Борис Вячеславович Конофальский

Элеонора Августа

© Конофальский Б., 2024

© ООО "Издательство "АСТ", 2024

Глава 1

Сержанту Жанзуану было приказано жечь костры. И первый из них надо было развести на восточной оконечности острова, чтобы баржи в темноте не налетели на мель. Но это оказалось делом ненужным. Офицеры, хоть и знали, что ночи сейчас весьма коротки, не учли, что коротки они настолько, да и к тому же лунны и светлы. Когда подплыли к острову, он уже проглядывал в рассветной дымке черными стенами деревьев – и без костра его было видно.

Волков так и простоял на носу первой баржи всю ночь. Садился и тут же вставал, и был мрачен. Не успевали они до рассвета высадиться. Он уже начинал бояться, что с тех барж, что идут за ним, начнут просить остановки, чтобы обсудить сложившуюся ситуацию. Кавалер оглядывался, пытаясь рассмотреть суда в утреннем тумане, и видел только нос той баржи, что шла за ним. Дальше не видно: темно. А солдаты уже не спят – выспались.

– Эй, господа солдаты! – закричал им кормчий. – Вы все на один борт не наваливайтесь, у нас и так перегруз.

А солдаты смотрели на берег, что проплывал слева от баржи. Берег черный: ни огня, ни единого светлого пятна. Берег мрачный, так и верно – вражеская земля.

– Костер! – закричал вдруг кто-то. – Костер справа!

Волков, солдаты и все остальные, кто был на барже, повернули головы направо. Так и есть: на его земле пылает большой костер. Его издали видно, даже через туман.

– Наконец-то, – выдохнул старый солдат, стоявший рядом с генералом.

А генерал лишь взглянул на него быстро и поспешил на корму. Стал вглядываться назад, глядеть на баржи, которые уже можно было различить в первых лучах рассвета.

И тут в темноте сзади вспыхнул и закачался фонарь: туда-сюда, туда-сюда. Карл Брюнхвальд показал, что поворачивает к берегу. Шесть барж с солдатами Брюнхвальда и Рохи начинали свое дело.

– Ну, храни вас Бог, господа, – тихо произнес Волков и снова отправился на нос баржи.

А солнце уже показалось из-за спины. Уже так светло, что третий костер, что развели люди Жанзуана, костер, который должен указывать на вторую цель на пристани Милликона, уже и не потребовался. Волков и так видел торговый город: хорошие дома над рекой, амбары, причалы, еще причалы, по берегу склады, лодки, баржи.

– Господин! – закричал ему кормчий. – У пирсов свободные места! Я туда пристану! Удобное место для всех трех наших лодок.

Он указал рукой, и кавалер увидел те свободные места.

– Давай, – коротко согласился Волков и тут же обратился к своему оруженосцу: – Господин Фейлинг, вина.

Молодой человек принес господину большую флягу. Волков отпил изрядно, а Фейлинг стоял рядом и ждал.

– А теперь шлем, – распорядился генерал, отдав оруженосцу флягу и надевая подшлемник.

Людишки – не спится им, сволочам, – уже на пирсах. Птицы орут над рекой и в деревьях, что растут вокруг. Солнце еще не встало, а приказчики уже считают тюки и бочки. Грузчики доедают завтрак, люди торговые уже выходят из своих барж на свет, потягиваясь со сна. И все с удивлением смотрят, как прямо к пирсам, доски об доски, ловко швартуются большие баржи. А в баржах…

Из барж, гуще, чем рогоз, торчали пики, копья и алебарды. И шлемы, шлемы, шлемы. Увидели местные люди, что приплывшие баржи полны добрых людей – при доспехе, железе и огненном бое.

Волков первый спрыгнул на дощатый настил пирса и пошел по пирсу не спеша, забрала не закрывал, одна рука на эфесе меча, словно прогуливался, поглядывая на всех людей, которые в удивлении на него смотрели. А сидящий на свернутых веревках молодой грузчик еще не прожевал свой завтрак до конца, а тут вскочил и закричал весьма нагло:

– Эй, вы… Господин, а кто вы такой? И что с вами за люди?

Дурак, видно, не знает геральдических цветов. Иначе сразу бы понял по бело-голубому ваффенроку генерала, кто он. А тут Максимилиан с баржи сошел и последовал за генералом, на ходу разворачивая великолепное бело-голубое знамя с черным вороном посередине.

– Эшбахт! – охнул кто-то.

И тут же над пирсами звонко и испуганно полетело:

– Эшбахт! Эшбахт!

– Признали наконец, – засмеялся Максимилиан, глядя, как люди принялись разбегаться с пирсов.

Бежал, позабыв завтрак, и незадачливый грузчик, вопя на бегу:

– Эшбахт напал! Стража! Эшбахт!

Волков тоже усмехнулся. Да, узнали. Он повернулся к своим:

– Господин Габелькнат, где мой конь?

Конь уже был оседлан, подпруга подтянута, только сходни на пирс сбросить. И вот уже Габелькнат подвел к генералу его коня, помог сесть. Гвардия его тоже выводила коней, а прапорщик уже был в седле. Тяжелое знамя едва колыхалось, тревожимое утренним ветерком. Волков огляделся по сторонам: пирсы почти опустели. Он перекрестился. Господи, пусть в лагере врага о нем узнают раньше, чем о Брюнхвальде.

А с трех барж на пристань уже не спеша спускались солдаты. Офицеры их не подгоняли. Без малого четыре с половиной сотни людей выходили неторопливо, словно купцы, осматривались. Положили сходни, принялись выводить коней.

Волкову прикрикнуть бы, да не хотел он поднимать суету. Тем более что к нему уже бежали офицеры третьей роты с Фильсбибургом во главе, капитан Вилли шагал быстрым шагом. Капитан-лейтенант Фильсбибург подошел первым и остановился, ожидая приказаний.

– Господин генерал…

– Стройтесь в колонну по четыре, пойдем через город на юг, в городе никого не трогать.

– Будет исполнено, – поклонился капитан.

– Капитан Вилли, – продолжал Волков, – кавалерии у меня нет, так что вам придется еще дозором заняться. По десятку человек снарядить вправо от нас, влево, пусть пройдутся, поглядят, что и как, нет ли рядом кого; еще десяток людей направьте вперед, пусть дозором идут первые.

– Сейчас же распоряжусь, господин генерал.

– С дозорными отправьте тех сержантов, что посмышленее. Солдаты пусть снарядят оружие, зажгут фитили и будут наготове, пусть смотрят в оба. Не хочу, чтобы местное ополчение ударило во фланг или с тыла.

– Будет исполнено, господин генерал.

Пора было выдвигаться, Волкову не терпелось поскорее добраться до лагеря врага. Но третья рота есть третья рота: сержанты – олухи и болваны. Офицеры все еще строили своих людей на пристани.

Дозорные уже давно разбежались в разные стороны, а стрелки с капитаном Вилли скрылись на широкой улице, ведущей в центр города. Генерал уже раздражался, но пока молчал.

«А господин капитан Фильсбибург все еще строится. К обеду, видно, на войну поспеет».

Кавалер глядел, как офицер командует своими людьми, и оправдывал его тем, что треть людей только что набраны, у Фильсбибурга не было возможности привести часть в порядок, и сразу же думал о том, что Карл Брюнхвальд нашел бы время хотя бы на отработку построения в колонну.

– Господин генерал, вестовые! – сказал из-за спины Максимилиан.

И вправду, по пирсам весьма бодро скакали два всадника, которых Волков знал в лицо. Подлетели, остановились.

– Господин генерал, мы от полковника, – заговорил один из них.

– Как у него дела? – спросил Волков, стараясь делать вид, будто спокоен.

– Все хорошо, все выгрузились, когда мы уезжали, стрелки и первая рота уже пошли к дороге, вторая рота капитана Хайнквиста заканчивала выгрузку.

– Отлично, скажите полковнику, что мы уже тоже… – он бросил недовольный взгляд на колонну солдат, – почти готовы выдвинуться.

– Еще капитан Мильке спрашивал, кого грузить в первую очередь: кавалерию или ландскнехтов? Баржи уже отплывают к тому берегу.

