали и на Гизов, и на Екатерину (кто попроще – на герцогов, кто мыслил тоньше и политичнее, тот видел в покушении прежде всего политические расхождения), массы рядовых протестантов угрожали всем католикам без разбора.

В этой ситуации Екатерина приняла единственно правильное решение – организовать всеобщую резню протестантов. Тем самым она покрывала меньшее преступление большим, обрубая концы, и имела неплохой шанс примирить вероисповедания путем задействования второго варианта решения вопроса, т. е. уничтожение одной из противодействующих сторон.

Вожди католиков согласились на этот план мгновенно и с восторгом. Они ручались за энтузиазм своих подчиненных, но Екатерина торопила их – мог и адмирал выздороветь, и концы нити сыскаться, но она не требовала невозможного и предлагала отвести на подготовку хотя бы несколько дней. Гизы не обещали ей их – энтузиазм после покушения на адмирала в их стане был всеобщим, курьеры в ряд городов уже посланы – важно и опередить протестантов, которые также начинают задумываться об ответной акции. Бойня начнется завтра – в ночь с 23 на 24-е.

Услышав эти речи, королева вздохнула с облегчением. Она, опасаясь подозрительности Гизов, которая может дать всплески гениального прозрения, дала им искренний совет – подготовиться не торопясь. С нахрапу такое дело не провернешь. Но и главы католической партии были правы, желая упредить противника. Здесь уже воля отдельных людей переставала играть доминирующую роль. Екатерина сделала свое дело – столкнула камень с горы, теперь ничто не в силах остановить камнепад.

За грохотом каменной лавины, к тому же, не будет слышно тихих мыслей королевы, благословляющей торопящихся, ибо в этом случае Гизам не придет в голову мысль, что королева, организуя покушение на Колиньи, надеялась на ответный ход протестантов. Тогда бы одним ударом она могла ликвидировать головку обеих партий и стать сильным арбитром между их спорами. Но ее сын и непонятная медлительность гугенотов, которые пока только угрожающе вопили и шушукались по углам, заставили ее начать разыгрывать иной пасьянс. Торопливость же католиков оставляла надежду, что они не смогут пройтись сплошной железной метлой по всей Франции, и гугеноты, хоть и в меньшем количестве, будут все же играть роль противовеса амбициям Гизов.

Так все и случилось, как она задумывала. Избиение протестантов в Париже и ряде провинциальных городов сняло вопрос о инициаторах покушения на адмирала – теперь сам народ расправился с ним. Вопрос о войне с Испанией отпал сам собой. Генрих Гиз, признанный лидер католической партии, мог бы стать некоронованным владыкой Парижа раз и навсегда. Он и стал им, но не навсегда – Екатерина упросила сына помиловать Генриха Наваррского и принца Генриха де Конде: противовес для будущего балансира не был уничтожен. Впереди были возможны новые варианты.

Но из происшедшего желательно выкачать максимальную пользу – и Екатерина пишет Филиппу II, что меры, принятые ее сыном (она – щедрая мать и всю славу отдает любимому чаду) в Варфоломеевскую ночь, усилят «дружбу, связывающую две короны». Она даже повела разговор о возможном браке своего любимца – сына Генриха Анжуйского – на дочери Филиппа II. На этот раз подобное не возбранялось, ибо Филипп, принимая французского посла и услышав новость, разразился радостным смехом и не скрыл от посла своего «большого удовольствия».

Казалось, что все кончилось к удовольствию дома Валуа, и теперь Екатерина может пожинать плоды своих предвосхищений. Однако, помимо непрограммируемых эскапад католиков и гугенотов – а поступки фанатиков человеку рационально мыслящему не всегда можно предугадать – беспокойство королеве стал доставлять ее сын король Карл IX. С всё возрастающими удивлением и тревогой Екатерина стала замечать, что все ее уроки по искусству управления державой, оказывается, пропали втуне, и Карл IX позволил пустить в своей душе корни чувству, гибельному для правителя – раскаянию. А ведь она сколько раз ему говорила, что раз свершив что-либо, монарх не может предаваться бесцельным сожалениям, ибо тем самым он демонстрирует своим подданным собственную слабость, слабые же монархи могут и не усидеть на горних вершинах трона.

Король начал оказывать знаки милости гугенотам – и здесь королева-мать его одобряла, ибо это было удерживающим фактором для амбиций Гизов, но Карл IX делал это искренне, обещая искупить и загладить свою вину. А это допустить было никак нельзя: король не может быть виноватым перед своими подданными. Кроме того, Карл начал выражать вслух недовольство Екатериной и своим братом Генрихом Анжуйским, который был также в чине главных подготовителей Варфоломеевской ночи. В речах короля все явственнее зазвучали угрозы по отношению к матери и брату, заявления о необходимости переосмысления многих положений политики государства, которые закладывались самой королевой.

И тогда она решилась – пример видала Шартрского всегда был перед ее глазами. К тому же воспреемником Карла мог стать ее самый любимый сын – Генрих Анжуйский, недавно ставший польским королем. Екатерина решилась – и король вскоре неизлечимо заболел. Умирая, он вызвал к себе Генриха Наваррского и выразил ему свое раскаяние за все совершенное в ночь Св. Варфоломея. Так что Екатерине оставалось лишь гадать: то ли болезнь подтолкнула его на раскаяние, то ли она удержала его от более решительных шагов.

На престол Франции вступил новый король – Генрих III.

В его правление Екатерина по-прежнему была на вершине пирамиды власти – сын полностью подчинялся ее влиянию. Вместе с ней он пережил четыре религиозные войны и был свидетелем разорения страны, разгула анархии. Екатерина изо всех сил пыталась этому противодействовать, ее политика уже стала устаревать – требовались новые подходы, королева же, столь долго пребывавшая у кормила власти, не могла этого понять, свято веря, что то, что было хорошо когда-то, не может быть плохо теперь.

Екатерина лично пыталась наводить мосты, разъезжая между представителями противоборствующих партий. Как-то раз в ходе таких разъездов она спросила у Генриха Наваррского:

– Принесут ли какой-нибудь плод труды, мною предпринимаемые для одного только покоя?

– Милостивая государыня, – отвечал Генрих, – не я мешаю вам почивать на вашей постели, но вы не даете мне заснуть на моей. Труды, которые вы предприемлете, для вас приятны и служат вам нишей. Покой есть величайший неприятель Вашей жизни.

Генрих совершенно точно подметил теперешнюю доминанту личности королевы – чувство реальности начинало иногда изменять ей, и она имитацию дела и суету вокруг него принимала за непосредственное дело. Но так было еще далеко не всегда. В большем числе случаев, признаем, она была еще на высоте.

Именно в это время она почувствовала склонность к чувственности, господствовавшей в обществе, естественно, не к личным ощущениям и испытаниям, а к страстно-холодному интересу к шалостям других. Она позволяла у себя в окружении предаваться прелестям Амура. Так, поэт Филипп Депорт прямо в покоях королевы сделал ее фрейлине Луизе де Лопиталь-Витри дочку. Будущий маршал д’Эстре, который, как говорили, переспал со всеми шестью своими сестрами, как-то, обидевшись на то, что Екатерина, поскольку его дед был гугенотом, не дает ему никакой должности, велел передать ей, что для его… и для его чести религия безразлична. И сошло. Она дает праздник, «на котором прекраснейшие и честнейшие женщины двора, полунагие и с растрепанными волосами, как новобрачные, были употреблены на услугу».

Она старела – разум понемногу начинал отказывать. Так, Екатерина потратила много сил, желая сделать своего сына Франсуа королем Алжира. Для этого она отправила посланника к султану с просьбой отдать Алжир. Кроме этого, предполагалось к Алжиру в дальнейшем присоединить Сардинию, получив ее от Испании взамен Наварры. Королю же Наваррскому в вознаграждение за Наварру предназначали другие владения во Франции.

Из плана этого ничего не случилось, да и герцог Франсуа скоро умер. А спустя некоторое время в один год (1589) умерла Екатерина и ее сын, последний представитель династии Валуа – король Генрих III. И на французский престол вступил Генрих Наваррский – король Франции Генрих IV.

Жена Маргарита Валуа

(1553–1615)

Под этим непривычным, да, пожалуй, и не особенно знакомым почитателям Дюма именем скрывается первая супруга Генриха IV Маргарита Наваррская, знаменитая королева Марго. Конечно, великий романист сделал большое дело – и теперь каждый может сказать узнавательное – «А-а, та самая!», но он же в определенной степени и виновен перед нами, ибо, исповедуя принцип, что «история – это тот гвоздь, на который можно вешать все что угодно», он слегка исказил реальные черты этой, признаемся, не слишком ординарной дамы. Пожалуй, в немалых чертах более адекватно отразил ее облик – как внешний, так и внутренний – Генрих Манн в эпопее, посвященной жизни, деятельности и увлечениям короля Генриха IV.

Как писал известный французский мемуарист XVII веке Таллеман де Рео, опиравшийся в своем труде зачастую на рассказы очевидцев предыдущих десятилетий, с которыми он поддерживал достаточно тесные взаимоотношения, «королева Маргарита в молодости отличалась красотой, несмотря на то, что у нее были слегка отвисшие щеки и несколько длинное лицо». Такая вот характеристика внешнего облика, несколько расходящаяся с привычным стереотипом. Но, как будто этого мало, безжалостный мемуарист тут же спешит добавить несколько слов и по облику внутреннему. «Никогда, пожалуй, не было на свете женщины, более склонной к любовным утехам. У нее была особая бумага, поля которой усеивали сплошь эмблемы побед на поприще любви; бумагой этой она пользовалась для любовных записок. Она изъяснялась галантным стилем того времени, но была весьма неглупа». И, как бы сомневаясь, что ему поверят в последнем, буквально через несколько фраз повторяет снова эту мысль, как бы осторожно пробуя ее на зуб: «Если не считать ее безудержного стремления к любовным утехам, она была весьма благоразумна».

К 1572 г., к моменту ее свадьбы с будущим королем Генрихом IV, т. е. тогда, когда ее имя начинает как-то звучать для истории относительно нее уже строились и разрушились некии планы французского правящего дома. Речь идет о неудавшемся проекте выдать Маргариту за испанского инфанта дона Карлоса. Это, надо думать, не особенно огорчало юную девицу, ибо инфант славился тяжелым характером, так что, вполне вероятно, совместная жизнь с ним не могла компенсировать даже греющую душу мысль о перспективе занятия испанского престола. Марго же была молода, по молодому прелестна, весела и хотела радоваться жизни, срывая цветы удовольствия. Из ее последующих нелицемерных признаний видно, что к девятнадцати годам она успела побывать любовницей своих братьев – нынешнего короля Карла IX, будущего короля Генриха III, ныне герцога Анжуйского и герцога Франсуа Алансонского. Кроме братьев пыльцу ее невинности стряхнул также герцог Гиз, могущественнейший вельможа Франции. Публика все весьма и весьма изысканная и высокопоставленная. Так что отдадим должное чувству сословной принадлежности принцессы. Хотя вполне может быть, что дело здесь лишь в некоей камерности существования. За это говорит тот факт, что в дальнейшем своем отборе Маргарита так строго не придерживалась принципа наличия в жилах интимных друзей королевской крови.

В оправдание добавим, что поведение Марго по нормам окружающего ее общества не было чем-то вопиющим, из ряда вон выходящим. При французском дворе той – равно как и до, и после – поры царила сама куртуазность. И даже гривуазность. Обращение с женщиной здесь было смесью старинного галльского рыцарства и тосканских сладострастных нравов (откуда Екатерина, кроме привычек, вывезла и множество самой разнообразной челяди, ныне смело занимающей при французском королевском дворе лучшие места, бесцеремонно отпихивая высшую знать). Однако деспотизм красоты, как писала об этом периоде графиня Жанлис, начинал уступать могуществу обольстительности. Любовники, будучи менее нежны, чем в царствование отца Маргариты – Франциска I, были не менее покорны. Они менее искали средств заслужить свою красавицу, но более старались ей понравиться.

Такова была общая атмосфера, где взрослела, цвела и шалила Марго. Но не надо забывать о ее матери: Екатерине Медичи, прошедшей к этому времени колоссальную школу ожидания, ненависти и власти, сейчас редко были свойственны иные чувства, кроме мстительности и гнева, ее достоинство – проницательность, ее слабость – вероломство. И хотя вероломство само по себе все же сила, поясним сию мысль. Оно сила, когда применяется либо по наитию, либо по холодному расчету. Когда же оно становится рутинной привычкой, как в случае с Екатериной, тогда оно – слабость. Она не ощущала более ни любви, ни сострадания, ни материнской нежности, поэтому даже не сочла нужным известить дочь о начале приготовлений к ее свадьбе. Маргарита узнала об этом стороной.

– Вы с моим братом и государем намереваетесь переменить мою судьбу? – прямо обратилась она к матери.

Та, не удивившись ни смелости дочери, ни ее осведомленности, ни умению держать в себе все чувства, подтвердила:

– Надеюсь. что брачный контракт будет подписан в ближайшее время.

– С принцем Наваррским?

– Брак вполне приличный, – холодно возразила мать на невысказанный вопрос дочери.

– Не слишком ли молод мой будущий супруг?

– Он уже опасен.

– Я слышу всеобщие похвалы его уму и сердцу.

– Да, он многих может привлечь на свою сторону.

– Так он искал моей руки?

– Он чувствует выгоду брака на дочери французского короля.

В общем, разговор оставлял сомнения в счастливом исходе предстоящего брака. Негативное впечатление от него вскоре несколько рассеял сам Генрих, допущенный до разговора с Маргаритой. Правда, последовавшая свадьба вновь настроила Марго на меланхоличный лад: она была католичкой, муж – протестант, так что благословение каждый получал у своего алтаря, что было весьма непривычным. Не вдохновило Маргариту, предвкушавшую законные радости брака, и напутственное слово Екатерины:

– Дочь моя, помни, что ты – принцесса, и поэтому прежде всего быть не рабой любви, а служанкой политика. Супружеское счастье – лишь для тех, кто зависит от самих себя. Но для тех, кому надлежит прежде всего блюсти славу Божию и выгоды государства, существуют иные добродетели. Помни об этом!

Екатерина как будто вылила на дочь ушат холодной воды, и та согрелась лишь уже в страстных объятиях юного супруга.

Идиллию прервала Варфоломеевская ночь. Генрих пытался бежать, к Маргарите же в спальню в надежде спастись забежал раненый гугенот Лейрас. Отдадим принцессе должное – она его спасла, укрыв в самом надежном (по собственному опыту) месте – в своей постели. Ворвавшиеся тут же преследователи-католики жертву свою в столь деликатном месте искать не осмелились догадаться.

С этого дня Генрих избегал свою официальную жену, которая находила забвение с спасенным ею дворянином. Ведь всегда испытываешь теплые чувства к облагодетельствованному тобой – он как бы живое напоминание твоей добродетели, твой прижизненный памятник. Другой вопрос, испытывает ли облагодетельствованный всегда ответные чувства подобного знака и накала. Недаром же существует пословица, что ни одно доброе дело не остается безнаказанным. Здесь, к счастью, все было не так. Дворянин испытывал к принцессе не менее теплые чувства, чем она к нему, что, по крайней мере, частично компенсировало холодность законного супруга.

Несколько позже начинает разворачиваться первая яркая страница Маргариты в качестве взрослой замужней дамы. Речь идет о ее трагическом романе с явным привкусом политики с графом де Ла Молем, графом, которому – увы – к этому моменту было уже 45 лет и который состоял в свите герцога Алансонского, перейдя туда из приближенных короля, т. к. надеялся превратить совсем еще юного герцога в покорное орудие своих крайне честолюбивых проектов.

Граф к этому времени уже успел приобрести громкую разнообразную известность. Карл IX издавна относился к нему очень благосклонно, и по королевскому поручению де Ла Моль ездил в Лондон сватать королеву за Франца Алансонского. Миссия завершилась ничем, но тем не менее граф произвел впечатление на Елизавету, и – кто знает? – не бойся граф промозглого английского климата, у «королевы-девственницы» могло быть одним морганатическим браком больше. Однако эта неудачная с точки зрения большой политики поездка в чем-то все же оказалась удачной. Для графа, ибо герцог Алансонский узнал, что есть человек, который умело защищал при английском дворе его интересы (чем и объясняется переход графа в свиту герцога).

И другая черта личности графа способствовала его славе – молва шла о нем как об опытном сердцееде, который иногда перебегает дорогу и сильным мира сего. Особенно не в восторге от де Ла Моля был Генрих Анжуйский, будущий Генрих III.

Когда же начался его роман с Маргаритой, то и остальные два брата Валуа – король и герцог Алансонский – начали ревновать резвого не по годам графа. Эти двое последних даже решили пойти на крайние меры и попросту придушить счастливого любовника прямо на дворцовой лестнице. (О, благословенные патриархальные, старые добрые времена! Только представим себе: абсолютный монарх крупного государства и его брат – почти бесконтрольный повелитель обширнейших провинций – как обычные люди подстерегают удачливого любовника. В наши времена достаточно было бы, уверены, одного молчаливого кивка, – короче, цивилизация не стоит на месте.)

Ла Моль благодаря приятелю графу де Кокконасу и его пассии герцогини де Невер счастливо избегнул столь печального конца. Его любовь, перемешенная с интригой самого высшего порядка, продолжалась: Маргарита под влиянием своего друга также ударилась в политику и даже принимала посильное участие в делах партии, к которой примыкал граф, – партии «политиков», по-прежнему видевших решение всех вопросов в войне с Испанией.

В это время Маргарите удалось помирить графа с его господином – герцогом Алансонским, и все трое начали с увлечением работать над новой интригой, предусматривавшей восстание против Карла IX и фактическую передачу власти в руки, правда, как выяснилось немного позднее, крайне ненадежные, Франца Алансонского.

В осуществление этих проектов Франсуа, блокировавшийся с находившимся на положении полупленника Генрихом Наваррским, вместе с ним попытался бежать. Но их выдала общая любовница Шарлотта де Сов, по совместительству с приятной светской обязанностью обслуживания особ королевской крови бывшей еще и шпионкой Екатерины Медичи.

Франсуа от греха рассказал сразу все. Де Ла Моль был тут же арестован, но молчал даже под пыткой и 30 апреля 1574 г. был казнен. Вместе с Кокконасом, который на допросах пошел по стопам герцога Алансонского.

Маргарита весьма убивалась по графу, и чтобы хоть как-то утешить свое горе, приказала набальзамировать сердце человека, открывшего ее последние тайны любви и первые тайны политики. В дальнейшем она еще не раз будет замешана во множестве политических авантюр, но не личной корысти ради, а волею своих очередных любовников, дабы доставить им удовольствие. А поскольку почти все ее избранники были людьми предприимчивыми, рисковыми, то они весьма часто умирали, так что Маргарита, по аналогии с графом, завела привычку бальзамировать сердца своих усопших интимных друзей. В дальнейшем она носила большие фижмы со множеством карманчиков, в каждом из которых находилась коробочка с сердцем умершего. Эти фижмы она каждый вечер вешала на крючок за спинкой кровати и запирала на замок.

Ровно месяц спустя после казни Ла Моля и Кокконаса умер Карл IX. На престол вошел Генрих III. Казалось, он по наследству вместе с троном принял на себя обязательства Карла ревновать сестру. Благо поводов было достаточно. А она продолжала в окружении своих новых любимцев интриги против нового монарха. Уже Генриха III.

Против которого, казалось, интригуют все. В результате одной из этих интриг Генрих Наваррский и Франсуа Алансонский бегут из Парижа. Генрих послал письмо Маргарите: «Не смертный приговор, но брачное условие хотел я подписать; друзья мои также не думали скреплять столь их недостойного и чести противного договора. Поскольку я должен быть вашим супругом только ценой крови моих добрых подданных, то я и отрекаюсь совершенно от нашего союза».

Генрих, развязавшись с Маргаритой сам, развязал руки и ей. Так казалось им, но не церкви, перед лицом которой они по-прежнему были мужем и женой. Но сами муж и жена не особенно об этом задумывались. Маргарита еще на несколько долгих лет остается в Париже. Она, вкусив раз запретный плод, уже не хочет и не может остановиться – любовники, партии, под знаменами которых она выступает, и интриги, которые она с ними пытается осуществить, меняются как в калейдоскопе.

31 октября 1575 г. один из ее почти в буквальном смысле одноразовых друзей, нечто мимолетное, почти как бабочка-однодневка, убивает по ее приказу королевского фаворита де Гаста, который ратовал за решительную борьбу против Испании. Вскоре в результате тонко разыгранной многовариантной интриги, проведенной Генрихом III, муж графини Монсоро, страшный ревнивец, вместе со слугами резал очередного любовника Маргариты, «жемчужины Валуа», «волшебницы», «новой Миневры», как льстиво называли ее при дворе.

Пока Маргарита боролась и любила в Париже, ее законный супруг Генрих Наваррский в провинции воевал на всех фронтах. Он боролся с вооруженными отрядами католиков и продолжал счет своим победам на любовном фронте. Он имел всегдашнюю привычку, сохранившуюся у него до самой смерти, даже не привычку, а скорее правило не пропускать ни одной красивой женщины из тех, с кем сталкивала его судьба. Но, естественно, были и проходные эпизоды, были и постоянные привязанности. В конце концов список его любовниц составит внушительный список в пятьдесят семь человек, не считая мимолетных увлечений.

Однако любовь не заслоняла ему дела и он всегда готов был поступиться – особенно в молодости – флиртом во имя политики. Он известил Маргариту, что ее законный супруг ждет: когда же его жена наконец удосужится воссоединиться с ним. Марго удивилась, но поскольку последнее время она запуталась в сетях собственных интриг и ежеминутно ожидала монаршьего (в лице Генриха III и Екатерины Медичи) гнева, то поняла, что здесь перед ней открывается выход начать все как бы заново. И в 1578 г. она приезжает к мужу. Причем в его лагерь она пробралась закутанной в плащ, раскрыв свое инкогнито лишь одному офицеру, который и привел ее в палатку Генриха. Тот, привыкнув к подобным визитам, повел дело решительно, по-солдатски и был умилен, что прекрасная незнакомка нимало не препятствует, дабы он снял с нее платье, но никак не хочет откинуть покрывало. Так что смелый воитель некоторое время даже терялся: кто она, его новая любовница, столь искусная и страстная, ибо за четыре года забылось многое. Наконец, Маргарита решила покончить с таинственностью и явила себя глазам ошарашенного мужа.

Но подобная идиллия продлилась сравнительно недолго. Верная своей благоприобретенной привычке, она вновь начала интриговать. И теперь, естественно, против Генриха Наваррского, склоняясь так же естественно на сторону Католической лиги, возглавляемой ее старинной любовью герцогом Гизом. Поэтому она покинула мужа и теперь уже навсегда зажила отдельной от него жизнью. Своей привычной жизнью, чередуя любовь с посильным участием в делах государственных.

Именно к этому времени относится одна из ее проделок, которая характеризует как и нравы эпохи, так и личность самой Маргариты, порядком уже огрубевшей от бурной жизни. Один дворянин барон де Салиньяк, на двадцать лет старше Маргариты, внезапно почувствовал приступ безумной любви к ней. Она же, как правило не оставлявшая без ответа подобные чувства, на сей раз была крайне холодна. Он бесконечно объяснялся ей в любви, перемежая клятвы укорами за ее бессердечие. И однажды это ей надоело. Прервав его на полуслове, она спросила:

– А чем могли бы вы доказать мне вашу любовь?

– Нет ничего такого, чего бы я не сделал!

– Даже приняли бы яду? – спросила Марго вкрадчиво.

Барон слегка побледнел, но ответил почти мгновенно:

– Да, лишь бы вы позволили мне умереть у ваших ног!

– Я согласна!

Барон еще больше побледнел, но от своих слов не отказался. Был назначен день. По ее приказу приготовили сильное слабительное, и она из своих рук вручила его барону. Тот мужественно выпил чашу и был заперт Маргаритой в комнате, куда она поклялась вернуться ранее, чем начнет действовать яд. Через два часа, когда дверь была отперта, рядом с незадачливым претендентом на любовь прекрасной дамы находиться было ну никак невозможно. Правда, как положительный момент стоит отметить, что после этого он как-то разом избавился от своей любви к Маргарите.

В июле 1585 г. Маргарита Наваррская окончательно порвала с мужем – дабы теперь уже не только душой, но и телом присоединиться к католическому лагерю, аргументируя редким желающим выслушать ее объяснения полуслучайным слушателям сей свой поступок наконец-то проснувшимся чувством к истинной религии, в которой ей выпало счастье родиться и воспитываться, чувством, которое она долгие годы столь тщательно глушила, надеясь свои подвижническим примером подать супругу своему Генриху пример веротерпимости и наглядно доказать, насколько вера, освященная римским первосвященником, лучше гугенотской ереси. Но всему есть предел, добавляла она со слезами на своих все еще прекрасных глазах, даже ее ангельскому терпению. И поэтому летом 1585 г. она вместе с вновь обретенными братьями по вере заперлась в крепости Ажан в центре протестантского Юго-Запада и обратилась за помощью к Гизам и Филиппу II.

Но помощь, как почти всегда бывает в уже давно тянущихся гражданских войнах, запоздала, и потрепанные в бесконечных баталиях, но все еще бодрые войска Генриха Наваррского штурмом взяли крепость. Маргарита была заключена в крепость Юсон, но поскольку Генрих никогда не воспринимал всерьез политические амбиции своей супруги и вообще органически не мог воевать с женщинами, то Маргарите довольно скоро и без особых трудностей удалось бежать оттуда с помощью агента герцогов Гизов, которые почему-то еще неким образом надеялись получить на Марго политический капитал.

Но рыцарство рыцарством, а дело делом. Наваррский, быстро сориентировавшись, отдал все же приказ схватить беглую супругу, и в скором времени она была водворена обратно в узилище. В это же время развернулась большая склока между Филиппом II и Генрихом III. Испанский король открыто обвинял французского, что тот помогал Генриху Наваррскому в захвате Ажана, что могло соответствовать действительности, так как король Франции, напуганный размахом, активностью и силой Католической лиги, возглавляемой Гизами, начинал опасаться за свою власть, к которой Лига, созданная по идее во имя защиты этой самой власти и веры, начинала относиться все более критически. И энергичные Гизы подумывали – не стоит ли им взять все дело в свои руки, отстранив Генриха III и посадив на французский престол старшего из своего рода.

В свою очередь в ответ на обвинение Филиппа Генрих III обвинял испанцев в помощи Маргарите, причем не только деньгами, но и солдатами-арагонцами. Что также соответствовало действительности, ибо одним ударом Филипп II решал две задачи – вредил люто ненавидимым им протестантам и гадил не менее нелюбимой Франции, ибо, как известно, внутренние смуты в государстве отнюдь не способствуют его усилению и укреплению его внешнего престижа и возможности реального влияния на международные дела.

Посреди всех этих раздоров и разборов сама Маргарита была благополучно позабыта, чем она не преминула воспользоваться, снова бежав. На этот раз безо всякой поддержки извне, исключительно самостоятельно: соблазнила тюремщика и он, одурев, как всякий влюбленный, открыл перед птичкой дверцы ее клетки.

Но, как вскоре выяснилось, бежала она из огня да в полымя, предварительно сменяв шило на мыло. Ибо Екатерина Медичи, ее мать, так же как и Генрих III напуганная размахом активности Католической лиги, снова пыталась найти ей противовес в гугенотах, для чего начала предпринимать попытку нового сближения с Генрихом Наваррским.

Но Генрих к этому времени уже не то что не хотел, но даже не мог слышать о Маргарите, так что в подобных планах сближения она становилась камнем преткновения. Екатерина поступила с дочерью со всегдашней решительностью – Маргарита была арестована и посажена под арест, а королева-мать начала продумывать проект убийства дочери, дабы развязать руки Генриху Наваррскому. Для дальнейшего бракосочетания его с одной из внучек Екатерины.

На счастье Марго, опять начался новый тур смены политических партнеров у Екатерины и Генриха III. Маргарита вновь очутилась на свободе и вновь повела активную борьбу против мужа. Вновь и вновь она обращалась к Филиппу II с просьбами о субсидиях. Помимо финансовых вопросов ее интересуют кадровые, и дабы привлекать под свои знамена молодых и пылких героев, она усиленно поощряет их своими прелестями.

Те, одурев от подобных щедрот, вместо ожидаемой консолидации, начинают склочные выяснения отношений между собой: кто более любим Маргаритой. Один из таких разборов закончился смертью – более ловкий ловелас заколол своего противника на глазах Марго, которую сей инцидент неприятно поразил. И поэтому, когда вскоре произошел идентичный случай, то счастливому дуэлянту по указанию королевы тут же отрубили голову (что пополнило фижмы Маргариты двумя забальзамированными сердцами).

К этому времени ее дорога разошлась с путем Генриха Наваррского – имеется в виду интимный аспект вопроса, ибо с точки зрения политики соприкосновения в виде военных действий сторон были постоянные. Генрих в это время уже давно и счастливо любил Диану д’Андуен, виконтессу де Лувиньи, графиню де Гиш, которую современники прозывали «Прекрасной Коризандой». Будучи вдовой одного из знатнейших вельмож королевства – графа Гиша – и являясь обладательницей огромного состояния, Диана из любви к Генриху отдала значительную часть своих богатств на рекрутирование войска для своего возлюбленного. Ею было набрано для Генриха двадцать четыре тысячи солдат, для чего она закладывала свои поместья и продавала бриллианты. У нее был от Генриха сын Антуан, которого отец собирался признать своим отпрыском. Но юноша заявил, что он желает остаться простым дворянином, нежели побочным сыном короля (много позднее этот мальчик станет герцогом Граммоном, вице-королем Наварры – вот она, опосредованная связь с отцом! – и зятем Ришелье).

Генрих любил Диану не менее страстно, что доказывает лучше всего случай при Кутра. Здесь протестантская армия под его началом одержала первую крупную победу над войсками Лиги. Но вместо того, чтобы воспользоваться преимуществами сей победы и закрепить успех, победитель был взят в плен Дианой, обвинившей его в том, что он совсем ее забыл, и дабы смягчить ее гнев, он устроил графине парад захваченных у врага знамен. И Гиш простила его.

Коренастый, могучий, с густой шевелюрой, не подвластной времени, с кривым носом и сверкающим взором, окладистой бородой, не скрывавшей все же его живого лица, с звучным голосом и хитроватой усмешкой, он не мог не нравиться. А ведь он еще и король, и полководец. Так что он был прощен. Хотя и безо всякой вины. Потом были и вины, но и прощения, а потом прощения перестало хватать… Прекрасная Диана отошла в сторону, уступив место Габриеле д’Эстре, сначала маркизе де Монко, затем герцогине де Бофор, одной из тех немногих, кого Генрих по-настоящему любил и на которой он даже хотел жениться, устав от своих мелких побед и громких скандалов Маргариты. Да и возраст начинал брать свое.

Генрих познакомился с Габриелью д’Эстре, будущей герцогиней, в самый разгар гражданской войны – при осаде Парижа. В разговоре с герцогом Бельгардом он начал восхвалять достоинства и прелести своей любовницы Марии де Бовильер, говоря, что он предпочитает ее всем женщинам. На что герцог, задетый за живое, горячо возразил:

– Вы бы переменили свои мысли, если бы увидели девицу д’Эстре!

После чего подробно начал расписывать ее достоинства и совершенства. Генриху было не много надо, и он скоро пожелал познакомиться со столь неотразимой красавицей. Герцог прикусил язык, поняв, что теряет любовницу, но было уже поздно. Впервые он увидел ее на балу и тут же был сражен. Уступив его пылу, новая пассия Генриха поначалу приводила его в отчаяние своей холодностью, но как впоследствии выяснил осчастливленный любовник, это было лишь милое кокетство, предназначенное для его большего еще воспламенения и выработке в нем постоянства по отношению к столь прелестному объекту. Холодность эта частично объяснялась и тем, что она все еще не могла расстаться с Бельгардом. И продолжала его принимать в свободное от Генриха время. Как-то раз он почти застал любовников, но д’Эстре успела спрятать герцога в маленькой комнате, и пока Генрих пытался ногами выломать ведущую в нее дверь, Бельгард удачно спрыгнул с приличной высоты и тихо ускользнул. Мадемуазель, увидев, что теперь ей сложно что-либо инкриминировать, перешла в атаку:

– Я довольно вижу, – со слезами в голосе, срываясь на трагический шепот, начала она свою обличительную речь, – что вы и со мной так же хотите обходиться, как с другими, которых вы любили прежде. Ваш непостоянный нрав всегда ищет какой-нибудь причины прервать знакомство со мной… Признаюсь, что чрезмерная горячность меня к вам заставила меня забыть и должность, и честь мою. Но вы, однако же, платите мне за это непостоянством и подозрением, к которому я даже мыслью не подавала вам никогда причины.

Генрих был покорен, он чувствовал себя мерзавцем, ибо только подобный тип может подозревать это заливающееся невинными слезами чудное создание. Он бессчетно просил у своей дамы прощения, каялся в своих подозрениях и после этого долго ее не ревновал.

Влюбленный – всегда глупый. А если умудренный годами мужчина полюбит молоденькую… Ведь король, напомним, был одногодок Маргариты – дата его рождения 1553 г., Габриель же на целых двадцать лет моложе (упомянем, что графиня де Гиш была моложе Генриха всего на год, после чего воздержимся от дальнейших намеков и объяснений). В данном случае перед нами нечто подобное современной ситуации под условным обозначением «Вторая жена великого человека». Так что неудивительно, что Габриель почти всегда вила из своего Генриха веревки, что он с радостью и восторгом ей позволял. Он засыпал ее знаками внимания, подарками, письмами. И сейчас, и позднее, когда стал уже королем Франции.

Как-то раз он писал Бофор из Фонтебло: «Любезная моя! Спустя два часа по приезду подателя сего письма, вы увидите того рыцаря, который весьма вас любит и которого называют королем Французским и Наваррским. Титул, конечно, почтенный, но весьма мучительный. Название любовника вашего несравненно приятнее для меня. Все три вместе хороши, куда их не обороти, и я намерен никому их не уступать».

Подобное любовно-куртуазное отношение Генриха к Габриеле разительно отличалось от отношения к ней подавляющего количества знати. У всех на устах был ответ Сьера де Санси Генриху. Когда король начал с ним советоваться относительно возможности женитьбы его на д’Эстре, то Санси ответил:

– Если уж говорить, государь, о шлюхах, то я предпочитаю дочь Генриха II, а не дочь госпожи д’Эстре, умершей в борделе.

Подобный ответ имел право на существование, ибо происхождение Габриели никто бы не рискнул назвать блестящим. Род ее матери славился прекрасными женщинами, которые, не чинясь, дарили свою благосклонность. В гербе рода была рука, сеющая вику, и про него стали говорить «виково семя». По его же поводу ходило широко и четверостишие:

Благословенна будь рука,

Что вику сеять не устала,

Даруя нам, щедра, легка,

В посеве сем и шлюх немало.

У матери Габриели было двое сыновей и шесть дочерей. Старший сын был убит при осаде Лиона. Младший, ставший священником, добился сана кардинала, но потом вернулся в мир, где в конце жизни стал маршалом. Вот его-то и шесть его сестер, среди которых была и будущая герцогиня Бофор, прозвали «семью смертными грехами».

Естественно, Генрих не мог не знать всего этого, да кое-что, к тому же, настолько бросалось в глаза, что увидел бы даже и слепой. Во всяком случае, когда Габриель родила королю старшего сына, он осторожности ради назвал его не Александром (так он позднее назовет второго сына от д’Эстре), а Сезаром, ибо Бельгарда называли при дворе Великим или Главным, и Генрих не хотел, чтобы его сына по этой причине звали Александром «Великим».

И позднее, когда у Генриха уже крепко засела в голове мысль жениться на Бофор, герцогиня по-прежнему продолжала поддерживать нежную дружбу с Бельгардом. Все об этом знали, и тогда капитан лейб-гвардии де Прален, дабы пресечь подобные поползновения монарха раз и навсегда, предложил Генриху застать ему свою избранницу в постели с Бельгардом. Король согласился, и однажды ночью капитан повел его закоулками Фонтенбло. Но, когда они уже приблизились к апартаментам Габриели, король остановился, вздохнул и произнес:

– Ах! Как бы это ее не рассердило!

Двор подобного чувства не понимал, как и того, что Бельгард еще жив. И, действительно, чтобы быть честными, сознаемся, что король был десятки раз близок к тому, чтобы отдать приказ об убийстве герцога, и каждый раз чуть не в последний момент спохватывался, что, по идее, виноват-то он, ибо это он отбил у Бельгарда его возлюбленную. Так что нарушитель королевского спокойствия дожил до почтенного возраста и умер аж в 1646 г. восьмидесяти четырех лет от роду…

Общая оппозиция не смущала Габриелу, вертевшую самим королем. Но был один человек, которого она опасалась. Это был господин де Рони, герцог Сюлли. Поначалу он ухаживал за ней, но весьма осторожно, стараясь издалека обожать повелительницу своего государя. Она протежировала ему. Именно с ее подачи он стал суперинтендантом финансов, что в государстве, где по случаю перманентных войн хронически не хватает денег, весьма важно. Кроме этого он стал генерал-инспектором артиллерии, коему виду оружия широко мыслящий Генрих придавал большое значение. Так что Сюлли стал любимцем и фаворитом короля, наперсником всех его тайн.

Генрих выбирал себе фаворитов не по принципу породы, не по внешнему виду или умению лихо вызвать по пустяку на дуэль. Он отбирал людей по умению делать дело. Сюлли умел, и поэтому на многие годы он станет правой рукой короля, который привык ему доверять и советоваться с ним.

Посоветовался он и на этот раз, когда решил жениться. Сюлли холодно отсоветовал, объяснив причины, по которым сие делать не стоит. При этом он не особенно щадил ни короля, ни герцогиню – времена ухаживаний давно прошли, осталась одна реальная опасность ошибки, могущей иметь весьма печальные последствия.

Король, огорченный подобной отповедью, повел его к Габриеле, дабы там герцог, плененный и очарованный грацией королевской метрессы, стал более сговорчив. Герцогиня, наслышанная о мнении Сюлли, встретила его весьма холодно. Но тут вспылил король:

– Дорогая, истинной причиной моей привязанности к вам была кротость, замеченная мною в вашем характере. Но сейчас я вижу свою ошибку, но вы, сударыня, также весьма ошибаетесь, если думаете, будто бы я в состоянии пожертвовать ради вас другом столь верным, и что напротив того, я приказываю вам преодолеть свою ненависть и вести себя впредь только по моим советам.

Габриель опять разразилась гневной филипикой, основным героем которой был все тот же Сюлли, с застывшим лицом стоявший тут же. Когда же она, задохнувшись, выговорилась, Генрих, слушавший ее не прерывая, холодно произнес:

– Вижу, сударыня, что вас научили всему этому для испытания, не прогоню ли я от себя слугу, без которого не могу обойтись. Вы совсем меня не знаете. Объявляю вам, что если бы я был доведен до необходимости выбирать, кого из двух вас лишиться, то я бы обошелся скорее без десяти любимиц, подобных вам, нежели без слуги такого, как герцог.

Эти слова и этот холод смяли герцогиню. Увидев, что Генрих собирается уходить и, может быть, навсегда, она заплакала, упала перед ним на колени, обещая, что отныне не будет иметь иной воли, кроме королевской, и просила Сюлли простить ее. Король растроганно поднял Габриель, обещал все забыть, после чего вышел с Сюлли из комнаты. За дверью он спросил герцога лихо:

– Что, мой друг? Не устоял ли я?

Но тут же лихость сошла с его лица, и оно стало задумчивым.

В этот раз ночная кукушка не перекуковала дневную, однако, говорят, вода камень точит: герцогиня с этого дня стала сама нежность. И спустя некоторое время, уединившись с Сюлли в саду, Генрих открыл ему душу:

– Друг мой, ты видишь, что я делаю все, что в силах человеческих, для блага Франции. Одно печалит и гнетет меня – я не имею детей от супруги моей, королевы Маргариты. И тогда я начинаю бояться, что все мои труды, направленные на то, чтобы дать государству спокойное правление, будут бесполезными, ибо по моей смерти принцы крови, среди которых царит лютое несогласие, вновь погрузят Францию в те бедствия, кои она только что претерпела.

– Государь, вам надлежит уничтожить ваш брак с Маргаритой Валуа и немедленно вступить во вторичный!

– Да, но кто она, моя будущая супруга?

После чего он раскритиковал всех иностранных и французских принцесс.

– Я же желаю, – с жаром восклицал Генрих, а Сюлли все с большим беспокойством смотрел на него, – иметь жену прекрасную, молодую, кроткую, умную. Жену, которая бы привязала меня к себе и сделала бы счастливым. И мой выбор уже решен! Угадайте ее имя!

– Нет, государь, я никогда ее не наименую…

– Не нет, а да – это герцогиня де Бофор!

Сюлли молчал, король потребовал ответа. И тогда герцог заговорил. Он повторил практически то же самое, что и раньше, но, должно быть, с большей страстью, ибо король обнял его и тихим, каким-то пустым голосом произнес:

– Наверное, ты прав. Я обещаю, что раз и навсегда отказываюсь от этого помысла.

И грустно вздохнул. И добавил:

– В котором счастье моей жизни.

Эти слова, да и само отношение, стали широко известны. И вскоре последовали практические шаги партии, не желавшей видеть на королевском троне гугенотку: 12 апреля 1599 г. Габриель, гуляя по саду, умерла от апоплексического удара. Официальной причиной смерти стала ее беременность. Якобы, будучи на четвертом месяце и не пустив кровь, когда это было нужно, она умерла от ее прилива. Тем не менее ходили упорные слухи, что она была отравлена итальянским финансистом Себастьяном Заме, выполнявшим волю католических верхов.

Король рвался повидаться с умирающей матерью своих детей, но опоздал: на полдороге ему сказали, что она уже отошла, и отговорили видеться с ней мертвой, поскольку это-де недостойно короля.

Почти тут же пришел ответ от Маргариты. До этого она не соглашалась на развод, теперь же была на него согласна. При дворе пользовалась успехом эпиграмма, написанная на смерть герцогини госпожой де Невик:

Я вижу явь страшнее снов:

Ведомы пасторским ублюдком,

Шесть смертных, но живых грехов

Идут к погосту строем жутким

И, голося «за упокой»,

Оплакивают грех седьмой.

Пастырский ублюдок – это один из приближенных Генриха IV сьер де Баланьи князь де Камбре, маршал Франции. Остальные нам уже известны.

В это столь трагическое для Генриха время Маргарита, как видим, не теряла головы. Она отдалась давней своей склонности создавать нечто вроде артистического салона, окружив себя людьми искусства, некоторые из которых становились попутно и любовниками. Так, например, известный поэт Депорт. Любила балет. Словом, наскучив политикой, она решила посвятить вторую половину, как она надеялась, жизни опосредованному служению музам.

Первые годы после развода с Генрихом она продолжала жить в Юссоне, без права особо его покидать. Но в 1605 г. она оказала королю ряд важных услуг в его противостоянии – уже кальвинистам, ибо он при коронации был вынужден принять католичество (и даже уцелела в истории его знаменитая фраза – «Париж стоит мессы»), и ей разрешили вернуться ко двору.

Поначалу она поселилась в Булонском лесу, где Генрих навестил ее с новой женой. После этого Марго всегда ласково принимали при дворе. В конце концов она поселилась в предместье Сен-Жермен на улице, которая позднее получила название Малых Августинов, ибо Маргарита основала здесь для этих монахов их некое заведение, которому по завещанию позднее отошел ее дворец.

С годами она сильно растолстела, и при этом приказывала делать себе лиф и юбки гораздо шире, чем следовало. Она постоянно носила белокурый шиньон цвета отбеленного льна с легкой желтизной – ибо рано облысела. Чтобы придать себе большую статность, она вставляла себе в платье по бокам жестяные пленки, расширявшие лиф, и поэтому не могла проходить через некоторые двери.

Ближе к старости она любила музыканта Виллара, которого поэтому прозвали «Король Марго». Музыканту, по капризу подруги, приходилось все время носить засученные штаны и привязанные чулки, хотя это уже давным-давно вышло из моды.

У нее было двое детей – один от сьера де Шанвалона, который принял монашество, и от сьера д’Обиака.

И тем не менее она удостоилась проникновенной эпитафии, восхвалявшей ее высокую – воистину королевскую – нравственность.

Подруга Габриэль д’Эстре

(1573—10.04.1599)

Истории Франции старинный дворянский род д’Эстре дал много славных имен. Род дал государству выдающихся фельдцейхмейстеров, маршалов, талантливых ученых, кардиналов. Многие представители рода делали карьеру быстро, другие медленно продвигались к известности. На военном поприще отличился Франсуа Аннибал, родившийся в 1573 г. Сначала он выбрал путь священнослужителя и достиг сана епископа, но затем круто изменил намерения и перешел на военную службу с титулом маркиза де Кевр. Он стал маршалом Франции, когда ему было уже за пятьдесят лет, и, продолжая службу, еще раз отличился при взятии города Трир в 1632 г. Карьеру он завершил, будучи посланником Франции в Риме, а титул герцога получил при восшествии на престол Людовика XIV. Его сын, Жан, тоже стал военным. Жан д’Эстре сражался на море, командуя объединенным англо-французским флотом в битвах с флотом Голландии в 1672 г. Как и его отец, он достиг звания маршала, а в 1686 г. стал вице-королем французских колоний в Америке. Маршалом Франции стал и сын Жана д’Эстре, герцог Виктор Мари. Военную службу он начал под командованием отца, приняв участие в морских экспедициях. В 1697 г. Виктор Мари руководил бомбардировкой Барселоны и Аликанте. Затем он храбро сражался в морской битве при Малаге в 1704 г., а в 1715 г. он был назначен председателем морского суда. Последним представителем рода д’Эстре стал знаменитый де Лувуа, который также стал маршалом Франции в 1756 г. В следующем году он возглавил войска, действующие против Германии, и нанес немцам поражение у Гастенбека. Из-за дворцовых интриг он был смещен с должности командующего – его место занял менее способный герцог Ришелье. Когда, в 1762 г., Лувуа снова встал во главе войск, то критическое положение, в которое попали французские войска из-за бездарного командования, исправить было невозможно.

Но прославила род д’Эстре женщина. Ей, Габриэль д’Эстре, удалось покорить сердце короля Франции Генриха IV, который вошел в историю не только своими государственными деяниями, но и «любвеобильностью», имея огромное число возлюбленных (по некоторым данным 56). Но Габриэль д’Эстре, прозванная «прекрасной», занимала в их ряду особое место. Ее часто обвиняли в излишнем легкомыслии и даже распущенности, но она была дитя своего времени, не более легкомысленной или распущенной, чем другие дамы эпохи, начавшейся во времена Франциска I и закончившейся со смертью Генриха IV. Она стала одной из самых знаменитых королевских фавориток в истории Франции и почти стала королевой этой страны.

Ее отец, Антуан д’Эстре – губернатор-сенешаль и первый барон Боллоннэ, виконт Суассон и Берси, маркиз де Кевр – был хорошим воином и большую часть своей жизни провел в походах. Он был губернатором Ла-Фера и дослужился до чина генерал-фельдцейхмейстера. Антуан д’Эстре был добрым католиком и убежденным монархистом, верил и поддерживал законные права монарха, хотя тот – Генрих IV – был гугенотом.

Матерью Габриэль была Франсуаза Бабу де ла Бурдезьер, которая, как и многие женщины ее рода, отличалась свободой нравов. Муж имел о ней реальное представление и не заблуждался относительно ее верности и непорочности. Он даже гордился тем, что его супруга раньше была любовницей двух королей и римского папы. Такое поведение в то время не осуждалось и, можно сказать, даже приветствовалось, а королевская семья была окружена многочисленными детьми, появившимися на свет вследствие таких связей.

Франсуаза и Антуан д’Эстре поженились 14 февраля 1559 г. в День святого Валентина и вместе прожили долгую и счастливую жизнь. Брак принес им двоих сыновей и шесть дочерей. Старший сын погиб при осаде Лана, а о младшем – Франсуа Аннибале – было рассказано выше. Дочери были выгодно отданы замуж – все, за исключением самой младшей – Габриэль. О ней злые языки говорили, что прекрасная внешность заменила ей образованность и глубокий ум, но не будем обращать внимания на эти сплетни.

Девушка была действительно хороша собой, и когда она достигла «нужного» возраста, мать, используя свои связи при дворе, решила «пристроить» ее (за 6 тысяч экю) к королю Генриху III. Правда, этот монарх обращал большее внимание на красивых молодых юношей, нежели на прекрасных дам, что, переводя на современный язык, называется иметь нетрадиционную сексуальную ориентацию. Связь с Габриэль длилась лишь три месяца, а затем король с ней расстался, сказав, что «худобой и белизной кожи» молодая любовница сильно напоминает ему собственную жену.

Затем предприимчивая мать предложила свою дочь богатому финансисту итальянцу Себастиану Замету, а когда они «не сошлись в цене», то прекрасная Габриэль досталась герцогу Гизу, который не был скуп. Герцог был очарован молодой девушкой и, не торгуясь, уплатил требуемую сумму.

Так и жила Габриэль д’Эстре, переходя от одного любовника к другому, пока не стала возлюбленной красавца герцога Роже де Белльгарда. Сей молодой человек был в фаворе у короля Генриха III, и монарх осыпал молодых людей всевозможными милостями. Роже и Габриэль не остались равнодушными друг к другу, их взаимные чувства были искренними, и даже на ум приходили мысли о браке, но все закончилось с кончиной Генриха III.

На престол вступил Генрих IV. Габриэль по настоянию матери и родных стала жить в родовом замке Кевр, покинув столицу и двор, где разгорелась борьба за власть. Герцог Белльгард все время находился при короле и почти не имел возможности навещать Габриэль. Та, живя с родителями и сестрами, не скучала и оказывала знаки внимания соседям и гостям замка.

Так вышло, что однажды Роже де Белльгарду пришло в голову рассказать о Габриэль Генриху IV. Он так красочно описывал ее, что король заочно влюбился в красавицу и пожелал сопутствовать герцогу во время поездки в Кевр. Герцог поздно осознал, что совершил ошибку, посвящая короля в свои сердечные дела, но исправить уже ничего не мог.

Семейство д’Эстре было польщено неожиданным визитом короля Франции, а Габриэль не разочаровала монарха. Герцогу оставалось лишь смириться. Но Габриэль не пожелала оставить Белльгарда и стать любовницей короля. Она страстно любила Роже и не хотела с ним расставаться. Генриху IV пришлось ждать еще год и несколько месяцев, приложить немало усилий, чтобы Габриэль д’Эстре стала его официальной фавориткой. А пока, по настоянию монарха, семья д’Эстре переехала в Мант, где и обитал король, так как ворота Парижа для него были закрыты. В то время между ним, королем-гугенотом, и Католической лигой шла война. д’Эстре также пострадали от Лиги – отец Габриэль потерял пост губернатора Ла-Фера, и ее дядя, де Сурди, тоже был лишен губернаторства в Шартре. Семья пребывала не в лучшем материальном положении, поэтому все подталкивали Габриэль уступить настояниям монарха. Но на сей раз дочь проявила характер и не пожелала расстаться с Белльгардом. Даже перебравшись в Мант, молодые люди продолжали встречаться. Но вскоре королю надоело видеть, что Габриэль, пренебрегая им, оказывает внимание другому. И Генрих IV, пригласив к себе герцога, строго запретил ему встречаться с возлюбленной. Герцог уступил, а Габриэль в знак протеста тайно покинула Мант и вернулась в Кевр. Семья, получавшая от короля различные милости, не пожелала терять их, и очень скоро отец заставил Габриэль вернуться в Мант, что весьма обрадовало короля.

Антуан д’Эстре, чтобы снять с себя груз ответственности за дочь, решил выдать ее замуж. Супругом дочери должен был стать человек родовитый и богатый, но в то же время он не должен был возбуждать ревности у короля. И такой вскоре нашелся. Это был Никола д’Амерваль де Лианкур. Он был богат и имел титул, но также был глуп и уродлив. Король одобрил эту партию, надеясь получить благосклонность Габриэль за разрешение на развод с таким мужем. Габриэль, все еще надеясь на возможность стать женой Белльгарда, отказывалась от этого брака. Но ее уговорили родные, да и король обещал, что брак будет фиктивным. И в феврале 1591 г. Габриэль д’Эстре стала госпожой де Лианкур. Свадьба состоялась в Манте, а Генрих IV на бракосочетание даже не явился. Затем, к ужасу Габриэль, законный супруг и не собирался оставить жену и требовал от нее исполнения супружеского долга. Первое время Габриэль находила всевозможные поводы избегать общения с мужем, и через несколько дней к ее величайшей радости король вызвал чету де Лианкур для официального представления к себе. В то время его войска осаждали Шартр, и молодожены явились туда. Генрих IV оставил у себя Габриэль, а де Лианкуру было велено возвращаться обратно без нее, что, естественно, вызвало у него законное недовольство.

Любовницей короля Габриэль стала в день взятия Шартра, так что можно сказать, в один день королю удалось покорить сразу две крепости. Вскоре последовал формальный развод супругов де Лианкур по причине неспособности мужа к брачной жизни. Суд не принял во внимание то обстоятельство, что от первого брака сир де Лианкур имел четырнадцать детей, явное свидетельство его крепкого здоровья. Без внимания суд оставил и попытки супруга обвинить Габриэль в нежелании исполнять супружеский долг. Его никто не слушал, и развод был утвержден.

Семья д’Эстре сразу упрочила свое положение – Антуан д’Эстре стал губернатором Шартра, родная тетка Габриэль, маркиза де Сурди, была назначена ее статс-дамой, заняв при дворе короля видное место, другие члены семьи тоже не были забыты.

Но сама Габриэль при немногочисленном дворе Генриха IV была встречена не очень любезно. Двор, привыкший к тому, что король быстро менял сердечные привязанности, был несколько удивлен такой долгой связью. Этот затянувшийся роман вызывал у приближенных короля обеспокоенность, что новая фаворитка станет оказывать на монарха влияние, которое приведет к негативным последствиям для государства. И пример тому был – ведь именно Габриэль заставила короля предпринять осаду города Нейя, чтобы сделать его губернатором члена семьи д’Эстре. А осада этого города не входила в план военной кампании против Католической лиги. Женщины не возлюбили новую фаворитку, так как сами стремились занять (хоть не надолго) ее место. Генриху не раз пытались открыть глаза на «истинное лицо» его новой возлюбленной, ему постоянно твердили о ее неверности и многочисленных связях, но король оставался равнодушным к этим сплетням. Он осыпал Габриэль дорогими подарками, хотя герцог Сюлли постоянно твердил ему, что финансы страны давно исчерпаны и следует быть экономнее.

Став официальной фавориткой, Габриэль вскоре родила королю сына, которого назвали Цезарем. Законная супруга короля, Маргарита Валуа, не могла иметь детей и уже несколько лет жила вдали от двора. Генрих был счастлив, и хотя дети у него уже были от других женщин, этого ребенка он ожидал с особенным чувством. А Габриэль? Короля она не любила, с Белльгардом пришлось расстаться навсегда, а о будущем следовало задуматься. И она задумала стать королевой Франции, да и не так уж это было невозможно. Прецедентов, когда король женился на фаворитке, к концу XVI века в Европе было немного, но они все-таки были. Повод для развода с законной супругой у короля тоже имелся – королева была бесплодной. То, что король все еще влюблен в нее, сомнений не вызывало – он исполнял любые ее капризы, а, узнав о ее беременности, не выдал ее срочно замуж, как поступал с остальными своими любовницами. Все это говорило о том, что вероятность стать королевой была довольно высока.