Генерал задумался. Он вспомнил карту, которую нарисовал капитан Дорфус. Вспомнил и сказал:

– Кавалерию. Пусть грузится фон Реддернауф, а выгрузившись – идет в распоряжение Брюнхвальда.

Вестовые ускакали, а Волков со своими размышлениями остался на пристани. Он стал сомневаться, правильно ли приказал грузиться первыми кавалеристам. Но потом плюнул: разве угадаешь? А теперь уже дело решенное, люди-то уехали.

Тут стала отплывать первая баржа, из которой уже выгрузились все пассажиры, и один молодой солдат принялся кричать, да еще и с надрывом, с волнением:

– Господин генерал… Это что?.. Баржи уходят?

Волков тронул коня, подъехал ближе, чтобы не орать в горло, посмотрел на крикуна в упор и произнес:

– У тебя есть алебарда. Зачем тебе баржи?

Солдат молчал. Подбежавший к нему сержант звонко стукнул его по шлему древком протазана.

– Чего ты пасть раззявил, дурак? Стой да молчи, когда скажут – кричи. Что, законов воинских не знаешь, баран? Чего к генералу лезешь? У! – Он сунул под нос солдату кулак.

А Волков уже закричал, чтобы все слышали:

– Баржи уходят за кавалерией и ландскнехтами, нам на баржи рассчитывать нет резона. Рассчитывайте только на товарищей своих, на крепкий строй да на молитву. И помните: горцы в плен берут, да вот только пленных в живых не оставляют.

Солдаты и без него это знали. Но ничего, еще раз о том напомнить не повредит. Тут Фильсбибург дал команду барабанщику:

– Готовься!

Над пристанью рассыпалась, как сухой горох по доскам, короткая дробь. По рядам солдат прошла волна.

– Барабанщик, «простым шагом вперед»!

И под бой барабана колонна людей двинулась прочь от пристаней.

И тут где-то вдали послышался звук… словно крепкую ткань рвут долгим движением.

– Господин генерал! – оживился господин Фейлинг, ехавший на полкорпуса лошади позади Волкова. – Слышали? Залп был!

– Мушкеты, – сухо произнес Максимилиан.

Всё он слышал. Генерал приподнялся на стременах и посмотрел вперед, а затем крикнул:

– Капитан Фильсбибург, думаю, что лучше нам ускорить шаг, иначе полковник одолеет врага быстрее, чем мы придем к делу.

– Конечно, господин генерал, – отозвался капитан. – Барабанщик, «скорый шаг». Слышишь? Играй «скорый шаг».

В конце улицы стрелки Вилли встретили арбалетчиков, которые вышли из лагеря тоже, видно, на разведку. И сразу меж ними завязалось дело. Вилли все-таки был еще слишком молод для капитанского звания, иначе связываться бы с арбалетчиками не стал и отвел своих людей. Но он решил, что для семидесяти стрелков, что были с ним, четыре десятка арбалетчиков не задача, что к приходу колонны он очистит дорогу в лагерь врага. А арбалетчики аркебуз не испугались и не побежали, горцы, даже арбалетчики, редко бегают. И вскоре, к удивлению своему, капитан Вилли понял, что арбалеты мало того что заряжаются быстрее аркебуз, так еще и болты кидают намного точнее, чем ружья – пули.

Когда основная колонна показалась из-за поворота, восемь стрелков уже были ранены, а самому капитану достались аж два болта. Хорошо, что молодой офицер, служивший в стрелках, доспех имел добрый: стеганку отличную, кирасу, шлем с бугивером. Тем не менее пришлось одному из стрелков вырезать ему наконечник болта из ляжки. А вот у его дорогого коня доспехов не было, и горцы сразу нашпиговали его болтами, как рождественский окорок морковью. Конь так и издох у стены большого сарая, тут же на улице.

Волков злился на Вилли, видя все это: «Дурак, сопляк. И людей потерял столько, и сам поранился, и коня хорошего угробил. Роха, старый осел, предлагая его в капитаны, не видел, что ли, что мальчишка еще не имеет достаточного опыта». Впрочем, он и себя винил в этом, оттого еще больше злился. Очень не хотелось ему потерять офицера в самом начале дела. Слава богу, молодой капитан держался молодцом и, крепко завязав бедро тряпкой, остался со своими подчиненными.

Вот так и началась самая, быть может, главная битва в жизни кавалера. И начиналась она не так, совсем не так, как ему хотелось бы.

Генерал уже злился. Все, все было глупо, с самой посадки на баржи, которую ему нужно было поторопить, а не ждать, пока солдаты не спеша насытятся. В баржах бы доели. Потом эта третья рота… Черт бы ее побрал с ее тупыми сержантами и ничтожными офицерами. Рота, которая, как нарочно, долго выгружалась и долго строилась. И тут ему некого было винить, кроме себя, ну не Фильсбибурга же в самом деле обвинять. Волков сам ждал этих баранов, вместо того чтобы рявкнуть и поторопить их. Ну, признаться, он хотел дождаться первых дозорных, которые сказали бы ему, что вокруг ни справа, ни слева нет вражеских частей. Но ведь он все равно их не дождался, так что это не могло служить оправданием. И ко всему этому Вилли, который в простой ситуации, как говорится, на ровном месте потерял столько людей и сам получил рану.

И как результат – вместо того чтобы уже ворваться в лагерь врага, кинуться к его палаткам, чтобы убивать неготовых к бою и мечущихся без командиров и без доспехов солдат врага, Волков видел перед собой вот это!

Им навстречу, перегораживая широкую улицу, такую широкую, что и шесть телег смогли бы разъехаться по ней враз, строились горцы-сволочи. Строились по-деловому, умело, быстро. Это не третья рота капитана Фильсбибурга. Первый ряд в тридцать человек – сплошное железо. У любого, кого ни возьми, доспех на три четверти. Все как положено: пики, пики, копья, алебарды, протазаны. И после первого ряда еще шесть рядов отличных солдат. В первом их ряду, кроме бородатых «стариков», есть и молодые бойцы, так они от нетерпения аж пританцовывают, от избытка сил аж подпрыгивают на месте, так им не терпится начать. Пока до конца не построились, даже кричат в сторону солдат Волкова что-то обидное. Как построятся, так слова больше не произнесут, звука не издадут, драться будут молча, со стиснутыми зубами. А пока задираются.

Надсмехаются, жестами показывают, как глотки резать. Одна радость, что их и на семь рядов толком не хватило, всех горцев тут и двух сотен не будет. А арбалетчики их и вовсе с глаз пропали. Это, с одной стороны, хорошо, теперь для Вилли раздолье, но с другой стороны, они неизвестно откуда могут появиться.

– Вилли! – крикнул генерал. – Чего ждете, капитан?! Начинайте уже, пока арбалетчики не пришли и не перебили вас всех.

– Да, генерал! – Тот, хромая, увлек за собой первую линию своих людей на позицию стрельбы.

– Пятьдесят шагов, не больше! – распорядился Волков. – В морды стреляйте, в лытки, иначе вы их не возьмете!

– Да, генерал.

– Капитан Фильсбибург, – продолжал орать генерал, – вы что делаете?!

– Баталию строю! Десять линий поставлю, господин генерал!

– Нет! Восемь линий по тридцать два человека. Остальных в колонну по шесть, ставьте их в тылу баталии. То резерв будет.

– Будет исполнено, господин генерал.

– Румениге, Габелькнат. – Волков обернулся к молодым господам.

– Да, сеньор. – Господа, сразу видно, волновались.

– Возьмете каждый по три гвардейца…

Господам аж в седлах не сиделось: сейчас им дадут первое боевое задание, настоящее задание.

– Объедете все дворы, что рядом, берите все, что горит…

– Все, что горит? – удивленно переспросил Габелькнат.

– Да. Дрова, хворост, сено, солому, масло, смолу – все-все, что горит, – и свозите сюда. Всякого, кто посмеет перечить, убивайте без промедления.

– А зачем же нам все горючее? – спросил слегка разочарованный Румениге, видно, не такого задания он ожидал.

– Если на крыше какого дома появятся арбалетчики, надо сразу дом тот поджечь, – отвечал генерал, не отрывая взгляда от врага в конце улицы, и по тону его сразу всем становилось ясно, что он знает, что говорит, а старый солдат еще добавил: – А может, нам еще и всю улицу придется запалить… Так что не стойте, не стойте тут, делайте что велено.

Вилли со своими людьми уже вышел на нужную дистанцию, Фильсбибург достраивал роту как надобно, но Волков не очень-то на них надеялся. Единственное, что его успокаивало, так это те звуки, которые опять доносил до него ветер. Это были такие приятные звуки. Он снова слышал залпы мушкетов: Брюнхвальд и Роха делали свое дело.

Глава 2

Вилли вышел на нужную дистанцию и начал стрелять. Видно, что у офицеров было время, чтобы поучить новобранцев. Люди его выходили на позицию стрельбы по двадцать человек, а не всем скопом, как это было принято. Они старались стрелять линиями. Солдаты слушали команды, целились и стреляли, когда Вилли кричал «Огонь». Резко фыркая, аркебузы выбрасывали короткие быстрые струи огня и большие белые клубы дыма. Отстрелявшиеся тут же уходили назад, а их место занимали новые стрелки.

Аркебуза… Да, это совсем не мушкет.

Залп! И из строя врага вышел один человек. Враги наклоняются из ровного ряда, смотрят друг на друга, проверяют, многие ли побиты. Нет, немногие. Стоят дальше. Еще залп. Еще один горец хватается за руку и, отдав ближайшему товарищу пику, начинает пробираться сквозь ряды назад, в тыл. И только с третьего залпа был первый убитый. Невысокий, но коренастый мощный горец плашмя рухнул вперед, а его алебарда звякнула о мостовую.

Три залпа, шесть десятков человек выстрелили – два раненых и один убитый, ну, может, три раненых. И это при том, что люди Вилли стреляли с пятидесяти шагов. Арбалетчиков нет, никто им не мешал. Да, все-таки аркебузы – это и близко не мушкеты. Стреляй его люди из мушкетов, так пятерых или шестерых горцев товарищи уносили бы уже мертвыми, а еще десяток или дюжина уползали бы сами.

Но генерала удивило кое-что в поведении горцев. Славящиеся своим напором, неотразимым ударом великолепных монолитных баталий, горцы терпеливо стояли под огнем и смотрели, как на линию огня выходит четвертая двадцатка людей капитана Вилли. Справа стояли сплошные бревенчатые стены больших амбаров, слева – крепкие заборы. Их баталия перекрывала всю дорогу, ни справа, ни слева их не обойти.

– Отчего же они не атакуют? – сам у себя тихо спросил генерал, он-то на их месте обязательно пошел бы вперед.

Тут за спинами горцев появился всадник и принялся распоряжаться – не иначе как офицер. Хотя офицеры горцев обычно руководят боем пешие, а этот на коне. Мало того, он еще и со щитом. Волков знал, что этот небольшой щит из железа не берут аркебузные пули, даже пущенные в упор.

Вилли вывел на позицию огня четвертую двадцатку стрелков. Солдаты выстрелили. Офицер поднял свой щит к лицу, закрылся – мало ли… Резкие хлопки, пламя, облака дыма и… И ничего, ни один из врагов не упал и не покинул строй. Горцы, кажется, уже смеялись. Волков поморщился, словно у него резко заболела нога, хотя болела она уже час. Посмотрел через дым на смеющихся врагов и вдруг понял, почему эти свирепые воины не идут в атаку. Да эти ублюдки ждут.

– Чего? – снова спросил себя генерал. – Чего они ждут?

– Что, кавалер? – не расслышал Максимилиан.

Волков отмахнулся. Он лихорадочно думал, чего может ждать враг. Ответов было несколько: подмоги, или пока еще один отряд, пройдя по городу, не выйдет кавалеру в тыл, или пока на крышах ближайших амбаров не появятся арбалетчики. От этих догадок ему стало не по себе. Все ясно как день: никак нельзя терять время, никак!

– Вилли! Вилли! – заорал генерал. – Отводите своих людей!

– Еще один залп! – отозвался капитан. – Они уже снаряжены.

Волков подъехал к Фильсбибургу.

– Попробуйте их сдвинуть, капитан.

– Да, господин генерал.

– Но на резерв не рассчитывайте.

– Понятно, господин генерал. – Фильсбибург слез с коня, подбежал к своим людям, ожидавшим его. – Барабанщик! Играй «готовься» и «приставной шаг».

Последний залп аркебузиров был самым удачным. Три врага в первом ряду получили ранения. Это хорошо, первый ряд – самые ценные бойцы.

А барабан, отгремев дробь «готовься», принялся выстукивать мерный «приставной шаг». Сержанты, срывая глотки, орали: «Левой!» Баталия колыхнулась и в такт барабану разом, с одной ноги пошла на врага.

Никаких-никаких иллюзий генерал не испытывал. Он знал, что эти двести сорок солдат не то что не смогут опрокинуть, они и с места не смогут сдвинуть сто восемьдесят оставшихся в строю горцев. Но надо было пробовать, ведь время не на его стороне с самого вчерашнего вечера.

Барабан застучал «пики». Все, кто был в солдатах, хоть арбалетчик, хоть стрелок, – все его отличают от других сигналов, даже если он их и не касается, да что там говорить, даже в кавалерии знают этот сигнал. «Пики опустить, пики к бою. Пики опустить, пики к бою» – так и вылетает из-под палочек барабанщика. Все, что стучал барабан до этого, было только приготовлением к делу. А вот когда он начинает выбивать прерывистую, ритмичную узнаваемую всеми дробь – дело и начинается.

Волков неотрывно смотрел на то, как сближаются две баталии. Пики в три человеческих роста уже опущены, шаг, еще шаг, и вот наконечники одних пик уже почти касаются наконечников встречных пик. Барабан смолк – началось дело.

Глухие удары железа о кирасы, о шлемы, удары, отсюда почти неслышные и совсем, кажется, не страшные. Но не прошло и пяти минут, как два солдата уже притащили первого мертвеца с проткнутым горлом. Положили его к забору, где лежат мертвый стрелок с торчащим из груди болтом и еще один стрелок умирающий. Но Волкову не до мертвецов. Этим уже ничего, кроме могилы да молитвы, не нужно. Он смотрел, как его люди пытаются навалиться на горцев.

Если стоять в стороне, то все происходит не так уж и громко. Казалось бы, столько людей, столько железа, столько злобы, столько усердия, а до генерала доносились в основном резкие крики сержантов да монотонный гул. А еще кавалер следит за офицером врага – тот так и мотается вдоль своего последнего ряда туда-сюда, ни на минуту не остановится.

Кавалер прекрасно понимал, что никакого толку в его атаке нет. Разве что проверить своих людей да чуть-чуть пустить кровь горцам, вот и все. А что еще он может сделать?

Вот еще одного несут к забору. Тоже не жилец: пробили ему шлем, крепко пробили. Из-под подшлемника ручьем течет почти черная кровь. Нет, не жилец. И тут сквозь гул сражения, как елей на истерзанную душу, хороший такой залп мушкетов. Кажется, все сразу ахнули. Брюнхвальд и Роха делают свое дело.

Тащат еще одного к забору, уже мертв, в груди дыра маленькая четырехгранная. Это алебарда. Опасная, зараза, вещь. От прямого колющего удара мало какая кираса защитит.

«Интересно, фон Реддернауф уже начал высадку?»

Он повернулся к своему выезду, посмотрел на Фейлинга – нет, не то. Совсем юн еще. Максимилиан при знамени, тоже нельзя отпускать.

– Господин фон Каренбург, господин Хенрик.

– Да, генерал, – ответил за обоих фон Каренбург.

– Езжайте к полковнику, узнайте, как у него дела.

Но честно говоря, генерала волновало другое: пока что все шло не по его плану. Горцы не разбиты, не бегут, лагерь не взят – напротив, они организовали оборону и тянули время. Они безусловно ждали помощи.

– Потом езжайте на берег, посмотрите, господа, не начал ли высадку фон Реддернауф.

– Будет исполнено, – ответил фон Каренбург.

– Господа!

– Да, генерал.