Генрих IV и сам подумывал о том, чтобы развестись с Маргаритой Валуа и жениться на Габриэль д’Эстре, которая подарила ему наследника. Но для достижения этого было несколько препятствий. Французский двор не принимал Габриэль, да и в Европе новый возможный брак французского короля не вызывал симпатии. Кроме того, Маргарита Валуа, как «добрая католичка», не считала возможным расторгнуть брак, освященный церковью. В этом случае брак мог расторгнуть только папа, но у Генриха IV отношения с Римом были сложные. Принявши при рождении протестантскую веру, он стал католиком наутро после Варфоломеевской ночи, но затем, бежав в Голландию, он снова стал гугенотом. Верные его подданные давно уговаривали короля снова изменить веру, что было выгодно с политической позиции. Народ Франции скорее воспримет короля-католика, а религиозная борьба утомила всех. И если раньше Генрих не желал слушать об этом, то теперь он понял, что переход в католичество – путь к достижению цели – это и примирение с папой, и возможность получения развода, и женитьба на Габриэль д’Эстре. «Париж стоит мессы», – сказал король. Но, возможно, под словом «Париж» он подразумевал слово «любовь». А 25 июня 1593 г. в церкви Сен-Дени король покаялся в своих заблуждениях и принес торжественную клятву вернуться в лоно истинной римско-католической церкви.

Став католиком, Генрих сумел одержать сразу множество побед над Лигой. В марте 1594 г. Париж открыл перед ним ворота, а летом того же года Генрих одержал целый ряд военных победы – Пуатье, Амьен, Бовэ, Камбрэ Сен-Мало и многие другие города и провинции переходили в руки короля. Генрих не раз говорил, что военные удачи приносит ему сын Цезарь. Примирение с папой состоялось, и король стал хлопотать о разводе.

Положение Габриэль при королевском дворе не улучшилось. Открытой вражды к ней никто не проявлял, все старались быть с ней любезными, но она чувствовала, что все хотят увидеть ее падение. Она знала, что вокруг нее плетутся интриги. Сплетни, самые гнусные наветы, даже поддельные письма от ее «любовников» – все было пущено в ход. Но цели не достигало – король был непреклонен в своем желании жениться на Габриэль, и сразу после примирения с папой в Рим был отправлен государственной канцлер Силлери для решения всех необходимых вопросов.

А пока, в ожидании решения, Генрих готовил будущей королеве достойное приданое. Он пожаловал Габриэль титул маркизы де Монсо и узаконил их сына, наименовав его герцогом Вандомским. (Парламент Парижа без колебания признал королевскую волю.) Затем маркизе де Монсо достались графства Вандейль и Креси, герцогство Жуань, чуть позже Бофор. Став герцогиней де Бофор, Габриэль присоединила к своим владениям еще Лонкур и Луазинкур, Монтретон, Сен-Жан и герцогство д’Этамп.

В 1596 г. Габриэль подарила королю второго ребенка – девочку, названную Екатериной-Генриэттой. Крестили ее в Руане с торжественностью, подобающей настоящей дофине, да и самой герцогине де Бофор стали оказывать почести как законной королеве Франции. В том же году Генриху IV снова пришлось воевать – против Франции и ее законного короля выступили кардинал Австрийский и испанский король, к которым присоединились члены Католической лиги, не признавшие Генриха королем. Борьба закончилась подписанием в 1598 г. Нантского эдикта, по которому была объявлена для гугенотов свобода вероисповедания и выделены им места для поселения, самым известным из которых стал город-крепость Ла-Рошель. По мнению ряда историков, Габриэль имела к подписанию Нантского эдикта самое прямое отношение, и именно «ей удалось смягчить чрезмерные требования как одной, так и другой стороны».

В это же время Габриэль подарила Генриху второго сына, которого назвали Александром. Генрих понимал, что эти дети, хотя и узаконенные им, все-таки являются внебрачными и вряд ли смогут наследовать ему. Желание жениться на Габриэль стало чуть меньше. Но он очень хотел иметь законных наследников. О женитьбе он говорил часто и желал иметь супругу красивую, уравновешенную и способную рожать здоровых сыновей. Габриэль идеально подходила под это описание, но король втайне от нее рассматривал и другие кандидатуры – испанскую инфанту, английскую принцессу, и даже особ не королевских кровей, среди которых были герцогиня де Гиз и Мария Медичи. Да и верный королю герцог Сюлли в присутствии Габриэль называл предполагаемый брак короля с ней «глупостью из глупостей» и призывал Генриха хорошо все обдумать. Когда же Габриэль потребовала от короля выгнать нахального министра, тот, исполнявший до этого все прихоти фаворитки, сказал: «Мадам, я скорее выгоню двадцать таких любовниц, как вы, чем одного слугу, как он». Но отношения между королем и д’Эстре оставались хорошими, и Габриэль торопила Генриха с венчанием. Наконец, 2 марта 1599 г. Генрих IV официально объявил о своем решении жениться на герцогине де Бофор и надел ей на палец кольцо с королевским вензелем. Габриэль была счастлива… и снова беременна. Она чувствовала себя не очень хорошо и отказалась ехать в Фонтенбло для празднования Пасхи (11 апреля). Сам светлый праздник она решила провести в доме флорентийского банкира Замета, с которым король был в давних приятельских отношениях и рекомендовал ей пожить у Замета и отметить праздник там.

За два дня до праздника, после ужина в доме банкира она почувствовала себя очень плохо и на следующее утро потребовала, чтобы ее отвезли в дом госпожи де Сурди, что и было исполнено. Состояние Габриэль становилось все хуже и хуже. Она стала подозревать, что была отравлена, ведь флорентийцы славились умением использовать яд. Узнав, что Габриэль умирает, Генрих хотел немедленно ехать к ней, но Сюлли и другие приближенные отговорили короля, сказав, что помочь ей уже нельзя, что она изменилась внешне и лучше королю ее не видеть, чтобы в его памяти она всегда оставалась прекрасной. А Габриэль до последней минуты ждала его.

Габриэль д’Эстре скончалась накануне праздника Пасхи, 10 апреля 1599 г. Король даже не присутствовал на ее похоронах. Он переживал ее смерть и даже слег в нервной горячке, но очень скоро утешился. И уже в декабре 1599 г. Генрих Наваррский официально посватался к Марии Медичи.

Жена Мария Медичи

(1573–1642)

После смерти герцогини Бофор и развода Генриха IV с Маргаритой король на несколько месяцев очутился холостым. Если можно так выразиться, наступило междуцарствие, ибо женщины прекрасной Франции – благородных, естественно, кровей – почувствовали, что недоступный веками королевский трон как бы приблизился к ним. Достаточно быть решительной, кокетливой, обаятельной и не отступать при первых неудачах. Цель уж воистину оправдывала средства. Да и средства-то не характерные для той жесткой эпохи, а самые что ни на есть мирные, находящиеся всегда под рукой и, прямо скажем, довольно-таки приятные в употреблении.

В этой гонке более всех преуспела одна мадемуазель – Генриетта де Бальзак д’Антраг, имевшая по праву своего рождения некоторую прикосновенность к трону, ибо ее мать, в девичестве Мария Туше, была любовницей короля Карла IX и имела от него сына – Карла Валуа, графа Овернского. Подобные отличия при дворах монархов не забываются. К тому же Генриетта была моложе герцогини де Бофор, умна, бойка, расчетливость ловко выдавала за откровенность, целомудренность и сентиментальную чувствительность, честолюбива и беспощадна в достижении своих целей.

Первое время внучка овернского булочника Туше не уступала домогательствам короля, уже давно обремененному делами и считавшему, что королевский титул обеспечивает ему победу у тех согласно афоризму Цезаря: «Пришел, увидел, победил». Но тут столкнулся с такой стойкой защитой бастионов своей добродетели, что даже почувствовал странное умиление, правда, пополам с раздражением. Наконец, не выдержав, он начал дотошно и с пристрастием выспрашивать, какую же награду она хочет за свою небольшую любезность. Девица со слезами на глазах прошептала, что их семейство бедно. Обрадованный Генрих, найдя путеводную нить, щедро пообещал за ночь любви 10 тысяч экю. И хотя на глазах прелестной девушки еще дрожали жемчужины слез, она пленительно-несмело и в то же время доверчиво улыбнулась монарху. Тот же, довольный, что сумел одной умело сказанной фразой растопить лед сердца красавицы, бодро подхватил ее на руки и понес в опочивальню.

Ранним утром он приказал Сюлли выплатить Генриетте обещанную сумму. И скоро герцог принес ему ее в кабинет и начал демонстративно пересчитывать груду золота:

– Кому эти деньги?

– Госпоже д’Антраг… – ответил финансист скупо, не поднимая головы.

– Черт возьми! Эта ночь мне дорого стоит!

Однако скоро последовали другие ночи, и цены еще более возросли. Генриетта стала маркизой де Верней и весьма состоятельной женщиной. Равно как и ее семейство, которому она лихорадочно добивалась различных благ. Наконец, она вошла в силу настолько, что почувствовала возможность заговорить с королем о их грядущем браке, ну, если не браке, то хотя бы о письменном обязательстве на брак с нею. Нежно ластясь к королю, как играющий котенок, маркиза мурлыкала ему в ухо, обдавая его жарким воспламеняющим дыханием и изредка страстно покусывая (согласимся, что для почти пятидесятилетнего мужчины подобные аргументы молодой красавицы неотразимы):

– О мой король, верьте мне, что я желаю сего единственно для удовлетворения гордости моих родителей, которые в противном случае навсегда разлучат меня с вами, если не получат сего залога истинной ко мне признательности. Вы ведь знаете, что у меня нет никакого честолюбия и я не чувствую желания воспользоваться когда-либо этим документом. Он мне необходим, дабы я могла показать его родителям, потом же я вручу мою судьбу в руки моего короля, который один будет иметь право располагать ею.

Генрих, размякнув, написал подобное обязательство и по привычке во всем советоваться с Сюлли показал ему его. Тот, прочтя, порвал его.

– Как? Что ты делаешь? – вскричал пораженный король. – Не дурак ли ты?

– Так, государь, – последовал спокойный и печальный ответ, – я дурак, и дай Бог, чтобы лишь я один во Франции был дурак!

Генрих молча отвернулся и вошел в кабинет. Через четверть часа, переписав обязательство, он вышел оттуда и, издалека показав Сюлли бумагу, гордо прошел мимо. Герцог уже начал ждать опалы, но через два дня его сделали главным начальником артиллерии. Однако бумага уже попала в руки маркизе, о чем король вскоре и пожалел больше всех, вспоминая свой диалог с Сюлли.

В бумаге говорилось, что брак будет заключен, если маркиза в течение года принесет ребенка королю, но Генриетта уже была беременна (по случаю чего и получила свой титул). Однако, видимо, небо было благожелательно пока настроено к французскому царствующему дому – во время грозы у маркизы случился выкидыш, и, хотя это и сняло немного остроту ситуации с обязательством, до конца ее еще не решило, ибо Верней цепко держала бумагу в руках, предлагая королю попробовать еще раз.

Однако у того уже прошла любовная горячка, и он начал задумываться о браке как о политической акции. После долгих раздумий его выбор остановился на племяннице великого герцога Тосканского Марии Медичи. За это было несколько факторов: папский престол сейчас занимал один из Медичи, да и вообще эта семья постоянно давала высших иерархов церкви, что Генриху, теперь католическому монарху, представлялось немаловажным. К тому же тосканские герцоги – одни из самых сильных государей в Италии, вблизи опять от того же престола римского первосвященника; богатства Медичи ни для кого не были тайной в Европе; да и род этот уже поставлял женщин в королевский дом Франции – так что в данном случае налицо была преемственность действий власти – от дома Валуа к первому из дома Бурбонов.

Генрих, заручившись одобрением Рима, отправил во Флоренцию своих доверенных лиц – для урегулирования всего комплекса дел, для подготовки невесты к столь радостному и торжественному событию et cetera.

Когда все вопросы, сопутствующие браку столь высоких особ, естественно, политического характера, были решены, причем весьма скоро, Сюлли, друг и ближайший сподвижник Генриха IV, нечто вроде французского Меншикова, только не вороватый, отвечавший как раз за урегулирование всех предбрачных дел, пришел к королю. Генрих изумился:

– Что вы пришли?

– Государь, мы пришли вас женить!

Король на несколько минут замер, как пораженный громом. Потом начал нервно расхаживать по комнате и молчал. Но вот решился и отчаянно махнул рукой:

– Ну, хорошо! Быть так, коли нельзя иначе! Вы говорите, что для блага моего государства мне нужно жениться – так женюсь. Единственного, чего я опасаюсь, по правде говоря, так это того, что мой второй брак будет слишком похож на первый.

– Государь! – вскричал Сюлли. – Вы странный человек: монарх, который с успехом и со славой сумел прекратить тысячу жестоких раздоров, причиненных ему войной и политикой, не должен, не смеет трепетать при одном напоминании домашних ссор и несогласий.

Генрих пытался ответить на сию речь мудрой улыбкой, но она получилась скорее грустной.

– Ах, Рони, война – это политика. Она худо-бедно поддается все же какой-то логике. Женщины же – это стихия!

Он имел право говорить так, ибо именно сейчас вел изнурительную войну с маркизой Верней по поводу все того же обязательства.

Маркиза, узнав, что ведутся переговоры о браке короля с Марией Медичи, потребовала от Генриха, чтобы он прекратил их, ибо он должен и может жениться лишь на ней – у нее об этом имеется документ. Король пробовал возразить, что там была и приписка о ребенке, на что ему было резонно замечено, что он сам не захотел второй попытки, она же, маркиза, готова в любой момент доказать, что ее способность к деторождению сохраняется в полную силу, а если король сомневается в собственных возможностях, то у него при дворе множество дворян, кои будут счастливы оказать своему возлюбленному монарху сию столь незначительную услугу. Что-де в данном случае до нее, то она – во имя блага Франции – стиснув зубы, перенесет сию подмену и даже готова (из любви к монарху, естественно) оказать выбранному на замену дворянину не меньшее почтение и усердие, чем она обычно оказывает королю.

Генрих, проглотив все слова, что рвались у него с языка, отступил. Первый его наскок был отбит. Он всегда говорил, что Генриетта необычайно умна, но сейчас он впервые убедился в этом на собственной шкуре.

Тогда он попробовал другой заход и предложил своей любовнице временно отдать документ, столь драгоценный для них обоих, на сохранение их законному капуцину отцу Илеру, который, де перешлет бумагу папе римскому. (Хотя в действительности король надеялся как раз на противоположный результат и надеялся добиться через своего посла в Риме, чтобы отца Илера арестовали у ворот Святого города и отобрали эту ужасную, как он теперь понял, бумагу.) Однако маркиза еще раз продемонстрировала свой незаурядный ум, возразив, что в этой бумаге ее честь, а кто же рискнет доверить монаху женскую добродетель? Нет, ее единственная защита – королевское слово и церковный алтарь, от которого ее любовник столь малодушно уклоняется.

Но, поскольку Генрих так долго расхваливал отца Илера, уверяя подругу в его честности и непреклонности, то по зрелом размышлении Верней поступила именно так, как ей и советовал король – отдала бумагу капуцину и послала его в Рим. Правда, не предупредив – дабы не волновать, как она объясняла позднее, пленительно улыбаясь, – Генриха. И французскому послу, предупрежденному из Парижа в последний момент, с величайшим трудом удалось добиться, чтобы гордого приобщением к большому богоугодному делу капуцина упрятали в монастырь. Отныне браку короля с Марией Медичи ничто не препятствовало.

Он и состоялся в 1600 г. Во время бракосочетания утонченные придворные Генриха с сочувствием посматривали на своего сюзерена. Действительно, после всех подруг короля, отличавшихся завидной миловидностью и пикантностью, в королеве лишь с трудом – да и то в основном из уважения к ее титулу – можно было заметить нечто подобное.

Крупная, белотелая, почти тучная женщина с круглыми невыразительными глазами, она уже успела показать всем и свой характер – грубый, взбалмошный, сварливый. Лень и вульгарность, мнительность и скупость. Короче, все дворяне хотят заменить короля на троне, но весьма малое количество пожелало бы заменить Генриха в королевской опочивальне.

Но король не нуждался в сочувствии и помощи – он знал свой долг перед Францией, и через девять месяцев после брака королева родила наследника престола – будущего короля Людовика XIII. Генрих был счастлив, он писал ежедневные письма Сюлли о здоровье наследника, возился с ним и даже почти спокойно сносил придирки, капризы и скопидомство Марии Медичи. Но был живым человеком и продолжал пользоваться прелестями маркизы де Верней.

И даже, не веря, что весь род д’Антрагов исповедует столь прямой эгоизм, познакомился весьма близко с сестрой Генриетты – Мари-Шарлоттой. Но, к сожалению, опытным путем он установил, что все д’Антраги отличались стойкостью характера, язвительностью ума, холодностью сердца и обнаженной меркантильностью. Кроме того, Мари-Шарлотта, девушка молодая и горячая, не удовлетворялась редкими, хотя, признаем, и весьма почетными, посещениями его величества, и начала, шокируя влюбленное сердце монарха, открыто симпатизировать молодому господину Бассомпьеру, в скором времени – маршалу.

Как-то раз, когда мадемуазель д’Антраг в своей опочивальне разговаривала с Бассомпьером о стихосложении, раздался стук. Мари-Шарлотта спрятала друга за стенным ковром и распорядилась принять господина Тэтю, начальника дворцовой стражи, которого король послал к ней, дабы его устами высказать упрек, что она более сурова по отношению к монарху, чем к его подданному. В ответ на это Мари-Шарлотта разразилась пространной речью, суть которой сводилась к тому, что к Бассомпьеру она абсолютно равнодушна и, как бы забывшись, в это же время она, развлекаясь, хлестала хлыстом по ковру в том месте, где стоял ее любовник. Наконец, Тэтю, удовлетворенный, ушел отчитаться перед королем, а Мари-Шарлотта не отпустила Бассомпьера, пока он с пылом не доказал, что ничуть не сердится на забавницу из-за ее порки и с радостью примет от нее еще сотню таких же полновесных ударов. Когда же мадемуазель д’Антраг предложила, не откладывая, тут же попробовать, друг ее все же уклонился от подобной чести, и вскоре столь пылкая страсть Мари-Шарлотты потихоньку отвратила его от нее. Впрочем, как и Генриха, который по зрелом размышлении понял, что ему с избытком хватает одной из д’Антраг.

Он поселил маркизу де Верней у самого Лувра, дабы она, как привычная и, в силу этого, даже любимая потрава, всегда была под рукой. (Раньше тут же жила Габриэль д’Эстре, что послужило появлению пословицы: «Капитанова девка у замковых ворот».) Двор потихоньку кололся на два лагеря – лагерь маркизы и лагерь королевы. И неизвестно, какой был лучше. Ибо королева привезла из Италии целую армию слуг и служанок, вплоть до низкопробных авантюристов – астрологов, соглядатаев и даже брави (наемных убийц). И вся эта гвардия намеревалась – и делала – быструю карьеру при дворе.

Среди всего этого медичевского паноптикума наибольшим влиянием пользовалась молочная сестра Медичи карлица Леонора Галичан, с которой, по слухам, королеву связывала завезенная с острова Лесбоса любовь. Но как бы то там ни было, влияние Галичан, обезображенной пятнами морщинистой истерички, было на Марию огромным. В ближайшие друзья Медичи карлица приспособила и своего мужа – проходимца с темной биографией, но красавца Кончини, вместе со всей сворой приехавшего в Париж попытать счастья. Достойные супруги практически не расставались с королевой, значение которой резко возросло после рождения наследника, и выкачивали у нее почти все золото, которое та вытряхивала из короля-супруга. (Которая, например, умудрялась задерживать у себя некоторые из традиционных рождественских подарков – кошельков короля своим придворным.)

Короля подобная скупость – равно как и мелкий характер, досады, ревность, наглость ее любимцев – повергала в уныние. А с другой стороны – происки, прихоти, честолюбие, дурной нрав, высокомерие и желание уязвить его побольней от маркизы. Что тоже не улучшало его настроения.

Обе его главные женщины отличались какой-то неизвестной ему доселе жадностью – в этом, как и в честолюбии, они были сходны. Маркиза устраивала душераздирающие сцены, требуя денег, обещая в противном случае уйти навсегда в монастырь. Королева же, однажды не получив денег, с досады заложила все свои кольца и драгоценности, и Сюлли был вынужден их поспешно выкупать.

Между дамами – маркизой и королевой – шла уже к тому времени открытая война. И как положено во всякой войне, каждая из сторон начинала скликать под свои знамена соратников, искать союзников. Иногда за рубежом.

Маркиза первой пустилась в политические авантюры. Вместе с отцом и сводным братом (сыном Карла IX) она приняла активное участие в заговоре Карла де Гонто, герцога Бирона, маршала и сына маршала, герцога Савойского и испанского короля. В результате с Испанией отношения ухудшились, герцог Савойский был изгнан, Бирон обезглавлен, а д’Антрагам же Генрих все простил – Генриетта сумела защитить свое семейство. И самое себя.

В перерывах между государственными делами, ублажениями жены и политическими баталиями с дочерью Марии Туше Генрих не забывал по-прежнему о скромных радостях жизни. Как-то Сюлли пришел к королю с докладом и хотел, как обычно, безо всякого доклада пройти в его личные покои. Но король как раз в это время уединился там с одной из своих минутных симпатий, и поэтому бдительная прислуга тормознула герцога на пороге, объяснив ему, что теперь королю недосуг. Сюлли заподозрил обман и, желая узнать причину, стал смотреть в окно, располагавшееся как раз напротив небольшой лестницы, ведущей из королевского кабинета. Его прилежность была вознаграждена – он увидел, как по лестнице спустилась незнакомая ему дама в зеленом. Спустя минуты к Сюлли вышел Генрих.

– Все ли в порядке, Сюлли? – встревоженно спросил он.

– Всегда покорнейший слуга вашего величества, но мне кажется, что вы, государь, не совсем здоровы?

– Да, все утро меня била лихорадка, но теперь она уже прошла.

– Это правда, государь, и я видел, как она проходила. Она вся в зеленом, – серьезно ответил герцог.

– Черт возьми! Да тебя не обманешь – ты видишь очень далеко!

И король с приближенным рассмеялись.

Эта прекрасная незнакомка в зеленом не единственная, кому щедрый Генрих на время отдал свое сердце. Он был урожденный гасконец, а, стало быть, должен был, поддерживая сие отличие, идти от победы к победе.

Госпоже де Монтегю король посвятил стихи:

Не знаю, с чего начать

Хвалить великую вашу красоту;

Нет и не было ничего такого,

Чего бы она не могла помрачить.

Я не вижу ничего любезнее,

Ничего восхитительнее для сердец;

Как сии прекрасные глаза,

Которые столь вожделенны для меня,

Что умираю, любя их.

Из всего сотворенного

Нет ничего подобного вам;

Вам столь совершенным

В рассуждении всего смертного.

Но он умел выражаться и по-другому. Еще одной своей пассии, опасаясь, что она может не прийти на свидание, он решительно писал: «…берегись не быть там. В противном случае я тебе покажу, что я король, а больше гасконец».

Однако жизнь все меньше времени отводит Генриху на подобные буколические радости. В 1604 г. неугомонная маркиза, вкупе со своим беспокойным семейством и Испанией, всегда готовой услужить лицам, дестабилизирующим обстановку в доме сильного соседа, составила новый, более решительный заговор. Планировалось убийство Генриха и возведение на французский престол сына его и маркизы – Генриха-Гастона, которого испанцы тайно признали наследником трона Франции.

Для этого граф Оверинский вновь начал секретную переписку с Испанией, с которой начала поддерживать теплые отношения и секретная служба маркизы. Но почти в то же время, как эти планы выпестовывались, контрразведка короля перехватила агентов, посланных графом в Испанию. Т. о. все нити заговора были раскрыты.

Генрих передал на рассмотрение Парламента это дело, и тот приговорил отца маркизы и ее брата к смертной казни, а ее саму к заточению в Бомон-летурском аббатстве. Однако король не захотел таким способом заканчивать взаимоотношения со своей многолетней возлюбленной. И хотя после этого в их отношениях произошло заметное охлаждение, тем не менее маркиза была полностью помилована (даже в ходе следствия она была не в тюрьме, а под домашним арестом), ее отец некоторое время просидел в Бастилии и был выпущен, брат же провел в тюрьме десять лет, был выпущен уже в годы регентства Марии Медичи и назначен в 1617 г. главнокомандующим королевской армией.

После этого маркиза окончательно закусила удила, усиленно создавая собственную группировку, в которой в качестве знамени выдвигала своего сына от короля и вербуя туда всех вельмож, недовольных окончанием аристократических вольниц и все более усиливающейся рукой короля.

Что король почти переболел своей любовью к маркизе, видно из его ответа одному дворянину, который сказал Генриху, что герцог Гиз, сын убитого Генрихом III, добился благосклонности де Верней. Король добродушно ответил:

– Надо же оставить им хоть хлеба краюху, да добрую шлюху: и без того у них много чего отняли!

Столь философический подход к старинной пассии, без сомнения, обрадовал королеву, тем более что фаворитка обзывала Медичи в разговорах с королем «Ваша толстая баржа». Но Мария не могла радоваться малому, ибо, женщина с удивительно тяжелым характером, она постоянно умела найти повод для недовольства.

В это время она была матерью – кроме дофина – еще и нескольких дочерей, которые воспитывались Генрихом вместе с дочерьми маркизы от короля. Девочки доставляли ей мало хлопот, но юный Людовик, ребенок довольно строптивый и жестокий, был дважды выпорот отцом – раз за то, что, рассердившись на одного дворянина, он добился, дабы в него выстрелили из незаряженного пистолета – т. е. якобы убили, и второй раз – за то, что он размозжил голову воробью. Мария закатила мужу истерику:

– С вашими ублюдками вы бы так не поступили! – кричала она, выкатив глаза и побагровев.

– Что до моих ублюдков, – отвечал король, методично взмахивая розгой, – мой сын всегда сможет их высечь, ежели они начнут валять дурака. А вот его-то уже никто не выпорет.

И прекратив экзекуцию, добавил серьезно, глядя королеве в самые зрачки:

– Сударыня, молите Бога, чтобы я еще пожил. Если меня не станет, он будет дурно обращаться с вами.

Подобное предостережение было не простыми словами. Король чувствовал, что вокруг него постоянно крутятся какие-то подземные вихри, – позднее историки насчитают 18 неудачных покушений на его жизнь и 19-е – удачное. Но это будет через несколько лет, пока же его противники пребывали в полосе неудач. Генрих же, понимая, что в этих случаях прежде всего надлежит отвечать на вопрос «Кому выгодно?» – ясно видел, что и недавней любовнице, и вельможам, и собственной жене, которая вполне может стать регентшей при малолетнем принце, – всем его смерть выгодна. Всем, кроме государства.

Он тоже понемногу, как и супруга, становился мнительным – окружающие супругу всевозможные астрологи и провидцы, возраст и, прямо скажем, персты судьбы – все вместе ввергало его в легкий мистицизм. Да и как быть спокойным, когда паром, на котором он переправлялся через Сену, начал почему-то вдруг тонуть (дело было в 1606 г.). Карета, в которой были Генрих, Мария и его сын от герцогини Бофор, также шла ко дну. Придворные с берега прыгали в воду спасать короля. Его вынесли на берег, но он кинулся в реку – за женой и сыном. Спасли всех, королеву вытащил один дворянин, схватил ее за волосы, за что был награжден подарком и пенсией.

Маркиза де Верней была поставлена в известность о сем происшествии самим королем, который спросил ее:

– Что бы вы делали, сударыня, окажись вы в этот день на переправе?

В вопросе скрывался подвох, но Верней не отказалась от «баржи».

– Я бы стала кричать, ваше величество, – ответила она скромно, приседая перед королем.

– Что же? – добродушно поинтересовался Генрих, купившись ее почтительностью.

– Я бы стала кричать: королева идет ко дну! – задорно ответила мать его детей, и глаза ее холодно-остро блеснули.

Последовало очередное охлаждение, а ведь Генрих даже не спросил, что бы она могла крикнуть по поводу его сына от Габриели. Он лишь покинул ее на время.

Когда в это время она изредка попадалась на глаза царственной четы, Мария смотрела на нее с чувством удовлетворенной мести, ибо ее проиграла самая сильная ее соперница (хотя та еще и не думала сдаваться, но все равно в глазах французской знати и европейских государей Людовик значил более, чем Генрих-Гастон), Генрих IV – грустно, ибо маркиза была его прошлым, забывать о котором он не хотел. Но он быстро утешался, ибо новые привязанности заставляли в это время уже трепетать его сердце, к которым Медичи была более терпима и равнодушна, чем к маркизе, ибо уважала право монарха быть мужем всех хорошеньких женщин двора. Она была против лишь их возможного влияния. Чем же их больше – тем они незаметнее. Да и если бы она начала ему устраивать частые сцены (от редких она по инерции все никак не могла отказаться), то супруг мог бы поставить ребром вопрос о ее дружбе с Кончини. Все же король не удержался и как-то бросил в сторону любимца жены:

– Умри я, этот человек погубит мое государство.

Пока же король был жив, придерживаясь молчаливого уговора – он не трогал чету Кончини, жена же не мешала разыгрывать ему при дворе роль престарелого фавна, не пропускающего ни одной юбки, если она обвивается вокруг неизвестных ему еще ножек. Этому не противодействовала и Верней, с которой Генрих опять помирился и которая придерживалась в отношении его однодневных пассий той же тактики, что и королева.

Однако данная тактика вооруженного нейтралитета королевы и маркизы в отношении куртуазных изысков короля рассыпалась прахом, когда на горизонте появилась Шарлотта Монморанси. Дочь коннетабля, представительница одного из богатейших и влиятельнейших родов королевства, удивительно красивая и обаятельная, она могла стать реальной угрозой для обеих женщин.

Она появилась при дворе в январе 1609 года и должна была в ближайшее время составить счастье одного из приближенных Генриха, но король расстроил этот брак, просто и по-дружески разъяснив вельможе:

– Если ты женишься и она тебя полюбит, то я тебя возненавижу. Если же она полюбит меня, тогда ты меня возненавидишь. Поэтому я решил выдать ее замуж за моего племянника Конде и сделать приближенной моей жены. Моему племяннику, который молод и предпочитает женщинам охоту, я буду выдавать сто тысяч ливров на развлечение.

Шарлотте в эту пору было всего шестнадцать лет, королю ровно на сорок лет больше, так что поймем и оценим прямоту его выкладок.

Первоначально принц Конде согласился на этот брак, но потом начал раздумывать и колебаться – как донесли королю, – не убежать ли ему в Испанию. Но посулы Генриха, а затем и угрозы сломили колебания принца. Состоялось торжественное бракосочетание, по случаю чего король дал великолепные празднества, на которых он, среди молодых вельмож, помолодевший от желания нравиться, в одежде, усыпанной драгоценными камнями, показывал чудеса ловкости и силы и собрал все награды, даваемые за это.

Это не прошло незамеченным, и Мария, подогреваемая Кончини, начала закатывать королю истерики такой интенсивности, что слезы из ее глаз не просто лились, а по замечаниям современников, имевших честь присутствовать при этих монарших разборах, аж брызгали. Маркиза в злости сохраняла больше спокойствия, но ее остроумие стало ледяным, а голос – хрустальным от холода.

Но Генриху было не до эмоций своих привычных женщин. Он любил. И тем сильнее, чем больше препятствий вырастало на его пути. А их вырастало даже больше, чем нужно для такого хрупкого чувства, как большая симпатия немолодого короля.

Ибо Конде, подогретый разговорами и посулами, насмешками и туманными угрозами Марии Медичи, вдруг решил пересмотреть все планы короля в отношении его супруги и поднял форменный бунт. Так, сначала он окружил молодую жену столь плотным надзором, что король – ежели он только не желал брать чужую спальню приступом по всем правилам военной науки – должен был временно оставить свои мечты. А когда Генрих с помощью золота только-только протоптал тайную тропку в его дом, Конде вдруг увозит Шарлотту из Парижа. Сначала в Амьен, а затем и во Фландрию, в чем ему помогла испанская разведка.

Генрих потребовал их выдачи, но к испанскому наместнику Фландрии эрцгерцогу Альберту потоком шли тайные просьбы-мольбы Медичи и Верней (каждой – по своим каналам) ни в коем случае не ломать счастье людей, отдавших себя под покровительство всем известного испанского благородства. Генрих обвинил Испанию в заговорщицких связях с принцем – отношения между Мадридом и Парижем резко ухудшились.

Тогда безутешный король шлет в Брюссель специального уполномоченного, который еще раз попробовав договориться с Альбертом, просто предлагает Генриху выкрасть принцессу, которая вроде бы и не особенно возражает против подобной романтической перспективы. Уже назначена точная дата похищения, но накануне супруга предупреждают о побеге и он принимает чрезвычайные меры предосторожности, организовав засаду. Похищение срывается, Генрих громогласно заявляет:

– Шарлотта – это новая прекрасная Елена, из-за которой может начаться война…

Собственно, предстоящая война, на которую нацеливался Генрих еще даже до знакомства с принцессой, должна была начаться из-за продолжающейся гегемонии Габсбургов в Европе, так что Генрих, никогда не жертвовавший делом ради увлечений – вспомним Габриель де Бофор и Сюлли, – просто воспользовался чудесным поводом подорвать влияние Испании в европейских делах – что не может нравиться Риму, ибо тогда в Европе поднимет голову протестантизм. Соответственно, это не нравится и Медичи с Кончини.

Они – вместе с Верней – уже давно плели кружево заговора против Генриха, и приближающаяся война, и Шарлотта заставили их лишь энергичнее двигать спицами. Король не устраивал ныне ни ту, ни другую – что делает честь их эмоциям, но отнюдь не разуму, ибо Генрих был фактически ныне гарантом не только государственного спокойствия, где люди, устав от смут, вновь воспылали – несмотря на различия в вероисповедальном вопросе – горячими роялистскими чувствами, но и залогом привилегированного, безволнительного существования, ибо король, в силу привычки или осознанной им необходимости, мирился с капризами и амбициями этих своих женщин, во всякой же иной ситуации им пришлось бы заново отстаивать свои права. И будущее показало, что справиться успешно с этим они так и не смогли – Верней практически мгновенно уйдет в политическое небытие. Уход туда же Марии Медичи будет более долгим и более мучительным, зато и кончится более фатально. Но пока они обе были преисполнены радужных надежд и с великолепной уверенностью планировали свое блестящее будущее. Равно как и гибель короля.

Особенно тесным стали отношения семейства Верней с семейством Кончини. Кроме этого, маркиза заслала в окружение королевы своего эмиссара – пожилую даму, подвизавшуюся при дворе, Шарлотту дю Типле, бывшую некогда любовницей герцога д’Эпернона, а ныне продолжавшую оставаться его хорошим другом. Герцог, всесильный при Генрихе III, вовремя перекинулся к очередному Генриху-королю и сохранил богатство, губернаторства и должность начальника пехоты (что в отсутствие главнокомандующего – должность сия, в силу ее значимости, была вакантна – еще более увеличивало его вес). Д’Эпернон был третьим углом треугольника заговора. Все группировки были связаны с тайными службами Испани, и прекрасно координировали свои усилия. Все в результате заговора хотели власти – каждый мечтал о регентстве, но свои разборы пока отложили до конца акции.

Первой подставилась маркиза, и Генриху доложили, что ее ненависть и жажда власти начинают приобретать практические формы. Замученный делами и не желавший начинать новую склоку с многолетней пассией, король лишь мимоходом, вручая Генриетте очередные драгоценности, упрекнул устало за бесполезные интриги. Верней горячо отрицала это, и заговорщики удвоили бдительность.

Но шила в мешке не утаишь – маркиза, герцог и на этот раз и Кончини вновь подставились – свои письма в Мадрид они доверили женщине, которая решила предупредить цареубийство и, не зная о роли королевы, обратилась к жене Генриха. Но хотя она и сообщила осторожно о цели своего визита, у Марии Медичи в течение нескольких дней не нашлось для нее времени. Доверенный духовник королевы – иезуит отец Коттон – был более прямодушен и, угрожая, велел молчать той, кто хотела выступить в качестве спасительницы Отечества.

Между тем надвигалась война, и Мария переходит в отношении мужа в атаку – впервые за последнее время она прилюдно и демонстративно обвиняет его в супружеской неверности, инкриминируя ему Шарлотту, и требует, дабы он, уходя в поход, короновал ее и оставил официальной правительницей государства на время своего отсутствия. Генрих не знал, что человек, найденный враждебным ему треугольником, отложил покушение лишь в ожидании этого действа, но тем не менее пророчески произнес: «Коронация будет причиной моей смерти». Он был умный человек, веселый король Анри.

Медичи же официально выдвигала довод, что ее коронация помешает королю развестись с ней и жениться на Шарлотте, хотя про себя добавляла: и поможет стать регентшей при моем сыне. Акт коронации состоялся 13 мая 1610 г., а на следующий день Генрих IV был заколот кинжалом на парижской улице. Разгорелась молниеносная битва за власть. Герцог и маркиза были отброшены. Победила королева, с Кончини за спиной. В ее пользу сыграло даже то, что муж Шарлотты – первый принц крови Конде, реальный претендент на регентство, был вне пределов Франции. Медичи и ее клика верно разыграли партию и победили.

Герцог временно ушел в тень, маркиза – навсегда. Взбешенная, но и испытывающая некоторое облегчение, ибо теперь она могла жить так, как ей хочется, не рискуя из-за мелочи во внешности разонравиться королю, она начала молниеносно менять любовников и устраивать постоянные обеды, в результате чего так сильно растолстела, что стала просто безобразна.

Убийца Генриха вошел на эшафот как террорист-одиночка, все концы первые люди королевства отрубили. Единственный свидетель – женщина, которая в свое время предупреждала короля и пыталась предупредить королеву, через год предприняла последнюю попытку раскрыть правду. Она обратилась к первой жене Генриха – к Маргарите Валуа. Но та уже была не молодой бойкой авантюристкой, а женщиной в возрасте, мечтавшей о спокойной, благополучной старости. Поэтому она, слушая свидетельницу, спрятала за портьеру д’Эпернона и нескольких доверенных лиц. По словам разоблачительницы, убийца короля задолго до покушения частенько встречался с бывшей подругой герцога – дю Типле; маркиза Верней надеялась сделать своего сына королем и выйти замуж за своего друга герцога Гиза; д’Эпернон намеревался сделаться коннетаблем Франции, т. е. главнокомандующим всех вооруженных сил в государстве. При этих словах герцог не выдержал и, выскочив из-за портьеры, обрушился на правдолюбицу с площадной бранью. И из-за ее разоблачений, из-за не утихнувшего еще чувства разочарования, что такие блестящие планы сорвались и что королева, итальянка, вместе со своей сворой, обыграла так легко и изящно его, разделявшего власть и славу еще с прошлыми монархами. Остается только добавить, что через шесть лет, когда подросший король Людовик XIII отстранил свою мать от регентства – фактически это было подлинное падение правления Марии Медичи, – что сопровождалось убийством Кончини (и, добавим, казнью его жены), то эту достойную семейную пару прямо обвиняли в соучастии убийства Генриха IV. А дыма без огня, как известно, не бывает. Даже в таком мутном, грязном и кровавом деле, как большая политика.

Но до падения режима регентши Марии Медичи, королевы-матери, как ее стали называть, было еще очень далеко. И далеко даже не столько по годам, а по тем событиям, что суждено было им вместить. Ибо со смертью Генриха IV для Франции вновь наступили смутные времена. Затихшая было в последние годы его царствования оппозиция знати, и прежде всего принцев – своих и иноплеменных, держащихся при французском дворе на первых ролях, религиозные распри, в разбросе от догматических диспутов до вооруженных столкновений, – все это вновь реанимировалось, встряхнулось и заново начало набирать силу и обороты.

Регентша, естественно, не могла удержать в рамках все эти центробежные силы. Для этого она была слишком слаба. Единственное, для чего ей хватало цепкости – это самой усидеть на этой грозной волне. Управлять же этой стихией, как это всю жизнь пытался делать ее муж, об этом она даже и не мечтала. Так что в ходе всех своих скорых перипетий она еще не раз в отчаянии вспомнит его добрым словом и будет проклинать себя, решившую, что она сама может править. Она, рожденная лишь интриговать и подчиняться.

Пока же суетная и тщеславная женщина, захватив власть, поспешила ею воспользоваться, как она понимала этот процесс, и нимало не задумываясь над тем, чем же в действительности должны заниматься люди, взвалившие на себя нелегкое бремя управлять другими. Естественно, если они хотят усидеть на этом месте. Медичи же, за широкой спиной Генриха, о подобной прозе никогда и не размышляла.

И сейчас она лихорадочно начала удовлетворять свою страсть к веселью, блеску, пышности, нарядам, драгоценным каменьям. Не задумываясь, откуда берутся деньги, и уверенная, что из королевской сокровищницы можно без конца черпать полными горстями, она, не считая, тратила золото на содержание своего резко выросшего и засиявшего новым блеском двора, на собственные удовольствия, и столь же щедрой рукой раздавала крупные суммы своим приверженцам и фаворитам; пенсии и должности вельможам посыпались как из рога изобилия. Женщина недалекая, бесхарактерная, мало что понимающая в государственных делах, Медичи очень быстро спустила все сэкономленное ее в общем-то бережливым супругом и развалила все то, что он с таким тщанием создавал.

Но так продолжалось недолго. Конде, вернувшийся во Францию и после смерти своего дяди графа Суассона, второго принца крови, ставший и формально, и фактически главой оппозиции, как первый принц крови, и объединивший вокруг себя всю высшую знать, включая губернаторов важнейших провинций королевства, от лица вельмож потребовал своей доли государственного пирога. Поначалу к ним примкнул даже Кончини, ставший к этому времени маркизом д’Анкром (вскоре он получил и звание маршала Франции), т. к. Медичи в первый период своего регентства опиралась на старых министров Генриха IV, пытавшихся проводить его политику во внешних делах и делах внутренних, отстаивая сильную государственную власть. Королеву это удовлетворяло; д’Анкра, ворвавшегося в круг высшей знати, но не подпускаемого пока вплотную к управлению всем государством (его позиции укреплялись, несмотря на всю симпатию к нему королевы, постепенно – ибо еще сильны были позиции аппарата Генриха, лишь поэтапно разрушаемые), удовлетворяло это гораздо меньше. Но поскольку оппозиционное поступление знати в начале 1619 г. на правительство кончилось временной неудачей, то к д’Анкру со стороны грандов наступило охлаждение: еще бы – выскочка обещал помощь, из-за чего был принят в их круг как равный, он же не делал ничего.

Да и маркиз потихоньку начал отходить от оппозиции принцев, так как уже начинал себя чувствовать в силах, сблокировавшись с министрами Генриха, приструнить знать, а затем разобраться и с самими министрами.

Однако до этого было еще далековато, ибо оппозиция решилась на блок с гугенотской партией, благо в рядах грандов были многие вожди протестантов. Это разом ухудшило ситуацию, так что один из министров – ранее Генриха, а ныне Марии – государственный секретарь Вильруа писал: «Ее величество боится, что, одарив одних, она все равно не приобретет их верности, а только потеряет других». Ибо католики недвусмысленно заявили, что совершая послабление гугенотам Марии будет нечего рассчитывать на их поддержку. И снова тот же Вильруа: «Желание королевы заключается в том, чтобы удовлетворить тех, кто ей здесь служит, и поддерживать их в добрых намерениях, но этого можно достичь лишь дорогой ценой. Надо будет им отдавать новые места, и таким способом мы скоро разделим провинции (между грандами. – Авт.). Подумайте сами, к чему это может привести и в каком положении останутся король и королева после такого раздела верховной власти, которая, будучи презираема подданными, падет еще ниже в глазах иностранных государств». Собственно, здесь видна стратегическая линия оппозиции – или вооруженной рукой отнять власть у регентши, или добиться того, чтобы все губернаторские посты были отданы им, и тогда власть короля будет лишь декоративной и эфемерной.

Вильруа отмечал лишь начало Фронды, т. е. схватки за власть между оппозиций первейшей знати Франции и короны. К этой борьбе подверстывалась и борьба католиков с протестантами, хотя это противостояние и потеряло остроту схваток XVI столетия, и все более на первый план в религиозном противостоянии выходит политика. Как говорилось в одном широко распространенном памфлете первой четверти XVII века: «Предлог религии – это ветхий плащ на подкладке. Наружу выставлена забота об общем благе христианского мира, подкрепленная мнимым религиозным рвением, а сквозь все это просвечивает лицемерие и честолюбие».

Так что в этой борьбе Марии Медичи приходилось использовать всю свою флорентийскую хватку и хитроумие и даже ознакомиться до некоторой степени с вопросами проведения некоторых реальных политических шагов.

Как безвозвратно утерянное прошлое вспоминались пикирующие диалоги с одним из приближенных ее мужа – маршалом де Бассомпьером:

– Маршал, теперь вы комендант замка Монсо?

– Да, ваше величество, исключительно для того, чтобы иметь честь принимать там королевский двор.

– А я вот уверена, что по другой причине – вы станете туда возить шлюх.

– Ручаюсь, государыня, что вы станете возить их туда чаще, чем я!

– Ну что же, ловкий ответ. А скажите, маршал, много ли вы знаете шлюх?

– О, ваше величество, мало кого из женщин нельзя так назвать.

– А меня?

– Что до вас, государыня, то ведь вы – королева!

Ах, эти фривольные остроты минувших дней! А теперь изволь вот думать, что армия правительства ныне уступает армии принцев. Проклятый Конде сплотил под своими знаменами почти всю дворянскую кавалерию. И этим так называемым дворянам, в ярости думала королева, абсолютно наплевать, что еще полтора года назад – в 1614 г. – она объявила своего сына совершеннолетним (хотя ему и было всего тринадцать лет). Но сделано это было для того, чтобы Франция вспомнила, кто ее король. Речь, естественно, идет о дворянстве – становом хребте государства. Чтобы эти надутые провинциалы служили ее сыну и ей, а не бежали табуном под мятежные знамена; но все пока бесполезно.

Хорошо, хоть ее д’Анкр с ней. Ужасный Конде вырвал у нее значительные уступки, но ее маршал не дремал – и 1 сентября 1616 г. принц был арестован. С этого момента власть в стране почти полностью перешла к некоронованному королю Франции – маршалу д’Анкру. Это удалось ему по двум причинам – полное подчинение королевы его влиянию, и второе – то, что Конде, незадолго до этого ставший председателем Королевского Совета, стал для маршала своего рода тараном в деле смещения всех министров (не забудет державшихся на своих постах в это время почти исключительно по наследству).

Так, финансы маршал доверил человеку, от него полностью зависимому – Барбену, маклеру итальянского банкира Гонди, еще при Генрихе IV ставшему крупным откупщиком. Барбен был тесно связан с семьей Кончини, особенно с Элеонорой, у которой был личным банкиром. Вторым государственным секретарем, отвечающим за внешнюю политику и оборону (позднее он получит повышение и станет хранителем печати – повышение формальное, ибо меньше реальной власти), стал Манго, связанный с маршалом рядом сомнительных дел. Третьим (он и сменит Манго на его ответственном посту) – Ришелье. Главнокомандующим стал Карл Овернский – брат маркизы Верней (Мария и Кончини решили вспомнить о старых союзниках – так их допекло: вся высшая знать консолидировалась против них).

В ответ на это гранды начали строить планы – в свою очередь – полного захвата власти путем убийства или высылки Кончини и заточения Марии Медичи в монастыре. Но, как это ни парадоксально, подобные планы существовали и в противоположном лагере – лагере самой королевы. Речь идет о Людовике XIII, ее сыне. Ибо с ним нисколько не считались, а он был королем!

Правительство маршала не пользовалось никакой популярностью – с торопливостью временщика, не имеющего почвы под ногами, он грабил страну, развязав руки сомнительного рода финансистам и откупщикам. Королева, во всем доверившаяся ему, ни во что особенно не вмешивалась, тем самым разделяя ненависть всех к д’Анкру. К тому же, понимающий, что он может действовать лишь нахрапом, он со всеми был резок. Включая и короля. Это послужило последней каплей – любимец Людовика герцог Люинь составил, с ведома и при горячем одобрении монарха, заговор – и 24 апреля 1617 г. маршал был в упор застрелен в Лувре. Жена его скоро казнена. Тем самым из рук знати вырвали знамя – лозунг защиты королевской власти и спасения короля, так что гражданская война закончилась сама собой: народ устал и рад был приветствовать своего короля. Мария Медичи была подвергнута домашнему аресту.

Вскоре ее сослали в Блуа, Ришелье – в Авиньон (как самого деятельного и реального политика из кабинета д’Анкра), дабы они друг с другом не поддерживали никаких контактов, могущих повлечь за собой перемену ситуации – ведь после убийства д’Анкра Людовик XIII недаром с восторгом воскликнул:

– Теперь я король!

Это, конечно, было не так – всем стал заправлять Люинь. Но грандам казалось, что Людовик недалек от истины – ибо они не получили той власти, на которую рассчитывали и ради которой прилагали столько усилий. И поэтому уже зимой следующего, 1618 г., начинают зреть заговоры, ставящие целью освобождение принца Конде, по-прежнему заключенного в тюрьму, или освобождение королевы из-под ареста в Блуа. Однако первый этап заговоров провалился – кто-то попал на эшафот, кто-то – в Бастилию, а от Марии Медичи Люинь вместе с королем потребовали особого письменного обещания в том, что она не будет вступать ни в какие сношения с грандами.

Вскоре в оппозиционеры попал и д’Эпернон. Первое время его не трогали, но тут король почувствовал свою силу и решил лишить герцога власти, сведя его военную должность до чисто декоративной (до сих пор она была слишком сильна – ибо все пехотные офицеры лично ему приносили клятву в верности). Герцог позволил себе шокирующую короля выходку и отъехал в Мец – недалеко от Блуа. И весь 1618 г. между ним и королевой шла оживленная тайная переписка. В январе следующего года герцог тайно уезжает в Ангулем, где он – губернатор, т. е. фактически полновластный хозяин, а через месяц туда бежит и королева.

Вскоре туда прибыл и Ришелье. Здесь у герцога в течение десяти дней он оспаривал симпатии Марии Медичи, которой отчаянно захотелось любви, ласки и хотя бы сколь-нибудь надежного мужского плеча у аббата де Руччелаи, родом флорентийца. Королева была склонна склонить к земляку, но д’Эпернон настоятельно порекомендовал ей Ришелье. Воля хозяина до некоторой степени закон, и королева взяла себе в любовники епископа (каковым в то время был Ришелье).

Епископ был красивым мужчиной, так что королева почти сразу примирилась с диктатом герцога и даже, от нахлынувших чувств, вновь начала играть на лютне. И убедила этим же заняться и Ришелье, так что тот, скрипя зубами и ради карьеры готовый и на большее, начал обучаться игре на сем инструменте.

Д’Эпернон начал от лица королевы набирать войска, к ним присоединились гранды, так что королю пришлось пойти на переговоры. В результате весной 1619 г. был заключен договор, согласно которому королева получала прощение, свободу действий, свои богатства и ряд губернаторств. Но почти тотчас же гранды, недовольные всевластием Люиня, начали заново группироваться вокруг королевы, которую они использовали как знамя, узаконивающее их мятеж. Однако города мятежных провинций остались верны королю, что вынудило королеву пойти вновь на мирные переговоры. Правда, она пыталась отстаивать интересы оппозиции, но король передал ей, что желает помириться лишь с ней, а не с ее сторонниками.

Мария согласилась – и вернулась ко двору. Вместе с Ришелье, который вновь начал политическую карьеру – сначала при Люине, а после смерти того в 1621 г. – и вместо него. Постепенно он полностью подчинил своему влиянию короля и начал потихоньку тяготиться связью с королевой. К тому же он влюбился в жену Людовика, на что Медичи открыто устраивала кардиналу (Ришелье получил к этому времени кардинальскую шапку) сцены ревности. Потом она демонстративно порвала с ним и вновь с головой погрузилась в привычную и любимую ей пучину интриг.

Но теперь ей противостоял Ришелье, который был умнее и беспощаднее ее прежних противников. И в конце концов она начала это весьма явственно ощущать. В 1630 г. она, вовлекши в заговор жену короля и своего младшего сына, пыталась дать кардиналу решительный бой, но король поддержал своего первого министра, и Мария Медичи проиграла уже навсегда. Ришелье приказал арестовать ее.

На следующий год она бежит из-под ареста в Брюссель, где продолжает – со все меньшим успехом – свои политические игры. И все больше ощущая ностальгию по Парижу. Этим решил воспользоваться Ришелье. Королеве передали, что если она порвет с испанцами (на деньги которых она жила в Брюсселе – 36 тысяч ливров в месяц), то ей разрешат вернуться во Францию.

Медичи порвала со своими союзниками и кормильцами, но Ришелье не захотел вновь запускать себе под подушку змею, и королеву во Францию не пустили. Начались годы скитания – Англия, затем Кельн. Здесь она и умерла почти в бедности. Она, жена и мать царствующего короля. А все интриги.

Как говорится в одной старой польской пословице: «Не играл бы ты, дружок, не остался б без порток». Впрочем, если бы она в результате своих интриг победила, все было бы для нее по другому. И никто бы не вспомнил о ее многочисленных предшествующих неудачах. Ведь, как известно, победителей не судят, проигравший же платит за все.

Враги – Гизы

Во второй четверти XVI века во Франции обострились религиозные противоречия. Вместе с социальными и политическими они сплелись в единый клубок и, приняв обычные для того времени религиозные лозунги, положили начало религиозным войнам. Южные области страны, помнившие еще ересь альбигойцев, оставались центром оппозиции королевской власти, и в большинстве своем жители этих областей исповедовали протестантизм. Во Франции сторонники протестантизма стали называться гугенотами. Север и королевский двор оставались католическими. Борьбу за власть и свое влияние в стране развернули различные династические группировки. Во главе католиков встали представители династии Гизов.

Гизы по своему происхождению не принадлежали к родовой французской знати, поэтому их часто называли чужестранцами. Эта династия является боковой веткой Лотарингского дома, который в свою очередь берет начало от эльзасского графа Герхарда, ставшего в 1048 г. герцогом Верхней Лотарингии. Герцогство принадлежало представителям Лотарингского дома до 1431 г., а затем оно перешло к принцу из боковой линии рода Валуа Рене I Доброму, герцогу Анжуйскому и графу Прованскому.

Но уже в следующем поколении оно было возвращено представителям Лотарингской династии, благодаря браку дочери Рене I Иоланты с графом Фридрихом Водемоном из династии Лотарингов. Их романтическая история любви послужила сюжетом оперы П.И. Чайковского «Иоланта». Младший сын Фридриха и Иоланты Рене II, получивший во владение графство Гиз и вошедший в историю как победитель Карла Смелого герцога Бургундского в битве при Нанси, был отцом Клода Лотарингского (1496–1550), который и стал основателем династии Гизов. В 1506 г. Клод принял французское подданство, и с этого времени Гизы находились на службе при французском дворе. В историю Франции представители этого рода вошли как знаменитые военачальники и как кардиналы. Своему возвышению при дворе они обязаны во многом Диане де Пуатье.

В 1512 г. Клод Лотарингский женился на принцессе крови Антуанетте Бурбонской. К графству Гиз Клод приобрел во Франции Омаль, Жуанвиль, Эльбеф и Майенн, что значительно расширило территорию графства. Кроме того, Клод имел владения в Пикардии и Нормандии. Он был приближен ко двору Франциска I, который возложил на него миссию по охране и защите северных и восточных границ Франции. Во время крестьянских войн он разгромил восставших в Лотарингии, и его деятельность была высоко оценена королем. В 1527 г. графство Гиз было возведено в герцогство, а сам Клод приобрел титулы герцога и пэра – привилегии, которые жаловались всего пять раз, причем в трех случаях их были удостоены члены королевской семьи. Брак Клода и Антуанетты был многодетным – пять дочерей и шестеро сыновей. Герцог и пэр Франции даже породнился с шотландским королевским домом, выдав старшую дочь Марию замуж за Якова V Стюарта. Брат Клода Жан (1498–1550) стал в 1518 г. первым кардиналом Лотарингским и был влиятельным государственным деятелем при королях Франциске I и Генрихе II.