– Будьте внимательны, не попадите в засаду. Кругом горцы, они не будут просить у ваших родственников выкуп за вас, они просто вас убьют.

Пока говорил с ними, еще одного тяжело раненного уложили у забора. Волков вздохнул, он надеялся, что и у горцев есть потери, но отсюда не разглядеть. Отсюда, из-за спин своих солдат, ему было видно только офицера-врага да голову его лошади.

Подошел, хромая, Вилли.

– Господин генерал, у меня все снаряжены, может, мне попробовать пролезть им во фланг?

Волков повернул голову.

– Господин Фейлинг, скачите к капитану, скажите, чтобы отводил баталию. Но скажите, чтобы делал то аккуратно. Не дай бог опрокинут его.

Отступление, отход войска из схватки – дело крайне опасное, особенно если сцепился с горцами. Те, нащупав слабину, звереют, чуя легкую кровь, наваливаются со всей яростью, стараясь смять врага, а при удаче и вовсе повалить первый и второй ряды наземь. Это и будет разгромом, но Волков был уверен, что его люди отойдут в целости, ведь в резерве у него стоит еще без малого, если считать с гвардейцами и господами, сто человек.

Команда выполнена, барабан заиграл: «Шаг назад раз, два… Шаг назад раз, два…»

И схватка распалась. Пики, те, что не сломались, поднялись к небу. Честно говоря, кавалер надеялся, что враг начнет наседать, будет мять, наваливаться, и тогда, отступая, его люди выведут его на перекресток улицы. Там уже можно будет использовать резерв, он сам с удовольствием спешится и поведет гвардейцев своих во фланг, в бок этой горской сволочи. Но горцы остались на месте.

«Мерзавцы ждут помощи! Ну хоть потрепали их немного».

А офицер так и ездил за спинами своих людей, командовал, а горцы ровняли строй, раненые люди выходили из него, потерявшие оружие снова вооружались. Враги смыкали ряды. Они не собирались ни отступать, ни нападать. Они ждали!

«Чего? Чего они ждут?»

– Вилли! – заорал генерал, он был уже почти в ярости. – Какого дьявола вы стоите?! Вы же хотели пострелять! Так идите, идите и наконец убейте их офицера! Или хоть раньте его. И стреляйте с сорока шагов! Не давайте этим сволочам продыху.

Глава 3

Прибежал стрелок из тех, что были посланы в дозор и находились сейчас правее всех сил генерала на одной из боковых улиц. Солдат был озабоченным: то ли бежал быстро, то ли перепуган.

– Господин, сержант велел передать, что там на улице, – стрелок махнул рукой в западном направлении, – люди.

«Люди». И это не простые граждане города. Не пекари и не купчишки, не какие-нибудь каменщики. Люди – это… люди.

– Сколько? – сразу спросил Волков: сие первое, что нужно знать командиру о враге. – Много их?

– Дюжина, может, больше. Они из-за угла вышли, нас увидали и встали сразу. В доспехе все в хорошем. Постояли и ушли за угол.

– Офицер был при них? Стрелки, арбалетчики, конные?

– Конных не было… Офицер? Не разглядел я…

– Вас, дураков, зачем туда послали? – зло проговорил кавалер. – Не разглядел он, олух.

И было отчего ему злиться: ситуация складывалась неприятная. Скорее всего, это уже местные собираются. Сколько их в городе? Город хоть и не очень большой, но богатый, тут во всяком доме доспех имеется. Волков и так был невесел, а тут еще больше помрачнел. Вот и плоды задержек и опозданий прорастают. И что теперь? Что ему теперь делать? Отводить людей? Или выяснить, сколько там, на улице, человек? Местные даже если сотню соберут, то ему будет очень тяжко.

– Иди, – сказал он резко, – беги к сержанту. Начинайте стрелять, когда их снова увидите. И сразу мне сообщайте.

Солдат, тяжко стуча ботинками по мостовой, побежал к своей части.

И первый раз вместе с рождающимся в глубине души страхом закралась в голову Волкова мерзкая и скользкая мыслишка: «А не пойти ли, пока еще не стало поздно, пока в тылу или во фланге не появился отряд горожан, назад, к пристаням? Не захватить ли баржу да не отплыть ли к себе?»

Нет-нет, то дело ублюдочное, трусость – суть холопская, ему, Рыцарю Господа, такое не пристало. Это от дьявола все, это рогатый искушает. Нельзя бросать Брюнхвальда и Роху. Если придут сюда с соседней улицы отряды, у него есть резерв, почти сто человек, он перекроет улицу и будет стоять, ждать высадки фон Реддернауфа и Кленка.

А тем временем от стрельбы на улице стоял такой густой дым, что дышать было непросто. И теперь пули аркебуз после каждого залпа доставали все больше и больше врагов. Первый ряд горцев, что был в начале боя, почти полностью сменился. Теперь людей с хорошим доспехом стало заметно меньше. Пули стрелков, да и стычка с баталией Фильсбибурга прыти и наглости горцам поубавили. Волков подъехал ближе через дым пороховой и с удовлетворением отметил, что всего у горцев осталось шесть рядов в баталии, и шестой был отнюдь не полон. Жаль, что офицер вражеский все еще ездил на своем чертовом коне за спинами солдат. И, видно, залпы аркебуз так измучили противника, что за спинами его снова появились арбалетчики.

«Слава богу, что не на крышах соседних амбаров».

И тут же через головы вражеской баталии полетели болты, и все опять доставались стрелкам Вилли. Один, второй, третий стрелок, выходя на исходную позицию, ловил арбалетный болт в плечо, в руку или в бедро. Волкова перекосило от злости, а ведь вроде все налаживалось, как хорошо было, когда после залпа одной линии трое, а то и четверо врагов покидали строй.

«Ублюдки!»

Волков проехал немного вперед.

– Вилли, хватит, отводите людей! Отводите!

Он не мог допустить сейчас таких потерь.

Капитан Вилли дал команду, стрелки бегом покинули свои позиции, и тут же арбалетные болты стали лететь уже в людей Фильсбибурга. Тянуть нельзя, время сейчас не на стороне генерала, он подъехал к капитану.

– Капитан…

И тут за спиной Волкова Максимилиан вдруг выругался:

– Дьявол!

А потом вскрикнул господин Фейлинг, и в голосе его послышались страх и возмущение:

– Максимилиан, вы ранены!..

Волков оглянулся.

Болт ударил знаменосца в щеку, под правую скулу. Распорол ее, кажется, выбил зуб, зацепился за край шлема и упал вниз. Из разорванной щеки на горжет и кирасу обильно текла кровь.

– Вы ранены, Максимилиан! – продолжал кричать бестолковый Фейлинг.

– Замолчите, болван! – велел ему Волков и уже спокойнее сказал Максимилиану: – Прапорщик, отдайте знамя сержанту Хайценггеру.

Сержант, услыхав это, подъехал к ним. Он был готов взять знамя, дело это для всякого почетно.

– Нет-нет, я в порядке, – с трудом отвечал молодой прапорщик. Достав из седельной сумки чистую тряпку, он приложил ее к лицу.

«Не хватало еще, чтобы эти ублюдки моего знаменосца убили или чтобы он знамя уронил».

– Капитан Фильсбибург, – распорядился Волков, – идите уже на них, врежьте им как следует.

– Да, генерал, – ответил капитан. – Барабанщик, играй «готовься».

Пока Вилли стрелял, Фильсбибург выровнял линии и взял из резерва людей. Теперь его восемь полноценных линий выглядели заметно внушительнее, чем шесть неполных линий врага.

И солдаты кавалера пошли вперед. Сошлись. Теперь, не имея возможности стрелять в солдат Фильсбибурга, арбалетчики горцев сразу стали кидать болты в Волкова, Максимилиана и молодых господ. Волков хотел быть ближе к своим солдатам, но один болт попал ему в шлем, следующий порвал знамя, другой царапнул незащищенную в тот момент руку Румениге, и еще один слегка зацепил шею его коня. Болты сыпались дождем – пришлось отъехать, чтобы сохранить лошадей.

И опять понесли солдат к забору, чтобы уложить в ряд своих раненых и мертвых товарищей. А горцы дрались так, что не только сами не уступали, а еще давили на баталию Фильсбибурга.

А у забора уже человек тридцать лежало, кавалер перестал считать мертвых и раненых. Он надеялся, что и противник несет потери. Да нет же, он знал, что так и есть, но противник на своей земле, к ним помощь может прийти в любую минуту, а вот к нему…

Он сжимал и разжимал кулаки, приходя в ярость. Злился он в основном на Фильсбибурга, полагая, что тот слишком хладнокровен во время дела. Это было невыносимо. Генерал не мог вот так сидеть и ждать, зная, что дорога каждая минута, что всякая следующая может все изменить, все перевернуть ему во вред и привести к разгрому.

– Фейлинг! – рявкнул он. – Дайте-ка мне мою секиру.

– Господин генерал… – только и произнес оруженосец.

– Сержант Хайценггер, ты и твои люди со мной, знаменосец тоже, – продолжал генерал, уже слезая с коня.

– Господин генерал, сие не должно вам, – вдруг заговорил Максимилиан, так и держа окровавленную тряпку возле лица. Видно было, что он не согласен с приказом. На памяти кавалера первый раз прапорщик заупрямился и оспаривал его решения, но возражения свои излагать тихо ума у него хватило. – Если… вас даже просто ранят, дело будет проиграно… Дело и вся кампания. А может, и всем вашим людям конец придет.

Волков не слушал, он уже ногу из стремени вынул, но тут к ним подбежал капитан Вилли и сообщил:

– Их арбалетчики убежали, господин генерал, пусть Фильсбибург отведет своих людей, я еще постреляю, теперь у них доспехи похуже будут, мы их свинцом нашпигуем, только дайте.

Волков размышлял всего мгновение. Дело было не в предложении молодого капитана стрелков, дело в том, что Максимилиан прав. Сейчас, когда все словно подвисло на волоске или, вернее сказать, висит на весах взбалмошной Фортуны, лучше не рисковать.

– Хорошо, капитан Вилли, передайте Фильсбибургу, пусть отводит баталию, – наконец согласился генерал и снова поставил ногу в стремя.

Он надеялся, что сейчас горцы пойдут за отступающими и выйдут на широкое место, и тогда он точно сам поведет резерв и гвардейцев, чтобы смять им фланг. Но офицер за спинами горцев не собирался покидать позицию, стал ровнять ряды.

«Ждет, он точно кого-то ждет».

А к ним уже побежали стрелки Вилли.

«Высаживались на заре, а сейчас осталось, кажется, два или два с половиной часа до полудня».

Единственное, что его утешало, так это то, что, выровнявшись, враги едва набрали пять целых рядов да еще дюжину людей. А Фильсбибург из резерва взял себе в пополнение столько людей, чтобы снова выставить восемь полноценных рядов. В резерве осталось едва ли пять десятков свежих солдат.

Как только Вилли вывел на позицию стрельбы свою первую линию, Румениге сообщил:

– Хенрик с Каренбургом едут.

Господа подъехали, Волков едва сдерживался, чтобы не поскакать к ним навстречу, так он хотел знать новости.

– Брюнхвальду тяжко, – сразу заговорил фон Каренбург, – против него было шесть сотен горцев. Да еще арбалетчики одолевают, он просит вас больше навалиться на свой край, чтобы отдышаться.

– Только Роха его и выручает, – продолжил Хенрик. – Говорят, дураки-кавалеристы горцев стали из лагеря выезжать, чтобы построиться для атаки, а Роха к ним подошел на сто шагов и так их ударил, что половину лошадей их сразу перебил, им пришлось спешиться.

– А наших кавалеристов не видели? Вы были на берегу? – задал самый главный вопрос кавалер.

– Нет, господин генерал, через берег мы проехали, на берегу никто не высаживался.

– Берег был пуст.

Тут Волков понял, что ко всем его ошибкам, совершенным в этом деле, прибавилась еще одна: никак нельзя было отдавать приказ о погрузке кавалерии в первую очередь. Теперь ему было ясно как день, что первым нужно было грузить Кленка. Его ландскнехты погрузились бы в три раза быстрее, чем кони фон Реддернауфа. Да еще в две баржи сразу влезло бы три сотни человек, а кавалеристов в те же две баржи всего сотня, если не меньше.

И только сейчас это ему стало ясно. Как пришлись бы сейчас кстати хотя бы три сотни этих отличных пехотинцев. Хоть ему, хоть Брюнхвальду с Рохой. И на кого теперь орать, на кого зубами от ярости скрипеть, как не на себя.

Кавалер смотрел на баталию Фильсбибурга – капитан пополнил ее, в ней снова восемь рядов по тридцать человек. В резерве уже меньше пяти десятков.

– Значит, у полковника Брюнхвальда тяжко? – спросил он.

– Да, генерал. Потери у него и Рохи велики, – отвечал фон Каренбург. Хенрик кивнул, соглашаясь с ним.

– Господа Хенрик и фон Каренбург, – сказал генерал, – прошу вас проводить этот отряд, – он указал на оставшийся у него резерв, – в помощь полковнику Брюнхвальду.

– Да, господин генерал, – отозвался за обоих фон Каренбург.

– Прошу вас, сделайте это со всей возможной поспешностью. А на обратном пути снова заезжайте на берег, посмотрите, не выгружаются ли кавалеристы.

– Будет исполнено, господин генерал, – поклонился фон Каренбург.

Глава 4

Снова улицу заволокло пороховым дымом. Вилли командовал линиями, в этом он поднаторел. Волков видел, как после каждого выстрела строй врага покидают раненые: или товарищи их уносили, или выходили сами.

«Крепче, крепче бей сволочей, Вилли, не зря же я тебя капитаном утвердил, бей их быстрее, пока снова не прибежали арбалетчики».

Стрельба линиями, которую изобрели Вилли и Роха, действительно оказалась эффективна. Из восьми десятков людей, что были в распоряжении молодого капитана, шестьдесят уже отстрелялись и, отойдя назад, спешно заряжали оружие, а на линию стрельбы вышли последние двадцать человек.

– Целься! – заорал Вилли.

Горцы уже не бравировали свой силой, лучшие из них, те, что стояли в первой линии в начале боя, почти все уже свое получили, теперь их место заняли другие. Они прикрывали лица латными перчатками или наклоняли перед залпом голову, чтобы пули попадали в крепкие шлемы, закрывали незащищенные места оружием. На их лицах читалась злость, глаза источали лютую ненависть. Они до жути ненавидели стрелков, которые вот так вот, ничем не рискуя, спокойно выходили на свою позицию, чтобы ранить их, увечить и даже убивать. Волков усмехнулся, напряжение, не отпускавшее его с самого рассвета, вдруг отошло, позабылось. Стрелки стреляли сейчас очень неплохо, жаль, что у них не мушкеты. А еще он думал о том, что в случае поражения стрелкам лучше в плен не сдаваться, ибо простым перерезанием горла или ударом в сердце тут не отделаешься. Горцы припомнят этот расстрел, припомнят. Судя по их лицам, они стрелков на куски будут резать.

Он не заметил, как к нему подбежал уже знакомый стрелок.

– Господин!

Все благодушие, что было навеяно таким приятным расстрелом врага, сразу испарилось, Волков почувствовал новую тревогу.

– Ну, говори.

– Началось дело, сержант меня прислал просить помощи.

– Что, снова пришли они? – Кавалер имел в виду горожан.

– Пришли, господин, три десятка, с аркебузами, с арбалетами, уже затеяли кидаться.

«Три десятка. Как вовремя, как раз когда я отдал последний свой резерв Брюнхвальду. Три десятка… Пока что пустяки. Но кто знает, сколько их еще будет». Нужно было поехать посмотреть. Обязательно. Он должен был сам увидеть и оценить опасность.

– Максимилиан, знамя останется тут. – Волков дал шпоры и направился к Фильсбибургу. – Капитан, я отъеду, там на улице горожане, кажется, собираются, при железе, вы за старшего. Пусть Вилли продолжает стрелять, пусть всех перебьет, вы пойдете вперед, если его снова отгонят арбалетчики. И если уж пойдете, так столкните их наконец.

– Да, генерал, – отвечал капитан. – Как пожелаете.