Сыновья Клода прославились при последних королях из династии Валуа. Род Гизов отличался удивительной сплоченностью, во многом способствовавшей их быстрому продвижению, хотя представители этой большой семьи выбрали разные пути – армию и церковь. Старший сын Франсуа Лотарингский (1519–1563) был известным военачальником. Он был назначен главнокомандующим войсками в Меце, важном стратегическом пункте, открывавшем путь в Германию и Нидерланды. Франсуа Гиз превратил город в неприступную крепость, что помогло ему противостоять с 20-тысячным гарнизоном города 60-тысячному войску Карла V, заставив последнего навсегда оставить идею о создании буферного государства между Германией и Францией. Следующим военным успехом Франсуа было взятие Кале – последнего владения англичан во Франции. После этой победы Франсуа с большим неудовольствием встретил известие о перемирии. Он резко осуждал такой поворот событий и не скрывал своих позиций от короля Генриха II, считая, что национальные интересы Франции требуют продолжения войны.

Брат Франсуа Карл, кардинал Лотарингский, был прямой ему противоположностью. Это был умный и тонкий политик, снискавший славу как знаток теологии, древних языков и меценат. Карл обладал даром красноречия и поддерживал самые добрые отношения с Эразмом Роттердамским и Франсуа Рабле. Он был одним из самых богатых иерархов – владел 30 архиепископствами, 9 епископствами и 5 аббатствами, получая ренту в 300 тысяч ливров. Он поддерживал связи с иезуитами, содействовал открытию католических университетов и колледжей, и как ярый защитник католицизма он пользовался большой популярностью.

Могущество и авторитет братьев Гизов возрастали, а в период кратковременного царствования Франциска II они прибрали к рукам всю власть в стране. Король находился под большим влиянием не только братьев Гизов, но и своей супруги – Марии, их племянницы. Став ярыми католиками, они повели борьбу против гугенотов, в основном против их руководителей – представителей рода Бурбонов. Раскрытие заговора в Амбуазе в 1560 г., направленного против Гизов, дало им повод для ареста принца Конде – он даже был приговорен к смертной казни. Но со смертью Франциска II положение несколько пошатнулось, однако не надолго. На престоле Франции оказался малолетний Карл IX, а регентшей при нем – его мать, Екатерина Медичи. В 1560 г. Гиз по смерти короля устроил триумвират с коннетаблем Монморанси и маршалом Сент-Андре, к которому затем примкнул король Наваррский Антуан, отец будущего Генриха IV.

Католиков по-прежнему возглавляли Гизы, а гугенотов – Людовик Конде и адмирал Колиньи. Понимая, что и те, и другие стремятся к королевской короне, Екатерина Медичи решила поддерживать вражду между двумя этими партиями, надеясь, что они взаимно уничтожат друг друга. Вначале она предоставила принцу Конде важный государственный пост, что вынудило оскорбленного этим Франсуа Гиза удалиться в Лотарингию. Но вскоре он был снова призван в Париж. По пути в столицу Франсуа Гиз организовал избиение протестантов в Васси, и эта резня положила начало непримиримой войны между католиками и гугенотами. Случилось это в марте 1562 г. Война кипела, войсками Гизов были взяты Руан, Бурж и ряд других городов. Гугеноты были разбиты при Дре, и Франсуа подошел к Орлеану. Тогда адмирал Гастон де Колиньи решил избавить своих приверженцев от фанатичного католика, их постоянного гонителя Гиза, посредством тайного убийства.

Когда Франсуа Гиз находился под Орлеаном, к нему в лагерь явился бедный дворянин-гугенот Польтро дю Мерэ, с предложением помощи в борьбе против своих бывших единоверцев. Гиз оставил его у себя на службе и всячески обласкал. Но через два дня, во время вечерней прогулки по лагерю, на Франсуа Гиза было совершено покушение – он был ранен пистолетным выстрелом из-за ближайших кустов. Пуля, попавшая в Гиза, была отравленной, и через девять дней он скончался. Дю Мерэ был схвачен и на допросе признался, что действовал по приказу Колиньи. После суда дю Мерэ был четвертован, но что касается Колиньи, то он даже не был привлечен к судебному разбирательству по распоряжению Екатерины Медичи.

Но смерть Франсуа Гиза не прекратила войны. При взятии Жарнака в плен к католикам попал принц Конде, который вопреки приказу был убит гвардейским капитаном Монтескье.

В августе 1570 г. в Сен-Жермене было заключено (третье) перемирие между враждующими сторонами. Дальновидный адмирал Колиньи подозревал, что заключение перемирия – это очередная уловка. Даже кардинал Лотарингский (Карл Гиз) выказывал необычайную уступчивость и кротость, хотя перевес партии Гизов был значительным. Да и королевский двор проявил необыкновенную веротерпимость – 14 октября 1571 г. именным указом Карла IX гугенотам были подтверждены все прежние права с присоединением к ним новых льгот и привилегий. Для самого Колиньи в замке Блуа был устроен роскошный прием, на котором он был в центре внимания и особой заботы короля и его матери. Он был щедро одарен деньгами и имуществом, и ему было позволено всегда иметь при себе отряд телохранителей. Здесь в Блуа, король и Гизы, заручившись поддержкой со стороны папы и проведя тайные переговоры с герцогом Альбой, приняли решение о подготовке массовой резни гугенотов, вошедшей в историю как Варфоломеевская ночь. Для того чтобы собрать все знатные протестантские семьи в Париже, было принято решение о женитьбе сестры Карла IX Маргариты и короля Наваррского Генриха (в дальнейшем стал французским королем Генрихом IV). Для получения разрешения папы Пия V на этот брак была предпринята переписка, а для личных переговоров в Рим был направлен кардинал Карл Лотарингский. Являясь одним из главных организаторов Варфоломеевской ночи, сам кардинал во время ее проведения отсутствовал в Париже, выехав в Рим в конце мая 1572 г. Прибывшие на свадьбу Генриха и Маргариты гугеноты веселились в Париже, не предполагая, что очень скоро станут жертвами ужасной кровавой резни.

Но в Париже в это время оставался сын убитого Франсуа Гиза Генрих, который вместе со своим дядей стоял во главе заговора против протестантов.

Он родился 31 декабря 1550 г. и был, пожалуй, самым популярным не только в армии, но и в народе представителем династии Гизов. В историю он вошел под именем Генриха I le Balafre – «со шрамом». Воспитывался он при дворе французского короля Генриха II и с детства стремился к военной карьере. Воинскую науку Генрих изучал под руководством своего отца. Уже в 1563 г. он принимал участие в осаде Орлеана, проявив, несмотря на ранний возраст, храбрость воина, закаленного в боях. Под стенами Орлеана был убит его отец, чему Генрих был свидетелем. С тех пор он сделался непримиримым врагом протестантов.

По достижении шестнадцатилетнего возраста Генрих отправился в Венгрию воевать с турками. По возвращении из Венгрии отличился в сражении при Жарнаке, Монконтуре и победоносно защищал Пуатье против войск Колиньи. В то время ему было всего девятнадцать лет, но он стал знаменит во всей Франции.

В битве при Шато-Тьерри (Дормансе) Генрих сумел разгромить 30-тысячный корпус немецких войск, шедший на помощь гугенотам. В этом сражении он был ранен ударом палаша в щеку, оставившего на его лице шрам, который и дал ему прозвание. Кстати сказать, такое же прозвание из-за шрама, полученного в сражении, имел и его отец.

Генрих Гиз был красивым мужчиной, обладал даром красноречия и умел произвести впечатление. Он мог быть простым и надменным, но всегда тактичным. Ему удалось покорить сердце и Маргариты Валуа, сестры Карла XI, что вызвало негодование как у короля, так и у его матери Екатерины Медичи. Чтобы как-то сгладить ситуацию и успокоить царствующих особ, Генрих женился на вдове принца Порсиен. Его семейная жизнь не была образцом супружеской верности, но очень скоро Генрих сумел отбить охоту ухаживать за своей женой у всех претендентов, убив одного из поклонников супруги – красавца Сен-Мегрена. Узнав о том, что Сен-Мегрен решил стать любовником его жены, Генрих Гиз при помощи подложного письма заманил его в западню, где наемные убийцы довершили дело. Даже король, чьим фаворитом был Сен-Мегрен, не мог ничего предъявить Гизу, так как по законам того времени герцог был совершенно прав, защищая семейный покой.

Гиз был одним из инициаторов Варфоломеевской ночи и, чтобы отомстить за своего отца, принял на себя убийство Колиньи. (За несколько дней до Варфоломеевской ночи на адмирала Колиньи было совершено покушение, но он был только ранен, а тот, кто нанес ему рану, спрятался в доме Гиза и его «никак не могли сыскать» для должного наказания.)

В ночь святого Варфоломея около одиннадцати часов вечера по распоряжению Генриха Гиза в Лувре были блокированы король Генрих Наваррский и принц Конде. Все дома, где в Париже располагались гугеноты, были помечены знаками. В зале городской ратуши собрались вооруженные католики, и перед ними выступил с проникновенной речью за истинную веру Христову сам герцог Гиз, призывая покончить с гугенотами. Затем Генрих Гиз и его приближенные отправились к дому Колиньи. В то же время удар колокола церкви Святого Германа известил о начале расправы над гугенотами. Подойдя к дому адмирала, Генрих Гиз потребовал, чтобы ему и его отряду открыли дверь. Ворвавшись в дом, капитан Аттен, Бем, Сарлабу и солдаты нанесли адмиралу Колиньи множественные раны, от которых тот скончался. По приказу Гиза его труп был выброшен из окна, а утром отвезен на живодерню и повешен на цепях головой вниз, где провисел еще несколько дней. Так Генрих отомстил за смерть своего отца.

Когда по восшествии на престол Генриха III протестантам были сделаны некоторые уступки, Гиз в 1576 г. выступил ярым защитником истинной веры. Прикрываясь преданностью католической вере, Генрих Гиз строил далеко идущие планы – овладение французской короной. Именно к этому времени относится составленное для Гизов генеалогическое древо, где их род возводился практически к Карлу Великому и не уступал по знатности происхождения королевскому. По всей стране Гиз вербует своих союзников, создавая тайные общества защитников католицизма. Центром обществ, опутавших всю Францию, был Париж, в котором находился центральный комитет организации, получившей название Священной лиги. Генрих Гиз рассчитывал, что при помощи Лиги ему будет легче прийти к власти. Гизов поддерживал и римский папа, с которым велась постоянная переписка. Один из курьеров Гиза скончался по пути в Рим, и при нем были обнаружены письма для папы, из которых король Генрих III и узнал о существовании Лиги. Понимая, какую опасность представляла Лига для него лично, он сам вступил в нее и именным указом одобрил ее существование и встал во главе Священной лиги. После этого для Гиза Лига потеряла всякий смысл, и он великодушно предоставил королю заниматься борьбой с гугенотами, а сам занялся созданием нового союза. Затем началась новая междоусобная война, закончившаяся в 1580 г. неблагоприятным для протестантов Перигорским миром.

Слабость короля побудила герцога возобновить Лигу в надежде проложить себе дорогу к престолу. Смерть герцога Алансонского в 1584 г., последнего брата Генриха III, открывала Гизу прямой путь к короне, так как с кончиной бездетного короля род Валуа должен был прекратиться. Ближайшими наследниками были король Наваррский Генрих и принц Конде, но они были протестантами, и герцог Гиз, пользуясь этим обстоятельством, употребил все силы, чтобы их, как еретиков, удалить от наследования престола Франции. Он вступил в союз с Филиппом II Испанским и с папой и наводнил в 1585 года города Южной и Восточной Франции войсками своей партии. Король был вынужден заключить договор, по которому во Франции, кроме католического, не должно быть терпимо никакое другое вероисповедание. Это дало повод к так называемой войне трех Генрихов. В этой войне Генрих Наваррский возглавлял гугенотов, а Генрих Гиз – католиков.

В Париже вместо прежнего центрального комитета Лиги был учрежден Совет шестнадцати, в который кроме Генриха Гиза вошли и его братья – Карл, кардинал Лотарингский и Людовик, герцог Майенский. В планы Совета входило свержение короля Генриха III и заточение его в монастырь, а на место короля Франции была выдвинута единственная кандидатура – Генриха Гиза. Несколько раз заговорщики были готовы осуществить свой замысел, но каждый раз король узнавал о нем благодаря доносам одного из членов Совета шестнадцати Николя Пулена и был готов к обороне. Положение короля с каждым разом становилось все более шатким. Его распоряжения не выполнялись, приказы игнорировались. Так, в сентябре 1587 г. был дан приказ для ареста приходских священников, являвшихся сторонниками Гиза и проводивших за него агитацию в своих приходах. Когда же по приказу короля солдаты пришли их арестовывать, прихожане с оружием в руках выступили на их защиту, и королю пришлось дать всем священникам прощение. В другой раз король приказал сестре Гизов госпоже Монпансье покинуть Париж в 24 часа, но она и не подумала этого делать, продолжая появляться открыто как в городе, так и на приемах.

В том же 1587 г. произошло ряд сражений между войсками Гиза и короля Наваррского. Последнему удалось одержать победу над католиками в битве при Кутре, и Генрих Гиз направил все силы на борьбу с немецкими наемниками, прибывшими на помощь гугенотам. Окончательно разгромить их ему удалось в сражении при Оно (4 ноября 1587 г.), после которого лишь небольшая часть немецких наемников смогла спастись бегством. За эту победу герцогу Гизу папа прислал в награду священный меч, и его специальным решением король Наваррский и принц Конде были лишены права на французскую корону.

В дальнейшем Гиз стал просить короля Генриха III о решительных действиях против гугенотов, вплоть до их полного истребления. Король на это не соглашался и даже запретил герцогу приезжать в Париж.

Все время король проводил в Лувре, окруженный телохранителями. Весной 1588 г. он получил от Генриха Гиза очень любезное письмо с просьбой о разрешении приехать в Париж. Король снова отказал Гизу в его просьбе, но, несмотря на это, Генрих Гиз прибыл в Париж в мае 1588 г. и был восторженно встречен горожанами. Обстановка в столице накалялась, и король отдал приказ подтянуть к Парижу все войска, расположенные в окрестностях. Екатерина Медичи взяла на себя роль примирительницы сына с Генрихом Гизом, а при личной встрече последний уверял короля в своей верности. Но это не разрядило обстановку. Вошедшие в столицу войска народ встретил оружием и камнями, а на улицах быстро устраивались завалы. День 12 мая вошел в историю Франции как день баррикад. Для усмирения волнений Гиз предложил королю свою помощь, на которую тот был вынужден согласиться.

Герцога Гиза парижане встречали ликованием, мятеж вскоре прекратился. Но Генрих III на следующий день выехал из столицы в Шартр. Затем под давлением Гиза был обнародован очень неблагоприятный эдикт для протестантов, а Гиз получил титул коннетабля Франции. Для упрочения такого положения дел в Блу были созваны генеральные штаты, и теперь Гиз достиг полного могущества, но нерешительность герцога помешала ему сделать последний шаг к заветной короне. Все это побуждало короля Генриха III покончить с ненавистным временщиком.

Начальник королевской гасконской стражи Лоньяк принял на себя исполнение решения короля. Находясь в Блуа, герцог Гиз был предупрежден Маргаритой Наваррской о готовящемся на него покушении, но он был уверен, что его популярность в народе и высокое положение при дворе гарантируют ему полную безопасность. Утром 23 декабря 1588 г. он отправился на королевский совет и в приемной короля подвергся нападению королевской стражи. Он скончался на месте от множественных ран, нанесенных ему мечами и кинжалами. Его брат, кардинал Лотарингский, был убит на следующий день.

Весть о гибели братьев Гизов поразила не только Париж, но и всю Францию. На голову Генриха Валуа сыпались проклятья, и народ требовал мщения за убийство герцога и кардинала. Во главе Лиги встал брат убиенных герцог Майенский. Францию снова охватила война. В августе 1589 г. был убит король Генрих III. Его убийцей стал Клеман, вызвавшийся отомстить королю за лишение церкви ее опоры в лице покойного герцога Гиза. Весть о смерти короля парижане встретили ликованием, отметив это событие пиршествами и иллюминацией.

Могущество династии Гизов еще некоторое время поддерживалось герцогом Майенским, но вскоре стало угасать. Карл Гиз, герцог Майенский (1554–1611), младший брат Генриха I Гиза, после убийства старшего брата стал во главе лиги с целью овладения престолом (на который – по решению его старшего брата – в противовес Генриху Наваррскому, в соответствии с парадоксом истории, выдвигался еще один Бурбон, кардинал Карл, истинный католик и приверженец Гизов), но, разбитый Генрихом IV в 1696 г., подчинился ему и впоследствии стал губернатором Иль-де-Франса и верным союзником короля. Гиз Карл Лотарингский (20.VIII.1571—30.IX.1640) – старший сын Генриха I Гиза – после убийства отца был заключен в тюрьму, из которой бежал в 1591 г. Вначале вел борьбу с Генрихом IV, но скоро подчинился ему и стал губернатором Прованса. Впоследствии был изгнан Ришелье из Парижа и поселился во Флоренции.

Последней представительницей старшей ветви Лотарингского дома Гизов была Елизавета Орлеанская. Старшая ветвь Гизов пресеклась в 1696 г., а младшая дала начало династии Аркур-Арманьяков. Владения Гизов перешли к роду Конде и их ближайшим родственникам.

Глава II

Король и королева мушкетеров – Людовик XIII и Анна Австрийская

Его величество Король

14 мая 1610 г. Генрих Наваррский был убит, и эта смерть на время прервала работу по укреплению французского абсолютизма. Королем стал его сын Людовик XIII, которому было всего 9 лет. Его мать Мария Медичи была провозглашена опекуншей и регентшей. Конечно, гражданская война между католиками и гугенотами уже закончилась, и Франция была единым государством, но еще существовали протестантские города-крепости, сохранились их армия и флот. Протестанты имели также свои денежные средства, независимые от правительства.

Поэтому, когда власть перешла в руки Марии Медичи, принцы и гранды предъявили ей свои «права», чем спровоцировали беспорядки в стране.

В 1601 г. в конце сентября у жены французского короля Генриха IV Марии Медичи родился сын, долгожданный наследник, будущий король Людовик XIII. Конечно, у Генриха IV он не был единственным ребенком, французский король имел четырех любовниц, также родивших ему детей.

Генрих IV был убит буквально через несколько лет после рождения сына, и Людовик наследовал его трон.

О детстве Людовика XIII сохранилось не слишком много сведений, однако доподлинно известно, что с малых лет он обнаружил дурные наклонности в своем поведении. Это было достаточно странно, так как современники не отмечали уж особо плохих черт в характере у его матери, а Генрих IV вообще считался жалостливым по натуре человеком.

У Людовика не было причин расти черствым эгоистом. поскольку у него имелись родные и сводные братья и сестры. Конечно, Мария Медичи обладала своеобразным характером, периодически устраивая истерики и сцены своему мужу, но очевидцы не отмечали у нее явной душевной черствости и жестокосердия. Однако именно они явились главными недостатками Людовика XIII.

Например, история описывает такие случаи в жизни дофина. С раннего детства он любил играть в дворцовом саду в охоту. Как-то раз жарким летним днем, с аппетитом позавтракав, маленький Людовик вышел в сад. Там он начал как всегда изображать из себя охотника.

Однако по-настоящему охотиться не получалось хотя бы потому, что в дворцовом саду не водились дикие звери. Но Людовик быстро нашел выход: вместо зверей он стал ловить бабочек, которые беззаботно порхали от цветка к цветку. Юный дофин, поймав очередную красивую бабочку-махаона, с садистским удовольствием оторвал ей сначала одно крыло, потом другое. В результате таких безжалостных экспериментов бабочка превратилась в жалкого червяка, которого Людовик не спеша, со вкусом разорвал на части. Но этого ему показалось мало, и мальчик, потребовав себе дворцового мастера, велел изготовить силки. В течение получаса приказ был исполнен, и дофин наконец-то смог вернуться к прерванной «охоте».

Довольно скоро в силок попалась небольшая птица. Через некоторое время он оставил птичку в покое, правда, предварительно выщипав ей почти все перья. Следующей птице пришлось еще хуже: она едва отделалась сломанными крыльями. Но будущего короля, к сожалению, нисколько не волновали страдания несчастного живого существа. Ему было абсолютно наплевать на то, что будет с искалеченной им птичкой, кошка ли съест ее, или она сама погибнет от голода, – что за дело было юному дофину до жалких тварей. Примечательно, что он потом это отношение перенес на своих подданных.

Однажды Генрих IV решил посмотреть, как Людовик проводит свое свободное время, чем увлекается. Он застал сына в саду за любимой забавой: мальчик сосредоточенно отрывал крылья у бабочки.

Жалостливый Генрих пришел в ужас от увиденного. Он не понимал, откуда у ребенка, которого он собирался сделать своим наследником и которому предстояло через некоторое время управлять страной (король знал, что у него много недоброжелателей, а потому на долгую жизнь особо не надеялся), начала проявляться такая жестокость. Следовало срочно принять какие-то меры: Генрих за ухо отвел мальчишку в его комнату, потребовал розог и собственноручно высек его. Естественно, Людовик визжал и плакал, но, по-видимому, больше от злости, нежели от боли.

Однако слезы слезами, а пользы наказание не принесло. Буквально через день, во время излюбленной «охоты», маленький садист размозжил камнем голову воробью. К счастью для Людовика, отец не стал свидетелем столь отвратительного поступка, но один из придворных набрался храбрости и доложил королю обо всем. На этот раз Генрих выпорол сына еще более чувствительно. Кроме того, он распорядился, чтобы при наказании присутствовала и королева. Мария Медичи во время экзекуции стояла с каменным лицом, но как только весь зареванный, сжимающий в бессильной ярости кулаки, Людовик отправился в свои покои, она закатила супругу сцену. Генриху пришлось выслушать, что он плохой отец, тиран и с другими «своими ублюдками» так не обращается.

На истерику жены король отреагировал с олимпийским спокойствием, заметив только, что Марии надо бы надеяться на то, чтобы Генрих жил как можно дольше, ибо его дети не отличаются черствостью и эгоизмом, а вот Людовик может отнестись непочтительно даже к родной матери.

Опасения Генриха оправдались: он погиб от руки наемного убийцы, когда Людовику исполнилось восемь лет. Конечно, он хоть и сделался официально королем, но был еще слишком мал, чтобы править самостоятельно, а потому у руля власти встала мать, Мария Медичи.

К сожалению, королева ничего не сделала для того, чтобы Людовик стал мягче и добрее к окружающим. Ее не волновало, что мальчик не получает никакого образования. Мать совершенно не интересовала даже его душа, не то что интеллект.

Все это не способствовало возникновению любви между матерью и сыном. Но особенно Людовик ненавидел фаворита своей маменьки, итальянца Кончини (в истории он известен под именем маршала д’Анкра). Правитель из Кончини был никакой, зато место возле королевы давало ему возможность регулярно обогащаться за счет казны.

Вполне возможно, что Людовик страдал без материнской любви – все-таки он был ребенком. К счастью, рядом с ним в течение многих лет находился его дядька Альберт де Люинь. Он был единственным человеком, к которому Людовик так привязался, что не мог прожить без него буквально несколько минут.

Де Люинь считался довольно образованным человеком. Он с удовольствием учил дофина дрессировать собак и приручать соколов для охоты. Людовику это чрезвычайно нравилось.

Наконец настал 1614 г. – год совершеннолетия короля. Но Мария Медичи, подстрекаемая красавцем Кончини и его женой, довольно страшной на вид карлицей Элеонорой Галигаи, также фавориткой королевы, не спешила расставаться с властью. Ну и что из того, что сын уже совершеннолетний? Все равно он еще слишком молод, да к тому же и ума немного, чтобы заниматься делами правления. Королеве и в голову не приходило, что это она виновата в том, что не позаботилась дать сыну хорошее образование. А может, как раз приходило – и Мария Медичи специально хотела, чтобы Людовик остался неучем, а тогда власть навечно бы осталась в ее руках.

Хотя юный король в интеллектуальном плане был достаточно неразвит, он все-таки не хотел лишаться трона, а для этого нужно было в первую очередь избавиться от ненавистного любимчика матери. Людовик встал в тупик, но ему как обычно помог дядька де Люинь. При всей своей образованности он не придумал ничего лучше, кроме традиционного решения, правда, весьма действенного – посоветовал королю убить д’Анкра, естественно, не самому, а с помощью наемного убийцы. Людовик внял «ценному» совету. В качестве исполнителя выступил гвардейский капитан Витри, который утром 24 апреля 1617 г. вместе с тремя сообщниками застрелил фаворита из пистолета в упор прямо во дворце. Согласно преданию, король до того обрадовался, что радостно закричал: «Вот первый день моего настоящего владычества!»

Королеве было сказано, что государством Людовик теперь будет править сам. Мария Медичи, видимо, только теперь поняла, каким чудовищем может быть ее сын, и уехала в Блуа – от греха подальше.

Тем временем власть в государстве перешла к де Люиню, ибо Людовик не имел ни знаний, ни особого стремления, чтобы править самому. Он лишь хотел быть самым главным и иметь возможность отдавать безусловные приказы. Как знать, может, де Люинь, давая юному королю совет использовать наемного убийцу для устранения Кончини, руководствовался не заботой о благополучии своего воспитанника, а стремлением впоследствии захватить власть в свои руки? Он ведь не хуже Марии знал, что Людовик – человек необразованный, а потому хорошо управлять страной не сможет, да и не захочет.

Но через четыре года, в 1621 г., де Люинь умер, и в стране стал заправлять кардинал Ришелье, вскоре выдвинувшийся на пост первого министра.

Ришелье был достаточно жестким, большей частью даже жестоким и мстительным человеком. Для борьбы со своими врагами и для исполнения своих государственных устремлений, в соответствии с принципами реальной политики, он считал приемлемыми любые средства. В том числе, и прежде всего те, что и должен был он осуждать в качестве высшего духовного лица Франции. Людовик же не обращал на это никакого внимания, и если вдруг кто-то из аристократов вздумал ему пожаловаться, то прошения и мольбы – иногда уже от подножия эшафота – оставались без ответа.

Правление Ришелье завершилось несколькими крестьянскими восстаниями. Чтобы финансировать войну с Испанией, был введен местный налог, а за ним последовали новые (на соль). Народные выступления приняли почти характер эпидемии, охватывая поочередно города и целые провинции страны.

Правление Людовика XIII не было временем реформ. Их время еще не пришло – Ришелье решал неотложные задачи, пытаясь преодолеть по сути намечавшийся распад государства: внешняя угроза, крепнущие независимость и сепаратизм знати, все более опирающихся в своей борьбе против основ государства на иностранную помощь (вспомним просто основные сюжетные линии и действия положительных героев из «трех мушкетеров») и религиозное противостояние, опирающееся на силу оружия. И все это удалось: уже при его сыне Франция становится гегемоном Европы – поэтому не случайно, что через несколько веков было создано представление об «абсолютном» короле, который «собрал королевство только с божьей волей».

Государство при Людовике XIII и Ришелье потеряло свой патриархальный характер. Государственный аппарат стал непременным атрибутом функционирования страны. Интересы государства и короля требовали безусловного подчинения – неповиновение стало государственным преступлением, которое преследовалось.

Одной из главных целей внутренней политики было изыскание финансовых средств для ведения войны. Одновременно с новыми кредитами усиленно взимались старые налоги, созданы новые потребительские налоги. Определенную дань возложили на церковь, чиновничьи посты продавались.

Хозяйственная политика в силу необходимости частого решения сиюминутных задач отличалась определенной неровностью. Но все же при помощи таможенных тарифов были сокращены все виды импорта, что помогло сохранить мануфактуры. Морская торговля по объектиным внутренним и внешним причинам приходила в упадок, но ее Ришелье попытался оживить с помощью строительства флота, правда, без должного эффекта.

Все эти действия совершались именем короля, но практически без его участия – его подобная проза мало интересовала. Равно, как и многое другое. Людовик XIII от природы был набожным и меланхоличным. Он равнодушно относился к большинству обычных удовольствий и обыденных развлечений. Зато любил работать руками, но, однако, это было свойственно многим представителям династии Бурбонов. Вместо того чтобы заниматься государственными делами, король с удовольствием чинил ружейные замки, иногда покушаясь на изготовление ружья целиком, чеканил медали и монеты, хорошо готовил и брил (как-то раз, исполняя функцию брадобрея для своих дежурных офицеров, в состоянии озарения придумал новый фасон бороды, прозванной в дальнейшем «королевским).

Как-то произошел еще один характерный случай, показывающий наличие королевских приоритетов. Один из министров должен был подать на подпись королю важный приказ. В покоях Людовика не было, министр прождал достаточно долго, но наконец-то ему сообщили, что его величество в саду. Спустившись в сад и не обнаружив там короля, министр, руководствуясь слухами, направился к стоявшему в глубине дворцового сада парнику. Каково же было его удивление, когда в парнике он увидел сидящего на низенькой скамеечке Людовика. Король, без сюртука, в штанах и рубашке, сосредоточенно подвязывал веревочками ранний зеленый горошек.

Министр открыл от удивления рот, но, спохватившись, почти сразу же закрыл его и почтительно закашлял. Людовик спокойно повернулся и спросил, впрочем, довольно грубо: «Что вам надо, Бэдфорд?»

Министр показал королю документ, который тот и подписал, не вставая со скамьи. Затем он велел Бэдфорду удалиться, а сам колокольчиком вызвал одного из придворных. Последний получил приказ найти в ближайшей деревне крестьянина, которому можно было бы поручить продать на рынке выращенный лично королем зеленый горошек, разумеется, когда он поспеет.

Как уже было сказано, единственным человеком, к которому Людовик был по-настоящему привязан, являлся Альберт де Люинь. Король вообще отличался тем, что будучи жестоким от природы, мог ненавидеть всей душой и часто, а вот любил весьма осторожно. Наверное, именно этим можно объяснить его равнодушие к женщинам. Мария Медичи позаботилась о выгодной невесте для сына, когда тот был еще ребенком: в 1612 г., после подписания договора с Испанией, Мария и король Испании Филипп III договорились и о браке между двумя династиями. Так Людовик, будучи ребенком, обручился с принцессой Анной. Через три года, в 1615 г. состоялась их свадьба.

Равнодушие и душевная черствость молодого короля, забытого матерью и двором и мстящего за это всем, до кого он мог дотянуться, сыграли свою неблаговидную роль – молодая жена скоро поняла, что брак их не будет безоблачным и успешным. Людовик почти всегда молчал и хмурился, избегал общества супруги, и ничто не могло изменить его мнения на сей счет. Казалось, он не совсем понимал, почему эта молодая хорошенькая женщина находится во дворце, да еще и требует внимания к своей персоне.

Словом, супружеская жизнь короля не интересовала. Гораздо больше его занимали охота и музыка. Вставал он не слишком поздно и после завтрака, к великому огорчению жены, брал ружье и ехал на охоту. Или удалялся в свои покои с лютней в руках. В зависимости от настроения.

Впрочем, иногда Людовик все-таки удостаивал супругу вниманием, но после того, как несколько ее беременностей закончились выкидышами, его пыл снова угас.

Приближенные короля весьма обеспокоились этим фактом, ибо были уверены, что король так и умрет, не оставив наследника. Но в 1638 г. Анна наконец-то родила сына – тоже Людовика. Однако дофин почти не помнил своего отца: Людовик умер от желудочной болезни через пять лет после его рождения.

Сложно сказать, как Людовик прожил бы жизнь, будь он не таким черствым, эгоистичным и неблагодарным, но, может быть, с такими увлечениями типа охоты, музыки, разведения горошка (когда они становятся главней, чем дела государственные) не было необходимости становиться королем, да еще и забирать власть в свои руки ценой убийства?

Итогом же царствования Людовика XIII все же является не этот в большей степени философско-этический посыл, а тот факт, что во время правления Людовика XIII происходило дальнейшее значительное укрепление французского абсолютизма. Этому способствовала политика первого министра короля кардинала Ришелье, самолично правившего страной в 1624–1642 гг.

Жена Анна Австрийская

(22.09.1601—20.01.1666)

Обретшая бессмертие благодаря А. Дюма-старшему королева и регентша Французского королевства, старшая дочь Филиппа III Испанского из австрийской династии Габсбургов, принцесса Анна официально стала француженкой уже 25 ноября 1615 г., в день, когда вступила в брак с королем Людовиком XIII (стоит обратить внимание, что король был старше своей жены всего на пять дней, что в этом возрасте весьма и весьма значимо, так как девушки взрослеют во всех отношениях раньше). Красивая, со страстным характером, она была почти полной противоположностью своего мужа – болезненного ипохондрика.

Не нашедшая счастья в браке, она со свойственной ей энергией отдастся политике и интригам, естественным образом противодействуя фигуре, олицетворявшей государственный порядок – герцогу и кардиналу Ришелье. И столь же естественно найдя в борьбе с системой власти своей новой родины союзника – государство, ее вырастившее и воспитавшее – Испанию. Что в общем-то вполне в духе эпохи: аристократия, чувствовавшая не без причин себя общеевропейской элитой и еще недавно переходившая от сюзерена к сюзерену, по-прежнему по привычке, хотя ситуация на политической карте континента стремительно и безвозвратно изменилась, не видела ничего страшного в иностранной помощи в борьбе с собственным монархом. Поскольку формат отношений между борющимися кланами в стране – прерогатива исключительно ее, аристократии, соли земли и ее голубой крови. В силу этого гранды считали изменой не действия против собственной страны, олицетворяемой ее владыкой, но – отказ от собственного слова, данного таким же, как и они, высокородным владыкам, и игнорирование собственных клановых интересов, которые безусловно в их глазах отожествлялись с интересами королевства (опять же вспомним действия бессмертной четверки мушкетеров из тетралогии г-на Дюма).

Сближение между венценосными супругами произойдет лишь в последние годы жизни короля (может быть, и из-за того, что тот вспомнит, что на нем лежит одна из главных королевских обязанностей – забота о непрерывности династии, тем более – только зародившейся) – и следствием его будет рождение у королевской четы двух сыновей, один из которых и станет со временем королем Людовиком ХIV.

По смерти мужа, завещавшего, чтобы до совершеннолетия его сына и наследника власть находилась в руках особого регентского совета, королеве Анне удалось провести тонкую интригу и блестяще разыграть свою партию – по договоренности с высшей знатью страны парламент ликвидирует так и нерожденный Совет и сделает саму Анну регентшей при сыне.

И тем не менее надежда грандов на собственную дворянскую вольницу при слабом регенте не оправдалась – за левым плечом королевы уже четко просматривалась фигура ее фаворита и долголетнего советчика кардинала Мазарини (парадокс – выдвиженца и правопреемника самого Ришелье). Так что далее последовали годы совместного с первым министром правления, укрепившего страну в борьбе с внешними и внутренними опасностями.

Анна переживет своего конфидента на шесть лет, проведя их в своем монастыре Валь-де-Грас, где она и отойдет с миром, вспоминая о своей яркой жизни и, может быть, жалея о несбывшемся. Отойдет в многозначительный для поклонников нумерологии и мистике год.

Преемник первого министра Джулио Мазарини

(14.07.1602—09.03.1661)

Джулио Мазарини – папский дипломат, кардинал (с 1641), французский государственный и политический деятель, фаворит Анны Австрийской – был старшим сыном небогатого сицилийского дворянина из окружения аристократического рода Колонна, его мать – Ортензия Буфалини находилась в родстве с семейством Колонна по женской линии.

Несмотря на финансовые трудности, которые испытывала семья, юноша получил прекрасное образование. Сначала он учился в иезуитском коллеже в Риме, а затем в течение трех лет изучал философию, теологию и каноническое право в испанских университетах.

Получив степень доктора права, Джулио вступил в ряды папской армии, где дослужился до чина капитана. Спустя некоторое время Мазарини переходит на дипломатическую службу и становится помощником папского нунция в Милане, принадлежавшем в ту пору Испании. Обходительность и умение вести дела приносят ему известность в близких к папскому престолу кругах.

В 1627 г. между Испанией и Францией возникает конфликт, связанный с разделом т. н. Мантуанского наследства. С целью примирения враждующих сторон папа Урбан VIII послал в район боевых действий подающего надежды молодого дипломата. Во время многочисленных встреч и переговоров Мазарини познакомился с представлявшим Францию кардиналом Ришелье (Урман Жан дю Плесси), а также с королем Франции Людовиком XIII, на которых произел благоприятное впечатление. Благодаря личному обаянию, дипломатическим навыкам и хорошей осведомленности (через папских лазутчиков) Мазарини удалось привести стороны к мирному соглашению, которое было заключено 19 июня 1631 г.

Посредничество Мазарини в деле о Мантуанском наследстве принесло ему широкую известность. Современники отмечали, что он обладает всеми качествами, которые необходимы искусным посредникам: приятной внешностью, умом, бесстрастностью, неутомимостью, осторожностью, хитростью и предусмотрительностью. При этом они находили его красноречивым, убедительным и находчивым. Отмечая его молодость и крепкое сложение, ему пророчили блестящее будущее.

Исход войны привел к заметному усилилению международных позиций Франции, что вызвало сильное недовольство Испании и создало угрозу карьере Мазарини. Тем не менее, благодаря покровительству кардинала Антонио Барберини и положительным отзывам в письмах Ришелье к папе Урбану VIII, он получил должность вице-легата в Авиньоне.

Спустя три года отношения между Испанией и Францией вновь обострились, и Урбан VIII посылает Мазарини в качестве чрезвычайного посланника в Париж с надеждой погасить конфликт. Однако на этот раз Франция была настроена более решительно. Мазарини, несомненно, испытывал влияние со стороны Ришелье, которого воспринимал в качестве идеала государственного деятеля. В 1635 г. Франция объявила войну Испании. Миротворческие усилия Мазарини показались Испании недостаточными, и после неоднократных жалоб с ее стороны он был в 1636 г. отозван в Рим.

Со времени своего пребывания в Авиньоне Мазарини вел активную переписку с кардиналом Ришелье и его советником – отцом Жозефом. Фактически ко времени возвращения в Рим он уже решил связать свою судьбу с Францией и действовал как доверенное лицо Ришелье. В 1638 г. отец Жозеф умирает, и Ришелье предлагает Мазарини занять место своего ближайшего помощника. В 1639 г. Мазарини получает французское подданство, а 5 января 1640 г. прибывает в Париж.

Пребывавший всегда в хорошем расположении духа, обходительный, умный, образованный и способный выполнить любое поручение, итальянец произвел впечатление на королевскую чету, в особенности на супругу Людовика XIII – Анну Австрийскую. Несмотря на то что Мазарини был выдвиженцем Ришелье, которого Анна ненавидела, он буквально очаровал ее, и в скором времени они стали любовниками.

В конце 1641 г. кардинал Ришелье добивается неслыханного решения Ватикана. С его подачи Джулио Мазарини, не имевший даже духовного сана, был утвержден кардиналом Франции. Спустя год, 2 декабря 1642 г. тяжелобольной Ришелье во время встречи с Людовиком XIII предложил Мазарини в качестве своего преемника на посту первого министра, а 4 декабря, в день смерти кардинала Людовик XIII объявил Мазарини, что назначает его главой Королевского совета.

14 мая 1643 г. умер Людовик XIII. Наследнику престола – Людовику XIV – было всего пять лет, поэтому управлять страной по завещанию покойного короля должен был регентский совет. Анна Австрийская, к которой король испытывал крайне неприязненные отношения, была отстранена от власти. Королева, которую такое положение дел не устраивало, при поддержке парламента добилась отмены завещания и стала единоличной регентшей.

Фактически власть в стране перешла в руки Мазарини, которого Анна, к неудовольствию многих, назначила первым министром Франции. Королева и Мазарини прекрасно ладили, и она безоговорочно принимала его советы. Существуют основания считать, что они вступили в тайный брак. С определенного момента королева перестала скрывать свои близкие отношения с первым министром, в переписке она часто называла его супругом, а будущий король Людовик XIV называл Мазарини отцом, что вряд ли было возможно, если бы их отношения не были освящены церковью. В то же время открытое признание такого брака могло вызвать серьезные политические осложнения. Однако прямых подтверждений этой гипотезы нет и вопрос о точном характере отношений Мазарини с Анной Австрийской остается одной из загадок истории.

За 18 лет правления Мазарини пришлось выдержать многочисленные испытания. Благодаря таким личным качествам, как хладнокровие и умение путем переговоров добиваться компромиссов, Мазарини одержал победу над всеми противниками. В 1643 г. он подавил мятеж перешедших в оппозицию аристократов – заговор «Важных». В 1648 г. после переговоров, продолжавшихся четыре года, в Мюнстере и Оснабрюке были подписаны договоры, завершившие Тридцатилетнюю войну и закреплявшие претензии Франции на европейскую гегемонию (Вестфальский мир). Для стабилизации раздробленной Германии по инициативе Мазарини был основан Рейнский союз.

Истощенная Тридцатилетней войной, Франция переживала глубокий финансовый кризис. Введение новых налогов и одновременное ограничение привилегий знати вызвало недовольство, объединившее самые разные слои населения. Протестное движение против абсолютной власти Анны Австрийской и ее фаворита, получившее название Фронды, продолжалось несколько лет, иногда принимая характер гражданской войны. Одним из требований фрондёров было устранение Мазарини, против него были направлены многочисленные мазаринады (памфлеты), парижский парламент объявил Мазарини врагом государства. В борьбе с Фрондой первый министр в очередной раз прибег к искусству дипломатии и интриги. Ему дважды пришлось покидать Францию, и лишь к февралю 1653 г., умело играя на противоречиях в стане своих противников, Мазарини удалось стать хозяином положения.

Гражданская война обошлась Франции дорого. Ее флот был фактически уничтожен, а внешняя торговля дезорганизована. В ряде департаментов страны свирепствовали голод и эпидемии, население заметно сократилось. По итогам событий периода Фронды Мазарини пришел к выводу, что в государственных интересах ряд требований оппозиции, таких как запрет на узурпацию власти короля первым министром; ограничение прав парламента; ограничение произвола сборщиков налогов; снижение налогов с крестьян и увеличение налогов с промышленников и торговцев; создание Государственного совета, представлявшего все сословия, и др., следует удовлетворить. Многие из этих проблем были решены еще при жизни первого министра.

До конца жизни Мазарини продолжал укреплять внешнеполитическое положение Франции. Постепенно был разрешены противоречия с Англией, с которой были заключены торговое (1655 г.) и военное (1657 г.) соглашения. Наконец, 7 ноября 1659 г. был заключен мирный договор с Испанией, закрепленый (в 1660 г.) браком Людовика XIV с Марией-Терезией Испанской, дочерью Филиппа IV. Этот и ряд последовавших соглашений окончательно закрепляли гегемонию Франции в Европе.

За время пребывания на посту министра Мазарини превратился в одного из крупнейших землевладельцев Франции и сколотил огромное состояние. Он был страстным коллекционером книг, картин и других произведений искусства. При поддержке Мазарини была основана Королевская академия живописи и скульптуры, а во французский театр пришла итальянская опера. По завещанию Мазарини собранная им огромная библиотека перешла к государству (она носит его имя), а в его парижском дворце находится Национальная библиотека.

Людовик XIV восхищался умением Мазарини управлять государственными делами и его дипломатическими победами, и только после его смерти взял всю полноту власти в свои руки. Людовик XIV всегда прислушивался к советам кардинала. Например, когда молодой король влюбился в Марию Манчини, племянницу Мазарини, и попросил разрешения жениться на ней, Мазарини выступил против брака по политическим причинам. Такая женитьба могла нарушить межгосударственное соглашение о браке Людовика XIV и испанской инфанты, поэтому кардинал убедил своего воспитанника, что племянница кардинала – неподходящая для него жена. Этот случай также свидетельствуют о государственном уме Мазарини. Государственные интересы он ставил превыше личных, а кроме того, ему доставляла удовольствие сама власть, а не родство с высшей знатью.

В 1660 г. Мазарини исполнилось пятьдесят восемь лет, и после стольких потрясений, забот и усилий его здоровье сильно пошатнулось. В начале 1661 г. он был вынужден покинуть Париж и перебраться в Венсенский замок. Жестоко страдая, Мазарини не забывал о своей племяннице Марии Манчини и готовил ее свадьбу с коннетаблем Колонна. 25 февраля брачный контракт был подписан, а 9 марта 1661 г. Мазарини скончался, оставив Людовику XIV спокойную и могущественную Францию.

Как явственно видно, второй и последний первый министр Франции принадлежал не только эпохе Людовика XIII, но и эпохе его сына, будущего «короля-солнце». Как и большинство видных фигур того времени…

Глава III

Людовик ХIV и его фаворитки

Его величество Король

Людовик XIV Бурбон (5.09.1638—1.09.1715) – сын Людовика XIII и Анны Австрийской – вступил на престол малолетним после смерти своего отца в 1643 г. Он находился у власти до 1715 г., а до 1661 г. страной правили его мать, регентша-королева Анна Австрийская, и кардинал Мазарини, его первый министр.

Людовик XIV пришел к власти в 1661 г. и в течение 54 лет лично занимался вопросами внешней и внутренней политики государства, опираясь на государственных секретарей, а особенно на генерального контролера финансов. Правление Людовика XIV характеризуется невиданным блеском и роскошью аристократической верхушки, громкими военными победами в начальный период и катастрофическими поражениями в конце, покровительством наукам и искусствам и жестокими преследованиями свободной мысли, ликвидацией последних остатков прав гугенотов, осуществлялось за счет крайнего напряжения финансов и не раз приводило королевство в опасное положение.

Сын Людовика XIII, родившийся в один из сентябрьских воскресных дней, принес радость окружающим. До этого у Людовика и Анны целых 22 года не было детей, и все считали, что уже никогда не будет. А в народе новорожденному дофину присвоили прозвище «Богоданный».

О детстве Людовика XIV сохранилось так же мало сведений, как и о детских годах жизни его отца. Когда изучаешь эти факты, возникает впечатление, что появлению в семье долгожданного наследника были рады все, кроме его родителей. Правда, своего отца он почти не помнил: король умер, когда сыну было всего пять лет. Мать оставила Лувр и поселилась в бывшем дворце кардинала Ришелье, впоследствии названном Пале-Рояль. Но Пале-Рояль – это, конечно, не Лувр, и дофин провел свое детство в чрезвычайно простой, даже жалкой обстановке.

Анна Австрийская считалась правительницей Франции, но в отличие от Марии Медичи к государственному управлению относилась довольно равнодушно. Все бразды правления крепко держал в своих руках ее фаворит, кардинал Мазарини. Этот человек был очень скупым и не считал нужным не только предоставлять маленькому королю какие-либо равлечения, но и лишал его даже необходимых вещей. Королеве-матери, очевидно, было все равно. Может, именно этим объясняется тяга уже взрослого Людовика к пышности и роскоши? Отсутствие любви матери король впоследствии с лихвой компенсировал сложными церемониями почитания и поклонения.

Скупость королевского фаворита была просто невероятной: дофин получал на год две пары платья в год, которое с приходом его в негодность латали, зашивали, ставили заплатки. Спал маленький король на драном белье.

Удивительно, но король, в отличие от своего отца, не был жестоким, хотя и обладал тяжелым характером. Наоборот, Людовик XIV никогда не забывал о своем унылом детстве, а потому всегда тех, кто хотел говорить с ним, выслушивал «с терпением и любезностью».

Когда дофин был еще маленьким, в стране разразилась гражданская война, и главным объектом недовольства, конечно, стал «всесильный» Мазарини. Ему пришлось спасаться в Брюсселе, а королевское семейство с кучкой приближенных сбежало из Парижа в Сен-Жермен, где и пребывало вплоть до 1652 г.

После окончания гражданской войны Мазарини опять взял власть в свои руки. Несмотря на все его отрицательные качества, следует признать, что кардинал добился определенных успехов, например, во внешней политике. В частности, в 1659 г. было подписано перемирие с Испанией. Договор был скреплен брачным союзом молодого короля и испанской принцессы. В 1660 г. Людовик женился на инфанте испанской Марии-Терезии.

Нельзя сказать, что Людовик XIV сильно ненавидел материнского фаворита, но он и не питал к нему уважения и любви. Скорее, он побаивался всесильного кардинала. А иначе как же объяснить тот факт, что король, даже став совершеннолетним, признавал Мазарини полноправным правителем государства и послушно следовал его указаниям. Но как только Мазарини не стало, а произошло это в 1661 г., Людовик XIV поспешил избавиться от всякой опеки и выступил самостоятельным государем.

Он спешно созвал Государственный совет, на котором объявил, что отныне должность первого министра упраздняется, а король теперь сам себе первый министр.

Лишение в детстве развлечений и удовольствий привело к тому, что Людовика XIV, озабоченного в юности прежде всего тем, как бы добрать цветы жизни, недополученные в детстве, до 22 лет никто не воспринимал всерьез. То есть первое, что бросалось в глаза имевшим дело с королем, это склонность к любовным интрижкам и щегольству. В этом отношении Людовик XIV совсем не был похож на своего отца, который, напомним, равнодушно относился к удовольствиям и женщинам. Так что в это время король, выросший без правильного воспитания и не получив соответствующего образования, не возбуждал никаких ожиданий в обществе. Окружающие считали, что их государь, имевший к тому же высокий рост и весьма красивую внешность, создан исключительно для праздников и развлечений.

Но позже выяснилось, что придворные ошибались насчет короля. Конечно, он, как и его отец, получил весьма поверхностное образование – немного выучился читать и писать, хотя здесь нет его вины. Однако природа наградила Людовика обыденной логикой и здравым смыслом, умением вникать в суть дела и твердостью, необходимой в поддержке своего королевского достоинства. К тому же государь умел выражаться кратко и ясно – еще одно ценное для правителя качество.

Людовик XIII не имел ума и желания для занятий правительственными делами. У его сына ума тоже было не особенно много, зато появилось желание. Всю жизнь Людовик XIV посвятил государственным делам, оставляя развлечения на потом. Даже старость не была ему помехой.

С самого начала своего правления Людовик XIV повел решительную борьбу с парламентами, пытаясь лишить их политических и экономических привилегий. Например, он ограничил их право подачи возражений при регистрации новых законов.

Кроме больших, государственных причин этого и многих иных действий нового короля корни их лежат и в огромном самолюбии молодого монарха. Он искренне считал свою персону выше и главнее всех. А может, эта привычка превозносить свои достоинства и обращать на себя внимание является одним из последствий отсутствия должной любви и внимания к королю в детстве?

Привередливость Людовика проявилась, в частности, при выборе места для проживания. Все прежние дворцы король считал некрасивыми и неуютными. Как только он окончательно утвердился на троне, первой его потребностью стало строительство нового дворца. Наконец в 1662 г. Людовик выбрал Версаль, бывший в период правления Людовика XIII простым охотничьим замком.

Превращение простого замка в королевский дворец обошлось в довольно крупную сумму – 400 млн франков. Больших денег стоило и поддержание резиденции в приличном виде. Пока ее строили, король с семейством постоянно переезжал с места на место и лишь только в 1682 г. окончательно поселился в Версале. Так что Людовик XIV по сути дела перенес столицу из Парижа в Версаль.

Недостаток в любви и роскоши, испытываемый в детстве, Людовик с лихвой компенсировал, полностью обосновавшись в новых апартаментах. Внутреннее убранство дворца поражало своим великолепием. В качестве дополнения король установил и достаточно сложные и строжайшие правила этикета, тщательно продуманные. Таким образом, любая незначительная услуга, например, поднесение стакана воды, оборачивалась целой церемонией. Соответственно, здесь было множество охраны из числа гвардии и очень много слуг.

Король не желал возникновения новых выступлений аристократов и поэтому предпочитал видеть последних при своем дворе. В связи с этим в Версале вечерами происходили великолепные празднества, ибо Людовик любил пышность и того же требовал от придворных.

От своего отца Людовик XIV унаследовал необычайную набожность. Каждый день он посещал церковь, а если вдруг не позволяло здоровье, священник обязан был являться в королевские покои. Король также строго соблюдал все посты.

После службы в церкви государь обязательно присутствовал на заседаниях Государственного совета. Раз в неделю – по четвергам – были назначены часы, когда с просьбой к королю мог обратиться кто угодно, причем просителя всегда выслушивали с терпением и вниманием. Кстати, в этом Людовик тоже не был похож на своего отца, который в основном пребывал в дурном расположении духа и не обращал внимания на посетителей дворца.

В час дня король сытно обедал: несмотря на геройскую внешность, он был довольно тучен. Обед проходил в присутствии придворных и также носил церемониальный характер. Присутствующие в полной мере ощущали свою ничтожность, причем такие же ощущения одолевали и членов королевской семьи. Так никто, даже принцы крови и дофин, не имел права сидеть в момент королевской трапезы. Только брату короля полагалась табуретка, но и он сидел не рядом с Людовиком, а за его спиной. Обед проходил в гробовом молчании.

Людовик XIV очень любил охоту, почти так же, как и его покойный отец. Обязательной прелюдией к охоте становилось собственноручное кормление охотничьих собак.

Король, в отличие от своего отца, был не прочь приударить за симпатичными женщинами. Очень часто вместо охоты он устраивал прогулки с дамами и пикники в лесу. Вторая половина дня обычно проходила в бесконечной работе с министрами. Людовик даже во время болезни не отменял заседание Совета – только оно проходило в королевской опочивальне.

Вечера, как правило, проводились в развлечениях и удовольствиях. Обязательными атрибутами для развлечений были роскошные буфеты, бильярд, карточные игры, спектакли, балеты.

Кстати, в последних король с удовольствием участвовал, ибо умел и любил танцевать.

Иногда государь проводил вечера в семейном кругу. Он даже ужинал вместе с родными, однако и здесь существовали определенные правила: в присутствии короля сидели лишь его брат и принцессы. Все остальные принуждены были стоять, а трапеза в королевском дворце никогда не проходила быстро.

Как уже говорилось, Людовик XIV был весьма неравнодушен к хорошеньким женщинам. Среди его любовниц была лишь одна, любившая короля не столько ради денег, сколько ради себя самого; чаще попадались такие, которые желали стать королевскими фаворитками ради собсвенного тщеславия, властолюбия и решения собственных материальных проблем. Впрочем, король взаимоотношения с окружающими, в том числе и с противоположным полом, строил на поклонении и обожании своей персоны. Его первая супруга отличалась красотой, и королю это нравилось. Но он никогда не любил свою жену, предпочитая ей других женщин, более от него зависимых и в силу этого покорных.

К старости король же изменится совершенно. Он сделается еще более религиозным, полностью отойдя от развлечений и увеселений. Вместо этого большинство времени уделялось чтению религиозных сочинений, проповедям, разговорам с иезуитами.

По отношению к провинциальному дворянству король вел двойственную политику: он позволял им, конечно, усиливать нажим на крестьян, но в то же время боролся со всяким проявлением самовольства.

Правительство Людовика искало возможность улучшить финансовое положение страны и всегда имело в запасе путь давления на народ.

Он приближал к себе таких сотрудников, как Кольбер, Вобан, Летелье, Лионн, Лувуа, но первого министра, какими были Ришелье и Мазарини, возле себя не терпел.

Являясь наиболее ярким представителем «просвещенного абсолютизма», Людовик XIV возвел учение об абсолютной власти короля в абсолютный догмат («Государство – это я») и окружил себя блестящим двором, роскошь и великолепие которого должны были усиливать блеск «короля-солнце». Умелый подбор сотрудников дал Людовику XIV возможность совершить обширные реформы, укрепившие единство Франции и поставившие ее во всех отношениях впереди остальных государств Западной Европы. Целый ряд таких реформ был направлен к поднятию промышленности, к укреплению путей сообщения и развитию внешней торговли, для которой был создан обширный коммерческий флот.