Но вот тон капитана кавалеру совсем не понравился. Фильсбибург, кажется, боялся. Чего – непонятно: то ли что генерал его бросает и убегает, то ли остаться старшим в таком тяжком деле. «Не Карл Брюнхвальд и не Роха. Даже не Вилли». Хоть теперь и не хотелось Волкову ехать, но прояснить ситуацию было необходимо.

– Приглядывайте за ним, – сказал генерал знаменосцу и добавил уже господину Фейлингу: – Останьтесь с Максимилианом вестовым, если что-то пойдет не так, скачите ко мне, я в поперечной улице налево отсюда буду.

Генерал боялся оставить эти позиции надолго, поэтому ехал быстро. Он забрал с собой всех своих гвардейцев, двадцать человек, и двух сержантов, еще с ним были Габелькнат и Румениге. Так и поскакали.

И оказались на месте уже вскоре. И вовремя. Горожан, правда, оказалось не три десятка, а чуть больше двух, но доспех был у них отличный и оружие под стать. Правда, половина из них арбалетчики и стрелки, а уже за ними, чуть поодаль, стояли горожане с оружием белым и другим. И на улице висел пороховой дым. Один из стрелков был уже мертв, еще один тяжко ранен арбалетным болтом, а сам сержант получил пулю в плечо, под самый край кирасы.

Волков закрыл забрало, спешился и пошел вперед. В доспехе ему нечего было опасаться. Он недавно стоял в нем под градом болтов и пуль на берегу одной забытой Богом речушки. Пусть болваны-горожане займутся им, пусть попробуют взять. И тут же ему в кирасу ударила пуля. Щелкнула, расплющилась и отлетела, оставив лишь вмятину.

«Этот доспех делали для курфюрста Ланна и Фринланда, болваны».

Он на всякий случай достал меч.

А тем временим сержант Франк и его люди, уже спешившись, принялись за дело. Не зря этих стрелков Роха и Вилли отобрали ему в гвардейцы. Не прошло и минуты, как сидевший в сорока шагах от генерала арбалетчик получил в свой красивый щит три пули, одна из которых, пробив павезу, перебила ему ногу. Щит упал, арбалетчик, бросив оружие и роняя болты на мостовую, стал прыгать к своим товарищам на одной ноге, те подхватили его, но он все-таки получил еще одну пулю в бок. Одет он был только в стеганую крутку, которую пуля легко прошила, оставив на боку его дыру и черное пятно от крови.

Волков был удовлетворен. «А вот так стреляют мои гвардейцы». Пусть горожане знают. Подумал, что потом наградит за этот поучительный случай своих людей.

Теперь ситуация изменилась: горожан для атаки оказалось мало, и в стрельбе у них не было преимущества, и им пришлось отойти в конец улицы. И оттуда городские арбалетчики лениво кидали болты, больше для острастки, а не для урона. В общем, ничего страшного генерал пока не видел. Раненого сержанта и его солдата Волков уже отправил к своим главным силам, он торопился, хотел вернуться туда сам, не желая оставлять главное место сражения надолго. Но его мнению, Фильсбибург не имел достаточной твердости. И солдаты с таким офицером, как он, могли и размякнуть, и даже начать волноваться. И сейчас генерал уже давал распоряжение сержанту Хайценггеру, решив оставить его тут старшим. И вдруг увидал он господина Фейлинга, который только что свернул с большой улицы на эту и погнал коня вскачь. Он ехал к генералу, и так быстро, что всякому, кто это видел, стало ясно: что-то случилось.

«Пришли арбалетчики врага? Вилли убит? Пришла помощь к горцам – они мнут нашу баталию? Убит Фильсбибург? Что еще? Что еще?»

На сердце похолодело, он захромал к своему коню, почти побежал. Уже садился в седло, когда приблизился Фейлинг и почти крикнул:

– Господин генерал! – У мальчишки горели глаза, лицо тоже. – Отступают, они отступают!

– Что с Фильсбибургом? – первым делом спросил Волков.

Фейлинг удивился:

– С Фильсбибургом? С господином капитаном все хорошо. И с господином капитаном Вилли все было хорошо, когда я уезжал.

– Как же хорошо, если они отступают? – разозлился кавалер.

– Так нет же, не мы отступаем – горцы… горцы отступают! – закричал Фейлинг. – Они отходят к лагерю!

– Заманивают, – решил генерал. Он пришпорил коня. – Что-то придумали.

– Они уже и лагерь подожгли. – Господин Фейлинг полетел следом.

Волков не поверил своим ушам. Не сбавляя хода, он спросил:

– Они подожгли лагерь?!

– Да, господин генерал, они подожгли лагерь! – кричал ему в ответ оруженосец.

… Фильсбибург и вправду был не очень хорошим офицером. Видя, что враг отходит, что он уже в лагере, не стал его преследовать, не пошел за ним, не побежал, не навалился изо всех сил, чтобы смять и раздавить его, когда тот уже потерял строй. Можно было, конечно, предположить, что он побоялся засады или хитрости, но ведь Вилли уже был в лагере. Лагерь горел – не весь, конечно, – а стрелки молодого капитана били кого могли, мешали противнику забирать раненых, выводить оставшихся коней, поджигать провизию. Колонна измотанного врага прошла через лагерь на юг, а Фильсбибург так и стоял со своими людьми у лагеря, не решаясь в него войти. И на вопрос, отчего он не пошел на помощь полковнику Брюнхвальду, капитан, ни секунды не задумываясь, отвечал:

– Вы же не приказывали.

«Кто тебя только назначил капитан-лейтенантом в твоем бывшем полку? Видно, по знакомству».

– Идите, капитан! – заорал кавалер, указывая плетью на восток. – Самым быстрым шагом ступайте на помощь полковнику!

И капитан побежал отдавать приказ, но этого уже не требовалось: прибыл человек от Вилли и сообщил, что с другого конца, с востока, в лагерь уже вошли стрелки майора Рохи.

Волков поехал к восточной стороне лагеря, ехал не спеша среди дыма, а порой и огня, за ним следовали знаменосец, оруженосец, его гвардия.

– Мерзавцы! – закричал он солдатам. Он знал их в лицо, это стрелки из роты Вилли, которые, забыв о враге, выносили из палаток горцев самые разные вещи. – Хватит обшаривать палатки, ищите не серебро, а горцев! Пленных не берите!

Стрелки тут же убежали за соседнюю палатку. Генерал, как никто другой, знал, что они все равно будут искать себе прибыток среди брошенных горцами вещей. Только строгий сержант сможет это остановить: солдаты есть солдаты.

Горцы вышли из лагеря и попытались его сжечь. Конечно, все сжечь им не удалось, но кое-что они запалили. Где-то горели палатки, телеги, масло и жир в бочонках, горело любимое всеми солдатами толченое сало с чесноком – целые бочки сгорали, источая адский запах. Но большую часть всего того, что было в лагере, врагам сжечь не удалось. Они даже не смогли вывести всех коней из стойл, что уже говорить про горы мешков с провизией.

Дым в горящем лагере врага – что может быть слаще для солдата? Ничего, но вот Волков сейчас не чувствовал этой сладости. Уж очень много он переживал за это утро, чудо, что грудь и рука не разболелись.

Брюнхвальд и Роха встретили его у выезда из лагеря.

– Поздравляю вас, генерал, с победой, дело наше вышло. – Карл был доволен, он улыбался.

– Да, непросто было, но получилось, – заметил Роха без всякой радости. – Жаль, что народа много потеряли.

Уж лучше бы молчал, кавалеру и так невесело.

– Сколько же?

– Капитаны рапорты еще не подали, но сдается мне, что ранеными и убитыми у меня полсотни, не меньше.

«У Вилли в роте потери человек пятнадцать».

– А у вас, Карл?

– Две сотни, – на сей раз строго отрапортовал полковник, – никак не меньше. А может, и больше. Дело было очень тяжкое, очень. Они успели к нашему приходу выйти, а пока я строился, они тоже построились. И, как у них принято, уперлись – не сдвинуть. Еще потом и кавалеристы спешились, тоже к ним встали, так начинали даже нас давить. Благо, мушкеты выручали, но вот уж арбалетчики… От них продыху не было ни нам, ни стрелкам. Просто истязали нас. Я уже и не знал, что делать, чувствую, жмут меня, хотя их и меньше было. И тут с севера ваш отряд, что вы мне послали. Очень-очень вовремя. У них сразу пыл иссяк. А за ними следом через десять минут, смотрю, и фон Реддернауф едет.

– Он высадился?! – воскликнул генерал.

– Да, с ним восемь десятков людей, и как он начал им в правый бок заезжать, так они к лагерю и попятились, – завершил рассказ Роха.

– А сейчас где кавалеристы?

– Я велел ему ехать трепать отступающих, сам я преследовать их не мог: устали люди, еле стоять могли, – докладывал Брюнхвальд. – Велел идти кавалеристам. Но наказал преследовать горцев без лишнего рвения, чтобы не терять людей и коней, – так, потоптать раненых да отбившихся от больших отрядов. Может, какого офицеришку раненого в плен изловить. Нам не помешало бы сейчас расспросить кого-нибудь.

«Повезло мне с этим человеком. Все знает, все понимает, ничему его учить не нужно».

– А фон Реддернауф не сказал, почему так долго грузился? – поинтересовался генерал.

– Нет, нам не до того было, – отвечал полковник, – как он приехал, так в дело пошел, а как враг стал уходить, так я его вслед послал.

Вскоре все стало успокаиваться. К полудню огонь в лагере унялся. От реки пришло еще девять десятков кавалеристов. Капитан, который привел их, сообщил, что дальше грузиться будут быстрее.

– Отчего же поначалу так долго грузились? – строго и с укором спросил генерал ни в чем не повинного кавалериста.

– Место было плохое, господин генерал, – отвечал офицер.

– Как же плохое, – чуть не орал кавалер, – я сам его глядел. Чего там плохого, берег полог, и глубина есть, чтобы баржи подошли.

– В том-то и дело, господин генерал, что глубины там и не хватило, – объяснял офицер. – Первая баржа подошла, эскадрон в нее погрузился, а баржа от груза так на дно села, что ее и не столкнуть было. Не смогли ее от берега оттолкнуть, пришлось выгружать всех, или иначе пришлось бы по десять человек через реку в барже возить. Начали искать место поглубже; пока капитан Мильке такое обнаружил, пока баржи туда подогнали… А там места мало, лишь две к берегу встать могут… Вот так и долго вышло.

Волков молчал. Вот что значит война – всякая ничтожная мелочь, всякое незначительное дело, все, что хорошо придумано, может этак на взмах и перечеркнуть. Хорошо, что Мильке додумался новое место найти, а не стал гонять полупустые баржи. Непросто все-таки быть генералом. Непросто.

– Хорошо, – наконец сказал генерал, – сколько людей с вами прибыло?

– Девять десятков, – отвечал капитан.

– Фон Реддернауф ушел гнать врага, а мне нужны дозоры, идите сюда. – Кавалер подозвал капитана к карте, стал ему показывать. – Вот мы тут, у Милликона, вот дорога… Надобно мне знать, что творится в округе. Один разъезд пошлете сюда, на восток, по дороге; один сюда, на запад и один на юг – правда, туда ушел ваш майор, но все равно езжайте, ему там не до дозоров. Вам все ясно, капитан?

– Ясно, отправлю по двадцать человек в каждый разъезд. Сам поеду на восток.

– Лучше вы езжайте на запад, – настоял генерал.

– Будет исполнено, – отвечал кавалерист.

Глава 5

Капитаны принесли сводки потерь по ротам. Это даже слушать было неприятно: полк Брюнхвальда потерял убитыми и ранеными двести человек, включая двенадцать арбалетчиков, к ним еще три десятка из роты Фильсбибурга. А Роха и Вилли – почти шестьдесят человек. Осталось чуть больше двухсот пятидесяти стрелков. Потери были огромны, учитывая, что восполнить их негде.

– Раненых тут держать нет смысла, – сказал Волков, насупившись, глядя на эти страшные числа. – Отвозите их на берег, пусть Мильке переправляет их на мою землю.

Чуть улучшила настроение весть одного из ротмистров, что пересчитал мертвых врагов, которых Волков приказал собрать в одном месте. Их оказалось почти три сотни. То есть люди Брюнхвальда и Рохи с небольшим участием кавалериста фон Реддернауфа убили больше врагов, чем потеряли сами. Когда Волков заметил это и сказал о том Брюнхвальду, полковник задумался – сидел, щурился, взял еще раз у кавалера бумагу с докладами, поднес ее к самому своему носу. Седеющие волосы прибиты подшлемником, большие уши, доброе лицо простофили… Если бы не доспех, так и не подумать, что этот спокойный человек всю свою жизнь воюет. Карл наконец поднял глаза от бумаги и заговорил.

– Мушкеты, – сказал он и, чуть подумав, добавил: – Никакая броня не держит мушкетную пулю. Никакая! Кавалерия их построиться хотела у нас на фланге, так Роха подошел на сто шагов и смахнул ее, как крошки со стола.

Роха кивал, соглашаясь, он уже нашел где-то вино и отпивал теперь из кувшинчика.

– Да… мушкеты… большая сила. Помнишь, в самом начале я тебе говорил, а ты не хотел верить, я сегодня видел, как пуля одному горцу попала в локоть, так его рука оторванная на тряпке повисла. Оторвало ее! Орал он, свалился наземь, руку оторванную хватал зачем-то. Кровью истекал подлец! Все ею вокруг залил. Дружки поволокли его прочь, но думаю, что сдох, еретик. – Старый солдат засмеялся, его лицо от пороховой копоти оказалось почти одного цвета с его черной бородой. Только белки глаз, руки, которые в бою были в перчатках, да зубы выделялись. Он был так черен, как будто ему самому пришлось немало сегодня пострелять.

Офицеры были рады, что взяли лагерь врага, хоть и с большими потерями. А тут как раз появляется капитан штаба Эрик Георг Дорфус. Они с Мильке организовывали переправу войск, теперь капитан докладывал:

– Последние эскадроны кавалерии выгружаются, уже подана баржа под погрузку ландскнехтов. Думаю, через час все наши силы будут на этом берегу реки.

– Хорошо, – кивнул генерал.

Дорфус показал ему карту и с разрешения генерала развернул ее перед офицерами. Все склонились над ней, а Дорфус сказал:

– Первый шаг, господа, сделан. Лагерь наш.

– А второй какой? – поинтересовался Роха.

Капитан штаба ткнул пальцем в точку на карте.

– Висликофен. Центр кантона. Отсюда если с обозом – два дня пути, а без обоза, солдатским шагом, за день управимся. Главный перекресток кантона Брегген. До столицы два дня пути; до границ земли в любую сторону – на восток, на запад – два-три дня пути.

– Осада? – сразу помрачнел Брюнхвальд.

– Штурм, – отвечал ему капитан уверенно. – Город откровенно плох. Ров давно осыпался, его нет, стены кривы, едва стоят, подъемный мост врос в землю.

Капитан, конечно, говорил уверенно, но полковник и майор все-таки смотрели на генерала.

– Я доверяю капитану, – сказал Волков. – Так что ждем Эберста и Пруффа и выдвигаемся на юг, на Висликофен.

– А что будем делать сейчас? – спросил Роха.

– Вы займетесь моим любимым делом. – Волков засмеялся. Офицеры смотрели на него, ожидая разъяснений, а он встал и, все еще улыбаясь, продолжил: – Начинайте укреплять лагерь. У нас времени немного, через два, три или четыре дня они очухаются от поражения и попытаются что-нибудь предпринять, а полк Эберста будет здесь не раньше, чем через неделю, так что частокол, ров, рогатки – все как положено. Старшим назначаю вас, полковник.

Брюнхвальд кивнул. А Роха, сразу потерявший все свое хорошее настроение, сидел теперь с кислой миной: он не любил всего этого – землю копать это не его дело. Стрелки – белая кость на войне, они всегда были лентяями. А вот Карл Брюнхвальд уже встал, напялил на голову подшлемник и сказал то, что Волков и хотел услышать:

– Будет исполнено, господин генерал.