Создание военно-морского флота (до 300 судов), пришедшего после Ришелье в полный упадок, обеспечило Франции господство на море и дало возможность ослабить пиратство на Средиземном море (алжирские экспедиции Дюкена). Учреждение морской школы дало флоту образованных морских офицеров, а введение обязательной службы во флоте для всех прибрежных жителей явилось источником комплектования нижних чинов флота. Эти реформы были проведены Кольбером. Лувуа произвел огромную реорганизацию военных сил Франции, главной целью которой было создание постоянной национальной армии, дисциплинированной и сплоченной под единым центральным управлением. Деятельность Кольбера и Лувуа дала Людовику XIV возможность увеличить численность армий втрое (к началу Войны за испанское наследство – 300 тысяч человек) и в течение полустолетия вести почти непрерывный ряд войн.

Правление Людовика XIV составило целую эпоху в области военного искусства, а беспрерывные войны выдвинули блестящий ряд замечательных военных деятелей: Тюренн, Конде, Люксембург, Вобан, Кегорн, Катина, Виллар, Вандом, Креки, Дюлен, Шомберт и много других. Войны Людовика XIV носили завоевательный характер и были направлены к расширению пределов Франции за счет соседних государств.

Людовик XIV был, пожалуй, единственным королем во Франции (из прежде существующих правителей), который провел множество завоевательных войн, причем средства на военные операции собирали с помощью крестьян. Завоевательные операции начались с так называемой Деволюционной войны. Людовик попытался захватить Бельгию; французская армия взяла ряд городов, причем при захвате города Лилля король проявил личную храбрость, тем самым воодушевив войска.

Следующие несколько завоевательных походов были для Франции весьма успешными как на суше, так и на море (некоторое время на Средиземном море безраздельно господствовал французский флот).

Внешняя политика Франции при Людовике XIV по-прежнему была направлена против испанских и австрийских Габсбургов. После смерти Филиппа IV Испанского Людовик XIV заявил притязание на часть испанских Нидерландов, основываясь на так называемом революционном праве, и поддержал их вторжением в 1667 г. во Фландрию, а в следующем году – в испанскую область Франш-Конте. Однако под давлением союза Голландии, Англии и Швеции Людовик XIV вынужден был возвратить Франш-Конте Испании, удержав за Францией лишь Фландрию. Но Людовик XIV не оставил своих завоевательных планов против Голландии.

Отвлекши путем подкупов Англию и Швецию от союза с Голландией и привлекши на сторону Франции Кёльн и Мюнстер, Людовик XIV занял в 1670 г. владение герцога Карла IV Лотарингского, союзника Нидерландских Генеральных штатов, а в 1672 г. перешел Рейн и в течение шести недель завоевал половину провинции. Этим была начата 2-я Нидерландская война, окончившаяся в 1678 г. Нимвегенским миром, по которому к Франции от Испании отошел Франш-Конте, а от Нидерландов – 12 пограничных крепостей.

Но эйфория не могла продолжаться долго, ибо войны оказались для Франции очень разорительными. Король отлично понимал, что нужно заботиться о пополнении казны. А как ее наполнить, если не с помощью высоких налогов? Стремительно нищавшее население поднимало восстания.

Обеспокоенный король подписал мирный договор с Испанией, однако перемирие длилось лишь два года. В 1681 г. французы захватили Страсбург и Казале, в ответ Испания объявила войну Людовику. Однако Франция и здесь оказалась на высоте, одержав несколько побед в Бельгии и получив в свое владение несколько крепостей согласно Регенсбургскому перемирию. Вообще современники называют период с 1681–1685 гг. временем наивысшего могущества Людовика XIV, однако видно, что период этот не был продолжительным. Дошло до того, что Франции пришлось вести войну почти против всей Европы.

В 1688 г. вспыхнула 3-я Нидерландская война, поводом для которой были притязания Людовика XIV на Пфальц, а действительной причиной – чрезвычайный рост военного могущества Франции, угрожавшей соседним державам и побудившей почти все западноевропейские государства объединиться против Франции. Война продолжалась около девяти лет вследствие свойственного той эпохе нерешительного способа ведения военных действий и неумения использовать победы. Рисвикский мир 1697 г. ограничил могущество Франции и обеспечил, хотя и ненадолго, политическое равновесие в Европе.

В 1701 г. началась Война за испанское наследство, вызванная желанием Людовика XIV отвоевать всю Испанскую монархию для своего внука Филиппа Анжуйского. Хотя эта цель и не была достигнута, Испания потеряла свои итальянские и нидерландские владения, а Англия приобрела могущество на море. Все эти войны крайне истощили Францию, изнемогавшую под тяжестью долгов (до 2 млрд франков) и налогов, доведших ее до экономического разорения и нищеты. За десять лет войны было истрачено 700 млн ливров. Скрепя сердце Людовик отправил на переплавку из Версаля кое-что из серебряной мебели, плюс – столы, канделябры, табуреты, рукомойники, курильницы и даже трон. Население обнищало настолько, что уже не имело возможности платить налоги. На улицах Франции возросло число просящих милостыню, которые часто погибали в госпиталях.

Французский король запросил мира. В результате получилось, что десять лет кровопролитной войны позволили Франции оставить за собой лишь Страсбург.

Но наиболее тяжелой для французов стала война за Испанское наследство. В этот период страна терпела ужаснейшие лишения. Положение усугубила необычайно холодная зима 1709 г., когда только в Иль-де-Франс умерло от голода, холода и болезней 30 тысяч человек. Королевскую резиденцию в Версале осаждали сотни и тысячи нищих, вымаливающих милостыню. Людовик XIV распорядился всю золотую королевскую посуду отправить на переплавку, во дворце теперь вместо белого ели черный хлеб. Однако королю в 1713 г. удалось-таки завершить войну на достаточно приемлемых условиях.

Экономическое положение Франции в период правления Людовика XIV значительно ухудшилось. В 1685 г. был отменен Нантский эдикт. Протестанты имели право остаться во Франции, однако им запретили публично совершать свои богослужения и воспитывать детей в кальвинистской вере. Конечно, протестанты не смогли с этим смириться. 400 тысяч человек предпочли уехать из Франции подальше, нежели предавать свою веру. Причем многие гугеноты оставили и свои должности. Часть протестантов оставила военную службу; эмигрантами из Франции было вывезено 60 миллионов ливров. Торговля пришла в упадок. Обиженные гугеноты предпочитали поступать на службу к врагу, нежели служить Франции.

Одним из печальных результатов постоянных войн эпохи Людовика ХIV – воистину десятилетия его правления заслуживают именно это определение – являлся сильный рост числа инвалидов, для обеспечения которых были приняты некоторые меры (увеличение налогов для содержания инвалидов, увеличение пособий монастырям, призревавшим инвалидов). В 1671 г. был учрежден Дом инвалидов.

В продолжение своих многочисленных войн сам Людовик не раз принимал личное участие в военных действиях.

В 1667 г. он возложил на себя главное командование армией, захватившей Фландрию, и лично руководил осадой крепостей Лилля в 1667 г. и Доле и Грая в 1668 г. В 1672 г. Людовик XIV во главе армии совершил у Везеля переход через Рейн, который впоследствии поэты сравнивали с переходом Граника Цезарем, но который Наполеон презрительно назвал «четверостепенной операцией».

В 1674 г. Людовик XIV лично командовал армией, с которой оккупировал Франш-Конте, а в 1676 г. принял на себя главное командование армией, действовавшей в Нидерландах.

Командование Людовика XIV не носило, однако, самостоятельного характера. Король охотно пользовался советами своих талантливых помощников (Тюренна, Конде, Люксембурга, Вобана), но те, опытные в искусстве лести, умели преподносить ему свои советы под видом его собственных планов. Особенно любил Людовик XIV смотры и осады крепостей.

Шли годы. Как из рога изобилия начали сыпались несчастья непосредственно на королевскую семью. В 1711 г. от оспы скончался великий дофин Людовик, сын короля, будущий наследник престола. Теперь наследником стал считаться его старший сын герцог Бургундский.

В 1712 г. неожиданно умерла его жена, герцогиня Бургундская. Через 10 дней после смерти герцогини ее супруг тоже скончался. Его преемник, старший сын (герцог Бретанский) также умер в марте. Таким образом, титул дофина перешел к младшему брату (герцогу Анжуйскому), в ту пору грудному младенцу. Но… по воле злого рока и этот ребенок тяжело заболел. Врачи были уверены, что мальчик умрет, но тот выздоровел, что было равносильно чуду. Зато в мае 1714 г. умер второй внук Людовика XIV.

Смерть детей и внуков окончательно подкосила и без того дряхлого короля. Он уже был не в силах бороться со своей немощностью. Вставал Людовик поздно, все больше и больше времени проводил в постели или сидел часами в кресле, погрузившись в свои мысли. И супруга, и врачи пытались расшевелить короля, но тщетно.

Постепенно выяснилось, что король серьезно болен и что смерть уже при дверях. 27 августа он позаботился о том, чтобы отдать последние распоряжения. Умер Людовик XIV 1 сентября 1715 г.

Объединение Франции постепенно завершалось, укреплялось ее экономическое единство, что способствовало формированию национальной французской культуры.

В стране распространились гуманистические идеи. Возрождение сказалось прежде всего в филологии. Крупным филологом был Бюде. Он же был и математиком, юристом и историком. Еще одним ранним гуманистом был учитель Бю де Лефевр д'Этапль. Его произведения по математике и космографии были очень популярны во Франции.

Важным событием было основание «Французского коллежа» – открытой ассоциации ученых, занимавшихся распространением гуманистической науки.

Среди французских гуманистов известны поэты Жааким Дюбелле и Пьер де Ронсар, а также великий сатирик Франсуа Рабле, который в своем знаменитом романе «Гаргантюа и Пантагрюэль» создал сатиру на окружавшее его общество.

Во второй половине XVI века намечается спад культурного развития. В это время развивается в основном литература, носящая мемуарный характер. К этому времени относится творчество знаменитых литераторов Мишеля де Монтеня и Франсуа Малерба.

В литературе особым доверием двора пользовался любимец Ришелье поэт Шаплен. По представлению последнего назначались пенсии и премии художникам и писателям. Художники и литераторы должны были прославлять абсолютизм, развлекать Людовика XIV и его окружение. Тем не менее литература XVII века развивалась своим путем, следуя традициям вольнодумства.

В это время свою известную трагедию «Смерть Агриппины» пишет Сирано де Бержерак. Наиболее значительными его произведениями являлись также научно-фантастические утопии «Иной свет, или Государства и империи Луны» и «Комическая история государств и империи Солнца».

В оппозиционно настроенной аристократической среде также продолжает существовать своя литературная традиция, идущая стороной от насаждающегося официозного классицизма.

Крупнейшим мастером классицистической трагедии является Жан Расин, написавший такие известные трагедии, как «Британик» и «Андромаха».

А в искусстве комедийного жанра можно отметить Мольера с его бессмертными комедиями «Тартюф», «Мещанин во дворянстве» и другие.

Фаворитки

Никогда до Людовика ХIV – может быть, за исключением Дианы де Пуатье, которую именно поэтому многие и считали колдуньей, – женщины, приближенные к трону, не играли такой роли в политике двора. И, стало быть, в политике страны. Их слово зачастую было решающим в оценке людей, событий, а, следовательно, и в развитии страны в целом. Воистину – «ищите женщину»… Ищите – и обрящете…

Луиза-Франсуаза де ла Вальер

(1644–1710)

Луиза-Франсуаза де ла Бом ле Блан, маркиза де ла Вальер, герцогиня де Важур – таково полное имя той, кого мы с ранней юности привыкли считать первой и единственной любовью виконта де Бражелона, героя бессмертного романа А. Дюма, и также первой большой любовью французского короля Людовика XIV, «короля-солнце».

Надо сказать, что и то, и другое недалеко от истины.

Действительно, когда ей еще не было 18 лет, она на свадьбе своей дальней родственницы, жившей в доме ее матери вдовой, маркизы де Сен-Реми, знакомится с двоюродным братом жениха, графа де Темин маркизом де Бражелоном – двадцатилетним офицером, по данному торжественному случаю приехавшим из полка.

Встреча имела больше последствий для юноши, чем для девушки – он бесповоротно влюбился; Луиза же спокойно отнеслась к новому знакомству: ее душа еще спала.

Она воспитывалась в старой доброй традиции, определявшей жизнь провинциального французского дворянства на протяжении веков, безо всех этих новомодных столичных штучек – в любви и преданности монархии и монарху, в милосердии, кротости, почитании старших.

Но природа начинала брать свое, не столь рьяно, чтобы воспламениться от встречи с первым же симпатичным незнакомцем. Тем не менее она покорно выслушала весть, что маркиз де Бражелон просил у ее матери ее руки, и маркиза де Сен-Реми сговорила дочь.

Свадьба должна была вскоре состояться, но вмешался злой рок. Спустя несколько месяцев умирает барон ла-Бом – дед Луизы, проживший большую часть времени с ними, а следом за ним и мать – де Сен-Реми. Незадолго до своей смерти, как бы предчувствуя свой скорый конец, маркиза выхлопотала дочери при дворе место фрейлины при жене королевского брата – принцессе Генриетте Английской. И теперь, после смерти матери, это место по сути дела, оставалась единственной путеводной ниточкой в жизни Луизы.

Графиня де Темин, несколькими годами старше Луизы, повезла ее в Париж к родственнице маркизы де Сен-Реми – жене маршала де Бельфона, дабы та подготовила ее к выходу ко двору, поведав ей про придворный этикет и посвятив ее хотя бы вкратце в групповые расклады, существующие среди придворных.

Однако маркиза де Бельфон по своему характеру не годилась в наставницы: она была суха, горда, холодна. Но она дала Луизе бесценный совет, который надолго определит ее поведение в свете. Совет сводился к мысли, что молчание есть золото.

Луиза последовала совету, что было не особенно трудно, ибо представленная двору, она там не знала никого. Девушка там всем понравилась своей молодостью, красотой, скромностью (которая находилась в резком противоречии с придворными нравами). Что же касается красоты де ла Вальер, то заметим – не в укор королю, – что это первая из его официальных фавориток, судя по портретам, самая симпатичная. Большие голубые глаза, роскошные светлые волосы, свежая беспорочность лица – все привлекало к ней внимание. Даже ее легкая хромота не портила общей картины – с детства привыкнув скрывать ее, Луиза выработала особую, скромно-тихую плавную походку, которая делала ее недостаток практически невидимым.

Скромность же ее была чудом, отмечаемым всеми. Являясь сторонником классической монархии, герцог Сен-Симон (в силу чего ему особенно не был симпатичен Людовик XIV, своими действиями подрывающий основы монархизма и уж тем более антипатично относившийся к королевским насилиям), для Луизы делал исключение, отмечая, что «она была скромна, бескорыстна, кротка, в высшей степени добра».

Именно за это и полюбит ее в те годы еще совсем молодой – 23-летний – король Людовик.

Этот король – особая страница в истории Франции. В его долгое правление Франция, выбравшаяся из хаоса гражданских войн, станет одной из сильнейших держав Европы и уж безусловно законодательницей европейской моды.

В начале своего правления он еще будет оглядываться в годы своего детства, когда аристократическая Фронда едва не смела его с трона. Но ближе к концу своего царствования будет всерьез обсуждать вопрос, «не следует ли королю фактически взять в свои руки все земли и доход Франции» (т. е. в личную собственность. – Авт.).

На эту же тему он прикажет составить инструкцию для сына: «На том же основании все, что находится в пределах наших владений, принадлежит нам, что бы оно ни было. Вы должны быть убеждены в том, что короли от природы имеют право свободного и полного распоряжения имуществом клира и мирян и могут каждую минуту, подобно мудрым управляющим, им воспользоваться для нужд государства».

Словом, в правление этого короля во Франции укрепился и расцвел тот абсолютизм, к которому многие правители на протяжении веков стремились, как к недостижимой голубой мечте. Людовику это удалось. В этом сыграла свою роль и общая ситуация политического развития. Но и личность монарха во многом предопределила подобное развитие событий.

Незадолго до приезда ла Вальер ко двору там произошли значительные события: умер долголетний первый министр Людовика, человек, который от лица короля управлял долгие годы страной, тайный муж его матери – кардинал Мазарини.

Долгие годы он вытаскивал Францию из той ямы, куда ее затолкали религиозные войны, сепаратизм и претензии аристократов. Он оставил Людовику дела, в общем-то, в хорошем состоянии. И он научил молодого короля, ненавидевшего его, но не имеющего сил бороться с ним в открытую, многому из того, что должен знать и уметь правитель.

В дальнейшем сам король признается: «Профессия короля – великая, благородная, восхитительная профессия!»

Профессия, требующая выдержки и такта. Слова его матери: «Он и нежен, и вместе с тем рассудителен». Он умеет слушать «лучше всех на свете». Сен-Симон пишет: «Никогда ничего больно задевающего в беседе и никакой фамильярности – его величественный вид делает ее невозможной». Расин, имея в виду его, скажет: «В какой бы неизвестности ни привелось ему родиться, мир, видя его, признал бы своего господина».

«Я посмотрю» – его любимые слова. Важные дела он долго и тщательно обдумывает, речи – заучивает. Однажды при одном важном процессе (дело Фуке) он забыл кусок речи. Свидетель этого записал: «Король на несколько времени остановился, чтобы поправиться, и потом еще довольно долго думал. Не припомнив того, что раньше у него было в мыслях, он говорит нам: «Неприятно, когда это с нами случается, ибо в таких делах лучше не говорить ничего, что раньше не продумано».

Так же как и вышколенный Мазарини, он относился и к иностранным делам. Кольберг рассказывает, что в первое время своего правления он принимал испанского посланника. Тот хотел формально засвидетельствоваться перед Людовиком, но король начал говорить о делах. Испанец пытался «пользоваться всякой паузой, которую ему представляла манера короля говорить размеренно», но эти паузы служили для лучшей отделки фраз, и речь продолжалась. Испанец был удивлен – за 40 лет дипломатической службы он не видел, чтобы «государи говорили иначе, как односложно».

По натуре, в делах король – реалист и скептик: «Во всем, что сомнительно, единственное средство с уверенностью действовать, это – рассчитывать на худшее». Он пишет для себя: «Остерегаться надежды, плохой руководительницы».

Он сетует на собственное незнание: «Испытываешь жгучую досаду, когда не знаешь вещей, которые все другие знают». Но он поначалу компенсировал это непрестанной работой, которая образовывала его день ото дня.

И все же на протяжении полувека он будет работать по много часов в день, и ничто не помешает этому: изо дня в день, без выходных и праздников. Сен-Симон писал, что «с календарем и часами в руках можно было, находясь от него за триста лье, сказать, что он делает». Конечно, подобное напряжение не проходит даром. Венецианский посланник еще в 1665 г. отмечал, что король кажется старше своих лет: «Он необыкновенно старательно занимается делами с живейшим волнением. Он страшно увлекается всеми своими предприятиями и особенно дрожит над теми, которые могли бы повредить славе его имени. Он утомляет свой ум и тогда страдает острыми головными болями».

Еще с 1662 г. король, переработав, начинает испытывать «приступы головокружения, тошноты, слабости, подавленности». Но долг прежде всего, и десятилетие ничто не сможет отвратить его от его занятий.

Он смел: еще в 1658 г. в ходе военных действий он заболевает, но скрывает болезнь, пока есть силы. Когда же их не остается, то он мужественно принимает причастие (в ночь с 6 на 7 июля) и говорит Мазарини: «Вы – человек решительный, и лучше Вас у меня нет друга. Поэтому я Вас прошу предупредить меня, когда мне будет приходить конец».

Но ничто человеческое молодому королю не чуждо. Он страшный обжора. И через год после свадьбы начнется бесконечная череда его любовниц и фавориток, в ряду которых ла Вальер будет суждено занять особое место.

В самом начале его амурных похождений его мать, королева Анна Австрийская, всуе надеясь, что ее слова могут вернуть сына на стезю добродетели, обрушилась на него с упреками. Людовик отвечал ей «с горькими слезами, что он сознает свой грех, что он сделал все, что мог, чтобы удержаться, не гневить Бога и не предаваться своим страстям, но что он вынужден ей признаться, что они сильнее его рассудка, что он не может больше сопротивляться их пылу и что он не чувствует даже желания это делать».

Но тем не менее делал. И будет делать это всю жизнь. Имея, помимо жены, официальных фавориток и изменяя уже им, впутываясь во всякие мелкие интрижки, дабы не упустить случая испытать новые ощущения.

Таков был король, к моменту встречи с ла Вальер уже переживший любовную драму – его любовь к Марии Манчини, племяннице Мазарини, любовь взаимная, кончилась расставанием, хотя Людовик также порывался на ней жениться. Теперь же он был уже женат – на испанской инфанте, которая стала его женой по династическим и политическим соображениям, но отнюдь не по любви.

Душа же ее страстно искала и ждала. Пока же в преддверии новой любви он дружит с женой своего брата – принцессой Генриеттой, просто дружит, безо всяких подтекстов, находя в остроумной и начитанной принцессе душевное сходство с Марией Манчини.

Принцесса при дворе почитаема и любима многими. Среди этих многих и ее новая фрейлина де ла Вальер, которая также попала под обаяние Генриетты.

Людовик частенько бывал у принцессы, где естественным порядком познакомился с ее новой фрейлиной, в которой не нашел ничего особенного. Но которая почти сразу же бесповоротно влюбилась в короля. Это начало замечаться многими и служило поводом для не всегда «добрых» подкалываний.

Вскоре Людовик устраивает в Фонтенбло праздник, в ходе которого все демонстрировали свое умение танцевать. После праздника фрейлины в тихом уединенном местечке, вдалеке от досужих ушей делились впечатлениями о танцорах. Все назвали наиболее понравившихся им. Все, кроме Луизы. Когда же к ней начали приставать с вопросами, она, запинаясь, ответила, что не понимает, как можно было обращать на кого-то внимание, – ведь там был король. В ответ же на реплики, что ей титул короля мешает видеть что-либо, кроме короля, она ответила: «Его корона нимало не умножает прелестей его особы. Она даже уменьшает их опасность. Он был бы очень опасен, если бы не был королем. Но он – по крайней мере – предохраняет от всякого другого обольщения».

Конечно, Луиза невольно лукавила: корона всегда придает приятные штрихи любой, даже самой симпатичной фигуре. Но она говорила от чистого сердца – так ее воспитали. И уж тем более она не могла знать, что произносит свой монолог и для короля, укрытого ближайшими кустами (он увидел, как четверо девушек углубляются в аллеи и не смог перебороть любопытства. Как оказалось, весьма своевременно).

Итак, молодой властелин узнает, что его любят. Любят не титул, не власть, а его самого. Это всегда приятно. И особенно в молодости. Потом наступает разумное и спокойное понимание нерасчлененности многих событий и явлений. Но это потом.

Пока же Людовик начинает искать ту, кого он запомнил по голосу, и вскоре узнает в таинственной незнакомке Луизу. Обрадованный молодой король выбирает время и на одной из прогулок в Винсенском лесу признается уже в своей любви, которой он воспылал в ответ, умиленный тем, что любим – молодой девушкой.

Но ла Вальер не совсем обычная придворная куртуазной эпохи. Любовь короля ее не столько радует, сколько страшит: она видит, что у этого чувства нет будущего – ведь король женат. И ее любовь, и любовь короля – греховные чувства.

Однако король не привык отступать. Да и не хочет. Он начинает классическое наступление влюбленного: пишет предмету своей страсти послание, в котором умоляет – требует свидания. Свидание, как он аргументирует с наивным лукавством любви, необходимо, дабы прийти к единому мнению в целесообразности дальнейших встреч (такой аргумент Людовик выдвигает в ответ на заявление Луизы в Венсенском лесу, что им более вообще не должно встречаться).

Сердцу не прикажешь: умом Луиза понимала, что ни к чему хорошему встречи не приведут; и все же согласилась. Свидание было организовано через смежные комнаты товарки ла Вальер – еще одной фрейлины принцессы Генриетты г-жи д’Артиньи.

Со стороны Людовика встреча прошла спокойно и почтительно, но со стороны Луизы только трепет и испуг. Но девица оказалась права в своем предчувствии. Ничего хорошего это рандеву не принесло. Ибо надзирающей за фрейлинами герцогине де Навайль доложили о том, что из окна д’Артиньи (из окон ла Вальер сообщение было затруднено из-за особенностей ландшафта, да и король не хотел ее подставлять впрямую, д’Артаньи же в ожидании грядущих королевских милостей решила поставить на карту свое девичье имя) ночью вылезал мужчина.

Предусмотрительная герцогиня решила поставить решетки на окна и д’Артиньи и ла Вальер (ибо, глядя на внешние данные д’Артаньи, можно было засомневаться, что по ее душу найдется полуночный разбойник).

Людовику доложили о данном казусе. Он, дабы отвлечь подозрение от объекта своего сердца, приказал поставить решетки на окнах всех фрейлин. И пока они жаловались друг другу и окружающим на подобное монаршье недоверие, король, чтобы переменить тему придворных разговоров, устраивает праздник. Формально в честь принцессы Генриетты.

Но Луиза чутким любящим сердцем поняла причину всей этой кутерьмы и, убоявшись размахов страсти монарха и тех средств, которые он готов принести ей в жертву, она сбегает от двора и укрывается в доме своей родственницы-маршальши.

Людовик посылает своего доверенного – уговорить ее вернуться. Через него он обещает перестать ее любить – лишь бы она вернулась. Любовная тавтология – Луизе хотелось верить, и она поверила. Короче, она вернулась к своим обязанностям фрейлины.

По ее возвращении ее поселили в новые комнаты. В ее апартаментах была чрезвычайно ветхая передняя: стены были в трещинах. Одна из которых насквозь выходила в галерею, по которой ходили члены королевской фамилии.

Дабы окончательно – как он объявил – поставить все точки над «i», Людовик попросил Луизу о встрече: она будет по одну сторону трещины – в передней; он – по другую, в галерее. И вновь девушка согласилась.

В ходе разговора король предложил разрубить гордиев узел: Луизу любит завидный жених герцог де Лонгвиль; он, король, может попротежировать этому браку.

Но ла Вальер отказалась, тем самым оставив королю надежду.

А тем временем двор все больше и больше находил подтверждений тому, что Луиза любит короля. Все было бы ничего, но вскоре стало известно и об обратном чувстве.

Мать Людовика – Анна Австрийская – любила проводить для родни беспроигрышную лотерею. На этот раз главный приз выиграл Людовик. Им оказались бриллиантовые браслеты, которые король подарил Луизе.

Принцесса Генриетта, которой последние события внушили ложную уверенность, что она завоевала сердце короля, поняла, что была всего лишь ширмой, и воспылала к Луизе откровенной ненавистью.

При дворе образовались две партии: первая – за Генриетту; вторая – за ла Вальер.

Все эти события произошли при дворе с Луизой в течение 7 месяцев с момента ее появления. Под влиянием приехавшей графини де Темин Луиза вдруг поняла, что это все – чересчур, и в пять утра уезжает из королевского замка – в Шальотский монастырь.

Здесь ее находит Людовик (в то же утро) и уговаривает ее вернуться. Он проявил очень большую настойчивость, ибо его клевреты испугали его, сказав, что Луиза вообще уходит в монастырь.

Выполняя его желание, Луиза возвращается в услужение к ненавидящей ее Генриетте, тем самым как бы искупляя свою любовь.

Все уже знали о их любви и приходили в полное недоумение, видя, что до сих пор у них нет близости, и Луиза принимает короля лишь в компании с его окружением.

Прошла зима. Генриетта, ненавидя Луизу, специально взяла к себе в фрейлины удивительную красавицу де ла Мот Гуданчур. Расчет оказался правильным – Людовик увлекся ей. Но лишь на два месяца, а затем опять вернулся в платонические объятия Луизы.

В конце концов, Людовик от всех этих взаимоотношений заболевает лихорадкой. Впав в беспамятство, он все время звал ее или думал, что говорит с ней.

Узнав о болезни короля, Луиза тоже заболела. Едва она оправилась, как пребывавший по-прежнему на ложе страданий король попросил ее о свидании. Ла Вальер боялась убить его отказом и поэтому пришла. И именно поэтому же она согласилась на ответный визит Людовика, когда тот оправится и когда уедет гостившая у девушки родственница.

Оба они понимали, чем будет подобное свидание. Король ждал его с нетерпеливым восторгом, Луиза с плохо скрываемой тревогой и ужасом. Но все уже было предопределено и не в ее власти было что-либо изменить.

В дни этого великого ожидания король дает праздник своему двору, на котором придворные – и в том числе и сам Людовик – изображали средневековых рыцарей. Девизом короля была полураспустившаяся роза, скрытая до половины листьями, и слова: «Чем меньше показывается, тем прекраснее». Всем все было ясно.

Настало окончание празднеств. Настал день прихода короля в апаратаменты Луизы (именно эти помещения, выделенные ей после того, как король привез ее из монастыря в 1661 г., первое явное свидетельство благосклонности монарха к придворной даме, доселе никому не известной). Произошло все, что давно должно было произойти между ними, то, что всегда происходит в подобных ситуациях между мужчиной и женщиной.

Ла Вальер забеременела. В положенное природой время она родит. Блюдя тайну Полишинеля, она ни разу не закричит, хотя роды будут трудные, многочасовые. Король будет умолять доктора: «Спасите ее, я прошу у Вас своей жизни; все, что имею, принадлежит Вам; спасите ее!»

У Людовика и Луизы родится девочка. Маленькая мадемуазель де Блуа положила собой начало череде королевских детей от фавориток.

Рождение дочери у ла Вальер окончательно подводило черту под тем фактом, что при дворе Людовика XIV появилась официальная фаворитка, которая, в отличие от множества других женщин всех времен и народов, находившихся в близкой ситуации, и не особенно стремилась к данному отличию. Но которая, тем не менее, не прилагая никаких усилий, за исключением негативных, стала ей вопреки своей воле и обстоятельствам. Стала одной из самых необычных фавориток за всю историю данного явления.

Такой, например, факт. Еще не будучи ей официально, т. е. уж тем более не получая никаких выгод от этого двусмысленно-неустойчивого положения, она наотрез отказалась от 200 тыс. франков, которые ей хотел преподнести сюринтендант финансов Фуке, чувствующий, что его отношения с королем портятся. Кроме того, он привык иметь среди двора своих креатур и клевретов и не видел причин, почему бы женщине, которая вскоре может стать «политическим фактором», отказываться от такого подарка. Но ла Вальер отказалась, сказав, что никакие деньги не заставят ее сделать ложного шага. Она все рассказала королю, который еще больше укрепился в своей ненависти к Фуке.

Фуке скоро пал. А Луиза потихоньку начала привыкать к своему положению. В 1663 г. король перевозит ее во дворец – поближе к себе. Это уже было явное подтверждение их связи и явный признак благоволения – скрывать было нечего. На следующий год он уже будет открыто и демонстративно играть с ней в карты, подтверждая свою не утихающую венценосную дружбу у всех на глазах.

Однако это будет позже, когда ни у кого не останется никаких сомнений. Пока же сомнения были у многих. Равно как и надежды, что это королевская блажь – дело сугубо непрочное и временное. Так, необременительный монарший каприз.

Поэтому кружок принцессы Генриетты решил помочь своему лидеру, и его мозг – маркиз де Вард – предложил подделать письмо к жене Людовика: якобы от ее отца, испанского короля, в котором королеве (единственной, не знающей ничего) раскроют глаза и потребуют от нее приложить все силы к процессу удаления ла Вальер от двора.

Все сорвалось – как всегда в таких случаях – из-за пустяка. Служанка королевы, испанка родом, найдя письмо от короля Испании и не припомнив, чтобы от него была эстафета, показала письмо первым делом Людовику. Обман вскрылся почти сразу же. Король приказал одному из своих приближенных – графу де Гишу – провести расследование и узнать автора.

Граф, поскольку именно он с де Вардом замысливал эту комбинацию, указал на герцогиню де Навайм, помня гнев Людовика на нее из-за злополучных решеток. Людовик сразу поверил, и герцогиня с мужем уехала в ссылку. Вскоре вскрылась правда – и теперь в ссылку отправились Вард и Гиш, а герцогская чета была возвращена и обласкана.

Такие вот страсти начали было кипеть вокруг молодой женщины, но пример кружка принцессы тут же всех образумил: все поняли, что плетью обуха не перешибешь и надо строить свою придворную жизнь с учетом новых обстоятельств.

Тем временем король купил своей фаворитке дворец, в одной из комнат которого она нашла еще один подарок короля – ларец с драгоценностями. Она продает бриллианты и на вырученные деньги основывает два госпиталя: для бедных стариков и для воспитания бедных сирот.

Две недели она никуда не выходила из своего нового дворца, привыкая к своему новому состоянию. А когда вышла после этого добровольного заточения – двор был у ее ног. Ее признали своей новой повелительницей, и весь двор считал за честь раболепно ей прислуживать.

Началась официальная эпоха фаворитизма. Людовик любил ее, но, как король и мужчина, он все же ревнует ее к ее характеру (Сен-Симон писал: «Полюбив его первая, стыдилась своей любви, а еще более того, что плоды их любви были признаны и возвеличены против ее воли»), ее постоянным печалям, ее раздумьям о ее неизбывном грехе. О каком грехе она смела рассуждать, если он слышал постоянно от того же духовенства: «О, короли, вы – как боги!» А сам он сформулирует позднее (но чувствовал эту мысль в себе уже сейчас): «Бог бесконечно ревнив к своей славе. Он, может быть, нас сделал столь великими только затем, чтобы воздаваемое нами (т. е. им самим. – Авт.) ему почтение оказывали Ему больше чести».

Поэтому он пребывал в твердой уверенности, что, любя его, ла Вальер должна отринуть все свои мрачные думы и предаваться беспечальному счастью. Луиза молчаливо сопротивлялась. Тем не менее, возвращаясь к словам Сен-Симона о плодах любви, их неофициальная семья неуклонно пополнялась. У Луизы и Людовика будет четверо детей, из которых выживут двое – дочь – мадемуазель Нант, будущая принцесса Конти (она будет первой, кто откроет собой традицию, согласно которой Людовик своих незаконных детей всеми силами сближал со всеми знатнейшими родами Франции, с принцами крови. В дальнейшем, любя своих незаконных детей больше, он даже уравняет их с законными родственниками, дав им право на возможность занятия французского престола). И ее младший брат – граф Вермандуа, который станет адмиралом Франции.

Луиза пребывала по-прежнему в плену своих дум. Собственно, это и понятно, ибо никаких других особых страстей и забот у нее не было. Политикой она не интересовалась, гипертрофированным честолюбием не страдала. Особым корыстолюбием тоже, всецело полагалась на щедрость Людовика, которая, надо сказать, ее не обманывала.

Деньги ей поступали через главного финансиста короля Людовика. Она получала от него крупные суммы, тратила их быстро и не особенно задумываясь. Видимо, в память о том ларце с бриллиантами Луиза полюбила собирать драгоценные камни и скупала их в большом количестве у герцогини Мазарини.

Ее детьми также занимался Кольбер. Почти сразу же после рождения их отдавали ему, и он вместе с женой воспитывал их в строгости и послушании перед законами.

Такое положение дел объясняется еще и тем, что у Людовика не было опыта легитимации незаконнорожденных своих отпрысков, и что сама Луиза не желала признавать своих детей законными, чтобы впоследствии они не возгордились и им не пришлось в дальнейшем испытывать разочарований, и уж тем более чтобы ее связь не приобрела уж слишком официального оттенка.

Но все же Людовик решительно не хотел менять свою точку зрения, и мадемуазель Нант, родившаяся в 1666 г., на следующий год была узаконена парламентом и получила патент на свое узаконенное происхождение: «Зная в точности высокие совершенства г-жи де ла Вальер и желая возблагодарить ее за ее совершенства и выказывая естественные родительские чувства к нашей натуральной дочери Марии-Анне, мы делаем г-жу ла Вальер герцогиней, а для дочери ее создаем имение, обладание которым связано с потомственным званием герцогини и перией».

Патент был довольно неудачно сформулирован – по точному смыслу слов, герцогиней оказывалась лишь дочь, а король хотел и Луизу сделать герцогиней. Поэтому выпустили специальное разъяснение о том, что и Луиза де ла Вальер имеет отныне титул герцогини и права на перию. Ведь это именно ей Кольбер купил по поручению Людовика имение Вожур в Ренси в департаменте Сен-Сен-Дени за 800 тысяч ливров и дал ему статус герцогства. Поэтому отныне Луиза стала герцогиней Вожур.

Но состояние души новой герцогини не изменилось; как писала маркиза де Савиньи: «Эта маленькая фиалка, прятавшаяся под травой, стыдилась быть любовницей, быть матерью, быть герцогиней».

Луиза стыдилась, мучаясь оттого, что мужчина, которого она полюбила – женат и к тому же король, а Людовику уже с трудом удавалось терпеть меланхолию своей возлюбленной.

Впрочем, монарх давно уже воспитывал свою волю в отношении характера Луизы не в гордом одиночестве.

Он купил ла Вальер Вожур 13 мая 1667 г., в этом же году узаконил свою дочь, но еще с прошлого, 1666 г., стали заметны его признаки охлаждения к Луизе, ибо на его любовном горизонте начала восходить новая звезда – маркиза Франсуаза Атенаис де Монтеспан.

Двор принял эту новость спокойно, ибо здесь Луизу не любили: она постоянно грустила, стало быть, никаких празднеств не хотела и не просила о них короля, вечно насупленная, она порождала своим видом всякие ненужные мысли у окружающих о бренности всего земного. И самое главное – она не слишком интенсивно протежировала своим друзьям и сторонникам. Фаворитам подобного не прощают, и ее партия при дворе свелась к нескольким ее платоническим поклонникам и преданным по-настоящему друзьям…

Началу романа короля с Монтеспан предшествовал пролог, в ходе которого умная, честолюбивая, проницательная Франсуаза сумела подружиться с ла Вальер, быстро определив ее характер и сделав вид, что разделяет все ее взгляды и воззрения.

Луиза, истомленная отсутствием родственной души, все доверчиво рассказывала новой подруге. Включая и всякие подробности о Людовике, как о человеке. Тем самым Монтеспан, идя на завоевание королевской крепости, была вооружена знанием привычек и пристрастий Людовика и, исходя из этого, могла моделировать свое поведение.

К тому же поначалу Луиза хвалила королю Монтеспан. Как и принцесса Генриетта, вновь примирившаяся с королем. Именно на балу у принцессы и произошло объяснение Людовика и Франсуазы.

Умная женщина не стала особенно рассказывать подноготную своей начинающей уходить в тень соперницы. Она ее даже хвалила. Правда, сказала, что Луиза никогда не любила его по-настоящему, ибо сохранила угрызения совести, т. е. думала в данном случае не о нем, прежде всего о себе. И что если бы ее чувство было бы полным, то она забыла бы обо всем. Как, например, сама Монтеспан, готовая ради короля бросить мужа.

Людовик запомнил данную аргументацию холодности Луизы и спустя некоторое время повторит ее матери своих детей и многолетней фаворитке. Повторит перед окончательным разрывом.

В оправдание, даже не в оправдание, а чтобы лучше понять характер преемницы Луизы, заметим, что поначалу Монтеспан, знакомясь с Луизой, не думала взлетать так высоко. Она хотела лишь воспользоваться дружбой с влиятельной любовницей короля, чтобы поправить свои дела, но аппетит приходит во время еды. И кто отказывается от удачи, которая сама идет в руки? Герцог Сен-Симон так писал в своих мемуарах: «Потом он (т. е. король. – Авт.) увлекся редкой красотой маркизы де Монтеспан (еще раз перебьем мемуариста – по сегодняшним канонам Луиза гораздо симпатичнее, у Франсуазы – избыток роскошной плоти, но не вкус и цвет… – Авт.), обратившей на себя его внимание еще во время царствования г-жи де ла Вальер. Г-жа де Монтеспан скоро это заметила. Напрасно убеждала она мужа увезти ее в Гиенну; в своем безумном доверии он не внял ей. Она говорила с ним тогда вполне чистосердечно. Наконец, король склонил ее к взаимности, похитил ее у мужа со страшным скандалом, который привел в ужас все народы, и явил миру невиданное зрелище двух любовниц одновременно. Он катал их обеих вместе в карете королевы вдоль границ, по лагерям, иногда посещая армии. Народ, сбегаясь со всех сторон, смотрел на трех королев, и всякий в простоте душевной спрашивал у соседа, видел ли он их?»

Все это будет немного позднее. Пока же Людовик уехал на войну во Фландрию, и жена его как-то невольно сблизилась с Луизой, мучаемая тем же страхом за жизнь короля. Вскоре Франция одержала победу, и дружба соперниц кончилась.

Весь двор поехал в Амьен навстречу победителям. Луиза, снедаемая нетерпением, обогнала всех, включая и королеву, поехав по боковой дороге. Ее карета опрокинулась, она поранилась, но ничего не замечая, женщина рвалась навстречу со своим возлюбленным. Но первые слова Людовика были не слова любви, не слова тревоги по поводу ее ран, а: «Как! Впереди королевы?»

Если монарх вспомнил об этикете, Луиза поняла, что любовь прошла. Скоро доброхоты сказали ей имя соперницы (которое не знали только она и королева). И Луиза вновь уезжает в Шальотский монастырь, надеясь, что вновь король приедет за ней сюда.

Но чуда дважды не бывает: только наутро за ней приехали. И не король, а принц Конде. Встретив его, Луиза сказала: «Прежде он сам приезжал за мной». Она поняла – к жизни ее звал не любовник, а всего лишь друг.

Она вернулась, пережив минуту триумфа чуть-чуть позднее: Людовик, встав на колени перед ней и поставив рядом дочь, сказал: «Не оставляйте нас более». Двор – чуткий барометр, – к тому же раздраженный надменностью и гордыней Монтеспан, которые она пока только начала проявлять, переметнулся к Луизе.

Но король уже любил Франсуазу, а ла Вальер была лишь привычкой. И он обещал Монтеспан помирить ее с Луизой. Та согласилась принять обидчицу – из-за желания доставить удовольствие любимому, но король увидел в этом лишь ее слабость.

Франсуаза начала активно дружить, полностью осуществив свой план, заключавшийся в осуждении данного жеста в конце концов и королем, и высшим светом. Но тонкость ее замыслов все оценили – и дискредитация соперницы, и использование ее в качестве прикрытия, ведь Франсуаза официально была замужем. Как говорил тот же Сен-Симон, «связь с ла Вальер – простое одностороннее прелюбодеяние, а связь с Монтеспан – двойное прелюбодеяние»! Итак, Луиза превращалась в ширму.

Тем временем Франсуаза завоевывала себе вновь сторонников. Но на этот раз страхом. Убедившись на своем примере в изменчивости придворной любви, она добивается гнева Людовика на друзей Луизы – Бенсерада и Лонгвиля.

Бенсерад покинул двор, и ла Вальер на шесть недель уезжает к нему в гости – в знак дружбы. А когда она вернулась, на принцип пошел уже король: приехав в гости к Луизе с Монтеспан, он весь вечер занимался только ей и также под руку ушел в конце вечера, не дав даже возможности своей прошлой пассии попрощаться с ним наедине.

Вскоре король поселяет обеих дам в замке Сен-Жермен-ан-Ле в смежных апартаментах с единой входной дверью. Он настоятельно просил, дабы они делали вид взаимной дружбы – вместе гуляли, обедали, играли в карты. После охоты король приходил к ла Вальер, переодевался у нее и, обменявшись с ней парой фраз, уходил на весь вечер к Монтеспан. Невестка Людовика писала: «Мадам Монтеспан издевалась над мадемуазель ла Вальер, обращалась с ней плохо и вынуждала короля поступать таким же образом. Он относился к ней жестоко и насмешливо, доходил до оскорблений. Когда король направлялся через комнату ла Вальер к Монтеспан, то, побуждаемый последней, оставлял свою маленькую собачку – красивого спаниеля по имени Малис – герцогине со словами: “Держите, мадам, вот ваша компания! Этого вам достаточно”».

Про эти смежные апартаменты при дворе говорили: «Король идет к дамам».

Но не все так относились к Луизе – многим Франсуаза уже была поперек горла своей властностью и гордостью. И не все желали скрывать свои чувства. Герцог Лозен предложил Луизе руку и сердце. Та отказала. Монтеспан, узнав об этом, решила публично посмеяться над соперницей, но просчиталась. Она спросила герцога:

– Почему Вы хотите жениться на ней?

И услышала ответ, на который уже больше не смогла задать вопроса:

– Чтобы получить предпочтение женщины, которую король только одну любил истинно.

Отказала Луиза и Лонгвилю, который после этого надолго уехал от двора. С Луизой начала демонстративно дружить принцесса Генриетта, понявшая, что в случае с Монтеспан она на своей роскошной груди пригрела подколодную змею, ныне с восторгом кусающую ее за сосок.

Тем временем Людовик завоевывает Франконию и устраивает по этому поводу праздник. Опять были рыцари и девицы. На щите короля был символ Франсуазы: на ее любимом – лазоревом – цвете прекрасная алмазная звезда, окруженная множеством других малых звезд и девиз «Блистательнейшей и прекраснейшей».

Девиз ставил все точки над «i». В это время жена маршала де Бельероне пригласила Луизу на постриг своей старшей дочери, решившей уйти в монастырь. И ла Вальер внезапно осознала, в чем ее спасение от мук не умолкающей преступной любви и ревности. Она тоже решает стать монахиней. Последней каплей ее чаши терпения было желание короля, чтобы она стала крестной матерью младшей дочери Монтеспан.

Она стала ей, а на следующий день приехала к настоятельнице строгого кармелитского монастыря на бульваре Сен-Жак. Настоятельница дала ей шесть месяцев на размышление.

Людовик, зная трудности жизни по уставу кармелитского монастыря, предложил ей в управление богатейшее игуменство Франции. Луиза отказалась: «Могу ли я управлять другими, когда я погубила себя?»

Тогда король взял с нее слово, что она еще год пробудет при дворе, в надежде, что она одумается. Луиза смиренно согласилась, но публично объявила о своем скором пострижении. Прошел год, 2 июня 1674 г. она приехала в монастырь и встала на колени перед игуменьей: «Почтенная мать». Я всегда во зло употребляла свою волю. Теперь вручаю ее в Ваши руки, чтобы никогда уже не пользоваться ей».

День ее вхождения в искус, на котором присутствовал весь двор, кроме короля и Монтеспан и в который Луиза была особенно красива, последний раз блистая придворным нарядом, пал на третье воскресенье после Троицына дня, когда читают Евангелие о пастыре, приносящем на раменах заблудшую овцу.

Заблудшая овца возвращалась на путь добродетели. Через год искус кончится, и она примет постриг. Не будет больше герцогини Вожур, осталась лишь Людовика, сестра Милосердия.

Перед уходом в монастырь Луиза упала на колени перед королевой и получила у нее прощение за все свои прегрешения. Детей она оставила на попечение отца. Она подводила все земные дела, дабы уйти с легким сердцем.

На ее постриге один из лучших проповедников и ораторов своего времени архиепископ Боссюэ произнесет речь: «Удалитесь же прочь от нас, тщетные почести земные; весь блеск ваш худо скрывает слабости наши и недостатки; он утаивает их только от одних нас, а всем другим представляет во всей их полноте».

Сестра Людовика проведет в монастыре 36 лет. Королева, пока будет жива, часто будет навещать ее. Король, имя которого ла Вальер как последнее «прости» примет при постриге, не навестит ее никогда.

Франсуаза Атенаис де Монтеспан

(1641–1707)

Пойдем и здесь – как и в случае с ла Вальер – от полной титулатуры нашей героини, разом вводящей в ту атмосферу, в которой она жила и царила.

Итак, Франсуаза Атенаис, урожденная герцогиня де Мортемар из рода Рошешуаров, маркиза де Монтеспан. Т. е. здесь, в отличие от первой фаворитки Людовика XIV, налицо высшая знать королевства, а не рядовое по сути провинциальное дворянство.

Когда Франсуаза впервые прибыла ко двору, ей было 22 года и она уже была замужем. Ее внешний облик отвечал тогдашним идеалам красоты (некому отблеску вкусов Возрождения) – она была полной, светловолосой, с голубыми глазами. (Лишь эпоха следующего царствования вплотную и успешно займется формированием эталона красоты, более отвечающего современным представлениям.)

Прибытие супругов Монтеспан ко двору было продиктовано денежной стесненностью – их поместья вблизи испанской границы, в провинции Гнеинь были в долгах: маркиз и поначалу был не слишком богат, да и молодая жена – отпрыск высшей аристократии, уже и тогда отличалась мотовством, которым она будет в дальнейшем удивлять всю Европу. Так что состояние маркиза было с помощью его дражайшей половины сильно подорвано.

Версаль, вместо того чтобы поправить финансовые дела маркиза, покусился – в лице короля – на его половину, на самое ценное, принадлежавшее гнеинскому аристократу.

В этой охоте на новую красавицу, которая поначалу выступала в роли испуганной лани, а потом, войдя во вкус, сама стала охотником, весь двор, естественно, был на стороне обожаемого монарха. Все удивлялись – как можно пожалеть любимому королю такую малость: жену и честь.

Двор уже жил по новой морали. Маркиз, доселе находившийся вдалеке от него, в провинции – придерживался морали классической, т. е. устаревшей.

Маркиз устраивал королю сцены ревности, в открытую жаловался на него придворным, вламывался в кабинет к Людовику, дабы застать его в интересном положении со своей Франсуазой. Так же он входил и в комнаты супруги, зная, что в это время ее навещает король.

Но самое неприятное – он грозился не отказываться от детей Людовика и Монтеспан, которые по закону принадлежали ему (первенец королевской крови Луи-Огюст, будущий герцог Мэнский, родится в 1670 г. Всего детей будет четверо: Луи-Огюст, которого король даст в мужья принцессе Конде, граф Тулузский и две дочери – одна выйдет замуж за принца Конде, вторая – за герцога Шартрского, будущего герцога Орлеанского. Таким образом, дети маркизы породнятся с самой высшей знатью. Кроме того, Людовик легитимирует всех четверых с правами принцев крови, а потом специальным эдиктом признает их право на престол). И даже хотел увезти их с собой в Гнеинь.

Неуступчивого маркиза все по-дружески уговаривали образумиться. Весь двор, весь Париж. Мольер в комедии «Амфитрион» устами своего персонажа давал Монтеспану совет: «Делить супругу с Юпитером не позорно». Но тот все никак не желал понимать, травмируя сердца влюбленной пары.

В конце концов, Людовику это надоело (и так он терпел не один год) – и он засадил маркиза в Бастилию. Правда, ненадолго, а чтобы только дать понять ему, что с богатым не судись и не рядись. И чтобы не особенно уж шокировать свет, который как-то весьма напрягся, увидя, что у каждого во Франции есть возможность получить в дополнение к рогам еще и тюремную баланду.

Вскоре маркиза выпустили из Бастилии и выслали в свои поместья. Там, вне себя от ярости и огорчений, обманутый муж устроил «похороны», символизирующие, что она для него отныне мертва.

Он собрал всех родных, друзей, прислугу и объявил им о кончине жены (в дальнейшем, навещая Париж, он будет там заказывать по ней заупокойные мессы; будет сам носить траур и оденет в него детей. Короче, до конца своей жизни – маркиз Луи-Анри де Монтеспан умрет в 1702 г. – он будет любить и ненавидеть бросившую его жену).

На следующий день пустой гроб, который сопровождали маркиз и двое его детей, понесли к часовне. Перед входом в нее маркиз приказал открыть двери настежь, прокомментировав свое распоряжение: «Мои рога слишком велики для узкого входа». Гроб опустили в землю и на надгробном камне высекли имя маркизы.

В своей мести маркиз проявлял немалую изобретательность. Марии-Терезии, супруге короля, он отправил письмо с подробным изложением романа ее супруга. Периодически приезжал в столицу – пощекотать нервы жене и королю. Людовик опасался подобных наездов. Так, 17 мая 1679 г. он писал Кольберу: «Господин Монтеспан в Париже, следовало бы наблюдать за его поведением. Этот сумасшедший способен на экстравагантные выходки». Кольберу предлагалось принять меры, дабы маркиз оставил Париж «как можно быстрее».

Король даже создал специальный отряд для охраны маркизы (в основном – от мужа, ну и других ее доброхотов) из представителей родовитейшего дворянства.

При наличии подобных отношений среди супругов их развод, что католическая церковь и так весьма не приветствует, был весьма затруднителен. Хотя король на этом и настаивал (именно потому, что Монтеспан была замужем, она так и осталась маркизой, а не стала, например, герцогиней, как ла Вальер).

И его настойчивость в конце концов принесла свои плоды: после многочисленных проволочек и исполнения бесчисленных формальностей, свобода неверной супруге (классический повод для развода) хоть и со скрипом, но была предоставлена. Генеральный прокурор Парижского парламента принял решение о прекращении брачного союза супругов де Монтеспан.

Развод, естественно, сопровождался разделом имущества (Франсуаза Атенаис, кроме страсти к мотовству, испытывала такую же страсть к стяжанию, а, кроме того, уж больно хотелось хоть как-то уколоть оставляемого мужа). Это потребовало продажи имущества маркиза, который очень умело защищал интересы своих детей, по сути дела разоряемых данным разделом. Агенты короля принуждены были согласиться с логикой маркиза, и он получил материальную компенсацию – для детей.

Отныне маркиза была свободна и могла спокойно предаваться восторгам любви. Собственно, и то и другое она уже и так делала давно, заслужив при дворе прозвище «султанши» всем своим поведением (прозвище, правда, произносилось шепотом, потому что ее боялись). Она была злопамятна, остроумна, любила славу и не прощала насмешек над собой, хотя сама любила высмеивать всех. Кроме того, она была человеком крайностей, признавая только два цвета: белый и черный; только любовь – или только ненависть. И тот, кто имел несчастье не глянуться ей, преследовался неутомимо. До полного своего падения – до разорения, ссылки, тюрьмы. Или должен был полностью смириться и раболепием войти в число ее не рассуждающих клевретов.

Правда, всем остальным, обожающим ее и живущим для наслаждения, она весьма нравилась. Ее красота, ум, изящество послужили фундаментом нового стиля, который будет в дальнейшем ассоциироваться с веком Людовика XIV. Король ей во всем потакал; женщины, бывшие поблизости от нее, усваивали невольно изящество ее тона, разговора, манер, сохранив до конца жизни особость, некий отпечаток необыкновенной привлекательности. Они (и их кавалеры) до глубокой старости будут с умилением вспоминать об изысканном образе жизни, полученном их средой в годы, когда при дворе господствовала маркиза.

Людовик XIV в период своего долгого царствования заложил краеугольные камни того сооружения, которое по праву называют галантным веком. Это громоздкое, но одновременно изящное здание существовало в довольно разработанных проектах и ранее, но строить его начал «король-солнце». Его преемник и правнук – Людовик XV – возвел его почти до последних стропил и покрыл позолотой. Но уже при следующем Людовике крыша, отягощенная покрывшими ее украшениями, заскрипела и рухнула, похоронив под собой все сооружение.

Но тем не менее целый век во Франции существовала феноменальная культура, основополагающим принципом которой было изящное наслаждение, к которой тянулась вся остальная Европа и которой она более-менее успешно пыталась подражать.

Одна из французских дам, вкушавших этот праздник жизни, госпожа де ла Варрю, довольно точно определила основной смысл всех усилий той эпохи: «Ради большей верности необходимо уже здесь на земле создать рай».

И рай создавался, естественно, не для всех, а для избранного общества, для которого единственно возможным стилем жизни стала повышенная общительность, балы, вечеринки и прочие сходные с ними увеселения. Все это в бесконечной сменяемой череде, в утонченно-рафинированном виде (форме придавалось едва ли не большее значение, чем содержанию, ибо она прежде всего отличала избранное общество ото всех прочих). Словом, бесконечный большой праздник, доселе имевший прецедент только во времена расцвета античной культуры.

Основой основ этого праздника была галантность, т. е. возможность всеобщего флирта, как главной цели не только всех этих праздников, но и всей жизни в целом. Индивидуальный флирт уже не казался лучшим развлечением-занятием, ибо в стиле жизни заняла первейшее место публичность, когда все принадлежали всем, и все хотели всеми и всем наслаждаться. Одна из светских красавиц пишет это недвусмысленно четко: «Принадлежать всем – вот высшее наслаждение». Это кредо она формулирует после бала, где дала определенные обещания трем кавалерам одновременно. И не в оправдание, а в разъяснение тем, кто еще почему-либо не усвоил этот стиль жизни, добавляет: «Таким образом, я не изменю ни одному из них, и угрызения совести не нарушат спокойствия моего сна…»

Талейран на склоне жизненного пути меланхолично обронит: «Кто не жил до 1789 года, тот вообще не жил». Ибо жившие в ту эпоху могли, сравнивая, наглядно убедиться, что рай на земле был. И ныне он утерян навсегда.

Действительно, тогда было все: красивые женщины и утонченно-галантные мужчины, изящные литература и искусство, прекрасная архитектура, пикантные наслаждения. Прописные истины одевались в парчовые одежды остроумия и от этого казались более глубокими. Порок потерял свой непрезентабельный вид, став даже в некотором роде домашним и уютным. Словом, неприятности покидали этот мир – и оставались одни приятности.

Казалось, даже смерть отступала, пораженная островком подобной жизни, ибо были десятки и десятки кавалеров и дам в весьма почтенном возрасте, на большом десятке лет весьма интенсивно предававшихся гривуазным развлечениям, которым они не изменяли с самого нежного отроческого возраста.

Жизнь проходила в сплошном потоке удовольствий и развлечений, которые менялись лишь в малом, и это было самое главное, ибо рай уже был достигнут, и менять что-либо уже не имело никакого смысла. Ведь главная цель – наслаждение – уже претворена, наслаждение от всей жизни, от всех ее проявлений, включая главнейшее – любовь.

Ей было подчинено все: сама маркиза де Монтеспан была ее олицетворением, ее идеалом, ее главной жрицей. Ибо именно любовь возвела ее на пьедестал почета и власти. Любовь абсолютного монарха, прихоть которого была законом, а желание – сильнее права.

Его новое, после ла Вальер, желание было более чем постоянным: де Монтеспан будет царствовать не менее, чем ее предшественница. Безраздельный фавор начался по сути с 1668 г., когда Луиза уже почти целиком ушла со сцены. И целое десятилетие Франсуаза будет царствовать в сердце короля.

Царствовать будет деспотичная, капризная женщина, обладавшая язвительным умом, за что при дворе ее прозвали «кусающейся». Она была тщеславна и самовлюбленна. Королеве шлейф платья носил паж, маркизе – придворная герцогиня. В ее присутствии даже герцогини не имели право сидеть на стульях, а только лишь на табуретах. Королева в Версале имела в личном распоряжении 10 комнат, включая апартаменты для придворных дам, Франсуаза – 20. Де Монтеспан имела собственный двор, который посещали министры, послы, генералы.

Ее желания были законом для короля, а уж тем более – для всех остальных. Т. е. их надлежало выполнять быстро и точно. 12 января 1674 г. Людовик писал все тому же Кольберу, ответственному за все: «Мадам Монтеспан очень хотела разбить сад уже этой осенью; сделайте все необходимое, чтобы удовлетворить ее просьбу, и сообщите мне о мерах, какие вы примите для этого». Это не единственное послание короля министру по подобному поводу. Кольбер имел счастье получать и подобные послания: «Госпожа де Монтеспан пишет мне, что Вы, Кольбер, спрашиваете ее, какие еще пожелания следует учесть в ходе строительных работ в Версале. Вы правильно сделали, поступив таким образом. Продолжайте угождать ей всегда».

Как советовал король, так это и осуществляли Кольбер и иные придворные, точно так же действовал и сам Людовик. Он был к ней очень привязан, что позволило Франсуазе, по выражению ее преемницы Мантенон, «словно подняться до небес». Ее прихоти, шалости и капризы были законом для всех, в том числе и для короля. Однажды она пожелала иметь свои корабли в морях Леванта – и за счет казны они были построены, оснащены и вооружены. Захотела фаворитка живых медведей – дабы они были не только в саду, но и в помещении – медведи были доставлены. Правда, медведи с меньшим почтением отнеслись к Монтеспан – и в одну из ночей напрочь ободрали обои в комнатах версальского дворца, за что и были наказаны – их изгнали из сего Парадиза.

Фаворитка, в отличие от своей предшественницы, любила сыграть в картишки. По-крупному. Благо, выиграв, она имела выигрыш себе в карман, а за проигрыши расплачивался король. Второе случалось чаще. Монтеспан была чересчур азартна. Так, как-то раз под Новый год она проиграла одним махом 600 тысяч ливров, а через три месяца – еще 4 млн ливров. (Целесообразно отметить, что бюджет флота Франции в это время составлял 12,5 млн ливров. Недаром один из современников после ее отставки напишет: «Эта метресса стоила Франции втрое больше, чем все ученые Европы».)

Расходы на ее поместье составляли 405 тысяч ливров. Впрочем, здесь прослеживается не только страсть короля к Франсуазе, но и вообще к архитектуре, как наглядном и монументальном воплощении королевского величия. Как-то раз за один год он истратил 90 млн франков. Для королевы он купил дворец Сен-Клу за 18 млн ливров, для себя – замок Рамбульи за 14 млн. Дворец госпожи де Монтеспан, построенный по проекту знаменитого архитектора Мансаре, обошелся казне в 28 млн ливров. (Заметим, что когда она получит отставку, то король назначит ей ежегодную пенсию лишь в тысячу луидоров, т. е. в 24 тысячи ливров. Так проходит земная слава.)

И при всем при том Франсуаза отличалась большой набожностью – помня о своем грехе (как и ла Вальер, которую подобной дилеммой, поставленной перед королем, она по сути дела погубила), часто покидала Людовика, дабы погрузиться в молитвы и уединение (в данном случае король это прощал – любовь слепа). Монтеспан же, видимо, считала, что подобные отлучки с королевского ложа могут примирить ее с Богом: как писал Сен-Симон, «ничто не могло заставить ее оскоромиться; она соблюдала все посты, строго воздерживаясь от пищи, в течение всей своей незаконной связи; щедрые милостыни, уважение к добрым людям (по одной из версий знакомство ла Вальер и Монтеспан произошло в одной из деревень в окрестностях Парижа, куда обе дамы независимо друг от друга приехали помочь бедному погорельцу. Этим и объясняется та любовь и то доверие, которое испытывала к Франсуазе ла Вальер, сразу увидя в ней родственную душу. – Авт.); никогда ничего такого, что приближалось бы к религиозному сомнению или нечестию».

Такова одна из ее ипостасей – официальная, но была и другая, о которой шептались по столице, да и по всей Франции кругами расходились слухи. Речь идет о ее связях с сектой дьяволопоклонников. Тот же Сен-Симон сквозь зубы проговаривается: «Не буду также говорить о тех случаях, не раз повторявшихся, когда страх перед дьяволом грозил ей удалением от двора».

Но другие говорили (и до сих пор дьяволопоклонники чтут госпожу де Монтеспан). Говорили, будто она вступила в тайные сношения с колдунами, пользовалась их «чарами», дабы вступать в сношения с дьяволом; совершала мрачные обряды поклонения Светозарному (дьяволу), т. н. «черную мессу», в ходе которой использовалась кровь убиваемых невинных младенцев (говорили, что число ее малолетних жертв простирается до тысячи). Что она заказывала зелья, дабы приворожить короля и удержать его любовь.

Косвенным подтверждением тому может служить ее любовь к козам, которые содержались поблизости от нее и которым она отдавала много времени и денег (на «черных мессах» дьявол выступает в образе козла). Она обожала играть с шестью своими белыми мышами, которых она всегда клала в сделанную из проволоки изящную карету и которым она разрешала кусать себя за руки. Так что, возможно, маркиза была не только законодательницей мод при дворе, ее морали и идеологии: недаром к моменту революции 1789 г. большинство аристократии, отступив от Бога, будет предаваться разным оккультным мистериям, никак не совместимым с христианством.

А король был действительно как опоенный. Вряд ли какой другой монарх (а уж тем более с подобным решительным во всех других вопросах характером) выносил такое от своей любовницы. Она доставляла ему множество хлопот. Ее притязательность, гордость, себялюбие, жажда почета, капризы, непомерная требовательность; ее злоязычие и раздражительность, которые она все чаще срывала на самом Людовике – воистину короля можно только пожалеть. Жизнь с подобной мегерой должна, как при боевых действиях, засчитываться день за три.

Ее гнева боялись самые высокопоставленные вельможи королевства (одним из них – преданным и покорным – она давала титулы, звания, состояния, дерзких же и непокорных ее деспотической воле разоряла и изгоняла от двора, от средоточия жизни придворного и от его кормушки). Даже члены королевской семьи опасались ее гнева. Даже сам король. Она умела хлестать словом как плетью, и уже никто не был защищен от ее нападок. Злоязычие и ночное кукование в монаршье ушко – эти два кита делали ее всемогущей.

Ее могущество определяло судьбы людей, формировало этикет и моду. Дадим слово Сен-Симону: «Беременности и роды не скрывались. Двор г-жи де Монтеспан сделался центром двора и развлечений, а также – карьер, надежд и опасений для министров и полководцев и унижением для всей Франции. Он же стал центром умственной жизни и совершенно особой манеры держать себя: деликатной, утонченной, но всегда естественной и приятной, сразу выделявшейся своеобразным своим характером… Еще и поныне с удовольствием узнаешь этот особый склад ума, прелестный и простой, в тех немногих людях, которые выросли при них (т. е. при самой Монтеспан и двух ее сестрах, которые заняли господствующее положение при дворе – маркизы де Тианж и аббатисы монастыря в Фонтевро, которая по приглашению сестры прибыла к ней и проживала в ее комнатах) и кого они приблизили к себе; их можно отличить среди тысячи других в самом обыденном разговоре».

И он же пишет далее: «Что касается госпожи де Монтеспан, то она была зла и капризна, часто раздражалась и держала себя чрезвычайно высокомерно, будто небожительница, по отношению ко всем, не исключая и короля. Придворные избегали проходить мимо ее окон, особенно когда король находился у нее. Они говорили, что это все равно, что пройти сквозь строй, и слова эти стали пословицей при дворе… Королева с трудом выносила ее высокомерие, резко отличавшееся от постоянно бережного отношения и знаков почтения, которые выказывала ей герцогиня де ла Вальер; последнюю она любила, между тем как об этой у нее не раз вырывались слова: “Эта потаскуха уморит меня!”»

Во время ее (т. е. Монтеспан. – Авт.) царствования ей не раз случалось испытывать ревность. Мадемуазель де Фонтанж (герцогиня Мария-Анжелика де Скорайль. – Авт.) так понравилась королю, что стала его признанной любовницей (разница в возрасте в 23 года никого не смутила. – Авт.) Как это ни странно, но это был уже не первый случай. То же самое произошло с г-жою ла Вальер и г-жою де Монтеспан, и г-жа де Фонтанж только заставила последнюю испытать то, что по ее милости переживала в свое время первая. Но г-же де Фонтанж не везло ни в пороке, ни в счастье, ни в покаянии. Красота поддерживала ее некоторое время, но ум ее не соответствовал наружности. А чтобы удержать короля и развлечь его, нужен был ум. Но король не успел совершенно охладеть к ней: неожиданная смерть, поразившая всех (она прожила всего 20 лет; подозревали, что она была отравлена, и некоторые шепотом обвиняли Монтеспан. – Авт.), резко оборвала эту новую любовь. Почти все связи короля были мимолетны».

Единственная прочная – к Франсуазе. Это опьяняло ее, внушало уверенность в своем всемогуществе и вседозволенности, которые будут всегда. Она забыла, что в мире все преходяще. И как в свое время Луиза ла Вальер, себе на беду, познакомила ее с королем, так теперь и она познакомит Людовика со своей преемницей.

Ей окажется воспитательница ее старших детей от короля – герцога Мэнского и будущей принцессы Конде – госпожа Скаррон. Франсуаза познакомится с ней еще будучи единой семьей со своим официальным мужем, маркизом: у друга маркиза – маршала д’Альбрэ (так рука мужа и его проклятия через годы настигнут Франсуазу). Пока же ничего не предвещало подобного печального конца – просто маркизе запомнились почтительное обращение, угодливость, ум и любезность Скаррон, и когда родятся ее первые дети (которых еще скрывали), то маркиза вспомнила о Скаррон. Той был куплен дом в Париже, даны деньги, и она занялась воспитанием королевских детей.

Постепенно предпринимались шаги к признанию детей королевскими отпрысками. В конце концов дети были привезены во дворец к Монтеспан, признаны королем и утвердились при дворе. Вместе с ними здесь утвердилась и их воспитательница. Воистину, когда боги хотят отомстить, они первым делом лишают человека разума. Сен-Симон пишет в своих записках: Скаррон «все более и более нравилась г-же де Монтеспан, которая неоднократно испрашивала для нее у короля подарки (упорная в лицемерии Скаррон и годы спустя, уже заняв место маркизы, будет твердить: “Мадам Монтеспан и я были самыми близкими подругами в мире”. – Авт.). Король, напротив того, не терпел ее; когда он дарил ей что-нибудь (и всегда мало), то делал это в угоду г-же де Монтеспан и всегда с сожалением, которого не скрывал».

Когда Ментенонская земля поступила в продажу, близость ее к Версалю так соблазнила г-жу де Монтеспан, что она решила приобрести ее для г-жи Скаррон и не оставляла короля в покое, пока не добилась от него денег на покупку ее для этой женщины, которая тогда или немного позже приняла фамилию Ментенон (под этим именем она и войдет в историю, как очередная – после Франсуазы – и последняя фаворитка короля; поместье же обошлось королю в 200 тысяч ливров. Пословица права: «Хочешь потерять мужа – познакомь его с подругой». – Авт.) Она (т. е. пока еще Монтеспан. – Авт.) также получила от короля средства на перестройку замка и приставала к нему, чтобы он дал средства на отделку сада, который был очень запущен прежними хозяевами.

Разговор происходил во время туалета г-жи де Монтеспан, когда за королем следовал один дежурный начальник гвардии конвоя. Это был маршал де Лорж, правдивейший из людей, и он мне не раз передавал сцену, которой был свидетелем в тот день. Король сначала отмалчивался, потом отказал. Наконец, выведенный из терпения тем, что г-жа де Монтеспан не отступалась, а продолжала настаивать на своем, он рассердился и заявил, что и так уже много сделал для этой особы; он не понимает увлечения ею г-жи де Монтеспан и упорства, с которым та продолжает держать ее у себя, после того как он несколько раз просил ее отделаться от г-жи Скаррон; лично он ее не выносит, но если ему пообещают, что он больше не увидит и не услышит о ней, то он готов еще раз наделить ее, хотя, если сказать правду, он и так уже сделал чересчур много для такого рода особы… Г-жа де Монтеспан сразу умолкла и была очень огорчена, что так упрашивала короля».

Воспользуемся еще раз услугами Сен-Симона, который наиболее четко и лаконично передает историю противостояния двух женщин и переевшего свободы монарха: «Герцог Мэнский сильно хромал. Говорили, будто произошло это от того, что кормилица уронила его. Так как ничто не помогало, решено было отправить его к различным искусным врачам во Фландрию и в другие места королевства, потом на воды, между прочим в Бареж. Письма, которые гувернантка (т. е. Скаррон. – Авт.) отправляла г-же де Монтеспан с отчетами о путешествии, показывались королю (тут все же необходимо остановиться и сказать пару слов об этом странном ослеплении Франсуазы. Дело в том, что, по общему мнению, она была красива, Скаррон – не очень. Она была моложе короля на три года, а Скаррон на эти же три года старше; и она была любима Людовиком. Но пути любви неисповедимы – что еще раз докажет этот любовный треугольник. – Авт.). Он нашел, что они хорошо написаны; они ему понравились, и его недоброжелательство начало ослабевать.

Капризы и раздражительность г-жи де Монтеспан завершили дело. У нее был очень вздорный нрав, и она не привыкла сдерживаться. Король чаще других бывал жертвой ее капризов, он страдал от этого, хотя и был еще влюблен. Г-жа де Монтеспан упрекала его за это, а та оказала ей добрую услугу (рассказав королю об этих упреках). Со стороны до него тоже дошли сведения о ее стараниях укротить его возлюбленную. Король мало-помалу начал разговаривать с г-жою де Ментенон и привык сообщать ей, как бы ему хотелось, чтобы она воздействовала на г-жу де Монтеспан; он даже стал делиться с ней своими горестями и недовольством против той и даже советоваться с ней.

Выслушивая, таким образом, интимные и непосредственные признания любовника и любовницы, и притом выслушивая их от самого короля, искусная компаньонка ловко воспользовалась этим доверием и мало-помалу оттеснила г-жу де Монтеспан, которая слишком поздно заметила, что эта компаньонка стала ей необходима (во взаимоотношениях с королем). Достигнув такого положения, г-жа де Ментенон, в свою очередь, стала жаловаться королю на все, что ей приходится терпеть от госпожи, которая так мало щадит его самого, и в силу таких постоянных жалоб на г-жу де Монтеспан она окончательно заняла ее место и навсегда укрепила его за собой».

Король долго присматривался к Ментенон. Еще в 1674 г. она получила место фрейлины при жене брата Людовика. Это было сделано не без доброго участия Монтеспан. Но уже следующий ход был личной инициативой короля: когда в 1678 г. Франсуаза уехала на воды на курорт Бурбон-л’Аршамбо на несколько месяцев, то Ментенон – так с легкой руки короля ее называли – стала официальной пассией монарха. Вернувшаяся с вод Франсуаза была поставлена перед фактом – их теперь было трое, как некогда она делила короля с ла Вальер, так теперь делили с ней. «Надменная красавица, – отмечает Сен-Симон, – привыкшая к господству и обожанию, не смогла справиться с отчаянием, вечно терзавшим ее при виде падения своей власти, и – что окончательно выводило ее из себя – она не могла скрыть от себя самой наличие презренной соперницы, которую она кормила, которая и сейчас не имела никаких средств к существованию, которая ей была обязана привязанностью (короля), а теперь становилась ее палачом, которую раньше она так любила, что не могла решиться расстаться с ней, когда столько раз этого требовал сам король. В довершение всего соперница эта была гораздо менее красива, чем она, и была намного ее старше… Чувствовать, что король приходит к ней чаще всего именно ради этой компаньонки, чтобы не сказать – служанки, ищет только ее, не может скрыть своего огорчения, если не застает ее, что он чаще всего покидает ее (г-жу де Монтеспан) для разговоров с тою с глазу-на-глаз, наконец, что она сама нуждается в ней ежеминутно, чтобы привлечь короля, примириться с ним после ссоры, чтобы получить от него милости, которые та для нее испрашивает…»

Короче, король, устав от шума и энергии Франсуазы, входя в возраст, хотел тишины и покоя. Скаррон ему это дала. Как и представление о размеренной, нормальной жизни без излишеств и всевозможных выкрутасов.

Смерть жены Людовика еще более укрепила позиции Ментенон, привязанности короля к ней, «выросшая из отвращения к любовнице, нрав которой стал до того невыносим, что никакими хитростями нельзя было ее обуздать», окрепла еще более. Монтеспан начала стремительно уходить в тень.

Ее падение стало лишь вопросом времени. И тут ей был нанесен еще один – последний, завершающий удар. Она оказалась замешанной в «деле о ядах»! Расследование этого дела началось в 1677 г.: тот же дьяволизм, но с практической точки зрения. Естественно, пока Монтеспан была в силе, никто не смел выдвигать против нее никаких обвинений. Хотя после ареста нескольких колдуний вскрылось, что она – вкупе с племянницами Мазарини, графиней Суассон, герцогиней Буйон, маршалом Люксембургом, многими придворными, крупными чиновниками – была весьма прикосновенна к подлинному сборищу убийц-отравителей (вспомним де Фонтанж. – Авт.). Во главе этого кружка любителей фармакологии стояла знаменитая отравительница Вуазен (ее сожгут 22 февраля 1680 г., еще 35 человек разделят ее судьбу). И вот теперь дочь Вуазен – Маргарита – обвиняла Монтеспан в том, что она хотела отравить короля. Время для обвинения было подобрано весьма своевременно. Равно как и обвинители, знавшие об увлечениях Монтеспан демонологией, легко могли представить, что свое увлечение она пожелает воплотить для практической пользы.

Звезда, некогда сиявшая на королевском девизе, стремительно закатывалась. Ментенон формальным образом выживала ее из дворца, в который она появлялась, но в котором король уже не желал и боялся с ней встречаться.

Со временем боязнь прошла, но особенного желания общения уже не возникло. Хотя Людовик и встречался с Франсуазой почти ежедневно, но старался сделать эти визиты как можно короче.

Визиты были вызваны соблюдением приличий (ибо привычка порождает этикет). Ментенон же казалось, что каждое такое посещение отнимает у нее частичку влияния. К тому же она не могла уклониться от воздавания той если не прежних знаков почтения, то все же большого внимания и внешних признаков уважения. Помимо того, что это напоминало ей прежнее зависимое положение, она часто подвергалась со стороны не церемонившейся с ней г-жи де Монтеспан очень горьким и выразительным увещеваниям.

В конце концов, произошло то, что и должно было произойти: архиепископ Боссюэ, который и ранее добивался от короля периодического прекращения его связи с Франсуазой, на этот раз окончательно уговорил короля удалить Монтеспан от двора. Шел 1691 год.

Королевский приказ, который все боялись передать маркизе, взялся донести до нее ее сын – герцог Мэнский. Видя, что новая фаворитка побеждает его мать, он давно был на стороне Ментенон, и теперь доказывал свою крайнюю лояльность. За это вдова Скаррон «усыновила его в своем сердце» и, поскольку своих детей у нее не было, относилась к нему как к сыну, всегда ему протежируя.

Герцогу перешли версальские помещения матери, и он поторопился выбросить из них всю прежнюю мебель, дабы ничего не напоминало ему о ней (мать и сын отныне будут питать друг к другу ненависть до самой смерти маркизы, которая ничуть не огорчит ее сына, в отличие от других ее детей, открыто горевавших и не боявшихся этим навлечь королевский гнев).

В свое время Монтеспан построила в Париже дом для сообщества Дев Св. Иосифа, которое она учредила для образования молодых девушек и обучения их различным рукоделиям. Теперь она поселилась здесь и спустя некоторое время предалась Богу.

Маркизе в годы покаяния всегда помогали бурбонские воды. В 1707 г. она поехала сюда в очередной раз, с уверенностью в скорой смерти. Поэтому она раздала все свои деньги на пенсии и милостыни, дабы зависевшие от нее не пострадали бы в результате ее смерти.

В ночь на 27 мая она почувствовала себя плохо. Ее мучили ужасные приступы асфиксии. Доктора дали рвотное. Лекарство вызвало бурную реакцию, и стало ясно, что маркиза умирает. Страх смерти у нее рассеялся. Она приказала позвать всех своих слуг и публично покаялась перед ними во всех грехах. Потом она попросила у них прощения за то, что своей жизнью так долго подавала всем постыдный пример. Перед самой смертью она поблагодарила Бога, что умирает далеко от детей ее греха.

Ее тело долго оставалось у дверей дома, а затем его поставили на хранение в приходскую церковь, как будто речь шла о рядовой местной обывательнице. Лишь много позже его перевезли в Пуатье и опустили в фамильный склеп.

Король совершенно равнодушно отнесся к смерти маркизы. Когда же ему попытались выразить соболезнование и удивление, то он спокойно ответил, что с тех пор, как расстался с ней, он надеялся с ней больше не увидеться никогда, так что уже тогда она для него умерла.

К тому же у него была уже Ментенон, которая, отдадим ей должное, узнав о смерти своей соперницы, соизволила заплакать. Теперь это было можно.

Франсуаза де Ментенон

(1635–1719)

Франсуаза де Ментенон, будущая вторая (хоть и тайная) жена короля Людовика XIV, происходила из знаменитого некогда рода д’Обинье. Ее дед – Агриппа д’Обинье – был в годы гражданских войн во Франции ближайшим сподвижником и другом короля Генриха IV. О нем говорили – и не зря – поэт и разбойник, смелая шпага и быстрое перо. Он любил короля, но после знаменитого отречения последнего от своей веры (знаменитый постулат: «Париж стоит мессы») д’Обинье начинает испытывать к нему ненависть. Причем страстную, как и все, с чем он соприкасался, – недаром четыре раза у католиков в Париже и у протестантов в Женеве его приговаривали к смертной казни.

Его сын, Констан, унаследовал характер отца. Застав свою благоверную с любовником, он, в общем-то, здраво рассудил, что вина супруги в данном случае больше, чем у ее друга, и поэтому он убил именно ее. Кроме этого, у него еще накопились противоречия с законом – он успел побывать фальшивомонетчиком. А кроме того, мотовство и любовь к картам ввергло его в пучину финансового краха – отдать долги он был явно не в состоянии. Короче, оставался один способ решить сразу все накопившиеся противоречия – бежать. И Констан бежал далеко за море – в Америку, на остров Мартинику.

Спустя некоторое время, когда все подзабылось, он вернулся во Францию и женился во второй раз. Девочку, вскоре родившуюся в этом браке, назвали Франсуазой. Это и была наша героиня. Мать Франсуазы была католичкой, отец несколько раз за свою жизнь менял веру, но в момент рождения дочери был как раз католиком, поэтому – коли уж так все совпало – и маленькую Франсуазу окрестили как католичку.

Мать рано умерла, отец вернулся на Мартинику, еще более убежденный, что Франция не приносит ему счастья, и там, на острове, благодаря своей энергии, уму и происхождению, вскоре добился звания губернатора. Дочь же свою он оставил во Франции, доверив ее воспитание тетке.

Тетка оказалась ярой гугеноткой и такой же пламенной адепткой не особенно поощряемой во Франции веры пыталась воспитать племянницу. Кроме того, готовя ее к будущим тяготам грешного земного существования, она усугубляла жизнь девочки уже сейчас, держа ее в черном теле: ее, урожденную д’Обинье, заставляли кормить индюшек и носить овес лошадям.

Спустя некоторое время ее воспитанием занялась другая родственница – смерть тетки-гугенотки определила включение конвейера родовой эстафеты. Эта новая воспитательница, на беду Франсуазы, оказалась католичкой. Так что теперь из ребенка вытравляли протестантский дух, как и ранее, не особенно при этом церемонясь.

Утомленная подобного рода сменами воспитательного вектора, вошедшая в подростковый возраст Франсуаза начала с любовью и тоской думать, что где-то там, за морем, на прекрасном острове у нее есть отец, который – по воле короля – является там владыкой. Желание навестить его становилось все сильнее – и, в конце концов, она уговорила воспитательницу отпустить ее проведать родителя.

Как выяснилось, это случилось весьма своевременно, ибо вскоре после встречи с дочерью губернатор д’Обинье скончается на своем посту в далекой Америке.

Почти так же обернулась эта встреча и для Франсуазы – на обратной дороге на корабле она заболела и надолго потеряла сознание. Даже решили, что девушка умерла. Моряки уже подготовились к похоронам, как внезапно Франсуаза очнулась. Это было почти чудо. Спустя много лет она расскажет об этом случае епископу города Меца, который меланхолично заметит: «Из такой дали зря не возвращаются, возвращаются для свершений». Человек умный, он оказался прав. Пора свершений приближалась.

Пока же Франсуаза вернулась под крыло дальней родственницы – г-жи Луизы де Нейян, матери герцогини и маршальши де Ноайль. (История любит подшутить иногда довольно изысканно – и спустя годы ныне гордая и неприступная маршальша, вряд ли замечающая бедную приживалку, будет со всем пылом материнской любви добиваться брака ее сына с племянницей Франсуазы, видя в этом – из-за тетки невесты – чрезвычайно выгодную для себя партию.)

И у второй своей родственницы девушка вела образ жизни прислуги-домоправительницы. В этом качестве в свите г-жи де Нейян она прибыла в Париж.

Де Нейян была скупой дамой – на всю комнату имелась одна жаровня, вокруг которой все грелись стоя. Она обирала Франсуазу до нитки – тех денег, что посылал ей отец, она так никогда и не увидит. Теща маршала и герцога, не желала жить в отдельном дворце и жила в доме, который с ней делили несколько семей. В том числе и известный писатель Поль Скаррон, вошедший в историю мировой литературы как автор шуточных стихотворений и «Комического романа».

Еще он по праву может занять место в ряду людей, чья воля торжествует под физической немощью тех, кто силой духа победил свою плоть.

Молодость Скаррона, чей отец был советником Главной палаты в Париже, поначалу не сильно отличалась от образа жизни иных обеспеченных молодых – и не особенно – парижан.

Посещение балов, танцы, увлечение поэзией. Случай переменил всю жизнь разом. Некий шарлатан – или доктор (их часто путают и еще по сию пору, а уж тогда и подавно было сложно разбирать) взялся лечить его от какой-то не очень серьезной хвори, по ошибке дал ему не того снадобья. Последствия лечения (хотя еще одна версия, что причина в перенесенном в детстве полиомиелите) оказались ужасными – Скаррона разбил почти полный паралич – он сохранил лишь речь и возможность еле-еле шевелить пальцами рук, которыми он писал с помощью специальных приспособлений. Его искривило буквой Z: колени были прижаты к животу, голова склонена к правому плечу. И почти постоянные нечеловеческие боли, которые не заглушал даже опиум, к коему Скаррон иногда прибегал. И при всем при этом он остался добрым человеком, сохранил чувство юмора и, поскольку был не столь богат, сколь беден, то непрестанно трудился на ниве литературы.

Именно Скаррон первым обратил внимание на тяжкую жизнь Франсуазы и предложил вносить некие суммы г-же де Нейян, дабы девушка могла со временем уйти в монастырь (внесение при поступлении в монахини денежного вклада в монастырь гарантировало внимательное отношение и некоторые льготы адепту, без чего жизнь там могла оказаться чересчур тяжелой). Со временем, приглядываясь к Франсуазе, Скаррон увидел в ней не только затравленного человечка, но и характер: сдержанность, рассудительность. Кроме того, она была молода, симпатична (шатенка с черными глазами и смуглым лицом индианки), и больному просто было приятно находиться в ее обществе. К тому же он к ней привык и был уверен, что она оценит его благодеяние. Словом, он решил на ней жениться. И однажды он заявил ей: «Мадемуазель, я не желаю больше давать деньги на то, чтобы упрятать вас в монастырь». Франсуаза громко вскрикнула, не удержав, несмотря на всю свою сдержанность, отчаяние. «Да погодите же, – продолжил поспешно Скаррон, – я просто хочу на вас жениться: мои слуги выводят меня из терпения».

Итак, брачный союз был заключен. Шел 1652 год. Невесте было 16 лет, жениху – 42 года. Он говорил, что женился, дабы видеть людей, иначе, мол, никто бы его не навещал. Он шутил – его навещали охотно и без женитьбы. Франсуаза выразилась более прямо и более серьезно: «Я предпочла выйти за него, нежели уйти в монастырь». Монастырь был выходом из жизни с г-жой де Нейян, но девушке не особенно хотелось туда. Брак стал для нее наилучшим выходом.

В благодарность за предоставление подобного шанса остаться в миру и избегнуть гнета старухи Франсуаза стоически целых восемь лет – до смерти Скаррона в 1660 г. – несла обязанности его сиделки, няньки, слуги, литературного секретаря. Она помогала его мыть, одевать, кормить, сидела с ним рядом целыми ночами, когда он испытывал приступы боли, принимала и развлекала его гостей.

Она жалела и уважала его за стойкость. Он ее уважал за ее терпение и любил. По-своему они были счастливы. И ни одна тучка за все годы брака не омрачила их небосвод. Скаррон лишь смеялся, когда доброхоты пытались раскрыть ему глаза на гипотетические вольности его супруги: он был уверен в Франсуазе. И не напрасно – все эти годы она была ему верна.

К ним приходили многие – здесь произошла первая встреча четы Скарронов с четой маркизов Монтенган.

Но все же, несмотря на все свои многочисленные знакомства, после смерти мужа ей пришлось удалиться в монастырь – ибо средств на существование у нее почти совсем не было: их приносила литературная деятельность Скаррона.

Правда, она не принимала никаких обетов, а лишь воспользовалась милостью церкви Св. Евстафия, к приходу которой она принадлежала. Ей дали комнату в Доме призрения женщин – не самую лучшую, под крышей, где и стала жить с одной единственной служанкой. Первый период ее жизни кончился, так же как и начался – бедностью и практическим отсутствием всяких перспектив.

Осознание сего прискорбного факта заставило Франсуазу кардинально пересмотреть свою будущую жизненную дорогу. И хотя она отвергла любовь, дочь знаменитой мастерицы по части букетов Ла-Кардо, которая кошельком луидоров склоняла ее к прелестям лесбийской любви, иные предложения в более привычном варианте она, замученная безденежьем и долголетним добровольным воздержанием, отвергнуть уже не имела сил.

Ее покровителями и дарителями стали маршал Пьер Виллар, трое братьев из рода маркиза Вилларю, маркиз Франсуа Беврон – старые знакомые по дому мужа, теперь явившие свои иные, также весьма приятные качества.

Эти знакомства ввели ее постепенно в двери дворцов маршала д’Альбрэ, герцога Ришелье и некоторых других. Правда, на правах младшей компаньонки, которой поручали передать приказ, принести дров, проверить, подали ли к столу, возвратилась ли карета такой-то, т. е. ей вменялось за право бывать здесь выполнение множества мелких поручений. И надо отдать ей должное: вдова Скаррон выполняла все эти задания быстро, четко, с радением, весело и чрезвычайно услужливо, не чинясь своим родом-званием, а четко осознавая свое место и не переступая грани, что знать весьма скоро оценила, видя в ней надежного исполнителя.

Именно во дворце маршала д’Альбра Франсуазу окончательно заметила маркиза де Монтенган, муж которой был двоюродным братом маршала. Это решит судьбу Скаррон, которой доверят воспитание детей короля.

Все решилось благодаря связям. Решилось для Франсуазы, но и те, кто познакомился с ней в этот период, в дальнейшем не могли сильно жаловаться на судьбу.

Вдова Скаррон, помня о тех, кто помог ей в трудную минуту, будет всегда помогать своим нынешним покровителям и друзьям. Виллар и его сын – тоже будущий маршал и к тому же герцог – будут пользоваться ее протекциями. Так же как и сын Беврона – герцог д’Аркур и сестра Беврона герцогиня д’Арпажон, которой Франсуаза достанет место дворцовой дамы старшей невестки Людовика XIV.

Пока же Скаррон занялась воспитанием детей короля от Монтеспан. Со временем уставший от выкрутасов любовницы Людовик полюбит общение с серьезной, рассудительной, невспыльчивой, хорошо воспитанной и образованной женщиной, искренне любящей его, Людовика, детей.

Вскоре после подобных разговоров король подарит Франсуазе деньги на покупку поместья Ментенон, бывшего маркизатом, и как-то назовет ее госпожой Ментенон. Так новая маркиза начнет свое вхождение в Историю.

Вряд ли применительно к данному случаю, просто так высказывая свои мысли, одна из знаменитых мемуаристок эпохи мадам де Севинье напишет, что титул маркиза до крайней степени ныне захватан разными проходимцами, которые присваивают его себе, не имея на это никакого права. В данном случае, в случае с г-жой Скаррон все делалось правильно. Так что замечание мемуаристки просто заметка на полях.

Рост влияния Ментенон на короля рос год от года. Решающим стал год 1683-й. В этом году 31 июля в возрасте 45 лет умерла жена Людовика королева Мария-Терезия.

Король, уже начинавший чувствовать прельщение от жизни и усталость от праздников и перемен в окружающей жизни (верный признак приближающегося старения), был подломлен этой смертью. Он обратился к религии. Версаль, привычно беззаботный, притих: сдержанность и осторожность воцарились в поведении всех. Естественно, перед глазами короля, ибо нормальная придворная жизнь ушла в некоторую тень, дабы не вызывать у короля никому не нужных раздражения и гнева.

После смерти жены король на несколько месяцев покинул Версаль, и здесь тоска по жене усугубила тяжесть разлуки с Ментенон. Он понял, что годы скрывал от себя – он уже настолько сроднился с этой женщиной, настолько привык ее считать своим вторым я, что отныне без нее уже не может представить своей жизни. Все это по возвращении в родные пенаты король высказал Франсуазе. Она, «дерзая испытать свою силу, ловко прикрывалась благочестием и целомудрием своей жизни в последние годы (Людовик до сих пор не был с ней по сути дела в интимных отношениях – редкие, подобного рода свидания не были для него главным в этой связи: главное было близость души. – Авт.); король не остывал; она стала проповедовать ему нравственность, пугала его дьяволом, искусно играла его любовью и его совестью, действуя ими взаимно одной на другую, и, наконец, добилась того, что мы видели воочию, почему потомство не захочет верить», – писал Сен-Симон.

Да, зимой того же года, когда умерла королева (есть еще версия, что дело происходило в начале 1684 г. – версии расходятся всего лишь на несколько месяцев. – Авт.) король обвенчался с Франсуазой, которая в противном случае не желала более разделять ложе короля. Мечта любой француженки для нее стала явью. А для Людовика стало явью предсказание гадалки, которое он услыхал еще в молодости. Он явился к знаменитой гадалке под гримом, та его не узнала, но заявила: «Ты женат, но ведешь распутную жизнь; ты скоро овдовеешь и опять женишься, тоже на вдове, немолодой и невысокого происхождения, к которой все будут испытывать отвращение, но ты воспылаешь к ней такой страстью и так будешь ослеплен ей, что она заберет тебя в руки и всю остальную жизнь будет водить тебя за нос». Последняя часть предсказания только начиналась, но дальнейшая жизнь показала, что гадалка и здесь была права.

«Прельщение излишествами, – замечает печально Сен-Симон, – обычно столь роковое для излишеств такого рода, только укрепило благосклонность короля по отношению к г-же де Ментенон. Вскоре потом благосклонность эта нашла себе яркое выражение в предоставлении ей апартамента в Версальском дворце, наверху парадной лестницы, прямо напротив апартамента короля и на том же этаже. С этого момента король стал бывать у нее ежедневно и проводил с ней по нескольку часов, в Версале и всюду, где бы он ни жил, ее всегда помещали так же близко к королю, а если было возможно, на том же этаже.

Вереница посетителей, успехи, полное доверие, редкое ощущение зависимости от нее короля, всемогущество, всеобщее поклонение; министры, полководцы, самые близкие к королю члены его семьи – словом, все были у ее ног; все одобрялось, что она признавала благом, все порицалось, что она порицала; люди, дела, вещи, назначения, суды, милости, религия, все без исключения было у нее в руках, Король же и государство стали ее жертвами».

Так продолжалось целых 32 года – «беспрерывно, беспрепятственно, без облачка, даже самого легкого» (конечно, если не считать того, что Людовик по-прежнему не мог удержаться от интрижек, на что мудрая Франсуаза закрывала глаза, понимая, что если болезнь загонять внутрь, то это чревато неожиданным нарывом. А так пусть перебесится – возраст свое возьмет. Она оказалась права и в этом).

Ей удавалось все. Кроме одного, пожалуй, для нее самого главного: король так и не признает ее открыто супругой и королевой. Боясь общественного мнения – прежде всего при дворах Европы, – он обидит любимую женщину, оставив их отношения в тайне. В ответ на это Франсуаза будет подчеркнуто вести себя на всех церемониях не как королева, а как придворная дама (ибо уже в 1674 г. Людовик сделал ее фрейлиной жены своего брата – герцога Орлеанского). В ответ на это же она, казалось, и в быту не претендовала на особые привилегии, живя в Версале – в отличие от Монтеспан – в четырех небольших комнатах.

Брак держался в тайне, и поэтому иностранцы спокойно изощрялись по отношению к Франсуазе в остроумии (чего бы никогда не позволили по отношению к законной королеве; у французов хватало по этому поводу благоразумия молчать). Вильгельм Оранский, глава Голландии, будущий король Англии, как-то высказался: «Французский король – противоположность другим государям: у него молодые министры и старая любовница».

Впрочем, и Франсуаза высказывалась об окружающем мире не очень лицеприятно: «Женщины нашего времени для меня непереносимы, их одежда – нескромна, их табак, их вино, их грубость, их леность – все это я не могу переносить…» О мужчинах же придворных история также сохранила ее характеристику: «Я вижу страсти самые различные, измены, низость, безмерные амбиции, с одной стороны, с другой – страшную зависть людей, у которых бешенство в сердце и которые думают только о том, чтобы уничтожить всех».

Современники догадывались, по всей видимости, о ее отношении, и нелюбовь была взаимной. Вот ее портрет, сделанный рукой одного мемуариста: «Это была женщина очень большого ума, приобретшая лоск и знание света под влиянием лучшего общества, которое сначала ее терпело, а потом стало находить в ней удовольствие: галантные приключения придали ей особую привлекательность. Различные положения, в которых ей пришлось побывать, выработали в ней льстивость, вкрадчивость, любезность, постоянное стремление угождать. Необходимость вести интриги и те разнообразные интриги, какие она наблюдала и в каких она участвовала сама, то в своих интересах, то чтобы быть полезной другим, сделали ее опытной в этих вещах, – и она привыкла к интриге, почувствовала к ней вкус и усвоила все искусные ее приемы. Уменье быть несравненно приятной во всем, непринужденная, но вместе с тем сдержанная и почтительная манера, которая стала для нее естественной в силу ее долгого униженного положения, чудесно помогли ее талантам. Говорила она мягко, правильно, хорошо подбирая выражения, была естественно красноречива и немногословна… Постоянство в чем бы то ни было требовало от нее особого напряжения и усилия. Больше всего любила она порхать по знакомым и приятелям, а также по различным развлечениям; исключение составляли несколько верных друзей прежнего времени… отношение к которым она не меняла, и несколько новых, приобретенных в последние годы и ставших для нее необходимыми. Что же касается развлечений, то с тех пор как она стала королевой, ей нельзя было их разнообразить. Поэтому непостоянство ее характера отразилось на более важных предметах и причинило тем самым больше беды. Легко увлекаясь, она доходила до крайностей; столь же легко разочаровываясь, она проникалась отвращением (к предмету недавнего увлечения), то и другое подчас без всякого основания.

Унижение и нужда, в которых она жила так долго, сузили ее кругозор и принизили сердце и чувства. Она была столь мелочна в своих мыслях и чувствах, что на самом деле всегда оставалась г-жою Скаррон, даже меньше чем ей, и проявляла себя таковой во всем и везде. Ничто в ней так не отталкивало, как мелочность в соединении с блистательным положением; ничто не являлось такой уничтожающей помехой для всего доброго и ничто не было столь опасно, как легкость, с какой она меняла друзей…

Можно поэтому судить о терниях, которыми порос ее двор, впрочем, почти недоступный и по ее желанию и по вкусам короля и еще по распределению времени и часов при этом дворе; и, тем не менее, этот двор принимал весьма деятельное и близкое участие во всех делах и почти всегда оказывал на все влияние.

Она имела склонность к тем редким лицам, которым доверяла, и еще более к тем, кто изливал ей свою душу, и часто бывала обманута благодаря тому, что оградила себя от всего мира. Кроме того, она страдала любовью к управлению, и это захватило весь небольшой досуг, который у нее оставался. На это она убила невероятное количество времени в Сен-Сире (в пику маркизе Монтеспан и дабы перещеголять ее – та основала общину Св. Иосифа – Ментенон основала в Сен-Сире, местечке близ Версаля, большое учебное заведение полумонастырского типа для девочек бедных дворянских семей. – Авт.); не менее сил отняли у нее тысячи других монастырей. Она считала себя всеобщей настоятельницей, особенно в вопросах, касавшихся духовного руководства, и пыталась вмешиваться в это дело в различных епархиях. Это было ее любимым занятием. Она воображала себя как бы матерью церкви (гугенотство, таким образом, было прочно забыто, победила официальная религия ее тайного мужа. – Авт.). Она тяготела над высшим духовенством, а также над ректорами семинарий и благочинными, над женскими монастырями и их настоятельницами и влиятельными монахинями. Отсюда целое море мелочных занятий, призрачных, тяжелых, неизбежно обманчивых, бесконечное множество писем (ее эпистолярное наследие после смерти составило 80 томов писем. – Авт.), ответов на них, воспитание избранных душ и всякого рода ребяческие фантазии, обычно приводившие только к пустякам, но иногда имевшие и важные последствия и приводившие к печальным ошибкам в серьезных делах или в выборе лиц.

Благочестие, которое ее увенчало и благодаря которому ей удалось упрочить свое положение, направило в эту область ее искусство и склонность к администрированию, соединенные со страстью господствовать в такого рода делах. Ее огромное честолюбие, повсюду встречавшее лишь льстецов, питалось этим. Она нашла в короле человека, который верил в свое апостольское служение, потому что всю жизнь преследовал янсенизм (неортодоксальное течение в католицизме с мистическим оттенком, тяготеющее к протестантизму и особенно к кальвинизму. – Авт.) или то, что ему под таковым изображали. Здесь и для г-жи де Ментенон открылось поле деятельности, показавшееся ей вполне подходящим для того, чтобы глубоко тронуть государя своим рвением и вмешиваться решительно во все… В одном только она не изменяла себе – в страсти к господству и властвованию».

Такова была женщина, державшая королевство и короля твердой рукой целые десятилетия, где «царствование было полно постоянных ухищрений, а царствование короля – постоянных обманов».

Ухищрения были необходимым элементом ее жизни. Как из-за привычки прошлого, так и из-за сложностей настоящего. Известный французский историк Луи Бертран так описывал отношения, сложившиеся у молодых супругов вскоре после 1684 г.: «Людовик XIV был разочарован. Новая супруга вступила в конфликт со всеми его вкусами, со всеми влечениями, со всем, что было свойственно его натуре. Невозможно представить себе супругов столь отличных друг от друга. У нее не было никакой женской нежности. И к тому же ее едва ли можно было считать настоящей женщиной (тем не менее, именно таковой считал ее любовник маркиз Луи де Вилларю, даже написавший собственноручно портрет обнаженной Франсуазы. – Авт.)… Король должен был жестоко страдать от недостатков своей супруги, от этой буржуазной посредственности, которая, возможно, подходила директрисе Сен-Сира, но ни в коей мере королеве Франции. Несмотря на все, он так высоко ценил ее верность и преданность, что терпел ее до конца».

Его мучения, возможно, связаны и с тем, что, действительно, интимная жизнь с Франсуазой оставляла желать лучшего, он неоднократно жаловался ее духовнику на холодность Ментенон. Когда он вступал в брак, он хотел найти плечо, на которое можно было опереться. Он его нашел. Он искал грудь, на которой можно было отдохнуть в трудную минуту. Он нашел и это. Но его желание видеть эту грудь трепещущей от страсти к нему, увы, так и остались мечтой. Идеал был недостижим: или друг, или пылкая и чувственная возлюбленная. Он предпочел в супруге первое, а второе искал на стороне.

Франсуазу это вполне устраивало, ибо то, чем король привык долгие годы почти повсеместно занимать свой досуг и свою жизнь, для нее носило эпизодический, скорее прикладной характер. Не это определяло ее натуру. Историк Топен писал: «Мадам Ментенон была женщиной не только суровой и жесткой: все в ней подчинялось приличиям и расчету. Ее набожность была не пылкой, порывистой, как у ла Вальер, а сдержанной, обдуманной. Ее щепетильность всегда была выгодной для ее материальных интересов. Не лживая, но очень осторожная; не вероломная, но всегда готовая если не пожертвовать друзьями, то, по крайней мере, покинуть их; скорее создающая видимость добра, чем творящая добро. Без воображения, без иллюзий, эта женщина превосходила других скорее рассудком, чем сердцем. Она была вооружена против всех соблазнов. Страх скомпрометировать свое доброе имя защищал ее от всех опасностей». Логика, а не чувства, ближе к арифмометру, чем к человеку. Людовик, снедаемый властолюбием, любовью, мучающийся под бременем власти и объевшийся ею, кажется на ее фоне трижды живым.

Один нюанс ее психологического портрета. Ее, по сути, родственница, герцогиня Орлеанская, сообщала о ней следующее: «Когда она увидела, что хлеб не уродился, она дала приказ скупать его на всех ярмарках. Люди умирали с голода, а она нажила массу денег». Испытав нужду в юности, она ныне уже не могла справиться со своей психологией накопителя, даже не отдавая себе отчета, даже не поставив перед собой вопрос, зачем ей, хоть некоронованной, но все же королеве, деньги, нажитые таким путем?

Кроме, пожалуй, этого подкожного ужаса и бедности, во всем остальном у нее преобладал железный расчет.

Ее благосостояние и положение зависят от короля. Тот же не очень крепок здоровьем. Стало быть, ее задача – найти докторов как можно более искусных. Она добивается изгнания главного врача д’Аксне, своим невежеством убившего Марию-Терезию, и на его место ставит Фагоне, который, по словам Сен-Симона, «принадлежал к числу блестящих и сильных умов Европы; любознательный ко всем вопросам, имеющим отношение к его ремеслу, он был выдающийся ботаник, хороший химик, искусный и знающий хирург, отличный врач, замечательный практик…»

Как правило, тайны раскрываются друзьям в минуты душевной расслабленности. Поэтому «она не принимала у себя никого и сама никого не посещала. Исключения делались весьма редко». Чем меньше контактов – тем больше уважения: срабатывает холопский закон, почитающий прежде всего тех, кто тебя презирает…

Она старше короля, к любовным утехам относится весьма спокойно, и поэтому так же спокойно, без изображения из себя порученной жертвы она смотрит на интрижки короля…

У короля причуды в быту и весьма обременительные – что ж, она их перенесет. И поэтому вопреки своей нелюбви к балам, к многочисленным придворным поездкам она – даже зачастую больная, с высокой температурой – стоически переносит эти королевские развлечения. Равно как и его привычку открывать настежь окна (он страдал головными болями от переутомления и перебарщивал в молодости с использованием духов) – хотя сама страдает от сквозняков. Равно, как и его любовь к ночным разговорам (работая допоздна, он и ночью хотел иметь собеседника) – хотя Франсуаза сама любила рано ложиться спать.

А, в общем, они учились жить друг с другом, принимая и стараясь не осуждать привычки друг друга – оба уже были людьми не первой молодости. Переделывать в этом возрасте – только ломать. Притирание – единственный способ совместного проживания.

Единственное, в чем они были схожи, – в постоянной занятости, в решении вороха разнообразнейших дел. Король любил для работы ночные часы. Она – наоборот. «Утро ее, начинавшееся очень рано, было посвящено аудиенциям неизвестным лицам по вопросам благотворительности или духовного руководства; иногда министрам, очень редко кому-либо из командующих армиями, притом последним только в тех случаях, когда они хотели сделать ей специальный доклад… Довольно часто уже в восемь часов утра и даже раньше она сама отправлялась к кому-нибудь из министров. Изредка она обедала у них с их женами в очень избранном обществе… Чаще всего, встав утром, она отправлялась в Сен-Сир и там обедала в своих апартаментах одна или с какой-нибудь тамошней своей любимицей…

В Марли, в Трианоне, в Фонтенбло король приходил к ней по утрам в те дни, когда не было заседаний совета и когда она не ездила в Сен-Сир; в Фонтенбло он проводил с ней все время после мессы до обеда, если обед не устраивался тотчас же после мессы, чтобы потом отправиться на охоту за оленями, и оставался у нее часа полтора, иногда и больше. В Трианоне и Марли поседения короля были гораздо менее продолжительными, потому что, выходя от нее, он отправлялся на прогулку в парк. Посещения эти протекали почти всегда с глазу на глаз, без ущерба для ежедневных послеобеденных посещений, во время которых они оставались наедине очень редко и только на короткое время, потому что в эти часы министры являлись к ней в назначенные им для работы с королем дни. По пятницам, когда доклады министров обычно не назначались, присутствовали приближенные дамы, с которыми король играл в карты, или устраивалась музыка. К самому концу его жизни такие собрания стали устраиваться вдвое и втрое чаще».

Большая политика Франции и Европы вершилась в гостиной маркизы. Она была в курсе всего и на все имела решающее влияние – либо личным вмешательством, либо выдвижением на ключевые посты людей, ей лично преданных и обязанных ей. В которых она была уверена, что они будут поступать так, как это будет угодно, выгодно ей, как это будет отвечать ее представлениям о правильности данного решения. Другое дело, что, как женщина умная, она понимала, что вмешиваться стоит отнюдь не всегда, ибо частое ее вступление может разладить действие государственного механизма: вмешательство властительных дилетантов чревато как раз именно таким результатом.

Однако такую позицию невмешательства (почти как олимпийские боги) она проводила, когда дело ее непосредственно не касалось. Когда же были затрагиваемы ее интересы, от ее пассивности не оставалось и следа.

Так, она постоянно принимала участие в борьбе двух кланов: Кольберга и военного министра Лувуа – она всегда поддерживала финансиста. Это было вызвано тем, что именно Лувуа был тот человек, который взял с Людовика слово не разглашать тайну его брака с Ментенон и заставил его сдержать ее, когда король под давлением Франсуазы спустя некоторое время все же попытался придать гласности свой брак.

Франсуаза возненавидела Лувуа и с тех пор преследовала его неустанно – когда в 1691 г. министр в возрасте 50 лет внезапно умрет (удар – он чувствовал, как сгущаются над головой тучи), то, по сути, это спасет его – ибо именно в этот день король подпишет приказ о его заточении в Бастилию.

Ментенон, таким образом, отомстила ему за все – за тайну брака, за всегдашнюю поддержку Монтеспан (это он прикрыл ее, когда началось раскручиваться «дело о ядах»), за его выдержку, когда он каждый день, беседуя с королем в ее покоях о делах, находил в себе силу воли даже не смотреть на нее (сама Франсуаза по этому поводу писала: «Мое присутствие стесняет Лувуа. Я тем не менее никогда ему не противоречу. Король много раз говорил ему, что он может выражать свои мысли совершенно свободно»).

Она отринула свои надежды вернуться ко двору, когда смерть ненавистной Скаррон расчистит ей дорогу. Она пошла на покаянный жест – написала письмо мужу, умоляя его о прощении и прося позволения вернуться. Маркиз ей отказал.

Мало-помалу она раздала бедным почти все, что имела (а кроме личных богатств, король после разрыва выплачивал – кроме тысячи луидоров пенсии – и другие безделицы, общее количество которых выражалось в 1 млн 200 тысяч ливров ежегодно). Она начала работать в общине – сама шить по нескольку часов в день рубашки для бедных. Строго постилась, носила железные вериги с гвоздями.

Ее терзал страх смерти, и она старалась совсем не спать, когда же забывалась ненадолго – у ее ложа бодрствовали несколько женщин.

И все же по-прежнему она в душе оставалась владычицей Франции – в ее комнате было единственное кресло (для нее). Все остальные обходились стульями, включая и ее детей. Лишь для брата короля и его дочери из соседнего помещения приносили кресла. Но сама маркиза своего кресла никогда не покидала – никого не встречала и не провожала.

И тем не менее почти вся знать Франции побывала у нее (почти все верили, что ей еще удается вернуть благоволение короля).

С министрами вообще хлопот не было – они понимали ее значение и охотно откликались на ее приказ появиться у нее. Эта встреча давала министру установку, как ему вести себя на докладе у короля. Выполняя сценарий маркизы и опираясь – если это было необходимо – даже на ее явную поддержку в ходе доклада у Людовика, министр добивался решения, которого хотела Ментенон. При таком ее косвенном участии решалось до трех четвертей вопросов, рассматриваемых королем, который не подозревал об этом тайном сговоре.

И уж 100 % вопросов обсуждалось при Франсуазе, которая делала вид, что занята вышиванием или чтением.

Она редко вмешивалась в работу короля: либо Людовик сам спрашивал ее мнения, либо надо было спасать дело, которое она сама затевала.

Ее внешнее смирение в делах короля никого не обманывало, так же как и ее скромность в официальных церемониях, когда она, номинально вторая светская дама невестки короля – до старшей дофины, «держала себя как самая заурядная придворная дама и всегда занимала последние места… она обязательно уступала место, отступала везде перед дамами герцогского звания, даже просто знатными дамами, никогда не соглашаясь занять место впереди дам герцогского звания, когда они предлагали ей это, только с видом неохоты и благовоспитанности уступая настояниям дам прочего звания и во всех таких случаях выказывая всегда чрезвычайную вежливость, приветливость, обходительность, как особа, ни на что не претендующая, ничего на себя не напускающая».

Но вместе с тем все прекрасно знали, что во внутренней жизни двора она пользовалась всеми преимуществами королевы: так все с ней обращались. Она имела право сидеть в кресле при короле, его брате, его сыне, при английском королевском дворе и при всех прочих.

Так продолжалось не год и не два. Размеренность придворной жизни контрастировала с бурной жизнью во всем мире, во всей Европе. Но до Версаля доносились лишь глухие сполохи. Отфильтрованные, они доходили до короля, а еще более урезанные – до маркизы де Ментенон.

Единственной ее заботой был король. С возрастом его эгоизм и себялюбие стали приобретать угрожающий характер и смахивать на манию величия. Смерть сына, внука, его жены и их старшего внука, затем еще одного его правнука – все это влияло на его психику, на его характер, на его здоровье.

Франсуаза начала тяготиться им: он чаще бывал у нее, замкнувшись малым кругом общения (финансовые неурядицы, помноженные старческой скупостью, и стариковская нелюдимость короля обезлюдили Версаль). А она не знала, что с ним делать и как его забавлять.

И, наконец, 10 августа 1715 г. Людовик заболел. Болезнь сразу приобрела тяжелый характер, больной впал в беспамятство. Надежд не было. Ментенон, утомленная королем и его болезнью, уехала в Сен-Сир. Король звал ее в бреду и выходя из него. И она вновь объявилась в Версале, изредка навещая больного, бывшего тридцать лет ее мужем.

Как только он умер, она уехала в Сен-Сир. У нее хватило ума считать, что с этого момента она умерла для света. Она не стала вмешиваться в борьбу за регентство и власть над малолетним королем, которую повели между собой зять Монтеспан герцог Орлеанский и ее сын, любимец Ментенон герцог Мэнский.

Герцог Орлеанский победил. И даже приехал сам засвидетельствовать почтение Франсуазе и подтвердить, что королевская пенсия в четыре тысячи ливров в месяц ей будет выплачиваться. Маркиза поблагодарила, ничем не выдав своего разочарования поражением герцога Мэнского, для которого она добилась у Людовика XIV так многого.

Она уже смирилась, что ей остался один Сен-Сир, который герцог Орлеанский также взял под свое покровительство.

Здесь она и прожила те три с лишним года, что отпустила ей еще судьба. Жила как строгая хозяйка Сен-Сира, во все вникая и всем руководя. Мало кого принимая у себя и никуда не выезжая.

Ее смерть 15 апреля 1719 г. всех оставила равнодушными – ее время уже кончилось еще при ее жизни.

Глава IV

Людовик XV – король фавориток

Людовик XV родился в 1710 г. С рождения у него был титул герцог Анжуйский. Однако никто не думал, что он станет королем – он был всего лишь вторым сыном старшего внука правившего короля Людовика XIV, следовательно, в ряду наследников занимал четвертое место.

Тем не менее судьбе было угодно, чтобы мальчик занял трон, правда, ценой несчастья, разразившегося над династией Бурбонов. В течение одного года один за другим умерли трое претендентов на престол: дофин Людовик, его сын герцог Бургундский и старший брат Людовика герцог Бретанский. Так маленький (всего-то два года) герцог Анжуйский стал наследником своего прадеда Людовика XIV. После его смерти в 1715 г. он был объявлен королем Людовиком XV. Но 5 лет – слишком юный возраст, и регентом при малолетнем короле стал двоюродный дед, герцог Орлеанский.

В возрасте шести лет его воспитателем стал аббат Флери. Маленький Людовик относился к своему наставнику как к отцу. Он очень хорошо и много учился. Любимыми предметами дофина были математика и география. Кроме того, юного короля с самого детства приучали к государственным делам: он присутствовал на важных совещаниях, а регент потом объяснял ему суть различных дипломатических дел.

Как и в других монархиях, брак короля рассматривался как важное политическое мероприятие, поэтому мнения молодоженов в расчет не принимались. И поэтому одиннадцатилетнего короля решили женить на принцессе Марии Анне Виктории, которой в ту пору было всего лишь три года. После подписания соответствующего договора девочку привезли в Париж, чтобы дождаться церковного венчания. Людовик XVсделал по ее прибытии поистине рыцарский жест – подарил будущей невесте красивую куклу. Таким образом, король рос в одиночестве, его доверенными лицами являлись пожилая «мадам Вентадур» и, конечно, аббат Флери.

В октябре 1722 г. состоялась торжественная коронация Людовика в Реймском соборе.

Король, к сожалению, очень часто болел, и возникала нехорошая мысль, что в случае особо тяжелой болезни династия может прерваться, поэтому регент посчитал, что юношу нужно женить как можно скорее. Испанской принцессе исполнилось 6 лет, и поэтому ее посчитали неудачной кандидатурой в жены короля. Анну Марию Викторию отослали обратно в Мадрид (испанцы восприняли это как неслыханное оскорбление), а новой невестой на этот раз стала польская принцесса Мария Лещинская, которая была на 7 лет старше Людовика. Свадьбу сыграли с большой пышностью в сентябре 1725 г.

Людовик XV был очень красив, современники даже назвали его «самым красивым юношей в королевстве». Окружающие восхищались не только его красотой, но и благородством. Однако уже тогда стало заметно, что Людовику в тягость его государственные обязанности и он старается передоверить их министрам. Первым таким министром был, конечно же, наставник и воспитатель дофина аббат Флери, причем достаточно долго – с 1726 по 1743 г.

Такое отлынивание от государственных дел было вызвано не только ленью. Больше того: это была вообще-то не главная причина. Немаловажную роль играло здоровье короля. Оно было не особенно плохое, но у Людовика обнаружилась склонность к ларингиту. Это привело к тому, что король практически утратил способность говорить нормальным голосом. Он постоянно хрипел, что никак не вязалось с импозантной внешностью. Это мешало ему нормально выступать. От этого – его робость перед большим обществом. Людовик не мог председательствовать, руководить советом и, как следствие, считал он, нормально править. Поэтому указы и заявления вместо него обычно зачитывали министры.

Король был достаточно интеллигентным человеком. Австрийский посланник Кауниц в своем донесении в Вену – частично в расчете на перехват послания – назвал его «наиболее хорошо информированным и высокообразованным властителем своего времени». Чтобы обогатить свои знания, король собрал хорошую личную библиотеку, которую постоянно пополнял различными книгами.

Во взрослую жизнь король вступил с покоем в душе, в мыслях и поступках. В 20 лет Людовик очень любил охоту. Он с удовольствием проводил время в хорошей компании, обожал игры, вкусные кушанья и тулузское вино. Как и его царственные предки, он любил делать что-нибудь своими руками, например, мог вышивать и вытачивать табакерки.

По характеру Людовик XV был чрезвычайно добрым и терпимым. В частной беседе всегда блистал остроумием. Он не любил придворные интриги, клевету и зависть. И единственной возможностью отойти от интриг было (как ему казалось) молчаливое и загадочное отношение ко всему. Людовик не показывал своих чувств, а потому в совершенстве научился притворяться. Учитывая данные обстоятельства, не вызывает удивления совет, данный королем в 1771 г. своему другу: «Прежде всего успокойтесь и не позволяйте видеть ваши чувства».

Его предшественник Людовик XIV очень любил всякие церемонии и всеобщее поклонение, он же перед всем этим испытывал самый настоящий ужас. Тем не менее этот монарх не пытался избежать выполнения представительских обязанностей. Правда, его раздражали театрализованные выходы, некоторые мероприятия королем просто игнорировались. Он всеми силами пытался избежать придворной жизни и старался «отгородить свободное пространство» для себя. С этой целью он построил для себя в Версале маленькие апартаменты, где и работал, и ночевал. В эти покои никто не имел права входить просто так, а только по делу.

Чтобы избежать ненужных подозрений, Людовик в парадной комнате демонстрировал, например, свой отход ко сну, а сам отправлялся спать в свои маленькие апартаменты. На следующий день король вставал рано, несколько часов работал, а потом отправлялся в парадное помещение и старательно делал вид, будто только что проснулся.

Он очень много писал и с помощью переписки (король хорошо владел пером) руководил своими министрами. И здесь он сильно отличался от Людовика XIV, который, наоборот, писал мало и любил выражать свои чувства и мысли словами. Людовик выполнял свои королевские обязанности, часто отсутствуя в Версале и переезжая с места на место. Все королевские бумаги хранились в ящиках складного письменного стола, который Людовик возил с собой. Министрам чаще всего приходилось ездить за своим королем, если им надлежало сделать доклад или испросить руководства к действию.

В отличие от многих правителей, этот король на первых порах был верен своей жене, хотя его и окружала масса соблазнительных женщин. Первое время все было хорошо, но потом наступил тяжелый период для Марии: в течение десяти лет она родила десятерых детей.

Это привело к разладу между супругами; королеве надоело «вечно лежать, да быть беременной, да беспрестанно рожать». Мария стала отказываться исполнять супружеский долг, что сильно оскорбило короля. Он дал клятву прекратить с женой интимные отношения. Теперь Мария и Людовик общались лишь на людях, и последний обратил внимание на других женщин.

Первой фавориткой короля стала госпожа де Мальи, но она не заняла надолго внимания Людовика. Вскоре последний увлекся ее старшей сестрой – герцогиней де Вантимиль, которая потом умерла от родов. Людовик XV недолго горевал и вскоре влюбился в младшую сестру де Мальи – маркизу де Латурнель, позже ставшую герцогиней де Шатору. Теперь королем стала управлять не только фаворитка, но и одна из придворных партий, требовавшая разрыва и войны с Австрией. Слабохарактерный Людовик уступил и в 1740 г. решил выступить в борьбе за австрийское наследство на стороне Пруссии и Баварии.

В 1741 г. французские армии перешли Рейн и вскоре взяли Прагу. Но буквально на следующий год австрийцы вынудили французов отступить. Еще через год умирает аббат Флери. После этого Людовик наконец-то опомнился, заявив, что теперь государством будет править он сам, а не первый министр. И действительно, король стал больше времени отдавать государственным делам, с удовольствием принимал участие в заседаниях Королевского совета. Людовик XV мгновенно угадывал суть любой проблемы и быстро определял пути ее решения, но никогда не настаивал на своем мнении. Он считал себя всегда неправым, хотя в некоторых делах разбирался очень хорошо.

В 1744 г., будучи в войсках, Людовик XV заболел лихорадкой и слег. Несколько дней он находился на грани жизни и смерти. Герцогиня де Шатору постоянно находилась возле него. Вскоре сообщили новость: в военный лагерь приехала королева Мария, чтобы навестить мужа. Фаворитке волей-неволей пришлось покинуть лагерь, а потом она скоропостижно умерла, что стало для всех полной неожиданностью.

Людовик же вскоре поправился и опять стал командовать войсками. Французы понесли большие потери, но захватили несколько городов. В 1747 г. Людовик объявил войну Голландии, но столкнулся с упорным противодействием. Почти то же самое ожидало захватчиков и в Италии. Однако все государства были истощены войной и хотели мира. Мирный договор был подписан в октябре 1748 г. в Ахене.

Что касается личной жизни короля, то он некоторое время горевал по герцогине де Шатору, а потом увлекся госпожой д’Этиоль, пожаловав ей титул маркизы де Помпадур.

В 1756 г. Людовик XV узнал об англо-прусском союзе и заключил оборонительный союз с Австрией и Россией. А через некоторое время началась Семилетняя война. Франция на первых порах одерживала победы, но не смогла по-настоящему ими воспользоваться. Французский флот был разбит англичанами, под их контроль перешли Канада и почти все колонии в Индии и Америке.

Население Франции ненавидело эту войну. Равно как и маркизу де Помпадур, которую считали инициатором союза с Австрией. В 1762 г. из войны вышла Россия, что ускорило заключение мира (подписан в Париже в феврале 1763 г.).

Франция утратила в результате войны свой престиж, свой флот и свои колонии. На следующий год горе обрушилось на самого короля: умерла маркиза де Помпадур.

Погоревав немного, Людовик завел еще одну (последнюю) фаворитку. Но вначале 1774 г. государь стал уже слишком старым. Он все чаще впадал в меланхолию, сделался очень набожным, присутствуя на всех проповедях и соблюдая посты. В апреле 1774 г. он вступил в связь с дочерью одного столяра и вскоре после этого заболел.

Через несколько дней выяснилось, что это оспа. Людовик XV умер 10 мая, оставив своему наследнику большие долги и королевство (уже не империю – колониальная империя Франция прекратила свое существование в феврале 1763 г.), находившееся в затяжном кризисе, ибо мир вступал в новый период, куда пока были допущены не все. Поскольку именно в эпоху правления Людовика XV в Европе происходит переход от мануфактурной стадии капитализма с ее ручной техникой к фабричной системе капиталистического производства. Этот переход называется промышленным переворотом, повлекшим за собой важные социально-экономические последствия. С переходом к машинному производству капитализм подчинил себе докапиталистические формы производства. Промышленный переворот начался в Англии в последней трети XVIII века. Развитие промышленности способствовало появлению новых городов, развитию дорог и транспорта; связи между различными районами страны значительно улучшились. Возникает и новый класс – промышленный пролетариат – люди, работающие на фабриках. Труд здесь был очень тяжелым и однообразным. Рабочий день длился до 18 часов в сутки, а зарплата была низкой. Изобретение новых машин приводило к массовым увольнениям, так как ручной труд сводился к минимуму. Все это вызывало возмущение среди рабочих, что выражалось в периодической поломке машин и орудий труда. В конце концов парламент принял закон, согласно которому порча машин каралась смертью.

Вместе с развитием промышленности развивался и другой класс – промышленная буржуазия. Промышленностью же является важнейшая область общественного и материального производства, представляющая совокупность промышленных предприятий, в которых создаются орудия производства и большая часть предметов потребления. В промышленности осуществляется добыча топлива, сырья и материалов, заготовка леса, обработка промышленного и сельскохозяйственного сырья. Ведущая роль промышленности состоит в том, что она создает орудия производства для всех отраслей народного хозяйства.

В силу этого в XVIII веке в экономике и обществе произошли весьма значительные изменения. Численность населения заметно возросла, то есть многие европейские страны пережили демографический подъем, ибо смертность стала снижаться. Наряду с богачами постепенно обогащалось и третье сословие, которое было неоднородным по своему составу. Например, к этому сословию относились люди, получавшие неплохой доход с колониальной торговли.

Часто правительство страны, дабы разыскать дополнительные источники дохода, продавало государственные должности; к XVIII веку эта практика применялась достаточно часто.

Промышленность в большинстве европейских стран находилась на стадии мануфактуры, причем большая ее часть приходилась на долю «рассеянной мануфактуры» – работы на дому со сдачей продукта мануфактуристу или скупщику.

В XVIII веке среди европейских стран на первое место по развитию экономики вышла Англия, где началась промышленная революция. От Англии сильно отстала Франция.

Однако во Франции тоже наблюдался рост производства. Выросло число «королевских» мануфактур, обладавших рядом привилегий. Параллельно был открыт каменный уголь и началась его добыча. Тогда же для нее стали впервые применять паровую машину.

На протяжении всего времени росла внешняя торговля: страны торговали друг с другом. Очень много продукции вывозилось из колоний: сахар, кофе, какао, ценные породы дерева, хлопок, кожа. В странах, имевших колонии, оседала меньшая часть этой продукции, остальное шло на экспорт, в другие страны. В колонии, в свою очередь, ввозили муку, вино, ткани, рабов. Работорговля приносила большие прибыли.

На примере Франции можно проследить взаимоотношения в обществе. Внутри каждой группы населения обнаруживалось расслоение и противоречия. Так, например, во Франции первым сословием в королевстве являлось духовенство, которое пользовалось огромными привилегиями и доходами. Церкви принадлежали большие земли, она почти полностью была освобождена от налогов.

Однако пользование этими большими доходами было неравномерным, ибо наряду с богатыми служителями церкви существовало полуголодное духовенство с очень маленькой оплатой своего труда.

В дворянском сословии тоже наблюдалось расслоение. Например, во Франции в дворянской среде были вельможи, жившие за счет пенсий двора, еще существовало так называемое «дворянство мантии» и «дворянство колокольни», состоявшее из представителей буржуазии, купивших или унаследовавших должность в бюрократическом аппарате королевства, или купивших должность у разорившихся дворян. Существовало также и провинциальное дворянство, жившее в нищете. Эта категория дворян была ненавидима крестьянами и презираема более обеспеченными дворянами. Но бедные дворяне не желали менять свою жизнь, а искали возврата к старине. Провинциальные дворяне не желали заниматься какой-либо деятельностью, чтобы улучшить свои доходы. Они боялись, что это будет ущемлять их достоинство, и предпочитали голодать и бедствовать.

В городах часто возникали конфликты между мастерами цехов и их подмастерьями и учениками, так как последние все больше превращались в наемных рабочих. Назревал конфликт и между наемными рабочими и работодателями. Цехи из-за слишком придирчивой опеки теряли свое значение, уступая мануфактуре, особенно рассеянной. Но и большие централизованные мануфактуры оказывались опасными конкурентами для цеховых ремесленников, пытавшихся бороться против их изделий. Но рост мануфактур остановить было уже нельзя.

Страсть и проклятие монарха

Преемник «короля-солнца» шагнул дальше предшественника по пути, называемом «фаворитизм». Ибо при нем фаворитки не играли роль при дворе. Они играли двором и страной по собственному усмотрению, выстраивая государство под свои вкусы, привычки и пристрастия. И поэтому остались в мировой истории навсегда, поскольку, когда говорят «фаворитки», в большинстве случаев приходят на ум прежде всего женщины его величества Людовика XV… Особенно одна из них, главная…

Маркиза де Помпадур

(29.12.1721—15.04.1764)

Жанна-Антуанетта Пуассон, в замужестве д’Этиоль, впоследствии ставшая маркизой де Помпадур, не будет преувеличением сказать, является общепризнанным символом такого понятия, как фаворитизм женщин у королевского трона.

Ее имя стало давно уже нарицательным и не нуждающимся в особых комментариях. Хотя, должно отметить, что, трепля его в досужих разговорах, мало кто знает, благодаря чему могла маркиза так долго оставаться неизменной и несменяемой. И в какое время все это происходило.

А время это было особым. Есть не так уж много эпох, когда вся совокупность общественного развития – в политике, культуре, быте, правах – как бы доходит до своего логического предела именно в данном контексте, когда в величайшем расцвете уже пока еще неявственно начинает ощущаться аромат не такого уж далекого кризиса и неминуемость распада. Именно в этот период урождаются неординарные личности, определяющие как блеск своего века, так и невольно способствующие его закату.

Таковой была маркиза. Таковой была Франция второй половины XVIII века.

Мы уже писали о начале галантного века. С тех пор жизнь, естественно, не стояла до конца на месте. Она хоть и понемногу двигалась вперед – к выкристаллизовыванию тех тенденций и структур, которые народились при Людовике XIV. К началу выпадения осадка, если пользоваться языком химиков.

В это время уже никто не сомневался в том, что, как позднее сформулировал К. Гуго: «Король абсолютен только по отношению к народу, к мещанству и крестьянству, а также к отдельным представителям дворянства (к которому можно вполне отнести и высшее духовенство), но не по отношению к дворянству, как сословию. Государство становится собственностью короля, причем, однако, доходы – собственность дворянства. Дворянство всё: на него работает крестьянин и ремесленник, для него содержится армия, для него создаются должности и ему принадлежат доходы государства».

Дворянство и было тем обитателем почти уже возведенного рая, который предполагал наличие у удостоенных войти в него не только право на это, но и определенный уровень и кодекс поведения.

Абсолютизм был представительской структурой. Жажда позирования его непременная черта. Отсюда – особость культуры и норм поведения, отсюда вся та открытость, которой наполнена вся эпоха.

Именно в этом лежит объяснение тому, что зеркала – главный предмет обихода, что письма и мемуары производятся в неимоверном количестве.

Быть на виду у всех, принадлежать всем, как все принадлежат тебе – становится не только нормой, но и потребностью, воспитываемой и культивируемой от рождения до самой смерти.

Поэтому главное – не само действо, действие, поступок, а возможность совершить его на глазах у восхищенной публики, подать его вовремя и красиво. Это касается всех действий – от героически-общественных до лично-интимных. Все с удовольствием поверяют друг другу тайны (свои и чужие), охотно делятся горестями и радостями. Как писал Гёте: «Нельзя было говорить или писать без того, чтобы не быть убежденным, что это делается не для одного, а для многих. Собственное и чужое сердце становилось предметом выслеживания».

Как следствием подобной лихорадочной публичности стала поверхностность. За формой терялось содержание – и главным литературным жанром стали остроумный анекдот, комедия. Если же содержание противоречило форме, то его могли отбросить и вовсе: действительно, истина не многолика, она одна, и не всегда ее можно обрядить в пристойные одежды.

А жаждался немедленный успех, по сути дела – любой ценой, что вело к красивой инвариантности, к модификациям истины, к удобной лжи.

Рай, как выяснялось, нуждался не в герое, а лишь в том, кто умел изящно принять героическую позу, дабы никого не испугать грубой лепкой мускулатуры и не оскорбить ничьего утонченного эстетизма. Рай был рафинирован и приглажен. Это был рай не героев, а рай прекрасных спутниц героев, нимф, которые начали переделывать своих спутников в соответствии со своими идеалами, взяв за идеал самоих себя. И если в начале этой эпохи – при Людовике XIV – явственно прослеживалось, что галантность – это инициатива мужчин, еще не растерявших до конца своей мужественности (которая есть совокупность многих черт, а не лишь проявление одной, коей отдавали предпочтение нимфы), то при его преемнике Людовике XV, как следствие долголетней тенденции, уже явственно заметно вырождение мужественности в мужчинах.

Ибо провозглашенный безусловный культ женщины, ее преподнесение как властительницы во всех областях, начинал приобретать некоторые черты гротеска. Братья Гонкур в своей книге «Женщина в XVIII веке» так писали об эпохе абсолютизма, эпохе классического века женщин: «В эпоху между 1700 и 1789 гг. женщина не только единственная в своем роде пружина, которая все приводит в движение. Она кажется силой высшего порядка, королевой во всех областях мысли. Она – идея, поставленная на вершине общества, к которой обращены все взоры и устремлены все сердца. Она – идол, перед которым люди склоняют колена, икона, на которую молятся. На женщин обращены все иллюзии и молитвы, все мечты и экстазы религии. Женщина производит то, что обыкновенно производит религия: она заполняет умы и сердца. В эпоху, когда царил Людовик XV и Вольтер, в век безверия, она заменяет собой небо. Все спешат выразить ей свое умиление, вознести ее до небес. Творимое в честь ее идолопоклонство поднимает ее высоко над землей. Нет ни одного писателя, которого она не поработила бы, ни одного пера, которое не снабжало бы ее крыльями. Даже в провинции есть поэты, посвящающие себя ее воспеванию, всецело отдающиеся ей. И из фимиама, который ей расточают Дора и Жентиль Бернар, образуется то облако, которое служит троном и алтарем для ее апофеоза, облако, прорезанное полетом голубей и усеянное дождем из цветов. Проза и стихи, кисть, резец и лира создают из нее, ей же на радость, божество, и женщина становится в конце концов для XVIII века не только богиней счастья, наслаждения и любви, но и истинно поэтическим, истинно священным существом, целью всех душевных порывов, идеалом человечества, воплощенным в человеческой форме».

Женщина стала средоточием и символом Наслаждения, того чувства, о котором современник эпохи аббат Галиани писал: «Человек существует не для того, чтобы постигнуть истину, и не для того, чтобы быть жертвой обмана. Все это безразлично. Он существует исключительно, чтобы радоваться и страдать. Будем же наслаждаться и постараемся поменьше страдать».

А то, что любовь – главнейшее и желаннейшее из наслаждений, ни у кого не вызывало ни малейшего возражения.

Эта уверенность характерна для обеих сторон, поэтому нравственность тиха и уступчива, уступчива до ожидаемого. Неприступность – лишь элемент игры, в которой обе стороны получают удовольствие. Граф Тилли – один из признанных дон Жуанов – писал: «Во Франции необходимо пустить в ход немало прилежания, ловкости, внешней искренности, игры и искусства, чтобы победить женщину, которую стоит победить. Приходится соблюдать формальности, из которых каждая одинаково важна и одинаково обязательна. Зато почти всегда есть возможность насладиться победой, если только нападающий не болван, а женщина, подвергшаяся нападению, не олицетворение добродетели… Какое очарование связано с подобными сооружаемыми препятствиями!» Женщина поначалу демонстрирует неприступность, в которой угадывается желанность поражения, сладостного для обоих.

Общество воспитывалось в подобной традиции десятилетиями. Возникли тип женщины, ежесекундно олицетворяющей чувственную и утонченную любовь, тип мужчины, страстно добивающийся этой любви от всех без исключения женщин, богинь и цариц. Рыцарство носит лишь эротическую подоплеку.

Рыцарь, утеряв свой стержень служения делу и идее, становится неким мазохистом от эротики, вознеся над собой свой объект наслаждения и отбросив всякую мораль (все тот же аббат Галиани: «Если добродетель не делает нас счастливыми, то какого же черта она существует»). Рыцарь становится лишь кавалером и дамским угодником, все перенимая от своих повелительниц. Процитируем историю Архенгольца о типе второй половины XVIII века: «Мужчина теперь более, чем когда-либо, похож на женщину. Он носит длинные завитые волосы, посыпанные пудрой и надушенные духами, и старается их сделать еще более длинными и густыми при помощи парика… Шпага надевается – тоже для удобства – как можно реже. На руки одевают перчатки, зубы не только чистят, но и белят, лицо румянят. Мужчина ходит пешком и даже разъезжает в коляске как можно реже, ест легкую пищу, любит удобные кресла и покойное ложе…»

Свято место пусто не бывает: вырождение мужчин привело к расцвету женских натур, взявших на себя труд водителей общества не только потому, что мужчины возвели их на этот пьедестал, но и потому, что внезапно поняли простую истину: играя, мужчины переусердствовали и действительно ушли со сцены активной жизни, забронировав себе места исключительно в зрительном зале.

Женщины становятся талантливыми – почти все. Они обучаются языкам, музыке, пению, танцам. Немало и таких, кто проходит курс геометрии, физики или химии, различного рукоделия (так, маркиза де ля Тур дю Пэнь, в годы революции успевшая уехать в Америку, там применила свои познания в английском языке, мастерство в различных рукоделиях, навыки фермерства и ремесло гладильщицы). В доме всем командует госпожа, а не господин: слуги идут за распоряжением только к ней. Равно как и в большом деле – в делах государственных, в политике. Классический пример этого типа женщин – маркиза де Помпадур. По сути дела только что став фавориткой, безо всякой подготовки, она пишет такие слова: «Я не люблю политики; но поелику странность моего счастья делает мне необходимым знание оной, то прошу Вас (письмо к маркизе де Сои. – Авт.) продолжать мне в ней быть вождем. Притом я думаю, что к сему только нужен добрый смысл и здравый рассудок. Что касается до политики, которая учит обманывать людей и делать их несчастными, мне ее не надобно».

Письмо маркизы датируется 1747 г. Через три года она повторит в другом письменном послании: «…я не люблю политики, коея внушение весьма мало приличествует нашему полу; однако надлежит мне в сие мешаться против воли: иначе с Вами, господа, нельзя никаких дел иметь».

И это не поза, а осознанная необходимость: авторитет мужчины пал, всюду господствуют воля, ум, энергия женщины. Причем ум – отнюдь не самый слабый компонент.

Ведь ум, соединенный с любезностью и лежащий в основе ее, – единственные средства для успеха, которому подчинено все и который выражается словом «нравиться». Ум в данную эпоху – второе, наряду с женщиной, модное божество. Обладающему им прощается все. Любой недостаток умноподанному будет прощен. Умный человек не позволит насмеяться над собой – он знает, как достойно ответить, а быть смешным – это единственный непрощаемый грех (Герцог де Гин говорит своим дочерям в день представления их ко двору: «Помните, дети мои, что здесь пороки считаются пустяками, но быть смешным – это убивает»).

В такой-то вот атмосфере, в таком-то вот обществе и началась карьера будущей маркизы, которая поразила даже уже почти ко всему привыкшее общество. Привыкшее ко всему, но отвыкшее от сильных характеров, которым прежде всего и отличалась Жанна-Антуанетта.

Она родилась в простой семье. По одной версии, ее отец поначалу был лакеем, затем поставщиком провиантского ведомства, довольно неумелым и не совсем честным. По другой – отец из разбогатевших мучников или мясников. Правда, существует еще и третья версия, которая лучше объясняет необычное для своего класса воспитание и образование молодой девицы: в ее судьбе с самого начала большое участие проявлял синдик Ленорман де Турнэм. Именно благодаря ему и его деньгам она хорошо разбиралась в музыке, живописи (и сама рисовала), пела, играла на сцене, декламировала. В дальнейшем синдик выдаст девушку за своего племянника Ленормана д’Этиоля. Так в 19 лет красавица Жанна-Антуанетта приобрела дворянский титул, а почти все интересующиеся этим окончательно уверились, что она дочь синдика, в такой неявной форме проявляющего свое отцовство.

Что до старика Пуассона, то в дальнейшем он не раскаивался в своей доброте и уступчивости: при правлении маркизы де Помпадур он будет входить во все откупа и составит себе огромное состояние. Будет дружен со многими крупными дельцами. Про него будут ходить по Парижу слухи, что как-то раз после богатого обеда со своими новыми друзьями он вдруг начнет громко смеяться. В ответ на вопросы признается: «Знаете ли, отчего я смеюсь так? Мне смешно видеть, как все мы сидим здесь посреди окружающего нас великолепия. Всякий незнакомый принял бы нас за принцев. А между тем вы, господин де Монмортель, сын целовальника; вы, господин де Лавалет, сын уксусника; ты, Бюре, сын лакея; а я… всякий знает, кто я!» Словом, он был достойным человеком.

Многого добился и брат маркизы Абель-Франсуа Пуассон, которому сначала пожаловали титул маркиза де Вандьера, а затем – маркиза де Мариньи, и который сам подшучивал над своими титулами. Затем он получит место секретаря ордена Духа (высшего французского ордена) без доказательств своего дворянства. Хорошо разбирающийся в искусстве, он посоветовал Людовику XV основать в большой галерее Лувра публичную выставку картин и произведений архитектуры; сам любил собирать картины и книги и охотно консультировал в том сестру, обладавшую второй в стране библиотекой (множество редкостей, 2500 манускриптов, 3525 книг, 235 музыкальных сочинений, 36 собраний эстампов, огромное собрание медалей).

Все это, однако, будет в будущем. Пока же молодая госпожа Ленорман д’Этиоль живет, как это и положено, светской женщине, дворянке, парижанке в вихре светских удовольствий. Согласно традиции она мало интересуется своим мужем, весело проводя время в кругу блестящей молодежи, не равнодушной к ее прелестям.

Но данное времяпрепровождение не единственное ее занятие: она очень умна и поэтому она думает. Думает о том, что вихрь удовольствий не бесконечен, равно как и деньги мужа и родни, что лишь чудо может переменить ее жизнь. И она думает об этом чуде.

Теперь трудно сказать, что было раньше: то ли ее мысль о том, что король – такой же мужчина, как и все иные, только более богатый, привела ее к покупке богатого загородного дома в Сенарском лесу, то ли этот дом, стоявший в местах, в которых любил охотиться король Людовик XV, дал толчок подобным мыслям. Известно лишь одно: дом стоял в тех местах, через которые королю часто приходилось проноситься в пылу погони за оленем. И хозяйка этого дома отнюдь не была затворницей: то она попадалась королю верхом, то в раковине из перламутра и слоновой кости, что позволяло изящно обрисовать ее формы.

Так что король получал как бы двойное удовольствие – от процесса погони и охоты; и от эстетического разглядывания прекрасной незнакомки, которую он держал где-то на периферии своего сознания. С одной стороны, он не делал попыток познакомиться, что, естественно, было бы принято с благодарностью и энтузиазмом, а с другой – отсылал прекрасной отшельнице свою добычу, набитую им в этих местах.

Так что все оставалось как бы на точке неопределенного равновесия: ни знакомства, ни равнодушия. Поэтому молодая красавица не прекращала своих наездов в загородный дом, соотнося их с королевской охотой, как не прекращала и светской жизни в Париже. Кроме этого, она воспитывает свою дочь – маленькую Александрину, которую искренне любит.

Маркиза – заботливая мать. В 1748 г., когда она будет на вершине, ее власть, как ей представляется самой (да и окружающим), незыблема, но все же она не хочет портить свою дочь воспитанием в той атмосфере излишнего честолюбия, зная на опыте окружающего ее света, что заслуги предков не единственное, что формирует личность: «Я в рассуждении Вас получила печальное для меня письмо. Сказывают, будто Вы горделивы и властолюбивы против Ваших подруг, и что Вы весьма непослушной становитесь. Для чего оскорбляете сердце Вашей матери? Для чего доводите ее до крайности на Вас жаловаться? Я Вам довольно представляла, чтобы Вы были обходительной, кроткой и приветливой, поскольку сие есть единое средство угодить Богу и людям. Неужели Вы так скоро забыли мои наставления? И хотите меня заставить краснеть за Вас? Я надеюсь, что Вы из почтения ко мне и к Вам самим перемените свое поведение. Откиньте высокомерные виды, они никому не приличествуют, а Вам еще менее, нежели другим. Хотя я Вам доставляю воспитание принцессы, но помните, что весьма далеки Вы быть оной: самое счастие, вознесшее меня, может перемениться и сделать меня несчастнейшей из женщин: в каком состоянии Вы можете быть как я?… ни в каком. Прощайте, любезная дочь, Вы знаете, что я ради Вас только дышу и ради Вас мне жизнь приятна. Если обещаете исправиться, то я Вас прощаю и Вас обнимаю…»

Но все равно – несмотря на всю любовь к дочери, несмотря на все отдохновение в вихре развлечений – ее неотступно гложет мысль: как добиться главной победы в жизни, как заарканить свою главную добычу (и чтобы она еще стала твоей) – преемника «короля-солнца», короля Франции Людовика XV?..

Людовик XV стал преемником своего прадеда в пять лет. Он был слаб, и поэтому прадед незадолго до смерти принял беспрецедентное решение – в 1714 г. издается эдикт, в котором за незаконными принцами (т. е. детям от любовниц, включая и двух сыновей от Монтесиан) и их потомством признавались права на французский престол, если законная линия пресечется.

Но до этого дело не дошло – королем стал полноправный Бурбон, а регентом при нем 42-летний герцог Филипп Орлеанский, ближайший родственник нового короля. По завещанию его регентство ограничивал совет регентства, утвержденный Людовиком XIV в своем завещании, но герцог с помощью парламента отменил этот пункт и набрал совет по своему усмотрению.

Через год герцог отменил эдикт о праве на престол незаконных принцев. Новый эдикт гласил: «Если французская нация испытает это несчастие, т. е. прекращение царствующей династии, то дело самой нации будет помочь этому горю мудростью своего выбора… А так как основные законы нашего королевства ставят нас в счастливую невозможность отчуждать владения короны, то мы считаем для себя славой признать, что еще менее свободны располагать даже нашей короной». Эдикт этот родил протест высшего дворянства, где говорилось, что этот вопрос касается всего народа и может быть решен только собранием трех сословий.

В пылу внутрикоролевского спора вместе с водой выплеснули ребенка: как-то само собой забылась старая теория о божественном происхождении королевской власти и во всеуслышание прозвучало, что сам народ для своего спокойствия выбирает себе королей. Слово было произнесено. Пока оно забылось, потом оно найдет своих энтузиастов-практиков.

Герцог вообще был не особенно умелым правителем. Его финансовые эксперименты, начавшаяся война с Испанией, чересчур разгульная жизнь привели к тому, что по всему Парижу разбрасывали записки: «Убейте тирана и не бойтесь возмущения».

Но убийства не произошло: в начале 1723 г. Людовику исполнилось 14 лет. Он был объявлен совершеннолетним, и герцог стал его первым министром. Но не надолго – в конце этого же года он умер от удара.

По его смерти первым министром стал принц Людовик – Генрих Конде. Своим соратником, которому он передал духовные дела, принц назначил 70-летнего епископа Флари, которого Людовик XIV назначил воспитателем к правнуку и который пользовался доверием юного короля.

Это он через два года порекомендует Людовику взять в жены дочь изгнанного польского короля Станислава Лещинского, а еще через год – после отлучения Конде от поста первого министра – станет главой государственного управления (хотя и не пожелает стать первым министром). До самой смерти – до 1743 г.

Отлучение Конде, кроме его инициативы, было инициативой и одного из сыновей Монтесиан (так они ответили семье Конде, инициаторам отмены эдикта о правах незаконных принцев).

Епископ (в дальнейшем – кардинал) был сторонником умеренности и порядка в делах управления государства, что он и претворял все годы своей власти.

Все, казалось, жило в спокойствии. Король жил душа в душу с женой: к 21-му году Людовика Мария родит ему дочь, затем – дочерей-близнецов, наследника и еще одного сына – герцога Анжуйского. Но вскоре всеобщий настрой и по сути дела прямой заговор ближайшего его окружения привели к тому, что крепость добродетели короля пала.

Он влюбился в маркизу де Мальи, двадцатилетнюю красавицу из рода Неслей, племянницу Мазарини, которая скоро сделалась госпожою при дворе, хотя и держалась при королеве очень скромно, боясь ту обидеть.

Через некоторое время король увлекся старшей сестрой своей пассии – герцогиней де Вантимиль. Де Мельи как бы получает отставку, но ее сестра умирает родами, оставив королю сына, которого при дворе звали Полу-Людовиком, и Людовик XV возвращается к своей старой любви, которую он по сути уже и не любит, но к которой привык. Кроме того, де Мельи была весела, естественна, любила шампанское и охотно разгоняла сплин своего возлюбленного. Охотно и легко. Хотя это уже было и не так просто для всех прочих.

Ибо на короля уже начала снисходить скука, вызванная пресыщением. Уверившись в способностях Флери, он целиком доверил ведение государственных дел, оставив себе рассеянные радости придворной жизни. И они начали его утомлять своим роскошным однообразием. К тридцати годам его, кроме маркизы, могли отвлечь от скуки лишь охота, карточная игра да, пожалуй, шампанское.

Вскоре умирает глубоким стариком Флери и завещает королю не иметь более первого министра: «Монарх в тридцать три года должен управлять сам». И действительно, по смерти кардинала король объявляет, что «он решился управлять сам, подобно Людовику XIV, что он утомился господством первого министра, которое потворствовало его лени».

Казалось, настало время действия. А поскольку общественное сознание связывало всякое деяние с женщиной, то – в отличие от периода сибаритства и лени, олицетворяемого де Мельи, – требовался символ энергии и бурной деятельности.

Этим символом стала еще одна сестра маркизы де Мельи (младшая) – молодая 26-летняя вдова маркиза де ла Турнель. За свою самоотверженность прелестная вдова получает титул герцогини де Шатору (это как раз в эпоху, правда, недолгую, ее владычества король будет дарить убитых оленей будущей маркизе де Помпадур).

Энергия самодержца обычно находит выход в войне – Франция начинает войну. Армия под личным предводительством короля в 1744 г. идет из Фландрии, куда боевые действия занесли ее ранее в Мен.

Здесь король получил лихорадку и слег почти при смерти. Герцогиня де Шатору преданно ухаживает за ним, не боясь заразиться. Больной все получает из ее рук. Вплоть до лекарств, которые герцогиня предварительно сама пробует.

В Версале озабочены возможной смертью монарха, и по поручению королевы в лагерь прибывает внук Филиппа Орлеанского – герцог Шартрский. У постели больного он произнес речь: «Не пора ли перед лицом смерти оставить неприличное поведение и жизнь с отъявленной любовницей? Король должен возвратить свою нежность благочестивой королеве Марии Лещинской, призвать к себе дофина, окружить близкими родственниками, принцами, естественными защитниками короны, – примириться с Богом посредством таинств».

Король, чувствуя, что одной ногой стоит на пороге вечности, признал правоту родственника. Герцогиня была удалена.

Вскоре Людовик выздоровел, а спустя некоторое время де Шатору получила собственноручное письмо короля, в котором он извинялся за ее удаление, приписывая это козням, и звал ее назад к себе.

Но встреча не произошла – герцогиня скоропостижно скончалась. Полагали даже, что партия дофина столь радикальным путем решила вернуть короля и отца в лоно семьи. Но это могла быть и лихорадка, подхваченная герцогиней в военном лагере. Быстрый переход от печали к радости погубил ее.

Людовик не переставая плакал несколько дней. Его даже не отвлекла от его печали женитьба дофина на испанской инфанте. Париж же ликовал. Что особенно было явственно видно по балу-маскараду, данному городом на Гревской площади.

Король посетил его и здесь нашел свою судьбу. Во время бала, на который монарх смотрел весьма рассеянно, вдруг он заметил прелестную женщину, выделявшуюся своим изяществом, красотой, грациозностью изо всей толпы.

Она была в маске, в костюме Дианы-охотницы, с колчаном за плечами и с длинными распущенными волосами в локонах.

Женщина заинтриговала короля. К тому же она на минуту сбросила с себя маску, перед тем как исчезнуть в толпе, и король почти сразу же узнал в ней ту даму, что не раз встречалась ему на лесных дорогах, когда он охотился.

Король попросил бывшего с ним в тот момент герцога де Ришелье собрать все сведения о прекрасной охотнице, не подозревая, что на этот раз охота идет на него.

Он лишь вспоминал, что видел ее в естественной для нее лесной стихии – в кавалькаде на резвых конях, ловко владеющую ружьем.

Но она еще более ловко владела искусством политической интриги: все ходы были намечены и проработаны заранее. Хорошо удается лишь тщательно подготовленная импровизация: когда дело идет о королях и королевствах, глупо пускать дело на самотек. Поэтому следует еще несколько совершенно случайных и, естественно, мимолетных встреч, ценных самим своим фактом и тем, что они фиксируются подсознанием как своего рода привычка.

А тем временем, пока король пребывает в меланхолии, которая лишь изредка рассеивается мимолетно от встреч с прекрасной незнакомкой, сия дама с почтением пишет королевскому камердинеру: «Благодарю Вас, любезный Бридж, за все попечения, которые Вы обо мне прилагаете. Место, занимаемое Вами при дворе, доставляет Вам много способов делать мне услуги, и я полагаюсь совершенно на нежную дружбу, Вами мне обещанную. Король вчера видел меня и удостоил своего внимания, когда я мимо него проходила: он приметил мое смущение, но не проник внутренности моей столь глубоко, как Вы, и не знаю, буду ли в том счастлива. Он беспрестанно окружен красавицами, однако же ни в одной из них не сыщет равного моему сердца: ах! для чего он его не знает!»

Вскоре в новых письмах – уже к иным, но столь же близким ей адресатам – опять звучат мотивы разочарований и неуверенности: «Что говорит король, поминает ли меня в своих разговорах? Не желает ли меня видеть?.. Увы, я начинаю чувствовать, что честолюбие есть величайшее наказание, наипаче в сердце женского поля». Но тут же – нежелание смириться с судьбой и возможным поражением: «Я почти готова пожалеть о своем дурачестве (это когда она, обрядясь Дианой, привлекла внимание Людовика. – Авт.), но не в силах еще в том раскаяться… Я хочу испросить у Вас совета о новом покушении, которое мне на ум пришло…»

Новое покушение было просто – камердинер короля привел ее в Версаль, и вскоре она его покорила.

«Его» – имеется в виду и король, и Версаль. Она поселена во дворце (т. е. в Версале) и признана официальной фавориткой короля (титул, со времен Людовика XIV ценившийся высоко и много значивший). К ней прикреплен целый штат фрейлин из дам и девиц благородного происхождения, которые почитают за счастье прислуживать вчерашней выскочке, выполнять ее малейшие капризы и прихоти.

Муж Антуанетты, безумно любивший жену, попробовал было возражать на подобное бесцеремонное похищение своего сокровища. Но взаимоотношения с рогоносцами венценосцы во Франции отработали уже давно: для начала супругу пригрозили Бастилией, и он сник. Затем – после кнута, увидя, что дрессура удается хорошо, – ему кинули пряник: успокоенному и смирившемуся, ему дали доходное место. И он уже не возражал против окончательной потери жены – Антуанетта без излишних сложностей получила развод.

Бывшая же его жена получила от короля титул маркизы де Помпадур, звучный титул одной угасшей фамилии. Тем самым как бы подчеркивалось, что данная пассия – не выскочка, а прямая наследница и продолжательница дел и достоинств древнего рода.

Так началось царствование маркизы. Отныне по сути дела не король, а она будет управлять Францией на протяжении двух десятилетий.

Поначалу она взяла под свой контроль и покровительство изящные искусства, науку, литературу. Она созвала вокруг себя отличных артистов, которых любила и которым протежировала. Она, чувствуя характер короля, который не любил спокойных отдохновений будуара, но жаждал шумных развлечений и наслаждений, развлекала его музыкой, искусствами, театром. В постановках которого сама любила принимать участие, веря (и не без причин) в свой сценический талант – каждый раз в новом обличии, каждый раз по-новому прекрасная и желанная.

Почти сразу же накладывает она свою изящную, но тяжелую ручку и на государственные дела. Поначалу под ее пристальное внимание попадают финансы и замещение высших должностей, затем – и все остальное, все вопросы внутренней и внешней политики, все мелочи государственной жизни и державного устройства.

Уже вскоре маркиза делается всемогущей. В апреле 1747 г. она уже со спокойной уверенностью отписывает голландскому посланнику: «Не ко мне, но к министру долженствовали бы Ваше Превосходительство приносить свои жалобы. Однако я Вас благодарю за Вашу ко мне доверенность и постараюсь оной соделаться достойной…

Вы ныне приносите свои жалобы, что храбрый Мориц вступил в Ваши земли и берет ваши города. Сей поступок кажется мне справедливым и нужным: вас убеждали быть беспристрастными; вы на то не согласились; следственно вас принудить должно, а нас в сем извините».

Эта же сила и государственная мудрость чувствуется и в письме к генерал-лейтенанту Шеверту от следующего, 1748 г.: «Я исходатайствовала для Вас, государь мой, губернию, которой Вы желали, что произвело довольно роптания между Вашими соперниками; я о Вас получила великое мнение от того, что маршал де Сакс (т. е. принц Морис Саксонский. – Авт.) говорил мне о Вас, как о наилучшем начальнике во всем войске. Противополагали, что Вы только счастливый воин и человек незнаменитого рода. Сие соделывает Вас достойнейшим почтения: достоинство Ваше есть личное, а у других оно заемное (как у самой Маркизы. Рыбак рыбака… – Авт.). Я всегда себе буду поставлять должностью служить Вам и тем, кои подобны Вам. Из сего увидят, что женщина, которую столько порицают отвращением и несправедливостью, умеет почитать достоинство и добродетель. Прежде отъезда Вашего приезжайте поблагодарить короля; я Вас также с удовольствием увижу, но с уговором, чтобы Вы меня не благодарили».

В этом письме – помимо державности – проскальзывают, как мы только что сейчас отмечали, и обычные человеческие слабости. И хотя маркиза пытается завуалировать причины, перевернуть их с ног на голову и показаться в тоге эпического спокойствия, все же ясно, что она не в ладах с высшим светом. Естественно, не потому что она – пассия короля, а потому что монарх взял себе подругу не из знати, а так, откуда-то снизу и боку. Отсюда неприятия света маркизы и ее ответное чувство. Которые обоюдно внешне сокрыты. О ней судачат втихаря, она высказывается или в частных письмах, или меланхолической скукой, которая разлита в ее взоре, когда она озирает придворную жизнь.

Свет отрывался от жизни, маркиза же, как реальный политик, не могла себе этого позволить, как и не могла (да и не хотела) не сделать определенный вывод о своем окружении; и о окружении своего короля: «Я одна посреди ненавидящих меня вельмож, которых презираю. Что ж принадлежит до большей части дам, то их разговоры мне головную боль причиняют. Их тщеславие, величественный, но принужденный вид, их шалости и ухищрения делают их несносными: я им сего не сказываю; но тем не почитаю себя благополучнее.

Теперь-то я знаю, что короли, так как и прочие люди, слезам подвержены; что касается до меня, я часто проливаю слезы о приведшем меня сюда честолюбии и о тщеславии, которое меня здесь удерживает: пожалейте о моей слабости. Сказывают, будто король Мономотанский содержит при себе пятьсот шутов, которые для приведения в смех везде его препровождают. Людовик XV имеет пятьсот обезьян, которые ежедневно с утра до вечера безотступно при нем находятся; но редко случается, чтобы они его в смех приводили: он почти столь же скучает, как и я (почти, да не так: король скучал от пресыщения, маркиза – от безделия. – Авт.). Сколько я сожалею о сих земных Богах, которых столь благополучными считают! Единая дружба могла бы их больше утешить, нежели любовь: но короли друзей не имеют; да и немногие того достойны: они лишь изобилуют ласкателями».

В этом же 1747 г. де Помпадур пишет другой своей подруге: «Отгадайте, что я сего дня сделала. Я, встав в шесть часов по утру, пошла в зверинец между соловьями плакать, которые нимало того не примечали. Я имею довольно причин к сетованию и начинаю усматривать, что приездом своим во дворец великую ошибку сделала. Великолепие, достоинства и все забавы сей земли не приводят меня более в восторг: удовольствие кончилось, и я ничего не нахожу в своем сердце, кроме безмерной пустоты, которая ничем наполниться не может. Свет обманщик; он обещает благополучие, которого дать не в состоянии. Иногда мне кажется, что я другого мнения, и бываю довольно весела: мы машины провидения, и можно сказать, что в сердце человеческом находятся две меры, одна радости, а другая – печали, которые попеременно опустошаются и наполняются».

Эта элегичность настроения – не только следствие быстрого пресыщения достигнутым, стремясь к которому думаешь, что стремишься к счастью, а достигнув, понимаешь, что отныне тебе уже нечего желать и теперь тебя ожидает лишь Ее Величество Скука, но и того, что король к этому времени уже потихоньку начинает охладевать к ней. Охладевать как к любовнице. Привыкший большей частью хоть и к показной, но избыточной горячности своих прежних пассий (что не могло не льстить его мужскому самолюбию), он в Антуанетте не нашел достаточной, по его мнению, страсти. Она казалась ему уже скоро и весьма часто «ледяной статуей», о чем он с горечью не уставал твердить как ей, так и некоторым своим интимным друзьям.

Казалось, что дни маркизы при дворе в подобном фаворе сочтены. Но злорадно ждавшие этого и готовившиеся к смене власти не учли ее характера.

Она хочет быть – и является – не только игрушкой короля, но и его советником, а если нужно, то и руководителем. Это желание и возможность (как в силу благоприятного стечения обстоятельств, так и благодаря характеру и уму) практического руководства политикой страны четко просматривается в письме 1747 г. (т. к., по сути дела, в начале ее карьеры фаворитки) к герцогу де Буфлеру: «Вы знаете, герцог, все мое к вам почтение: теперь оказался удобный случай к слабому засвидетельствованию оного, и я сего не упустила. Король Вас назначил главным начальником в Женеву, которой австрийцы угрожают снова, но они тщетно ей угрожать будут, если республика своим защитником Вас иметь будет: или бедные Панталоны сказывают, что сами собою не в состоянии обороняться.

Однако ж странное возмущение, с помощью которого женевцы восстановили свою вольность, изгнав тиранов, в истории достопамятностью служить будет, и удивительно, что Италия в униженном состоянии, в каком теперь она находится, еще сохранила несколько искр сего героического огня, оживлявшего некогда древних римлян. Подите оный соблюсти.

Женевцы полезные приятели в настоящем замешательстве дел; они дону Филиппу открыли вход в Италию, утвердили в оной власть Бурбонского дома; не допустим их о том раскаиваться. Франция им природная союзница, что они очень чувствуют. Императоры, которые преемниками кесарей именуются, в силу сего мечтательного наименования, полагают на всякое владение в Италии, которое они покорить могут, считая их всех отчинами святой власти; следственно, принцы Италии, которые беспрестанно имеют нужду в покровителях, не могут найти вернейших, ниже могущественнейших покровителей, как Бурбонский Дом.

Однако Вы скоро увидите, что женевцы возмутительны, беспокойны и мятежны: для того я советовала королю послать им человека, который бы в одно время был добрый воин и рассудительный политик, способный к примирению сердец самого необузданного на земле народа. Людовик XI очень хорошо их знал; они некогда отправили к нему посланников для предложения ему самодержавного правления над их республикой. “Вы себя препоручаете мне, – сказал сей принц, – а я свою власть над вами уступаю черту”. Вы, государь мой, не отдавайте их черту; но спешите их избавить, в знак благодарности и для пользы Вашего Отечества. Я увижусь с Вами прежде Вашего отправления, и не буду Вам желать для успеху в сем нужных дарований и мужества: Вы это все имеете, но надобно Вам будет вооружиться терпением; имеете ли Вы оное?»

Этот характер уже начинала чувствовать Франция, скоро почувствует и Европа. Король также начинал его постигать. Но и она хорошо изучила его вечно ненадежную, изменчивую натуру (надежную лишь в одном – в любви к новым острым наслаждениям, что позволяло ему бороться со всеобъемлющей скукой). Именно это знание натуры Людовика и ее находчивость удержит маркизу на плаву, даст ей безграничную власть над страной и ее монархом на долгие годы.

Хотя не все было спокойно на личном фронте – король уже не раз пытался бунтовать. Пытались иногда бунтовать и прекрасные дамы Франции, недовольные тем, что они лишены ласк обожаемого венценосца, и не желающие получать эти ласки при посредничестве маркизы. Эти самочинные, кустарные попытки не могли нравиться де Помпадур и получали резкий с ее стороны отпор. Так, в 1750 г., в ответ на одну подобную партизанскую вылазку, она пишет следующее письмо, адресованное некой госпоже де Пуллиннер: «Я никак не думала, сударыня, чтобы мы когда-нибудь имели о чем говорить друг с другом. Вы мне написали жестокое письмо, а я Вам сделаю умеренный ответ. Я знаю, что Вы с некоторого времени в числе пригожих женщин, имеющих намерение обладать королевским сердцем: Вы за ним везде следуете; он Вас всегда где-нибудь находит в засаде к его пленению, что нас приводит в смех, в чем прошу у Вас извинения, сударыня. Надлежало бы паче сожалеть о легкомыслии, нежели оному насмехаться; но Вы сами поступаете далеко, понося меня в письме, не имеющем ни смыслу, ниже справедливости, как будто бы Вашему честолюбию я была единым препятствием. Я не имею счастья, сударыня, знать все Ваши достоинства, и хотя Вы употребляли все меры к показанию оных христианнейшему королю, но он их не более меня знает.

Вы сожительница (т. е. жена. – Авт.) богатого и почтенного человека; старайтесь ему одному понравиться (каков совет от официальной фаворитки, держащей мужа в загоне! – Авт.): но если Вы тщитесь склонить к себе любовь государя, то скромно исполняйте сие намерение, не сердясь на меня, которая не имеет чести Вас знать, ниже Вас почитать. Теперь в первый и последний раз я к Вам пишу. Одно сожаление внушило мне написать сие письмо, и если женская слабость неизлечимая болезнь, то желаю, чтобы оно возымело счастливый успех».

Она не стала писать этой наивной дурочке, что той надлежало не бунтовать против маркизы, а прийти к ней с поклоном, засвидетельствовать свою лояльность и покорность, и тогда бы сама Помпадур попротежировала неугомонной и честолюбивой красотке. Ибо поняв, что собственными прелестями короля не удержать, маркиза решила подкрепить их чужими и постепенно начала приучать короля к такому положению дел, при котором своих новых любовниц, по сути – наложниц, не более – он стал получать из рук своей официальной фаворитки. Она начинает представлять ко двору молодых красавиц – весьма тщательно ей отобранных по принципу покорности ее воле, – из которых королю было предоставлено право выбирать себе очередных подружек. Отсюда родится его знаменитый «Олений Парк» – нечто вроде придворного гарема, где короля всегда с нетерпением ждали покорные и трепещущие гурии, которым не терпелось подвергнуться монаршьему насилию. И, соответственно, получить за это вознаграждение (этот гарем обойдется Людовику и казне в несколько сот миллионов ливров).

Впрочем, справедливости ради, одна маркиза ненамного дешевле обошлась Франции – ее расходы к концу жизни составляли десятки миллионов. Ее косметика обошлась в 3,5 млн, драгоценности и лошади – по 3 млн, около 1,5 млн – наряды и почти столько же прислуга.

Ее увлечение театром обошлось налогоплательщикам в 4 млн ливров. Зато при ней артисты могли открыто обращаться к ней со всеми своими болячками и просьбами – и почти немедленно следовало заступничество монарха и самые щедрые пансионы.

Это же увлечение позволило ей стать почти профессионалом в этом виде искусства, что видно из письма 1748 г.: «…сия комедия не есть комедия, потому что вместо смеха заставляет проливать слезы. Таковой же род комедии хотя смешон и удален вероподобно; однако входит в моду, поскольку гораздо легче изъяснять надутым словом сильные чувствования, нежели шутить вежливо: комический дух исчез вместе с Мольером.

Другой порок нашего театра есть тот, что в нем всегда представляют вельмож, как будто бы все люди были маркизами или князьями. Сочинители думают у нас, что получают свою славу, если представят мещан или купцов. Англичане поставляют на своих театрах даже сапожников, в чем я их одобряю: комедия есть изображение людей, а сапожник такой же человек, как и другие.

Третий недостаток состоит в том, что всегда берутся за смешное, а не за порочное, за которое надлежало бы прежде приняться. Смешной человек худого не делает, а в смех только приводит; но порочный обществу вреден и для того подлежит народному осуждению…»

Подобные безудержные траты не могли не отражаться на бюджете государства и, соответственно, на его жителях. Что, естественно, не могло им нравиться. Оппозиция ей росла – и уже в 1747 году маркиза с горестью делится с подругой: «Я всегда имела довольно неприятелей: теперь имею их между набожными, а сии суть самые опаснейшие. Из них один имеющий вид, а может быть, и сердце дьявольское, вчера по возвращении короля от обедни стал на дороге и, бросившись перед ним на колени, подал прошение, которое король, приняв по обыкновенному снисхождению, пришел читать в мой покой. Вот заключение оного: “Ради Господа Бога не попустите, Ваше Величество, маркизе Помпадур долее обладать своим сердцем: в противном случае мстительная ее рука распространится на Ваше государство и накажет всех подданных за слабость их государя”. Сия предерзость достойна была казни или по крайней мере вечного заточения; но благий государь не наказал по строгости законов изверга, восприявшего на себя звание небесного вестника, и удовольствовался ему сказать только: “Друг мой, вели пустить себе кровь, ибо уверяю тебя при здравом смысле, что ты рехнулся ума”.

С моей стороны, я его не поставляю безумным, но признаю опасным лицемером, посланным не от Бога, но от подобных ему супостатов, которых я презираю и не страшусь».

Бывали и более курьезные протесты, на которые маркиза реагировала не менее обостренно и наказание виновным грозило от нее при этом столь же суровое: «Кто этот предерзкий, который увидевши меня, как я с маршалом де Саксом прогуливалась, закричал вслух: “Вот королевская шпага и ножны”. Сия худая шутка уже разнеслась по всему Парижу, и я не сомневаюсь, чтобы Вы ее не знали, как и прочие. Я бы хотела ведать о выдумщике, не ради наказания его, ибо таковые дурачества не вредят моей чести, но для предложения ему просьбы, чтобы он в своих замысловатых речах употреблял более разума и благопристойности».

Маркиза не любила, когда о ней отзывались подобным образом, она любила, когда о ней говорили хорошо. Она, как и каждая женщина, была весьма уязвима для лести. Чем и пользовались покровительствуемые ею люди искусства (впрочем, как и все остальные). Выйдя из сословного небытия, она была даже более чувствительна к лести, чем многие из ее нынешнего круга.

Она любила, когда ее называли Венерой, богиней красоты, Миневрой, покровительницей изящных искусств. Всякий поэт с момента ее воцарения платил ей дань стихами. Вольтер (который после смерти маркизы поспешил облить ее память не совсем чистой водой) при жизни был первый курителем ей фимиама. Он настолько преуспел в этом, что Помпадур даже сделала его придворным (это место – если кто хотел его занять – по официальной таксе стоило 60 тысяч ливров. Он получил его даром, а потом ему разрешили продать его, сохранив себе титул).

Король, не любивший Вольтера, потакал Помпадур, пускал того в свою ложу. И как-то раз после спектакля «Храм Славы» Вольтер бросился на колени перед королем и закричал: «Траян! Траян! Узнаешь ли ты себя?» На что король улыбнулся весьма благосклонно.

Поэты же – и прочие, не желавшие славить госпожу Помпадур, могли надеяться на ее стойкую неприязнь. Особенно, если они писали или говорили о ней какую-нибудь гадость. Это уже было показано выше. Но приведем еще один показательный пример.

Просвещенный монарх Пруссии Фридрих II, помимо своих военных и административных увлечений, баловался и поэзией. И как-то в минуту вдохновения (о чем он впоследствии не раз про себя жалел) у него написались довольно неприличные стихи, главной героиней которых была маркиза.

Данный образчик королевского творчества скоро стал известен и самой Помпадур, которая с тех пор воспылала к Фридриху сильной ненавистью. Что найдет свое практическое воплощение в скоро последовавшей Семилетней войне (1756–1762 гг.), где Франция заняла враждебную Пруссии позицию, встав на сторону Австрии, императрица которой Мария-Терезия не ленилась оказывать Помпадур знаки внимания.

Союз с Австрией противоречил традиционным интересам Франции, но все, кто мог на эту тему подискутировать с маркизой (из государственных чинов), уже давно были не у дел. Ибо она, как человек умный, начала (и всегда продолжала заниматься этим с неослабевающим увлечением) укрепление своих позиций с кадровых рокировок. С ее подачи министром иностранных дел стал герцог Шуазель, государственным контролером Машо, военным министром – д’Аржансон. Правда, в добавление к нему (человеку способному, как и остальные выбранные ею министры) она сделала маршалами двух герцогов, которые не принесли военной славы Франции. Ришелье и Субиза (последний даже был виновником поражения от Пруссии при Ронбахе). Но ошибки допускает, по сути дела, каждый администратор. К тому же она им была признательна за начало своей карьеры. А им так хотелось иметь маршальский жезл!.. С другой стороны, зная достоинства реальных полководцев, она всегда протежирует им, включая и Морица Саксонского, с которым она всегда была по-дружески близка.

Все эти перестановки и рокировки кадров Помпадур предпринимала с двоякой целью. Во-первых, дать места людям, ей лично преданным, руками которых будет управлять она. И, во-вторых, привести к власти людей по большей части достойных, работоспособность и таланты которых позволят ей реально руководить королем. Ибо Людовик, как все ленивые умы, привязался к ней и потому, что она выполняла за него его обязанности по управлению государством, стараясь как можно меньше утруждать монарха. Даже самые сложные дела она представляла ему коротко и ясно, улучив благоприятную минуту хорошего настроения, так что королю работалось приятно и легко. Что давало дополнительную приятную иллюзию собственной талантливости.

Вся же черновая работа оставалась за кадром и падала на хрупкие плечи прекрасной Антуанетты. Которой приходилось поначалу одной, по сути, тянуть этот воз, именуемый Францией, ибо еще в 1747 г. она с иронией и злостью пишет о своих впечатлениях о тех государственных мужах, которых она скоро переменит: «Между тем как сражаются, министры наши беспрестанно говорят о мире. Я частые имею переговоры с сими постоянными людьми, которые мне теперь не столь удивительны кажутся, как я себе их представляла прежде коротко с ними знакомства. Искусство политика состоит в том, чтобы благовременно для пользы государства обманывать и пременять правду в ложь: мне кажется, что это нетрудное искусство. Я вам сообщу некоторую глупость: я себе иногда воображаю, что пригожая женщина за своим туалетом употребляет более ума и глубокой политики, нежели во всех европейских кабинетах; ибо искусство нравиться гораздо труднее искусства обманывать. Ваше мнение, конечно, с моим не согласно; но я вас в сем деле посредником не избираю, поелику Вы стары».

Она быстро овладевала этим искусством, равно как и всеми остальными: так что здесь она не лгала. Король это видел и ценил (как поначалу ценил в ней все). Вскоре после титула маркизы она получает право на табурет герцогини, что давало ей право сидеть в присутствии короля и королевы (статс-дамой которой она станет лишь в 1756 г., в годы, когда ее влияние достигнет апогея). С этих пор она сидела рядом с королевой, ее целовали в лоб принцессы крови; кавалер св. Людовика носил шлейф ее платья; ей были присвоены все преимущества принцессы царственных домов.

Она не стесняется ими пользоваться и скоро становится средоточием всей придворной жизни. Она создаст моду своим умением роскошно и «небрежно» одеваться. Ее именем будут называть обстановку в квартирах (стиль «a la Reine»), постройки, костюмы. Она ввела в моду всевозможные изящные безделушки, составляющие богатство залы, стоящие дорого и скоро выходящие из моды, как и всякие причуды. Создаются произведения искусства, фарфор, трюмо – все это достигает совершенства школы, получившей затем ее имя.

Она – законодательница нравов, вкусов, моды. Под ее влиянием уменьшается объем огромных фижм, заимствованных из Англии; корсет принял новую форму, подчеркивающую тонкость талии; кружева нашиваются во множестве, создаются удивительные веера из слоновой кости; в моду входит не слишком высокая прическа, волосы скрываются под пудрой, на них накалывают цветы, алмазные колосья или помпоны в виде розы; щеки обильно румянят, их украшают мушками (есть даже особый галантный разговор с их помощью – «я сегодня жажду любви», или – «У меня сегодня настрой лишь на флирт», «Не подходи – я уже занята» и т. д.). Мужчины также пудрятся для усиления блеска глаз, носят также алмазные пряжки и пуговицы. Это разоряло многих придворных, ибо лишь кафтан из хорошего бархата стоил тысячу ливров. К этому надлежало иметь английские манжеты, алмазные пуговицы, бриллиантовые пряжки. А платье немного более щегольское стоило уже полторы тысячи луидоров.

Кроме прочего – мебель. Трюмо украшают живописью и тысячами золотых цветов; туалеты покрыты кружевами и атласом; везде светло-голубой и нежно-розовый цвета (без плебейской яркости Возрождения); в ковры уходит ступня целиком; оттоманки, диваны с медальонами; люстры из хрусталя и фарфора; столы, обделанные медью, золотом и серебром; статуэтки – от безобразных уродов до нежных пастушек…

И все это создается ею и во имя ее, создается для ее наслаждения, для наслаждения короля, для наслаждения небольшого круга, который Помпадур хоть и не особенно любит, но с которым мирится. Хотя, конечно, в большей степени она старается для Людовика и себя, видя в себе олицетворение божества-женщины.

Она еще в 1747 г. напишет Морицу Саксонскому послания, в которых военно-политические выкладки перемежаются гривуазной философией (маркиза может себе это позволить – она надо всеми): «Сказывают, господин маршал, будто посреди подвигов и воинских отягощений Вы еще находите время для Вашей любви. Я хотя женщина, но Вас не хулю: любовь производит героев и соделывает их благоразумными. Карл XII Шведский, может быть, один никогда не любивший; однако за то и наказан был; (политес: маркиза могла выбрать другой пример, но предпочла именно Карла, который бивал частенько Августа Сильного, отца Морица, который, как и отец, отличался в своих похождениях. Маркиза никогда не упустит сделать приятное нужному человечку – только тем и держится политика и ее делатели и рабы – политики. – Авт.) он скончался безумным и несчастным. Древние германцы говорили, будто прекрасные женщины имеют в себе нечто божественное: я почти их мнения и думаю, что Величество Божие с большим сиянием в пригожем лице, нежели в разуме Ньютона сияет».

Ради этого воплощения – в себе и тех, кого она найдет достойными для короля, – работает всё и вся.

И она не стесняется (впрочем – кого? зачем?) подводить под этот сплошной праздник некую философскую базу: «Иные почитают глупостью строиться, но я весьма похваляю сие лечимое безумие, доставляющее пищу столь многим находящимся в бедности: я не поставляю в том удовольствия, чтобы алчными глазами обозревать злато в своих сундуках, но в том, чтобы оное издерживать».

И она строит – видя то, что Людовику начинает надоедать замок Шуези, где он познал немало сладостных минут, маркиза строит в Белльвю павильон, возникший внезапно как по волшебству. Знаменитый Буше расписал его стены античными мотивами. И жизнь переместилась сюда (ибо где король – там и жизнь для двора), где царила одна лишь Помпадур. Здесь – каждый день новые развлечения, новые театральные постановки, новые декорации, которые оттеняли каждодневно меняющееся очарование Помпадур, царившей на сцене под гром рукоплесканий естественно и грациозно. Здесь разыграли пьесу «Венера и Адонис», в которых все узнали хозяйку дворца и короля. Здесь король оживал, раздавал роли дамам двора маркизы, которых она специально подобрала, чтобы оживить Людовика и заставить его быть ей признательным за мимолетный амур.

Маркиза смотрела на женское дворцовое окружение сугубо утилитарно или с плохо скрываемыми скукой и отвращением: «Я едва теперь избавилась от тягостной женщины, которая вскружила мне голову. При дворе редко случаются иные собеседования, хотя оный и называют обиталищем разума и учтивости. По моему мнению, учтивость в том состоит, чтобы быть благоприятным, а всяк, кто мне скучен, груб: я всякий день испытываю, что нет худшего собрания, как подобные благородные беседы».

Она так и не сумеет до самой своей смерти сблизиться с теми, кто окружал ее и ее коронованного любовника, кто охотно навещал ее празднества, кто охотно пресмыкался перед ней, тая камень за пазухой.

Маркиза это чувствовала, платя той же монетой всей этой гордящейся своей родословной аристократии, ныне подсиживающей друг друга из-за, по сути дела, должности королевского лакея. Чьи дочери и жены почитали за счастье попасть на глаза к маркизе и иметь возможность ей прислуживать, покорно выполняя все ее прихоти. Покорно следуя мановению ее пальца, дабы прыгнуть к королю в постель.

Но совершая все это, тем не менее они в своих глазах оставались избранным миром, отторгающим от себя всех не принадлежащих ему. Так что свет по-прежнему не хотел видеть в Помпадур свою ровню, периодически открыто давая ей это понять. Приведем два письма маркизы к герцогу Ришелье от 1752 г., которые лучше многих примеров засвидетельствуют эту истину:

«Я думаю, господин герцог, что время открыться Вам в одном намерении, которое давно имею в мыслях и о котором Вам уже несколько знать дала. Герцог де Фронзак вступил в такой возраст, в котором Вы скоро будете помышлять о его супружестве. Дочь моя находится в равных также обстоятельствах. Если достаточное имение и великие надежды, благоприятство, разум, красота и добродетельные чувствования могут ее соделать достойной Вашего союза, то я хочу ее и себя осчастливить. Король, который Вас любит и почитает, вместо препятствия, воспользуется сим случаем излить на Ваш дом новые благодеяния. Вот моя тайна, которую я проговорила, господин герцог, и ожидаю Вашего ответа».

Скоро маркиза его получила: не сработала даже тяжелая артиллерия, привлеченная маркизой. Даже посулы королевских благодеяний и его одобрение подобных умыслов не смутили герцога, что видно из нового письма Помпадур: «Я получила, государь мой, Ваше письмо и извинение. Это есть честный отказ, который Вы старались умягчить с великим искусством; но я его понимаю. Вы сказываете, что Ваш сын по своей матери принадлежит светлейшему Лоренскому дому и что Вы без его согласия не можете к тому приступить. Простите мою дерзость и вспомните, что я Вас в сем деле не просила ни о какой милости, но хотела Вам ее оказать. Моя дочь имеет все, что только может удовольствовать честолюбие принца: невзирая на сие она недостойна союза светлейшего герцога де Ришелье; надлежит ей иметь терпение: ошибка моя заставляет меня почти стыдиться; я вижу, что мы один другого не знает».

Здесь все: и разочарование, и тщетная попытка сделать хорошую мину при плохой игре, и полуявная угроза. Так что герцог был прав, когда прилагал максимум искусства при отказе, но переоценивал свои силы, когда отказывал: маркиза подобного не прощала…

И все же этот мир, гнушающийся ею, был единственно возможным для нее – слишком много сил она приложила, дабы его завоевать. И теперь она не намерена была никому его уступать. И никому не собиралась спускать из тех, кто по глупости или злобе мог его порушить.

Маркиза чувствует поэтому себя обязанной стоять на страже монархических принципов, ибо видит, что эти принципы подвергаются дискредитации как раз со стороны тех, кто должен стоять на их страже – король и его ближайшее окружение. Всеобщее безверие, эскапада ради эскапады, наплевательство, злоупотребления, безделие возмущают маркизу. С королем она работает в особом режиме, остальным также не ленится выговаривать. Как в устной, так и в письменной форме. В 1751 г. письменную выволочку получает морской министр граф Морена, который в перерывах между укреплением флота, для которого он действительно много сделал, сумел издать 29 томов острот и анекдотов, подвергнув рукописи сплошной собственноручной правке. Этому любителю изящных острот маркиза безо всякого юмора пишет: «Вы старейший королевский служащий, сударь мой, надобно Вам быть и благоразумнейшим. Благопристойно ли, чтобы женщина жаловалась на старика, которого она никогда не обижала. Я слышу, будто Вы всякий день при собрании за Вашим столом веселитесь не только на мой счет, что маловажно, но и на счет Вашего государя, которого Вы почитать долженствуете, и что Вы в то время сколь несправедливые, столь и неблагопристойные употребляете выражения, не соответствующие ни с Вашими летами, ниже с Вашим саном. Если бы Вы только меня обидели, я бы Вас извинила и презрела; но когда человек, забыв благопристойность, себя и законы своей должности, дерзает поносить язвительными словами наилучшего государя, который его возвысил и осыпал благодеяниями, сие значит, позвольте мне сказать, постыдное малодушие.

Невзирая на все Ваши поступки, государь мой, я не буду несправедливой и без труда признаю, что Вы добрый министр и королю усердно служили; но усердной для Вас службы недовольно: Ваша должность и признательность обязывают Вас его почитать. Если он имеет слабости, не Вы его судья, но паче он Вам. Удостойте сие мнение извинения, которое лучше учтивых объяснений».

Она понимала, что рыба начинает гнить с головы – и если те, кто призван в силу своего рождения охранять и укреплять, начинают осмеивать и разрушать основу государственного механизма и его идеи, то это может привести к скорому краху.

Как – столь же быстро и однозначно – может привести к краху дискредитация этого охраняющего основы слоя, тот самый стержень-опору, которым крепится-объединяется все.

К самой середине века – к 1750 г. – маркиза уже прочно забывает, какого она роду-племени (а может быть, наоборот, слишком хорошо помнит своего тайного отца – синдика). Во всяком случае, она уже полностью адаптировала себя в высшем свете и не желает, чтобы там ей попадались всякие там выскочки и нувориши. Она хочет особости, которую по отношению к себе воспринимает как безусловную данность и естественное свое право. Отсюда ее письмо к министру маркизу де Сент-Контесту: «Я не похваляю поступка Вальбюра: надлежало его только поощрять, а не благодарить. Самый искусный купец превращен в последнего дворянина! Невзирая на все изрядные доказательства, приводимые для учинения купцов благородными, я не нахожу, чтобы сие было полезно в монархическом правлении. Купцу надлежало бы приводить себя в почтение своей честностью и услугами, оказываемыми Отечеству, без всякого искания отличностей бесплодными пергаментами, которые его только смешным соделывают. Вы знаете славного Бернарта: он также получил титул графа; но никто его не величал оным из почтения к собственной его особе. В монархическом правлении находятся два рода существенных чинов, отделенных и отличных, благородные и простолюдины: должности первых состоят в защищении сих, а вторых – в питании и обогащении оных, без всякого желания достигнуть до бесполезных честей, которые не для них определены. Я никогда короля не понуждала и никогда не буду понуждать его к пожалованию благородства какой-нибудь особе: но не всегда требуют моего совета.

Сие действие тщеславия, ничего само по себе не значащее, может быть опасным по своим следствиям; поскольку сие кажется клонится к учинению благородными всех отличающихся по торговле, что необходимо должно произвести замешательство во всех чинах государства. Монархическое правление утверждается на ином совсем основании, нежели республиканское, где занимающий последнее место может до первого достигнуть, и потому всегда находится существенное равенство между всеми членами общества: они все граждане по установлению, нет между ними никакого постоянного отличия: они тут благородны и законодавцы. Если во Франции все чины государства смешаются; если купец сделается благородным и будет продолжать свой торг, то все различия уничтожатся, и монархия постепенно превратится в республику. Вот чего надлежит опасаться и чего я боюсь».

Маркиза как в воду смотрела. Правда, превращение было не постепенным, а резким и кровавым, но было. Ибо тенденции были неостановимы. Сама королевская фамилия уже была затронута этим. Первый министр Конде за счет биржевой игры получил 7 млн ливров. Сам Людовик XV был членом акционерной компании Малиссэ, скупавшей хлеб. Недаром в реестрах придворных штатов встречается специальный казначей по части и хлебных спекуляций его величества; а торговля хлебом была монополизирована.

Но констатируем, что и сама маркиза невольно поддалась всеобщему безумию и также, как и все прочие, способствовала порождению гидры революции, молоха, который пожрал своих детей – всех тех, кто его с таким энтузиазмом предсказывал и готовил.

Она, как и многие, не поняла опасности философского течения энциклопедистов, с их культом Разума, с их порицанием традиционной религии, с высмеиванием традиционной морали. Она не почувствовала, что революции сначала совершаются в умах, и лишь потом приходит время гильотин.

Она лишь видела в этих идеях удобное обоснование своего бытия – роскошного, безверного, вненравственного. Она думала, что просто использует для своего удобства и блага их логические софизмы, не поняв, что это именно они используют ее и что этим они добиваются того, что она по сути дела разрушает то, что с таким пылом и искренностью провозглашала.

Маркиза попала в сети ловкой лести «философов», куривших ей густой фимиам. Основным своим врагом энциклопедисты избрали религию, как основной духовный стержень любого государства. И свой первый удар обрушили на иезуитов, уже долгое время во Франции, как и во всей Европе, бывших основным препятствием распространения протестантизма, мистики и безверия.

Иезуиты держали в руках почти всю систему воспитания и обучения молодежи во Франции, и не разгромив их, нельзя было всерьез думать о победе над религией (прежде всего в среде широких масс и провинции, ибо двор был полностью безразличен к вере, здесь процветали оккультизм, показная (для народа) набожность и полное наплевательство в делах веры).

И поэтому философы посвящают Помпадур стихи (маркиза думала, вернее, ей внушили, что уничтожение монастырей позволит присоединить их имущество к государственному – и тем самым поправит финансы страны).

В книге Судьбы, в главе «Великих царей» написано так:

Из Франции Агнена изгонит англичан,

А Помпадур иезуитов.

Их изгнали, причем Людовик по своей слабости пытался было пойти на компромисс со всеми, но генерал ордена ответил ему: «Да будут как были, или вовсе не будут».

Со временем придет время небытия и для других.

Пока же сама Помпадур чувствовала, что ее срок приближается к исходу. Долгие годы она забавляла короля, руководила им, работала за него, закрывала глаза на его холодность и не замечала его амурных дел. Ее грызли и искушали заботы.

Собственно, здоровье ее никогда не отличалось особой крепостью. Поэтому хвори к ней цеплялись почти сразу же, и переносила она их хоть и стоически, но тяжело. С годами здоровье ухудшалось.

Она все острее и пронзительнее начинала чувствовать свои годы – еще в 1752 г. она уже ощущает себя долго жившим человеком (микробы королевской хандры, по-видимому, не миновали и ее): «…я имею старшую дочь, которую мне также скоро должно выдать, и сие мне предвещает, что я вхожу в лета, хотя тщеславие и мое зеркало противное мне показывает. Какая участь женщин! Они не более живут, то есть они не более нравятся, как только пятнадцать лет: стоит труда, чтобы быть пригожей. Другой в женщинах признак старости, когда сердце в состоянии чувствовать дружбу к их собственному полу; ибо молодые, кроме себя самих, ничего не любят. Сей знак я также в себе нахожу: я Вас (письмо адресовано к герцогине де Буфлер. – Авт.) и несколько других люблю с такой нежностью, к которой никак не почитала себя способной. Дружба во все времена приносит удовольствие; но в старости она есть необходимость. Я чувствую сию потребность, что мне предвозвещает, что я недалеко от пределов своих нахожусь».

Предел наступил в 1764 г.: Помпадур простудилась при поездке Людовика в Шуази, поездке традиционной, из которой и ей подобных и состоял королевский календарь. Не ехать было нельзя – не приглашенный в эти поездки автоматически выбывал из дворцовых игр. Неприсутствие здесь означало для маркизы, что она упустит руку с пульса придворной жизни. С другой же стороны, она не могла показать Людовику (который был таким же эгоистом, как и его предшественник), что она больна – ибо этим она бы могла наскучить ему. Поэтому оставалось положиться лишь на судьбу.

Судьба, так долго бывшая благосклонной к ней, на этот раз не смилостивилась: легкое простудное недомогание перешло в злокачественную лихорадку.

Уже зная, что умирает, Помпадур сохраняла присутствие духа и была эпически спокойна. За несколько часов перед смертью к ней пришел священник. Когда он прошелся с ней, маркиза сказала ему: «Подождите немного, и мы уйдем вместе…»

Сразу после ее смерти труп маркизы бросили обнаженным на носилки и накрыли простыней. Два носильщика унесли ее тело (ибо по закону нельзя было оставлять труп в королевском дворце, где ничто не должно напоминать о конце жизни) и принесли в особое помещение.

В день ее похорон свирепствовала буря, и под зловещий вой ветра кортеж ушел по парижскому тракту, ибо Помпадур уже давно высказала пожелание быть похороненной на Вандомской площади, в монастыре Капуцинок.

Король не высказал по случаю ее смерти никакой печали. Лишь молча простоял на балконе, глядя на удаляющийся кортеж. Два вечера он соблюдал траур (т. е. уединение), затем жизнь покатилась как всегда. Двор же волновался вопросом – кто станет преемницей Помпадур? Народ ликовал…

Никто не помнил слов маркизы, написанных ею еще в 1747 г.: «…Я твердо уверена, что царствование Людовика XV никогда не будет царствием побед: в нынешние времена французы весьма различествуют от минувшего столетия».

Мария-Жанна Бекю, графиня дю Барри

(1746–1793)

Происхождение графини дю Барри, женщины, на которой Людовик XV всерьез подумывал жениться, почти так же как и у маркизы Помпадур – только в большей степени – обыденно, т. е. незнатно. И еще более смутно и загадочно, ибо она происходила из самых низов, а вот из каких – по этому поводу ходило множество версий.

Партия герцога Шуазеля – министра иностранных дел, ставленника Помпадур, который не сразу оценил силу новой фаворитки, за что поплатился отставкой и опалой, – придерживалась версии (которая, по-видимому, самая достоверная, хотя, может быть, и не без полемического задора), что будущая графиня родилась в Вокулере и прозывалась поначалу Жанна Вобернье (напомним, что Вокулер – местность, неразрывно связанная с жизнью Жанны Д’Арк, т. е. если одна девица из Вокулера когда-то спасла одного из французских королей, то нынешняя погубит другого).

Подросшая Жанна оказывается в Париже в модном магазине, где все вскоре оценила красоту новой модистки мадемуазель л’Анж (т. е. ангел).

И, действительно, картина, написанная вскоре после этого последним из Ванлоо, будет изображать прелестную и грациозную пастушку: черные, продолговатые глаза под дугообразными бровями, маленький, изящно обрисованный нос, алые губы, прекрасные белые зубы, овал лица, напоминающий голову Стюартов ван Дейка, очаровательно округленная грудь, гибкий и стройный стан, огонь юности, брызжущий от всего ее естества.

Неудивительно, что встретившего ее как-то раз графа Жано дю Барри она поразила своей красотой.

Граф этот был лицо в Париже оригинальное и известное. Первоначально он служил при министерстве иностранных дел, потом был подрядчиком при французских войсках, позднее занимался подрядами на Корсике. По натуре он был интриганом, двоедушным хвастуном и безмерным нахалом. Но отнюдь не бездарно, обладал изящной наружностью, острым умом, находчивостью, неисчерпаемой веселостью. Все эти совокупно взятые черты привели к тому, что испробовав множество занятий, он наконец остановился на профессии сводничества, придав себе при этом дипломатический вид и держа себя вельможей. Т. е. он стал великосветским сводником.

Поэтому из красоты л’Анж он почти сразу же сделал практические выводы и предложил ей и ее матери поселиться у него, «чтобы заведовать хозяйством и приемами». Подобные предложения в то время встречались довольно часто – для них даже существовал особый термин «склеенные браки».

Агенты начальника полиции Сартина отмечали 14 декабря 1764 г. появление в театре «девятнадцатилетней девушки высокого роста, стройного телосложения, с благородной осанкой и очень красивой собою; это – девица Вобернье, любовница дю Барри, который показывает ее в ложах итальянского театра». Те же отчеты простодушно добавляли: «он, вероятно, желает перепродать ее повыгоднее; когда ему надоедает женщина, он всегда так поступает, но нужно признать, что он знаток и что его товар всегда в спросе».

Еще один знаток – принц де Линь – также позднее отмечал ее красоту: «Она высока и стройна, восхитительная блондинка с чистым лбом, прекрасными глазами и бровями; овал лица с двумя ямочками на щеках, придающих ему необыкновенную пикантность, носик орлиный, часто смеющийся ротик, тонкая кожа и красивый стан, с которым едва ли может выдержать сравнение какой-либо другой».

Жанна любила роскошь, ибо сама была роскошью, и поэтому сыпала деньгами, постоянно бывая (в том числе и по работе) в театре, на маскарадах. Поэтому ее видели часто. Поэтому ей часто увлекались. Ее слава среди золотой молодежи была громкой и устойчивой. Сенак де Мельяк повествует, что «каждый должен был хоть раз поужинать с ней». Что предполагало и развитие событий далее. Словом, Жанна была в моде, была непременным атрибутом и условием изящества и разгула.

Одно время она жила на содержании чиновника морского министерства Сен-Фуа. Все тот же любознательный начальник полиции Сартин отмечал, что «девица Вобернье – сожительница, или, вернее, дойная корова дю Барри. В настоящее время она вытягивает средства от казначея морского министерства де Сен-Фуа и доставляет их дю Барри». Потом были другие (как и до этого).

Но дю Барри жил не только с доходов Жанны – у него был пай в поставке продвольствия для оккупационной армии на Корсике, что приносило ему крупный доход. В 1768 г. он теряет свой пай. Здесь ему приходит мысль отправить Жанну ходатаем по этому вопросу. Ей были вручены документы, и она пошла на прием к Шуазелю.

Она ходила к нему несколько раз, но министр ей отказал, хотя Жанна считала свою красоту неотразимой. Хотя за Шуазелем заслуженно укрепилась репутация женолюбца. То есть она ему не понравилась, что родило аналогичное чувство (Жанна возненавидела Шуазеля навсегда – уже будучи фавориткой, она постоянно нападала на него всеми способами. Так, даже отпуская своего повара за то, что Людовику не понравилось какое-либо блюдо, она говорила ему: «Государь, я отставила моего Шуазеля; когда вы также распорядитесь со своим?» – В конце концов, ночная кукушка перекукует дневную – и казавшийся всесильным министр падет).

Пока же Жанна переживала свое поражение у министра и печально бродила по версальскому парку. И тут ей навстречу попалась ее блестящая судьба в образе короля, который был очень доступен для всех в этих садах.

А уже в 1753 г. военный министр д’Аржансон писал: «Король ищет приключений: он бросает платок молодым девушкам и женщинам, на которых обратил внимание у обедни или во время открытых для публики ужинов. Старший камердинер его – Бателье – доставляет ему этих женщин».

А тут приключение само шло королю навстречу. «Ее стан, свежесть, смеющая физиономия и вид девственницы пленили монарха. Он велел следить за ней своему слуге Лебелю, обязанности которого достаточно известны» (комната Лебеля прозывалась «Западней». – Авт.).

Спустя несколько дней Жанна стала любовницей престарелого короля, старческая страсть которого стала скандалом для всей Франции (ибо он уже к этому времени женил своего внука).

Королю было известно ее прошлое, но он любил. Говоря о ней с Ноайлем, король как-то сказал:

– Я знаю, что я преемник Сен-Фуа.

– Да, – ответил, кланяясь, придворный, – так же как ваше величество преемник Фарамона.

(Фарамон – сын Маркошира, вождь одного из франкских племен в V веке – намек на длинный список любовников Жанны.)

Двор, видя новую звезду, раскололся на две партии: одни тотчас же упали к ногам новой временщицы, другие остались верны памяти Помпадур так рьяно, что королю нелегко было навязать двору девицу, распущенность которой двор со смаком обсуждал.

Тем временем положение Жанны было весьма ненадежно, ибо она не была представлена ко двору, т. е. не могла присутствовать во время ужинов короля в малых покоях, сопровождать его в прогулках в экипаже, быть допущенной в королевские резиденции и особенно в Версаль.

Для представления ко двору нужен был титул, которого Жанна не имела. Но она не была замужем – и решили, что титул может дать ей будущий муж. Жан дю Барри был уже женат, но он порекомендовал для услуги королю своего брата Гильома, который пришел в восторг от выгодной сделки. Так что в пять часов утра 1 сентября 1768 г. Жанна стала графиней.

Отныне ничто – кроме возможного скандала – не могло удерживать появление Жанны при дворе. Король колебался несколько месяцев. Жанна обратилась за помощью к герцогу Ришелье – одному из самых главных своих клиентов, начинавшего веселиться вместе с королем еще десятилетия назад.

Герцог заявил королю, что род дю Барри знатен и что он, герцог, знаком с семейством дю Барри. Все было решено. Надо было только найти теперь ту, кто представит Жанну ко двору, станет ее так называемой «крестной матерью». Обращались ко многим, но все отказывались, пока за это представление не согласилась взяться отчаянная картежница графиня де Бсари, отвергнутая уже сама своим кругом.

Вскоре уже представленная дю Барри присутствовала на королевской обедне в дворцовой часовне, где занимала место, ранее забронированное за Помпадур. Свершилось.

В ответ на это в малых королевских покоях перестали бывать госпожи Бово, Шуазель и Трамон, – те дамы, что были дружны с Помпадур, что составляли ее кружок и с кем уже в течение многих лет любил общаться король. Людовик очень привязывался к друзьям, и то, что его сейчас оставили его старинные друзья, очень его огорчило.

Король решил собрать новый интимно-дружеский кружок – мужчины, смотревшие более спокойно на прошлое дю Барри, согласились войти в ее круг. Женщины были более упрямы. Наконец, нашли сестру принца Бово, маршальшу Мирепуа, за которую король регулярно платил ее долги.

Дю Барри вскоре подружилась с маршальшей, про которую говорили, что она делит с Жанной должность фаворитки, передавая друг другу короля как живую мебель. Может, и врали.

Тем не менее, г-жу де Мирепуа отвергли все ее старые друзья, с ней порвали всякие отношения брат и невестка, но та не сдавалась, и вскоре вокруг дю Барри был уже ее интимный кружок – сюда добавились г-жа Валентинуа, «очень красивая, стройная особа, но злая и дерзкая, а также слишком известная своими крайне вульгарными похождениями». Затем маршал принц Субиз, вошедший в кружок Жанны и по просьбе короля приведущий туда свою любовницу графиню Лопиталь. Туда же потом придет и принцесса Монморанси, в свое время не пожелавшая представить дю Барри ко двору, но теперь смиренная королевским золотом.

В этом кружке дю Барри, как писала Дюдеффан, царила, прямо скажем, недружная атмосфера – «…нет вертепа, где происходили бы более комические вещи, чем, вы понимаете, где; они все живут друг с другом как кошка с собакой; они соперничают в пренебрежении и презрении одна к другой и одна перед другой стараются заслужить презрение».

Более всех эпатировала Мирепуа – она дулась, ссорилась, мирилась. В том чине и с дю Барри, которую это забавляло. Это видели все, Дюдеффан писала о маршальше, что та – «раба гнусной женщины», но роскошь и финансовый кризис многое заставляли забыть г-жу Мирепуа. Она дошла до того, что стала ревновать Жанну к ее новым знакомым, в особенности к герцогине Мазарен, против которой выступила и Монморанси…

Тем временем Жанна обживалась не только в своем узком кружке. На ее сторону открыто встал герцог д’Эгильон, также член ее интимного кружка, но, кроме того, еще и глава Тайного королевского совета. Он видел, что с появлением дю Барри король опять почувствовал вкус к государственным делам, вкус к работе, что он полностью забросил после смерти Помпадур (при дворе многие правильно считали, что король привык, что рядом с ним находилась титулованная фаворитка, что ему мало лишь физиологии, которую ему мог предложить Олений Парк. Тут нужна была еще и духовная близость. Это все ему обеспечила Жанна). Так что король теперь каждый вечер два часа проводил у графини, где и работал. И эта ветреная женщина подавала ему решительные, умные советы по вопросам политики. И д’Эгильон стал самым верным союзником Жанны.

Обживалась дю Барри и в армейской среде, где служил ее деверь – Николай дю Барри. Она бывала на маневрах и смотрах. Дюмурье писал: «Здесь-то я с прискорбием увидел, как старый французский король унижал себя в глазах своей армии, стоя с непокрытой головой у великолепного фаэтона, в котором показывала себя его фаворитка».

Армия видела это. И делала выводы. Вплоть до того, что один из полков – Беотийский – встретясь с дю Барри, отдал ей воинскую честь, как королю. Шуазель пытался по этому поводу поднять скандал, чем вызвал недовольство короля, который ничего криминального в этом не увидел.

Жанна не понимала ненависти Шуазеля – она даже готова была его временами простить, но герцог закусил удила. Хотя и мог еще спасти свою карьеру, ибо дю Барри по своему характеру была мирна, уживчива, покладиста. Она не стремилась к политической роли и желала лишь спокойно и привольно жить в качестве фаворитки.

А этот титул уже был очень многим. Недаром, когда Жан дю Барри по просьбе Жанны сделал последнюю попытку примириться с Шуазелем, то он сказал племяннику министра афористичную угрозу: «Шуазелю не следовало бы забывать, что не министры выгоняют любовниц, а любовницы выгоняют министров».

Это понимали другие. Недаром дочь Людовика XV принцесса Аделасуа периодически доходила до желания возвести дю Барри на королевский престол.

Понимал это и король, отдавшийся своей любви со всем пылом юноши и пониманием старика, что это – его последняя страсть.

Он дарит Жанне прелестное имение Лувесцены, дабы она могла быть поближе к нему во время его пребывания в Марли. Этот замок-павильон обошелся королю всего в 500 тысяч франков. Недорого по королевским масштабам, но дю Барри и не обладала страстью к беспредельному мотовству (каждый месяц 1-го числа она получала всего по 5 тысяч луидоров, т. е. где-то порядка 120 тысяч франков для содержания своего дома и для приема короля). Тем не менее, обладая природным вкусом и фантазией, она превратила свой замок ценой не таких уж больших трат в изящную, прелестную бомбаньерку – с ломким фарфором, черными статуэтками с глазами из жемчуга, с алмазными кольцами; с залами, украшенными слоновой костью и черным деревом, с кашемировыми и индийскими коврами, персидскими тканями, зеркальными будуарами; с неграми с красными зонтиками, с огненными сенегальскими попугаями, с блеском драгоценных камней, льющих свой свет со всех сторон.

Здесь графиня изощряла свое безудержное воображение. Здесь она была у себя дома. Здесь она каждый вечер ожидала к себе на ужин короля, являвшегося с удовольствием и забывавшего при этом всяческий этикет.

Дю Барри приглашала сюда очень избранных – и на некоторых билетах собственноручно приписывала: «король почтит ужин своим присутствием». Эта фраза ломала барьер отчужденности раз от разу все успешнее – и в конце концов получить приглашение от графини станет немалой честью.

Здесь, у себя, она была наиболее естественной: веселой, гостеприимной, иногда немного злоязычной, что также нравилось королю. Впрочем, ему в ней нравилось все.

Нравилось, что сегодня она – в красивом наряде креолки, и маленький негр, весь в золоте, пурпуровым зонтиком защищает от непогоды; что завтра – она убирает лентами и всяческими безделушками своих любимых собачек; что ее радует крошечный попугай; что она является пастушкой, чтобы предложить ему букет цветов или чашку молока.

Его пример стал другим наукой. И вскоре уже принцы крови первые потянулись в ее замок, дабы повеселиться в свое удовольствие и на глазах у короля. А за ними – и остальные. Не все, но многие.

Шли годы. Людовик XV стремительно старел. Скука, снедавшая его с юности, разливалась зловещим половодьем. На истомленных чертах короля отпечатались опустошительные следы времени. Рассеянный образ жизни давал о себе знать – начали случаться припадки забытья, ослабевал ум, весь организм разрушался.

А вокруг умирали друзья юности, что еще более ввергало короля в неизбывную меланхолию. Враги советовали ему как можно больше бывать на воздухе, кататься. Но и это не доставляло радости – ранее прекрасный наездник, он теперь лишь по скамеечке мог взобраться на лошадь. Езда в карете его утомляла – его укачивало. Он говорил крайне мало. Глаза отказывали – он уже не видел на расстоянии в несколько шагов, подступала глухота – он стал плохо слышать. Ему запретили пить шампанское, советовали не общаться с дамами – даже словесно, если разговор будет наедине.

Его единственным развлечением осталась дю Барри, ее остроумие и язвительность, и Жанна героически взяла на себя миссию привязывать собой старика к жизни.

А это было занятие непростое – ибо король почти ничего не говорил и почти все время сидел опустив голову на грудь. Его черты приобрели признак близкой смерти.

И видимо, чувствуя ее приближение, король решил напоследок тряхнуть стариной: Олений Парк поставил ему для развлечения новую курочку. Она оказалась дочерью столяра и доставила королю не только несколько волнительных мгновений, но сверх этого и одарила его оспой. Это был конец.

Дю Барри хотела ухаживать за умирающим королем (лекарства от оспы не было, и ежегодно десятая часть жителей Европы умирала от этой болезни) – но ее удалили, и она не могла видеть его последних минут. Остальные могли видеть, но не хотели. Правда, в его комнату постоянно входили посмотреть, жив ли он.

Король умер 10 мая 1774 г. Почти сразу же приказом нового короля был назначен пристанищем уединенный монастырь. Она отправилась туда безропотно. Правда, вскоре ее освободили и вернули в ее замок. Людовик XVI назначил ей пенсию.

Дю Барри тихо жила до самой революции, в годы которой она оказывала поддержку тем, с кем связывала ее общность прошлого. Для королевской фамилии она заложила все свои бриллианты; она помогала эмигрантам и поддерживала контакты с приверженцами Брисю, что и привело ее сначала на суд, а потом – на гильотину. На эшафоте ее природа взяла верх – она не сумела умереть, как умирали в эти годы дворяне: твердо и стоически. Она умерла, как сумела. Равно как и жила.

Глава V

Людовик XVI, последний Бурбон, и его жена

Его величество Король

Людовик XVI – внук своего предшественника – родился 23 августа 1754 г. Как и его дед, он с юных лет отличался застенчивостью и скрытностью. И – как и прародитель Дома Бурбонов Генрих IV – умением ладить с простыми людьми. В детстве получил хорошее образование – даже Людовик XV, сам человек достаточно образованный, считал даваемый ему объем знаний и строгость, которая этому сопутствовала, чрезмерными. Умел и любил физический труд – особенно кузнечное и слесарное дело (множество инструментов перейдет к нему от деда). Почти профессионально чертил географические карты и планы каналов, которые по этим чертежам и прорывались. Собрал очень хорошую библиотеку и архивы на все главные царствующие Дома Европы. Он был одарен природными честностью, справедливостью и умом, тяготевшим к системности и аналитичности, хорошей памятью, трудолюбием и работоспособностью.

Он не любил театров, балов и иных светских развлечений. Его день начинался в шесть утра со стакана лимонного сока и сухого хлебца. Затем следовала короткая прогулка, а в восемь утра начинался публичный прием. После – работа в кабинете с министрами. В час дня – месса и обед, запиваемый обычно водой. После недолгого отдыха – работа до семи вечера; с семи до девяти – заседание Государственного совета. Потом – ужин и в одиннадцать вечера – сон.

Жена Людовика (с 19 апреля 1774 г.), Мария-Антуанетта, дочь императора Франца I, жила по иному графику: балы, маскарады, приемы, театры… Она поздно ложилась и поздно вставала, предпочитая все свободное время проводить с подругами. Их супружеская жизнь налаживалась с трудом, и чем более близок к жене становился король, тем больше он попадал под ее влияние. И – тем более вызывающе роскошным становился двор. Вызывающе – особенно на фоне обнищания простого народа, задавленного налогами и четырехмиллиардным королевским долгом, милостливо разверстанным на всех непривилигированных подданных.

Черты характера Людовика-человека вступали в явное противоречие с нуждами страны, требующей сильного властителя, готового идти на непопулярные меры. Пока же возобладала политика страуса – понимая, что деньги можно взять путем налогов со всех слоев общества, на это не шли. Шли по пути внешних займов, которые с годами становились все более проблематичными и суровыми в процентом отношении. И начали подумывать о займе внутреннем, не просчитав последствия сложившейся ситуации…

1789 г. стал переломным в истории Франции. В стране еще с 1788 г. складывалась революционная ситуация. В торговле и промышленности наступил застой. Лето 1788 г. выдалось неурожайное. Затем слишком суровая зима погубила виноградники, а многие реки замерзли. На народ обрушились различные бедствия, наступил голод. Крестьяне были вынуждены покидать свои дома, заниматься бродяжничеством. Стали вспыхивать мятежи.

Третье сословие от привилегированных слоев общества – духовенства и дворянства – отделяли глубокие противоречия. Третье сословие было политически бесправно и составляло большинство населения Франции. Оно зависело от привилегированных сословий и от самодержавного монарха. К третьему сословию относились классовые группы, разнородные по своему имущественному и социальному положению. Тем не менее, все они очень страдали от феодально-абсолютистского строя и были заинтересованы в его уничтожении.

Так как во Франции полным ходом шло развитие капиталистических отношений, требовалось расширить внутренний рынок. Но это было невозможно, ибо в деревне процветал феодальный гнет.

Главным вопросом надвигающейся революции был аграрный вопрос. В предреволюционный период сильно ухудшился быт крестьян. Многие из них были вынуждены бросать свои дома и уходить в город. Там они нанимались на работу, которая даже отдаленно не была похожа на их труд – в основном это были строительные работы. Следовательно, в небывалых размерах возросли нищенство и бродяжничество; только в одном Париже число бродяг, нищих и безработных составляло треть населения. Естественно, участились крестьянские и плебейские восстания, что свидетельствовало о том, что они не хотят больше жить по старому. В 1788 г. произошел очередной неурожай, после которого новая волна народных восстаний охватила многие провинции королевства. Восставшие крестьяне взламывали хлебные склады и помещичьи амбары, заставляли торговцев хлебом снижать цены на товар.

В то же время высшее сословие не имело возможности управлять по-старому. В стране разразился острый государственный кризис, казна опустела. Монархия срочно должна была изыскивать средства, чтобы покрывать текущие расходы. Голод свирепствовал и в городах, в связи с чем бедное городское население громило продовольственные лавки. Росло общественное возмущение: в саду Пале-Рояля в Париже проводились митинги, по городу раскидывали антиправительственные листовки. Кризис в стране все углублялся, и король со своим окружением не мог найти из него выход. Людовик XVI был вынужден менять контролеров финансов, которые не пополняли пустую казну, но постоянно увеличивали государственный долг.

В 1787 г. король созвал нотаблей, но собрание прошло впустую. В августе 1788 г. он был вынужден согласиться на мнение своего генерального контролера финансов на созыв Генеральных штатов – с целью получения новых ассигнований. Этот факт был доказательством того, что монархия не способна была поддерживать порядок в стране самостоятельно, поскольку Генеральные штаты не созывались в течение 150 лет.

Большинство населения страны составляло третье сословие, то есть деревенская и городская беднота, а также политически бесправная буржуазия, рвущаяся к власти. Привилегированные сословия – духовенство и дворянство – составляли во Франции абсолютное меньшинство, зато обладали полнотой политической власти. Неразрешимый конфликт между третьим сословием и привилегированными сословиями явился одной из причин революции.

В марте и апреле 1789 г. революционная ситуация стала быстро обостряться. По ряду королевских провинций опять прокатилась волна крестьянских выступлений. Одновременно в городах выступила беднота, требовавшая хлеба и установления твердых цен на продовольственные товары. Волнения городской бедноты происходили на севере – в Лилле, Дюнкерке, Камбре, на юге – в Марселе, Тулоне, Эксе и других городах. В Париже и Сент-Антуанском предместье рабочие разгромили дома крупных мануфактуристов Ревельона и Анрио.

В этой обстановке внимание всей страны привлекло открытие заседания Генеральных штатов в Версале, состоявшееся 5 мая 1879 г.

В Версальском дворце, в зале «малых забав» собрались представители трех сословий. С первого же дня заседания между ними начались конфликты. Спор вызвал даже процедурный вопрос: как проводить голосование – посословно или большинством голосов. Нужно было также определить задачи Генеральных штатов, права третьего сословия и обсудить будущее Франции.

Депутаты спорили между собой на протяжении 2,5 месяца. Особенно активны были представители третьего сословия, поскольку они осмеливались не подчиняться приказам короля, а также их активно поддерживал народ. 17 июня собрание третьего сословия провозгласило себя Национальным собранием, то есть феодальному делению на сословия была противопоставлена нация. Третье сословие получило право выступать от всей французской нации, оно становилось самым полноправным органом всей страны.

Король и его окружение пытались повлиять на деятельность Национального собрания. 23 июня 1789 г. король специальным приказом попытался разогнать его, но потерпел неудачу. Король созвал нотаблей, но встретился на собрании с решительной оппозицией.

Позже в Версальском дворце собрались представители трех сословий на заседание Генеральных штатов. Хотя и было решено собрать Генеральные штаты, но неизвестно было, какими они будут. Так как Генеральные штаты давно не собирались, люди уже забыли, что это такое; ведь состав Штатов и процедура их создания нигде не фиксировались.

Тем не менее они были благополучно собраны, и народ сделал их «знаменем борьбы» против абсолютизма. На первых порах депутаты работали не особенно активно и все не могли решить, как им стоит начать возрождение Франции. Причина была в сразу начавшихся разногласиях между дворянством и духовенством и третьим сословием.

Депутаты от дворянства и духовенства стремились ограничить Генеральные штаты функциями совещательного органа, призванного решить вопрос лишь о финансовом затруднении казны. А депутаты третьего сословия настаивали на расширении прав Генеральных штатов, добиваясь их превращения в высший законодательный орган страны.

В течение месяца велись споры о том, как вести голосование – посословно (в этом случае перевес был бы на стороне дворянства и духовенства) или совместно (тогда ведущая роль принадлежала бы депутатам третьего сословия).

17 июня собрание депутатов третьего сословия решилось на смелый шаг: оно провозгласило себя Национальным собранием, пригласив остальных депутатов присоединиться к ним. 20 июня правительство предприняло попытку сорвать очередное заседание собрания, но депутаты торжественно дали клятву не расходиться, пока не будет выработана конституция.

Через 3 дня было созвано по распоряжению короля очередное заседание Генеральных штатов, на котором было предложено депутатам разделиться по сословиям и заседать отдельно. Но депутаты третьего сословия не пожелали подчиняться этому приказу. Они продолжали свои заседания и привлекли на свою сторону депутатов из других сословий, в том числе группу влиятельных представителей либерального дворянства.

9 июля Национальное собрание объявило себя Учредительным собранием – высшим представительным и законодательным органом французского народа. Собрание должно было выработать для него основные законы.

Конечно, король и поддерживавшие его сторонники феодально-абсолютистского строя не желали мириться с решениями Национального собрания. В Париж и Версаль стягивались королевские войска. Король готовился разогнать Собрание.

Все эти новости вызвали волну возмущения в Париже. 12 июля произошли первые столкновения между народом и войсками, а на следующий день все население поголовно начало вооружаться.

Вскоре Национальное собрание провозгласило себя Учредительным собранием и поставило перед собой задачу создать новый общественный строй и выработать конституцию.

Страна не осталась равнодушной к такому явлению; во Франции появилось множество газет, где излагались разные политические взгляды. Также печаталось много листовок, брошюр, обращений к народу. В городах появилось много политической литературы, а в деревнях она отсутствовала по причине неграмотности крестьян.

Революция началась, когда в борьбе активно стал участвовать народ. Это произошло 14 июля 1789 г., когда парижане стихийно поднялись на борьбу. К этому моменту в руках правительства оставалась тюрьма Бастилия – символ принуждения и его инструмент. Крепость состояла из восьми башен, окруженных глубокими рвами, и казалась несокрушимой. 14 июля 1789 г. вооруженный народ ринулся к стенам Бастилии. Комендант крепости приказал открыть огонь, но, несмотря на жертвы, народ продолжал наступать. Восставшие благополучно преодолели рвы и начали штурм крепости. Чтобы людям было легче взбираться на стены, плотники и кровельщики сооружали строительные леса. Перешедшие на сторону народа артиллеристы открыли огонь и пушечными ядрами перебили цепи подъемного моста. В результате Бастилия была взята.

Это победоносное восстание 14 июля 1789 г. явилось началом революции. Королю и феодалам под нажимом народа пришлось пойти на некоторые уступки: признать решения Национального собрания.

В это время в Париже возник орган городского управления – муниципалитет, куда входили представители крупной буржуазии. Была сформирована буржуазная национальная гвардия. Представители богатой буржуазии поспешили подчинить ее себе. Было выпущено постановление, что люди, вступающие в Национальную гвардию, должны за свой счет приобретать дорогой мундир, не доступный беднякам. Таким образом, в Национальную гвардию не могли вступить даже середняки. Главнокомандующим назначили маркиза Лафайета, известный своим участием в войне американских колоний за свободу и который был далек от нужд народа, а в парижском муниципалитете мэром стал Жан Байи, тоже пользовавшийся доверием крупной буржуазии.

В Учредительном собрании сначала руководящая роль тоже принадлежала крупным буржуа. Самым популярным в стране в тот период был граф Оноре де Мирабо. Он родился в богатой аристократической семье, получил прекрасное образование, обладал литературным и ораторским даром. Эти качества обеспечили Мирабо большую известность во Франции и в Европе еще до революции. Но быстрое нарастание революционной волны остудило революционный пыл Мирабо.

Крупная буржуазия стремилась закрепить свое господство и юридически. В основу избирательной системы был положен имущественный ценз. Людей делили на активных и пассивных. Активные обладали имущественным цензом, платили прямые налоги, имели право избирать и избирались сами. Пассивные же были лишены избирательных прав; их в стране было большинство.

После первой победы 14 июля 1789 г. в Париже революция охватила всю страну. Во всех городах королевства народ смещал старую власть и заменял ее новой. Повсюду создавались муниципалитеты, состоящие из наиболее знаменитых представителей третьего сословия. Эти события стали называть «муниципальной революцией»; они сопровождались разгромом ратуш, тюрем, вооруженными столкновениями.

В деревню весть о падении Бастилии дошла несколько позже.

Крестьяне, измученные голодом и феодальным гнетом, восприняли ее как сигнал к выступлению. По Франции прокатилась волна крестьянских выступлений, выражавшихся в погроме замков своих сеньоров, поджогах усадеб и дележе помещичьих угодий. Крестьянские восстания сыграли значительную роль в поражении абсолютизма.

2 ноября 1789 г. Учредительное собрание постановило конфисковать все имущество и земельную собственность церкви и пустить в распродажу. Эта мера должна была подорвать могущество церкви и способствовать разрешению финансового кризиса в стране.

Еще одним важным шагом на пути создания нации было уничтожение старых сословных делений. Учредительное собрание отменило все дворянские титулы. В феврале 1791 г. был издан декрет об упразднении цехов. Но одновременно был принят и декрет, направленный прямо против рабочих, по которому им воспрещалось объединяться в союзы и устраивать стачки.

Эта политика возмутила простой народ. 5–6 октября 1789 г. огромные толпы парижан пошли походом на Версаль. Они окружили королевский дворец и заставили короля и Учредительное собрание переехать в Париж. Этот вынужденный переезд поставил короля и Учредительное собрание фактически под контроль народных масс.

Революция стремительно распространялась по всей стране. Начались восстания в городах Руан, Страсбург и других. Жители Страсбурга на два дня сделались полными хозяевами города. Рабочие взломали дверь городской ратуши, и народ, ворвавшись в здание, сжег все хранившиеся там документы. В провинциальных городах упразднились старые органы власти и стали создаваться выборные муниципалитеты. Часто королевские чиновники и старые власти, боясь народных волнений, предпочитали уступить власть буржуазным муниципалитетам.

Весть о взятии Бастилии дала мощный толчок развитию крестьянского движения. Крестьяне вооружались вилами, серпами, громили помещичьи усадьбы, сжигали феодальные архивы, захватывали и делили помещичьи луга и леса. В начале августа крестьянские восстания охватили почти всю страну. Охваченные страхом дворяне бросали свои усадьбы и бежали в города, ибо крестьяне не только просто угрожали, но и готовы были привести свои угрозы в исполнение. Так, например, перед домом одного маркиза они построили виселицу и поклялись повесить всякого, кто будет платить ренту помещику, а также и самого помещика, если он предъявит такое требование.

Учредительное собрание, учитывая размах крестьянских восстаний, вынуждено было спешно заняться аграрным вопросом. Оно приняло ряд решений, в которых провозгласило полное уничтожение феодального режима. На деле же упразднились навечно только личные повинности и церковная десятина. Прочие феодальные повинности, вытекающие из держания крестьянином земельного участка, подлежали выкупу. Выкуп устанавливался и в интересах дворянства, и в интересах той части крупной буржуазии, которая усиленно скупала земли, принадлежавшие дворянству.

Напуганное инициативой народа Учредительное собрание 21 октября 1789 г. приняло специальный закон о применении военной силы для подавления народных выступлений. На этом оно посчитало революцию законченной. Народ же считал реформы, проведенные Учредительным собранием, лишь началом революции. Крестьяне с 1790 г. возобновили свои выступления. Они прекращали уплату феодальных поборов и налогов. Городская беднота оставалась такой же бесправной. Революция не улучшила ее положения, а нужда возросла. Среднее сословие оставалось по-прежнему отстраненным от политического руководства. В самом собрании политику большинства оспаривала небольшая группа депутатов, самым выдающимся из которых был Максимилиан Робеспьер. Он стремился установить власть новой аристократии.

На начальном этапе революции все классы и классовые группы, входившие в третье сословие, а именно: буржуазия, крестьянство и плебейство – были заинтересованы в сокрушении абсолютистского режима. Крестьянские восстания и «муниципальная революция» в городах закрепили победу, одержанную народом Парижа 14 июля 1789 г. Власть в стране перешла в руки буржуазии, которая заняла важные государственные посты. Национальная гвардия тоже находилась под руководством буржуазии, ее представители заседали и в Учредительном собрании.

26 августа 1789 г. была принята «Декларация прав человека и гражданина», явившаяся важнейшим документом Французской революции. Это отразилось в программном документе, принятом Учредительным собранием 26 августа 1789 г. – Декларации прав человека и гражданина.

Декларация состояла из 17 статей. Первая из них гласила, что люди рождаются свободными и остаются таковыми на всю жизнь, и в правах они тоже равны. Этот тезис носил характер вызова абсолютизму с его догматами божественного происхождения монаршей власти.

В Декларации также провозглашались свобода личности, свобода совести, свобода слова, право на сопротивление угнетению.

В одной из статей Декларации провозглашалось священным право частной собственности. В этом сказывался буржуазный характер Декларации, так как провозглашая право собственности священным, буржуазия опровергала 1-ю статью документа – о равенстве людей в правах. Тем не менее эта статья имела и антифеодальное значение – она стремилась защитить крестьянскую и буржуазную собственность от феодалов.

В целом Декларация прав человека и гражданина 1789 г. прозвучала как манифест революции. Она имела большое прогрессивное значение.

Декларация стала знаменем антифеодальных элементов других стран в конце XVIII – начале XIX века.

Самым популярным деятелем революции, не только в Собрании, но и в стране, первоначально был граф Оноре де Мирабо. Он воспитывался в богатой семье, получил хорошее образование, от природы имел литературный и ораторский дар и, благодаря этому, еще до революции приобрел шумную известность в Европе своими политическими выступлениями. Но быстрое нарастание революционной ситуации внушило Мирабо тревогу, и он в конце концов примкнул к правым.

Очень популярны в Учредительном собрании также были аббат Сиейес, еще до революции примкнувший к третьему сословию, адвокат Ле Шапелье и Лафайет. Они относились к представителям крупной буржуазии, которых позднее стали называть партией «конституционалистов», и стали впоследствии практически руководящей силой Учредительного собрания.

Но крупной буржуазии было мало фактического господства, она хотела закрепить его и юридически. Через несколько дней после принятия «Декларации прав человека и гражданина» Собрание стало обсуждать проект, предлагавший установление имущественного ценза для избирателей, что противоречило статьям Декларации. В конце 1789 г. эти антидемократические проекты приобрели законную силу.

Так, основой избирательного права стал имущественный ценз. Граждане разделялись на две неравноправные категории – активных и пассивных. Активные обладали имущественным цензом, платили прямые налоги и имели право быть избранными и участвовать в выборах. Пассивные не могли участвовать в выборах, так как не отвечали вышеперечисленным требованиям; таких людей в стране было большинство.

Но борьба против феодализма еще не была завершена, поэтому и руководившая Собранием партия конституционалистов не могла не считаться с мнением народа.

Было произведено административное устройство Франции, имевшее крупное политическое значение. Деление королевства на провинции было упразднено. Вместо него вся страна была разделена на 83 департамента, поставленных в одинаковые условия. Деление это сохранилось до сих пор, что говорит о том, что реформа эта была правильной.

Учредительное собрание по предложению Талейрана, бывшего епископа Отенского, постановило конфисковать все имущество и земельную собственность церкви, передав их в распоряжение нации. Церковные земли, объявленные национальным имуществом, были пущены в распродажу. Эта мера должна была подорвать могущество церкви, ибо последняя являлась важной опорой феодально-абсолютистского строя, и в то же время способствовать разрешению финансового кризиса в стране.

Учредительное собрание уничтожило также все старые сословные деления, что было важным шагом на пути создания нации. Отменены были все дворянские титулы и наследственное дворянство вообще. С другой стороны, эти меры носили противоречивый характер, что было характерно для буржуазного Учредительного собрания. Духовенство было лишено не только юридических преимуществ, но и экономических.

Естественно, Учредительное собрание не могло пройти мимо аграрного вопроса, который был первым в его работе.

Дворяне и владевшая феодальными рентами буржуазия согласились «пожертвовать», то есть отказаться без выкупа от личных феодальных прав, которые с начала крестьянского движения были потеряны.

В феврале 1791 г. был издан декрет об упразднении цехов, но несколько позже по инициативе Ле Шапелье был принят декрет, прямо направленный против рабочих. Последним запрещалось объединение в союзы или объединения. Запрещалось также под страхом смерти проводить стачки. Это был первый антирабочий закон, продиктованный буржуазией.

В этом же году была принята новая Конституция страны. Созданию Конституции 1791 г. предшествовали следующие события.

21 июня 1791 г. король и королева тайно бежали из своего дворца. Их задержали в местечке Варенн, недалеко от границы. Этот факт глубоко потряс Францию. Кроме того, было доказано, что в стране должен был произойти контрреволюционный переворот, и бегство Людовика XVI и Марии-Антуанетты было частью плана этого переворота. Беглецы должны были добраться до пограничной крепости, где стояли верные им войска.

В этот период политическая зрелость народа сильно возросла, и он правильно оценил происшедшее – бегство короля посчитали изменой. Соответственно, реакция была бурной – в Париже и в провинциальных городах разбивали бюсты короля, рвали его изображения. Идее монархизма был нанесен серьезный удар. Теперь большинство людей стали требовать установления республики.

Господствующая крупная буржуазия имела свою партию – конституционалистов. Конституционалисты заняли позицию защиты короля. 15 июля 1791 г. в Учредительном собрании выступил с речью один из самых умных руководителей этой партии Антуан Барнав. Он заявил, что дальнейшее развитие революционного движения – это «зло» и надо, чтобы революция прекратилась. Чтобы «революция остановилась», нужно было спасти короля и укрепить монархию. В связи с этим Учредительное собрание объявило, что король не бежал, а его похитили.

Передовые демократические организации встретили это заявление решительными протестами. Клуб кордельеров (или «Общество прав человека и гражданина») составил специальную петицию, призывающую народ осудить монархию. В Якобинском клубе (названный так потому, что его члены собирались в монастыре Св. Якоба) обсуждение этого вопроса привело к расколу. Левая часть клуба поддержала кордельеров. Правые же образовали новый клуб, получивший название Клуба фейянов (в честь монастыря, где он заседал). Фейяны стали политической организацией крупной буржуазии.

17 июля в Париже на Марсовом поле собралось несколько тысяч сторонников кордельеров, чтобы подписать петицию, осуждавшую монархию. Мирная манифестация окончилась расстрелом. Десятки людей были убиты, сотни ранены. События 17 июля означали открытый раскол третьего сословия. Крупная буржуазия из силы консервативной превращалась в силу контрреволюционную.

Фейяны поспешили завершить работы по оформлению конституции. Она была подписана королем, утверждена Собранием и приобрела законную силу 13 сентября 1791 г. Выборы, согласно Конституции, были двухстепенными: сначала избирали выборщиков (около 50 тысяч человек), а затем депутатов. Конституция не распространялась на колонии, и рабство там не было отменено.

Во Франции установилась конституционная монархия. Законодательная власть принадлежала однопалатному Законодательному собранию, исполнительная – наследственному монарху и министрам, которых он назначал. Король имел право «задерживающего вето» и мог отклонять одобренные Собранием законы. Страна делилась на 83 департамента, где власть осуществлялась выборными советами и директориями, а в городах и деревнях – специально выбранными муниципалистами.

На основе Конституции 1791 г. было избрано Законодательное собрание, которое начало свою работу 1 октября 1791 г. По своему составу оно отличалось от Учредительного собрания. Если в Учредительном собрании его правую часть составляли крайние роялисты и аристократы, то здесь правые были фейянами. Фейяны на первых порах господствовали в Законодательном собрании.

Оппозицию им составляли члены Якобинского клуба. Большинство депутатов-якобинцев принадлежала к сторонникам журналиста и редактора известной в то время газеты «Патриот франсе» Бриссо, и поэтому их называли бриссотинцами, а позднее – жирондистами. Жирондистов представляли торговцы, промышленники и новые землевладельцы, главным образом южных, юго-западных и юго-восточных департаментов, заинтересованных в переустройстве общества.

Если фейяны упорно защищали конституционную монархию, то жирондисты стояли за буржуазную республику.

В Законодательном собрании существовала и группа крайне левых. Она была относительно немногочисленной и ее составляли сторонники Робеспьера. Согласно его предложению, ни один из депутатов Учредительного собрания не мог быть переизбран в Законодательное. Следовательно, сам Робеспьер тоже не входил в его состав. Нередко крайне левые выступали сообща с бриссотинцами против фейянов. Но со временем все явственнее обнаруживались разногласия между ними и жирондистами. Крайне левых стали также называть монтаньярами (или горой) по самым верхним скамьям, занимаемым ими в Законодательном собрании, а позже – в Конвенте.

В целом же Законодательное собрание разочаровало народ.

С начала 1792 г. экономическое положение страны резко ухудшилось. Свертывание некоторых отраслей промышленности и падение экспорта породили безработицу. Значительно повысились цены на продовольственные товары. В январе 1792 г. в Париже и некоторых других городах на почве нужды и голода произошел ряд крупных выступлений.

Главным вопросом революции являлся аграрный вопрос, но он оставался нерешенным. Поэтому крестьянство открыто выражало свое недовольство.

Напряженность политической обстановки обострялась также тем, что защитники феодально-абсолютистского строя пытались организовать мятеж на юге. Сторонники католицизма почти открыто агитировали народ против новых порядков. Бежавшие из страны аристократы создали в германском городе Кобленце центр контрреволюционной эмиграции.

Правительства держав феодально-абсолютистской Европы тоже готовили вооруженную интервенцию против Франции.

Больше всего Французской революции опасались Австрия и Пруссия. Поэтому в феврале 1792 г. в Саксонии между правительствами Австрии и Пруссии был заключен военный союз против революционной Франции. Король и его сторонники стремились к войне, так как видели в ней спасение от революции. Часть фейянов, а также многие члены якобинского клуба были против войны. Жирондисты, наоборот, не имели ничего против войны и рассчитывали на быструю победу.

Сторонники войны победили, и 20 апреля 1792 г. Франция объявила войну Австрии. Начались военные действия неудачно для Франции: старая армия была дезорганизована, многие офицеры эмигрировали, а добровольцы были плохо обучены.

Сразу после очередного заседания Законодательного собрания во Франции 20 августа 1792 г. собрался национальный Конвент. В Конвент были избраны 749 депутатов от Франции и 34 депутата от колоний. Представителей народа было немногим более 40 человек.

В Конвенте был поставлен вопрос о продовольствии, но он не был решен. Только в Париже принимались какие-то меры к установлению твердых цен на хлеб. 4 мая 1793 г. якобинцы добились декрета о максимуме на муку и зерно.

В Конвенте и вне его также решался вопрос о наказании Людовика XVI. Мнения по этому вопросу резко разделились: большинство жирондистов были против казни короля, но монтаньяры, да и другая часть жирондистов стояли за казнь. Вопрос о казни был решен положительно после того, как в ноябре – декабре была обнаружена секретная переписка короля с монархами коалиции, где шла речь о войне против республики.

21 января 1793 г. Людовик XVI был казнен. В октябре того же года казнили и королеву. Монархия во Франции была свергнута.

Жена Мария-Антуанетта

(1755–1793)

Будущая французская королева Мария-Антуанетта была младшей дочерью австрийского императора Франца I. В 1770 г. она стала женой дофина Людовика (со временем ставшего королем Людовиком XVI). Брак был заключен против желания жениха и, по всей видимости, и – невесты. Но, в отличие от жениха, у которого был выбор, младшей дочери императора стать королевой было не так много шансов, и поэтому молодая жена быстрее смирилась со своим новым статусом.

К тому же сей статус давал возможности, не сопоставимые с положением младшей дочери, в которой родители прежде всего видели ребенка. Здесь же – взрослая дама, жена наследника престола, а в скором времени – и королева: весь мир был у ее очаровательных ножек и крутился для ее развлечения и удовольствий.

Эти удовольствия иногда переходили разумную грань отнюдь не аскетических французских двора и общества, и тогда разражались скандалы, бросавшие на престол тень, падавшие густейшей вуалью на репутацию ее величества, а косвенно – и короля. К тому же общество уже было подготовлено к определенной оценке подобных действий и проступков, так что каждое лыко с большим удовольствием и надлежащим тщанием ставилось в нужную строку.

Самым из известных и с удовольствием тиражируемым до бесконечности всеми силами и средствами, скажем так, недоразумений, в которое попала Мария-Антуанетта, было знаменитое «дело с ожерельем королевы», в котором многие в дальнейшем с охотой увидят чуть ли не судьбоносное событие, во многом способствовавшее падению королевской власти.

Дело началось еще при Людовике XV, когда несколько известных парижских ювелиров изготовили для графини дю Барри по заказу короля драгоценное ожерелье. Заказ только был исполнен, как заказчика не стало – и ожерелье, казалось, известное уже всему высшему свету, осталось в сейфе ювелиров. Сменился король, его королева, зная об этом ювелирном чуде, уже не могла его себе позволить – хотя и очень-очень хотела. И об этом королевском желании также знали все заинтересованные люди. Включая, естественно, одну из ближайших подруг королевы – графиню Жанну Ламот-Валуа, родственницу королевского семейства через предка – побочного сына короля Генриха II (отсюда – и звонкая фамилия Валуа). И вот через некоторое время графиня появляется у ювелиров и говорит, что Ее величество все же нашла возможность приобрести искомое украшение и в качестве плательщика предъявляет одного из самых знатных людей государства принца и кардинала Рогана (представителя бретонского княжеского рода, потомка древних бретонских королей, в семье которых ходил гордый девиз: «Королем быть не могу, герцогом не желаю: я – Роган»). Роган оплатил первый взнос за ожерелье и написал ряд расписок на остальную сумму.

После чего передал ожерелье графине – для поднесения королеве, у которой он надеялся тем самым добиться максимального расположения и вернуть свою роль при дворе, пошатнувшуюся последнее время в силу ряда обстоятельств. Но особенного приближения к средоточию власти не произошло – и поэтому, когда пришло время выплаты следующей части суммы, ювелиры не получили ничего. Взбешенные, те подали в суд. Принца и графиню арестовали. Роган честно рассказал, как и для чего он покупал это ожерелье, даже рассказав, что получил гарантии своего фавора и дальнейшего финансирования своей покупки от некоей закутанной в плащ женской фигуры, с которой ему во дворце ночью устраивала встречи графиня и которую он считал королевой. Мария-Антуанетта, опрошенная, естественно, приватно отвергла и участие в подобных встречах, и получение ожерелья. Таким образом, все стрелки перевели на графиню. Ее, светскую даму, подругу королевы и саму особу королевской крови, приговорили к сечению плетьми, клеймению и пожизненному заключению (в этом приговоре косвенно видны и слабость короля, и его страх за возможное привлечение к делу супруги, и, вероятно, оставшееся генетическое неприятие Бурбонами предшествующей династии). Ведь всем было ясно, что самой графине ожерелье было не нужно – носить нельзя, продать – даже по частям – нельзя, ставка же слишком высока – репутация, свобода и вся дальнейшая жизнь. Да и Роган, человек светский, вряд ли мог перепутать гаранта своего возвеличивания, даже закутанного в плащ, еще с кем-то. Тем более что покупка обошлась ему в достаточно астрономическую сумму – 1 млн 600 тысяч ливров – и в этом случае он также ставил на кон свою репутацию. Впрочем, его оправдали. Ожерелье так и не нашли, а графиня вскоре – с помощью королевы – бежала из заключения и перебралась в Лондон. Где вскоре умерла, не выдержав потрясений, в возрасте тридцати пяти лет, предварительно опубликовав памфлет против Марии-Антуанетты и высших лиц государства.

Понятно, что здесь интрига более сложная, чем видно при первом рассмотрении. Ведь графине явно давались гарантии безопасности, да и сама она, такое ощущение, не видела никакой опасности в этой интриге, будучи, видимо, уверенной, что королева точно заплатит. Следовательно, кто-то пообещал королеве частичное финансирование покупки, сыграв на ее слабости – привычке исполнения собственных прихотей, так как Роган изначально не собирался оплачивать ожерелье целиком. А потом это обещание было дезавуировано – и королеве пришлось предавать подругу, перед которой она чувствовала себя виноватой, поэтому и помогая ей бежать из тюрьмы, заранее зная, что отныне графиня ее ненавидит и постарается публично с ней расплатиться. Знала, но помогала, наказывая себя за тот страх, поддавшись которому она обрекла подругу на физические и нравственные страдания и сломав ей судьбу. И расплата последовала – памфлет гулял по всей Франции. Кто знает: не планировал ли подобной информационной войны неизвестный, в дальнейшем исчезнувший спонсор и не она ли была тайной целью всей этой интриги?..

Ведя светский, рассеянный и, следовательно, роскошный образ жизни, королева столь же естественно противостояла тем, кто в силу служебного положения или здравого смысла хотел этот ее образ жизни несколько умерить и ввести в более ограниченные с точки зрения бюджета рамки. Иными словами, она была несомненным лидером придворной партии, боровшейся против королевских контролеров финансов, пытавшихся что-то сделать с бюджетом государства, чтобы оно не стало уже завтра банкротом, и поэтому возбуждавших ненависть привыкшей к системе бонусов придворной камарильи. И тем самым – подписывающим себе отставку, так как король, с годами попавший под каблучок супруги, очень часто уже не мог защитить и отстоять своих финансистов.

Столь же ревностно королева отстаивала и интересы страны своего детства. И то, и другое вскоре ей зачтется по самой высшей шкале, где итоговой ставкой будет ее жизнь и жизнь ее мужа. Ибо Революция, чудовище обло, озорно, стозевно и лаяй, было уже при дверях…

Далее, с началом революции, ее жизнь – это череда опасностей, волнений и …переездов: все далее от средоточия королевской власти. Все ближе к последнему приюту приговоренных. Из Версаля, подвергшегося 5–6 октября 1789 г. нападению революционно разагитированных масс, она переселяется с мужем в Тюильри. После неудачного побега за границу они с Людовиком оказываются заключенными знаменитого Тампля. Потом – после казни короля – ее переводят в тюрьму Консьержери, где она и просидит до самой смерти – 16 октября 1793 г.

Как и Людовик XVI, она спокойно вслушала заранее ей известный приговор. И столь же стоически, как и муж, вела себя в момент казни, еще раз доказав всем, что, несмотря на все их жизненные обстоятельства и семейные ссоры, они были подлинной королевской четой. Порода, знаете ли…

Время сильных людей вокруг них для Бурбонов завершилось. Отныне их окружали лишь статисты будущих драм, в то время как лагерь их противников, адептов и титанов Революции, пополнялся яркими фигурами с пугающей быстротой – таково свойство любого социального катаклизма. Будь по-другому – сего бы печального события просто не произошло бы. Его бы раздавили в зародыше. И все же старое не желало так легко расставаться с тем, чем жило и существовало века и века – пусть даже в форме гротеска и насмешки над здравым смыслом. Впрочем, революции всегда совершают безумцы – ибо замысливают и претворяют в практику невозможное… И поэтому первоначальный этап Великой Революции – собственно, тот, в которой доживала последние месяцы и дни Династия, – выпало претворять людям, связанным нерасторжимой пуповиной с предшествующим строем, пытающимся забыть, кто они и откуда, – герцогам, графам, маркизам…

На смену им придут титаны нового мира, титаны из среды прежде всего третьего сосоловия. В короткое время революция пожрет самое себя, и на место революционеров придет император Наполеон. Свергнутый со своего трона усилиями всей Европы, он вновь уступит место Бурбонам, последним Бурбонам…

Глава VI

Бурбоны – преемники Наполеона

Его величество Король Людовик XVIII

Король, который придет к власти в результате свержения Наполеона под именем Людовика XVIII, был младшим братом казненного в годы революции Людовика XVI. Он родился 17 ноября 1755 г. и при рождении получил титул графа Прованского. Как и его старший брат, он получил очень хорошее образование. Но характер и устремления у него были другими – и поэтому с годами все более увлекался балами, театром и иными светскими развлечениями. Равнодушный к политике, он проявлял неожиданную тягу к практической экономике, что в дальнейшем ему очень пригодилось.

Вместе с братом он прожил несколько лет в революционном Париже и только в 1791 г. бежит в Брюссель. На следующий год он уже воюет против армий революционного правительства. В 1793 г. он провозглашается регентом при сыне казненного короля, которого держат в парижской тюрьме, а со смертью мальчика в 1795 г. эмиграция провозглашает его королем Людовиком XVIII.

В этом качестве он проживает в Вероне, на землях Венецианской республики, потом – в 1797 г., когда Париж потребовал изгнать венецианцев из своих пределов их врага, перебирается в Пруссию, в 1799 г. – в Митаву, в 1801 г. – в Варшаву, в 1805 г. – вновь в Митаву, в 1808 г. переезжает в Англию. И только здесь Революция, трансформировавшаяся в Империю, оставит его пока в покое – Наполеону было уже не до короля, да и англичане никогда особо не прислушивались к континентальному мнению.

Здесь, в Англии, в замке Хартвел, король в изгнании будет жить до падения Империи, после какового события его жизнь переменится буквально волшебным образом…

В течение пятнадцати лет диктатура Наполеона угнетала народы Франции и вызвала рост недовольства. Тем не менее противники Наполеона не смогли поднять восстание против его политики, ибо большинство народа не хотело возвращения старого режима, не хотело, чтобы в стране опять установился феодализм.

Первый шаг в реставрации Бурбонов был сделан в городе Бордо. Хотя торговая буржуазия этого города давно выражала недовольство политикой наполеоновской Империи, но открыто против него выступить не решалась. На выступление они решились после того, как в город вошли английские войска. Незадолго до этого произошла первая реставрация Бурбонов: сенат решил возвести на престол графа Прованского, принявшего имя Людовика XVIII. Последний прибыл в Париж 3 мая 1814 г.

4 июня была принята «Конституционная хартия», явившаяся политическим компромиссом между старой дворянской знатью и верхушкой буржуазии. Хартия закрепляла такие важные результаты революции, как отмену сословных привилегий аристократии, всеобщее обложение граждан налогами, свободу личности и др. Особую неприкосновенность распроданных церковных и эмигрантских земель, перешедших в руки буржуазии и зажиточного крестьянства, гарантировала специальная статья хартии. Хартия превращала Францию в конституционную монархию с двухпалатной системой.

Члены палаты пэров назначались королем, должность эта передавалась по наследству. Палата депутатов была выборной, но избирательными правами пользовались те люди, которые могли платить большие налоги и достигли определенного возраста. Руководящая роль в государстве отводилась королю. Существовала также особая статья, которая разрешала ему издавать собственные указы.

Людовик XVIII намерен был держаться «средней линии», но на практике насаждал старые порядки: трехцветное знамя заменили дореволюционным белым, армия подвергалась унижению, начался белый террор. Это сразу восстановило против Бурбонов большинство нации.

Тем временем Наполеон пребывал в ссылке на островеЭльба, в 50 км от его родины – Корсики. В начале марта 1815 г. неожиданно стал известно, что Наполеон, собрав отряд из 900 солдат, бежал с острова Эльба и направляется к Парижу. Бывший император не чувствовал себя в безопасности на Эльбе, не желал быть правителем острова и хотел восстановить свою власть во Франции. О том, что в стране неустойчивое положение, он тоже знал и рассчитывал использовать его в своих интересах. Поначалу многие французы не поверили в возвращение Наполеона, но в результате войска, посланные для задержания, стали переходить на его сторону. Причиной этого была ненависть к Бурбонам.

То, что произошло затем, с 1—20 марта, и что историки назовут «полетом орла», весь мир воспринял как чудо. Действительно, такого не было в мировой истории никогда – ни раньше, ни позже: безоружный человек во главе горстки людей, не сделав ни одного выстрела, «только шляпой помахав», за 20 дней положил к своим ногам великую державу.

Войска, которые высыпались против Наполеона, полк за полком, дивизия за дивизией, переходили на его сторону. Толпы крестьян и рабочих приветствовали его в деревнях, открывали перед ним ворота городов. В Гренобле рабочие сорвали и поднесли ему многопудовые городские ворота, вместо ключей. Вечером 19 марта Людовик XVIII со своей семьей бежал из Парижа к бельгийской границе, а на другой день Наполеон вступил в Париж. Несметная масса народа встретила его у дворца Тюильри. Так начались знаменитые «Сто дней» Наполеона. Наполеон стал желанным для Франции не сам по себе, а как альтернатива Бурбонам, как гарант от возвращения страны в дореволюционную быль. Весть о возвращении Наполеона не только испугала, но и сплотила коалиционеров. 13 марта восемь держав (Россия, Англия, Австрия, Пруссия, Испания, Португалия, Швеция и… Франция в лице Талейрана) подписали декларацию, в которой Наполеон был объявлен вне закона как «враг рода человеческого». 25 марта те же государства заключили новый договор о борьбе с «врагом человечества» не на жизнь, а на смерть.

Наполеон объявил о низложении Бурбонов и издал ряд декретов, согласно которым упразднялись дворянские титулы, смещались все офицеры и все судьи, назначенные Людовиком XVIII.

Сам Людовик едва успел уехать из Парижа. Бонапарт восстановил свою власть. Реставрация бонапартизма проходила под лозунгами мира и конституции. Но сам Наполеон не был уверен в прочности нового режима, боязнь экономических затруднений отталкивала от него крупную буржуазию. К тому же богачи опасались, что Наполеон не сможет сдержать революционный подъем в стране. Простой народ требовал осуществления решительных мер против дворянства.

Наполеон не желал выполнять эти требования, ибо считал, что они ослабят его режим и в стране установится республиканский строй.

Сторонники Бурбонов не имели сил для восстановления старой династии. В Вандее и Бретани вспыхнули мятежи против Бонапарта, но большинство населения их не поддержало.

Воцарение Наполеона встревожило правящие круги Англии и других европейских государств, так как последние опасались возобновления завоевательной политики Наполеона.

22 июня после ряда поражений Наполеон вторично отрекся от престола в пользу своего сына. Тем временем Александр I во главе союзных войск вновь шел на Париж. 10 июля Александр прибыл в Париж и тотчас встретился с Людовиком XVIII, чтобы подтвердить святость его королевских прав.

Одни предлагали казнить Наполеона как «врага человечества», другие – выдать Бурбонам. В итоге он был сослан на остров Святой Елены, под караул Англии и наблюдение комиссаров от России, Австрии и Пруссии. На этом острове Наполеон и умер 19 лет спустя.

Через два дня после взятия союзниками Парижа в город вернулся Людовик XVIII. Палата представителей, принявшая резолюцию против реставрации Бурбонов, была разогнана батальоном парижской национальной гвардии. Палату пэров тоже распустили, а правительство признало власть Людовика XVIII. Был также принят мирный договор, согласно которому на Францию была наложена большая контрибуция, страна лишалась ряда территорий и должна была содержать оккупационные войска.

В войсках была проведена специальная «чистка», в результате которой были уничтожены многие видные офицеры и генералы, которые прославились в войне 1812 г. и других сражениях. Они были расстреляны, сосланы или посажены в тюрьму. «Чистка» была проведена и в гражданской администрации. Много чиновников было уволено со службы. «Чистка» коснулась и научных учреждений, когда многие научные работники и деятели искусства были изгнаны из Франции по политическим мотивам. Вновь была избрана палата депутатов, оказавшаяся реакционной.

Чтобы решить вопрос о международных границах, т. е. переделить освобожденную от Наполеона Европу, европейские монархи – победители Бонапарта, съехались на международный конгресс. Венский конгресс (сентябрь 1814 – июнь 1815 г.) стал самым представительным в истории дипломатии: Европа прислала туда глав 216 государств, а именно: двух императоров, пять королей и 209 государей княжеского достоинства. Впрочем, две сотни карликовых княжеств, герцогств, кюрфюршеств были статистами – они только присутствовали, но ничего не решали. Все дела на конгрессе решал квинтет великих держав – России, которую представлял сам Александр I; Англии, которую представлял министр иностранных дел лорд Кэстлри; Австрии, которую представлял канцлер Меттерних; Пруссии, которую представлял министр иностранных дел Гарденберг; и принятой в их среду Франции, которую представлял министр иностранных дел Талейран.

Франция пострадала меньше, чем можно было ожидать в начале конгресса: по Парижскому договору 20/XI 1815 г. она осталась в общем в границах периода до 1792 г. С нее взыскивалась контрибуция в 700 млн фр., и она обязывалась содержать на своей территории в течение 5 лет оккупационный корпус союзников. Как барьер на границах Франции из Голландии и Бельгии было создано Нидерландское королевство. На восточной границе Франции Швейцария была провозглашена союзом государств (конфедерацией), для которого был установлен вечный нейтралитет. Союзница Франции, Дания, вынуждена была еще до Венского конгресса отказаться от Норвегии, которую соединили унией со Швецией. Конгресс не считался с принципом национальностей. Как Германия, так и Италия остались необъединенными, главным образом в интересах Австрии. Германия должна была впредь предоставлять союз государств (конфедерацию) – Германский союз – со включением немецких земель Австрии и крайне слабой внутренней связью. Хотя Венский конгресс пытался восстановить политические порядки, существовавшие до Великой французской революции и Наполеона, все же он не смог совершенно уничтожить новых политических условий в Европе, созданных революцией и Первой империей.

Таким образом, Франция должна была подчиниться условиям, неприемлемым для нее, главным образом потому, что она одна из всех великих держав возвращалась к границам 1792 г. Все ее враги увеличивали свои территории преимущественно за ее счет, а это рождало стремление к будущему противодействию.

Во внутренних вопросах жизнь страны была также сложна, но – не беспросветна: неудачное вторжение в Россию, а затем поражение в борьбе с шестой антифранцузской коалицией (в которую вошли Россия, Англия, Испания, Португалия, Швеция и Пруссия) нанесли серьезный удар по французской экономике, от которого ей все же удалось довольно быстро оправиться. В период Реставрации сельское хозяйство и промышленность Франции продолжали развиваться по капиталистическому пути. Ручной труд постепенно сменялся машинным. Росло количество фабрик и заводов. Как и в Англии, безземельные или малоземельные крестьяне покидали деревни и уходили в города, что вело к увеличению числа рабочих. Продолжавшийся промышленный переворот способствовал усилению крупных предприятий и разорению мелких.

Литература и наука Франции вновь вступала в золотой век, выходя на передовые европейские и мировые рубежи.

Король и его ближайшее окружение извлекли все необходимые уроки из наполеоновских «Ста дней» – и теперь очень аккуратно старались подходить ко всем реставрационным, антиреволюционным и антиимперским тенденциям в своих политических действиях, стараясь лавировать между непримиримыми роялистами, требовавшими возврата к 1788 г., и всеми теми, кто получил свою долю пирога с первых лет революции. Итогом этих лавирований была некоторая либерализация политической жизни, законодательно подкрепляемая парламентом, куда в результате внеочередных выборов (король в 1816 г. распустил палату, состоящую из уже слишком непримиримых консерваторов) прошло достаточное количество трезвых прагматиков. И поэтому в 1817 г. принимается избирательный закон, дающий право 100 тысячам состоятельных французов принимать участие в сакральном избирательном действе, на следующий год – закон о парламентском контроле над бюджетом, в 1819 г. – достаточно либеральный закон о печати. Король и его сподвижники шли на эти действия с открытыми глазами – они были не меньшие роялисты, чем те, с кем им приходилось ныне бороться, но они понимали, что ничего уже не вернешь. Революция и Империя слишком глубоко перепахали все сферы жизни общества, и возврата к прошлому не будет. Не будет уже той страны, к которой они все привыкли, которую знали и в которой так комфортно себя чувствовали. Та страна безвозвратно канула в Лету, оставшись отныне лишь в ностальгических воспоминаниях – великое королевство окончательно умерло.

Может быть, эти мысли послужили дополнительной причиной того, что брат казненного короля недолго занимал королевский престол – в начале двадцатых годов его здоровье катастрофически резко ухудшается, и в 1824 г. король умер. Да здравствует король! Король Карл Х, самый последний венценосный французский Бурбон…

Его величество Король Карл Х

Умершего Людовика XVIII сменил на троне его младший брат Карл Х (родился 9 октября 1757 г.), которому в то время было так же, как и усопшему брату, глубоко за шестьдесят. Но в отличие от предшественника, он был полон сил и энергии. И надежд: совершить то, что не удалось Людовику – вернуть страну к дореволюционным реалиям в полном объеме. Романтизм, помноженный на веру в собственные силы; ненависть, переплетенная с ностальгической любовью; вера, призванная – по идее и в идеале – сметать все препятствия…

Урожденный граф д, Артуа, получивший образование наряду с братьями, сильно отличался от них характером – упрямым (если говорить неодобрительно) или несгибаемым (если возникнет желание похвалить). Эту доминанту его личности не сможет изменить ничто. Именно он еще летом 1789 г. настаивал на максимально жестких мерах в отношении закусивших удила депутатов. После взятия Бастилии уехавший за рубеж, он становится организационным центром и вдохновителем борьбы с революционной гидрой. Принимает участи в высадке десанта на полуостров Киберон в 1792 г. и экспедиции в Вандею в 95-м…

Реставрация застала его – как и брата – в Англии. Еще до прибытия короля в Париж он, приехавший туда ранее, управлял страной в качестве наместника.

Элегантный, остроумный, энергичный и рыцарски благородный, он олицетворял ушедшую эпоху, и неслучайно многие из-за черт его характера и внешнего вида видели в нем символ ушедшего и страстно желаемого. Твердый роялист, он после «Ста дней» будет находиться в постоянной оппозиции брату, не желая примиряться с его прагматически-попустительской политикой.

Его приход к власти в 1824 г. ознаменовался поначалу не особенно системными попытками полной реставрации – чистка армии от наполеоновцев, введение смертной казни за осквернение святых даров, выплата компенсаций пострадавшим от революции, попытки введения первородства при разделе наследства и приструнить печать.

Все это была подготовкой системной атаки на реалии последних десятилетий.

В 1829 г. к власти пришли крайние монархисты, что очень обострило политическую обстановку в стране. Общественное недовольство поддерживалось промышленной депрессией, ростом безработицы, повышением цен на хлеб. Промышленный кризис 1826 г. и последовавшая за ним депрессия 1829–1830 гг. лишили заработка большое количество рабочих. Бедственное положение народа вело к появлению революционных настроений в стране. Усиливались антиправительственные выступления в оппозиционной прессе: была создана газета «Националь», в которой печатались статьи, содержащие недовольство Бурбонами, но одновременно газета не скрывала своего страха перед новой революцией.

Серьезные волнения начались с весны 1829 г. в сельских местностях департаментов Арьеж и Верхняя Гаронна, вызванные новым лесным кодексом. Он запрещал самовольную расчистку леса без разрешения властей. Самовольная рубка леса каралась штрафами; крестьянам было запрещено даже пасти скот вблизи своих домов. Эти меры грозили тяжелым материальным ущербом.

В это время обстановка в стране еще больше обострилась. 26 июля 1830 г. в газете «Монитёр» было опубликовано шесть королевских указов, которые были названы «ордонансы Полиньяка» (Карл Х назначил в августе 1829 г. герцога Полиньяка главой правительства). Они вводили строгие ограничения для издания газет и журналов. Палата депутатов распускалась. Были назначены новые выборы, согласно которым право голоса предоставлялось исключительно крупным землевладельцам. Уменьшалось и число депутатов, были урезаны права палаты.

Опубликованные ордонансы впрямую нарушали Хартию, принятую при воцарении Людовика XVIII, и ошеломили население Парижа. В помещении газеты «Националь» была принята специальная декларация, содержащая протест против мер правительства, доказывавшая их незаконность и призывавшая население оказать сопротивление против действия властей.

На следующий день после принятия декларации в Париже вспыхнуло вооруженное восстание, в котором активное участие приняли рабочие, ремесленники, мелкие предприниматели, студенты, отставные солдаты и др. 28 июня восстание приняло массовый характер. В нем участвовали уже не только французы, но и выходцы из других стран. На следующий день восставшие захватили Тюильрийский дворец. Разбитые войска отступали в загородную резиденцию короля, а некоторые полки перешли на сторону восставших.

Видя окончательную победу революции, Карл X согласился отменить ордонансы. Был сформирован новый кабинет, во главе которого стоял сторонник хартии. Но монархию Бурбонов все равно уже нельзя было спасти.

2 августа король отрекается от престола в пользу своего малолетнего внука (который так никогда и не станет королем – корону ненадолго подхватит боковая Орлеанская ветвь) и через две недели отплывает по привычному маршруту – в Англию. Спустя два года он поселится в землях Австро-Венгерской монархии – в Праге, при переезде из которой в городок Герц заболеет холерой и умрет 6 ноября 1836 г.

Его величество Король Луи-Филипп

Последний король из рода Бурбонов, представитель боковой их – Орлеанской – ветви герцог Луи-Филипп был сыном знаменитого герцога Орлеанского Филиппа-Эгалите. Так что он спокойно и достойно – памятуя все попытки отца добиться престола и короны – отнесся к тому факту, что стал королем не по Божественному праву, а на основании решения депутатов парламента. Как человек очень хорошо образованный (шесть языков, математика, комплекс гуманитарных и естественных наук, музыка и т. д.), он, думается, мог бы возразить желающим его уязвить этим фактом, что все короли когда-то не были королями. Взять хотя бы первых Капетингов, чьими потомками Орлеанские Бурбоны при некоторой игре воображения могли себя считать…

Зачем далеко ходить – вот он сам, например. В начале жизненного пути корона Луи-Филиппу уж не грозила совершенно точно. Есть действующий король, в резерве – два королевских брата; на дворе же – революция, норовящая вообще ликвидировать монархов как класс. И поэтому Луи-Филипп решает делать военную карьеру, максимально безопасную (для власти с точки зрения той же реальной власти) при наличии внешней угрозы: в 1791 г. он отбывает в полк и менее чем за два года становится из полковников дивизионным генералом (высшее военное звание времен революции). Но дело, начатое против его отца, отражается и на нем – приходит приказ о его аресте. Однако генералу удается в апреле 1793 г. перебежать в лагерь вчерашних противников, откуда он уезжает в Швейцарию, потом – в Германию, Данию, Норвегию, Швецию. В 1796 г. – в обмен на обещание Директории освободить его братьев и мать, если он уедет из Европы, – он перебирается в США. Потом – как и у всех Бурбонов – была Англия, но там семья, по естественным причинам, приняла его достаточно холодно, и Луи-Филипп уехал на Сицилию, где вскоре женился на дочери сицилийского короля.

После Реставрации Орлеанские окончательно переедут во Францию лишь в 1817 г. – когда позиция власти достаточно укрепится. Луи-Филипп, получив от короля прежние владения семьи, займется приведением их в порядок и преумножением состояния. Умеренный в жизни, хорошо знающий дело (перед своим приходом к власти он будет, пожалуй, крупнейшим землевладельцем страны), достаточно равнодушный к религии, чуждый светских забав (сказывалось воспитание в духе руссоизма, данное отцом и его воспитательницей – известной писательницей де Жанлис), он будет своим не при дворе, а в среде крупной буржуазии.

Имена эта среда приведет его к власти – 30 июля 1830 г., утром той ночи, когда Карл Х решился на отставку Полиньяка, еще при неотрекшемся короле палата предложила Луи-Филиппу стать королем. 31-го он приезжает в Париж, и депутаты провозглашают его королем Франции (но лишь 1 августа Карл Х подпишет ортоданс, делающий герцога Орлеанского наместником королевства, и лишь 2 августа король отречется от трона. И то – не в пользу Луи-Филиппа). Впрочем, действия Карла уже мало интересовали людей, делающих реальную политику. Их больше интересовало то, что вечный революционер генерал Лафайет должен был, по мнению народа, три дня проведшему на баррикадах, стать президентом вновьпровозглашенной республики. Но мнение народа пока решили оставить при нем самом – был организован приезд Луи-Филиппа к генералу, который почтительно приветствовал его и передал ему трехцветное знамя. Символ революции.

Герцог обнял генерала, расчувствовавшийся народ закричал здравицу обоим – и 7 августа палата приняла закон о передаче престола герцогу Орлеанскому. 9 августа король Луи-Филипп принес присягу…

Июльская революция 1830 г. закрепила лидирующее положение буржуазии. Но в последовавший затем период с 1830 по 1848 г. господствовала лишь привилегированная, наиболее богатая часть буржуазии – так называемая финансовая аристократия. Банкиры, крупные биржевики, владельцы железных дорог и лесов, рудников и угольных копей, крупные землевладельцы – вот те, кто диктовал законы в палате и раздавал доходные места.

Пользуясь своим положением, финансовая аристократия получила высокие государственные должности. Кроме того, она беззастенчиво пользовалась огромными государственными субсидиями, различными льготами и привилегиями. В годы Июльской монархии постоянно увеличивался бюджетный дефицит, что наряду с неуклонным возрастанием государственного долга было выгодно финансовой буржуазии. Правительство для покрытия дефицита было вынуждено идти на государственные займы, дававшиеся банкирами под большие проценты. Таким образом, рост государственного долга усиливал политическое влияние финансовой аристократии.

В экономическом плане в 30—40-е гг. Франция являлась наиболее развитой (после Англии) страной Европы. В это время в стране развертывается промышленная революция. Быстро развивалась текстильная промышленность. Импорт шерсти за 15 лет возрос в 4 раза, а по производству шелка Франция вышла на первое место в мире.

В тяжелой промышленности огромное значение имел переход с древесного угля на каменный. К концу первой половины XIX века фабрично-заводской тип производства лидировал в черной металлургии и интенсивно внедрялся в машиностроение.

С 1825 по 1847 г. объем промышленного производства увеличился на 2/3. Быстро развивались новые отрасли, прежде всего химическая. В 30-е гг. началось строительство электрического телеграфа.

С 1830 по 1848 г. в 8 раз выросло число паровых двигателей, что привело к подлинной революции на транспорте. Паровая машина, первоначально использовавшаяся в судоходстве, получила широкое распространение после начала строительства железных дорог.

Несмотря на активное развитие промышленности, в годы Июльской монархии Франция в целом оставалась аграрной страной. 75 % 35-миллионного населения страны проживали в сельской местности. Сельское хозяйство развивалось по капиталистическому пути. Так, на севере, в Парижском бассейне укреплялось крупное капиталистическое фермерское хозяйство. Именно отсюда поставлялась основная масса товарного зерна. Однако преобладало все же крестьянское хозяйство.

Во второй четверти XIX веке параллельно шли процессы концентрации земли в руках крупных собственников и богатых крестьян и дробление земельной собственности. В результате рядовой крестьянин все более нищал, что несомненно сдерживало техническое совершенство сельского хозяйства.

Непосредственно история июльской монархии охватывает несколько этапов; первый из них длился с 1830–1834 гг.

С установлением Июльской монархии положение трудового населения заметно ухудшилось. Были увеличены некоторые налоги, которые теперь стали распространяться и на те категории населения, которые раньше были от налогов освобождены. В конце 1830–1831 гг. такие департаменты Франции, как Жиронда, Жер, Эро, Од и другие, стали территориями антиналоговых наступлений.

Еще до прихода к власти Июльской монархии в стране стали возникать различные группировки республиканцев. Наиболее значительной было «Общество друзей народа», которое включало в себя и представителей буржуазии, и революционеров, готовых добиваться установления демократической республики. Но в целом Общество было неопасно для правительства Луи-Филиппа, так как оно не имело прочной связи с трудящимися.

На политическую партию больше было похоже «Общество прав человека и гражданина»: например, оно имело свою программу – ее роль выполняла якобинская Декларация прав человека и гражданина. Члены Общества платили также партийные взносы. Чтобы человек мог вступить в Общество, ему нужно было раздобыть персональную характеристику от ранее принятых членов. Одной из задач «Общества прав человека и гражданина» было привлечение рабочих на свою сторону; с этой целью Общество имело филиалы в провинциальных городах.

«Общество прав человека и гражданина» было разгромлено после подавления восстаний в Лионе в 1834 г.

Хронологические рамки 2-го этапа Июльской монархии – 1835–1839 гг.

В 1834–1835 гг. обнаружился раскол в республиканской среде. Часть республиканцев стала сторонниками Июльской монархии, так как испугалась репрессивных мер. Подавление пролетарских восстаний и разгром республиканской партии на несколько лет укрепили власть Луи-Филиппа.

Тем не менее в 1837 г. возникла тайная революционная организация «Общество времен года». Каждые семь членов Общества составляли ячейку, называвшуюся «неделей»; четыре «недели» (т. е. 28 человек) составляли месяц; три месяца составляли «время года», а 4 «времени года» – соответственно «год». К весне 1839 г. в «Обществе времен года» насчитывалось около 4–5 тысяч человек. Общество готовилось свергнуть короля вместе с его приближенными – банкирами.

Политические споры носили также и открытый характер. Сторонники различных партий проводили вполне легальные встречи в кафе и ресторанах и обсуждали свои проблемы.

12 мая 1839 г. «Общество времен года» назначило восстание. Членам Общества, разбитым на три вооруженных отряда, удалось захватить один полицейский пост и Ратушу. Но трудовые массы не были подготовлены соответствующим образом, не были осведомлены о его целях, поэтому даже не поддержали заговорщиков. Восстание было подавлено в тот же день.

Накануне 1848 г. во Франции опять сложилась революционная ситуация. 22 февраля население Парижа вышло на демонстрацию. Войска набросились на рабочих, со стороны последних последовал отпор. Появились первые баррикады.

Поведение национальной парижской гвардии тоже изменилось. Гвардейцы плохо подчинялись приказам, проявляли сочувствие к демонстрантам, уклонялись от борьбы с ними, нередко брали их под защиту. Несмотря на уступки короля, рабочие по-прежнему боролись против монархии. Большая часть национальной гвардии перешла на сторону восставших. Народ захватил почти все мэрии округов. Усилилась деморализация войск, началось братание солдат с населением.

24 февраля восставшие начали штурм Тюильрийского дворца. Луи-Филипп согласился отречься от престола в пользу малолетнего внука – графа Парижского, мать которого назначалась регентшей. После этого король и его семья спешно покинули столицу и бежали в Англию (где свергнутый король прожил еще отпущенные ему судьбой два с лишним года – до самой смерти, последовавшей 26 августа 1850 г.).

Дворец Тюильри был захвачен, королевский трон перевезли на площадь Бастилии и сожгли.

Последний бой восставшие дали защитникам монархии в Бурбонском дворце, где заседала палата депутатов. Большинство депутатов, монархически настроенных, намеревалось одобрить регентство герцогини Орлеанской, лишь небольшое число депутатов-республиканцев предлагало создать Временное правительство. В этот момент в зал заседаний ворвались восставшие и стали угрожать депутатам оружием. Большинство последних разбежалось, республиканцы остались, чтобы избрать Временное правительство.

Формирование правительства проходило в городской Ратуше. В список членов правительства наряду с представителями буржуазии были внесены и рабочие.

Давление народа на этом не закончилось. По соседству с Временным правительством был образован комитет «народных делегатов», которые желали наблюдать за действиями правительства, присутствовать на его заседаниях, немедленно сообщать народу о результатах заседаний и следить за безоговорочным провозглашением республики.

Революция закончилась провозглашением республики.

Дом Бурбонов прекратил свое властительное существование во Франции.

Отныне и… навсегда?

Иллюстрации

Франциск I. Художник Ж. Клуэ.

Около 1530 г.

Герцогиня д’Этамп.

Портрет XVI в.

Бракосочетание Екатерины Медичи и Генриха II.

Художник Ф. Бонавита

Монета с изображением Генриха II.

1554 г.

Диана де Пуатье.

Художник Ф. Клуэ. Около 1571 г.

Генрих Наваррский (будущий король Генрих IV) и Маргарита Валуа.

Миниатюра 1572 г.

Бракосочетание Генриха Наваррского и Маргариты Валуа.

Рисунок 1907 г.

Генрих IV.

Гравюра XVII в.

Медаль с изображением Генриха IV и Марии Медичи.

1605 г.

Людовик XIII.

Художник Ф. де Шампень

Анна Австрийская с детьми перед Богоматерью.

Художник Ф. де Шампень. Около 1640 г.

Людовик XIV.

Художник К. Лефевр. Около 1670 г.

Анна Австрийская с супругой Людовика XIV Марией Терезией и ее сыном Людовиком.

Портрет 1662 г.

Мадам Ла Вальер с детьми.

Художник П. Миньяр

Мадам де Монтеспан.

Художник П. Миньяр. Около 1670 г.

Мадам Ментенон.

Художник П. Миньяр. 1694 г.

Маркиза де Монтеспан с четырьмя детьми, признанными своими Людовиком XIV и получившими от него фамилию Бурбон.

Художник Ш. де Лафосс. 1677 г.

Людовик XV.

Художник Г. Риго. 1730 г.

Мария Лещинская.

Художник Ж.Б. Ванлоо. Около 1725 г.

Мадам Помпадур.

Художник Ф. Буше. 1750-е гг.

Бракосочетание Людовика XVI и Марии-Антуанетты. Гравюра XVIII в.

Мария-Антуанетта.

Художник Ж. Дюкро. 1769 г.

Людовик XVI.

Художник Ж.С. Дюплесси. 1775 г.

Семья Людовика XVI в 1782 г.

Казнь Людовика XVI. Гравюра конца XVIII в.

Людовик XVIII в коронационном одеянии. Портрет 1819 г.

Мария-Тереза Савойская. Художник Ж.Б. Готье-Даготи. 1775 г.

Карл X в молодости. Художник А.П. Данлу. 1796 г.

Коронация Карла X. Художник Ф. Жерар. 1827 г.

Монета последнего короля Франции Луи-Филиппа I

Мария Амалия Сицилийская.

Художник Н. Гросс. 1831 г.

Content

Юрий Лубченков, Татьяна Лубченкова
Любовные тайны французских королей от Генриха IV до Карла X

Введение

Глава-Предуведомление

Диана де Пуатье (03.09.1499 —22.04.1566)

Глава I Генрих IV и его женщины

Его величество Король

Женщины короля

Теща Екатерина Медичи (13.04.1519–1589)

Жена Маргарита Валуа (1553–1615)

Подруга Габриэль д’Эстре (1573—10.04.1599)

Жена Мария Медичи (1573–1642)

Враги – Гизы

Глава II Король и королева мушкетеров – Людовик XIII и Анна Австрийская

Его величество Король

Жена Анна Австрийская (22.09.1601—20.01.1666)

Преемник первого министра Джулио Мазарини (14.07.1602—09.03.1661)

Глава III Людовик ХIV и его фаворитки

Его величество Король

Фаворитки

Луиза-Франсуаза де ла Вальер (1644–1710)

Франсуаза Атенаис де Монтеспан (1641–1707)

Франсуаза де Ментенон (1635–1719)

Глава IV Людовик XV – король фавориток

Страсть и проклятие монарха

Маркиза де Помпадур (29.12.1721—15.04.1764)

Мария-Жанна Бекю, графиня дю Барри (1746–1793)

Глава V Людовик XVI, последний Бурбон, и его жена

Его величество Король

Жена Мария-Антуанетта (1755–1793)

Глава VI Бурбоны – преемники Наполеона

Его величество Король Людовик XVIII

Его величество Король Карл Х

Его величество Король Луи-Филипп

Иллюстрации