У офицеров одни задачи, у генералов другие. Умный генерал, начиная войну, уже думает, как ее заканчивать. Волков думал.

– Господин Фейлинг! – позвал он оруженосца.

– Да, господин генерал.

– Возьмите с собой господ Румениге и Габелькната и четырех гвардейцев. Езжайте на пристань и пересчитайте все баржи и лодки, что там найдете. Заодно посмотрите, где и какие есть склады. Попробуйте разузнать, что в них хранится.

Молодой человек, видно, не очень хорошо понял, чего желает генерал, и поэтому уточнил:

– И все это сделать тайно? Чтобы местные не видели?

– Наоборот, друг мой, наоборот, пусть как раз вас видят. Займитесь этим немедля.

– Хорошо, сейчас же займусь, – отвечал оруженосец, все еще не понимая сути задания.

А генералу и не нужно было, чтобы тот понимал, он уже садился на коня. Максимилиана, как и других раненых, Волков отправил на свою сторону реки, чтобы лекари зашили распоротую болтом щеку, с кавалером остались лишь господа Хенрик, фон Каренбург и гвардейцы, с ними он и поехал к реке. Посмотреть на выгрузку ландскнехтов и дать распоряжения Мильке.

Капитан Мильке был на берегу. Он, увидав приближающегося генерала, поспешил ему навстречу и доложил:

– Вся кавалерия на нашем берегу. Всех раненых уже вывезли.

– А что Кленк?

– Уже грузится. Признаться, я не понял, почему вы, господин генерал, приказали кавалерии грузиться в первую очередь. Пехота погрузилась бы много быстрее, но раз уж приказали… – говорил капитан, делая удивленное лицо.

«Наглец, глупый мальчишка, вздумал замечать ошибки командира? Ну ничего, допусти хоть малейшую оплошность, и ты пожалеешь!»

– Вы отправитесь с баржами в Лейдениц. – Волков не стал отвечать капитану на его замечание и сразу перешел к делу. – За три дня, я думаю, доберетесь.

– Да, я говорил с кормчими, весенняя вода уже давно сошла, течение теперь мирное, они сказали, что за три дня, если стараться, можно подняться до Лейденица.

– Думаю, что один или два дня вам еще придется подождать Эберста и Пруффа с обозом и пушками.

Мильке кивал, он тоже так думал.

– А потом как можно быстрее спустить их по реке ко мне. Мне потребуются пушки. Нужно как можно быстрее идти вглубь кантона, иначе враг соберется с силами.

– Это понятно, господин генерал.

– Вам придется тащить баржи по моей стороне реки, там у меня есть застава в рыбачьей деревне, и старшим сержант Жанзуан.

– Я с ним познакомился, он помогал мне искать хорошее место для погрузки. Толковый человек.

– Передайте ему мой приказ: пусть досматривает все баржи, которые будут проплывать мимо него по реке. Все. А баржи кантона пусть задерживает. Баржи Фринланда и баржи, идущие с севера, не трогает. Пусть забирает только баржи кантона. А если баржи с севера или из Фринланда будут везти товары из кантона, то пусть товар сгружает, а баржи отпустит. Также пусть забирает все плоты, спускающиеся по реке. Ничего из кантона по реке не пропускать! Вы поняли, капитан, что нужно сказать сержанту?

– Я все понял, – отвечал Мильке. – Товары, лодки и плоты из кантона Брегген конфисковывать, всех остальных пропускать. О том сказать сержанту Жанзуану.

– Именно.

– Сие мудро, – заметил капитан. – И прибыток вам, и купчишки местные взвоют, скорее захотят окончить войну.

«А он все-таки неглуп, этот Мильке».

Тут к ним прибежал человек и сообщил:

– Баржа идет, куда ее прикажете ставить?

– А вот и капитан Кленк со своими людьми, – сказал Мильке и пошел искать место на берегу для выгрузки прибывших солдат.

Капитан ландскнехтов сошел на берег первый, следом вывели коня. Он сразу сел в седло и подъехал к генералу.

– Знаю, что нас можно поздравить с первой победой.

– Да, можно, но бой был очень тяжел.

– С горцами иначе и не бывает, – заверил генерала ландскнехт. – Признаться, я удивлен и даже восхищен полковником Брюнхвальдом. Он одолел почти равного по численности врага, и это были горцы. Я до сих пор думал, что такое под силу лишь ландскнехтам.

– Полковник Брюнхвальд образцовый офицер, – отвечал Волков, сейчас он был рад за Карла и чувствовал себя так, словно высокая похвала предназначалась и ему тоже. – Кстати, вы, капитан, поступаете в распоряжение полковника. Лагерь находится тут недалеко, отсюда прямо на юг. Следуйте туда.

И, не дожидаясь высадки всех прибывших солдат, генерал поехал туда же. Он устал и был очень голоден, как ни крути, а ужинал он вчера со всеми еще в Лейденице, до посадки на баржи. Всю ночь он не спал, все утро дрался. А сейчас время шло уже к трем часам дня. Он проголодался и собирался как следует поесть.

Обед, который на скорую руку приготовили повара из запасов, захваченных в лагере, ему был весьма по душе. Простой горох с толченым салом, вчерашний хлеб и даже плохое вино, которое пили офицеры горцев, – все было ему по душе, все нравилось. Брюнхвальд и Роха уже поели и занимались лагерем, а вот Дорфус и фон Реддернауф присоединились за обедом к генералу. А вскоре к ним за стол пожаловал Кленк и доложил, что все его части уже на этом берегу и что Мильке отплыл за Эберстом и Пруффом. Дорфус рассказывал прибывшим офицерам о плане кампании, об их следующих шагах, когда прискакавший кавалерист просил дозволения видеть генерала.

– Ну что? – спросил его Волков.

– Меня прислал ротмистр Каплец. Приказал доложить вам, что наш разъезд встретил отряд врага на марше. Идут сюда по западной дороге. Уже должны быть в часе солдатского хода.

– Большой отряд? Обоз? Кавалерия? Какое знамя? Стрелки, арбалетчики есть? – посыпались на вестового вопросы от офицеров.

– Обоза нет, кавалерии тоже, стрелков и арбалетчиков… не знаю. А знамени не разглядеть было. Отряд… пара рот… человек четыреста.

– Что же вы, даже не разглядели, сколько у них стрелков? – спросил генерал, вставая.

– Они с горы шли, мы внизу и побоялись ближе подходить, думали, что они нас обнаружат.

– Капитан Кленк, – заметил генерал, беря шлем, – вот, кажется, и для вас дело нашлось.

– Я готов, – отвечал капитан ландскнехтов.

– Майор фон Реддернауф, все свободные от дозоров кавалеристы идут с нами. Румениге, найдите майора Роху, он со своими стрелками тоже идет с нами. Господа, доложите мне о готовности своих частей, как будете готовы – выдвигаемся немедленно.

Нельзя упустить этот отряд.

Глава 6

По правилам военного ремесла надобно было, конечно, догнать отошедшего после боя разбитого врага и со свежими ландскнехтами еще раз по нему ударить, но разъезды побитых горцев не нашли, и бог с ними. Уже через полчаса Волков спешно повел отряд на запад – туда, откуда прискакал гонец.

Вестовой говорил, что враг в часе солдатского шага, а он оказался уже ближе. Через полчаса марша они встретили свой разъезд, и ротмистр Каплец сообщил генералу:

– Встали на привал за поворотом дороги, выставили пикет, человек двадцать. То ли нас увидели, то ли предупредил кто. Сейчас ждут.

– Четыреста человек их?

– Нет, меньше, это по первости нам так показалось. А как пригляделись, так их оказалось человек двести пятьдесят.

«Жаль». Волков уже думал, что ему в руки попалось четыре сотни горцев.

– Что думаете, господа офицеры?

– Атаковать немедля, – сказал Кленк, и, конечно, был прав. – Перережем ублюдков.

– Думаю, ландскнехтам идти в штурмовой колонне по шесть, дорога широкая, – предложил Роха. – Кавалеристы наскочат на пикет, собьют его, а я перед ландскнехтами пойду рассыпным строем и сразу начну дело из мушкетов со ста шагов.

Можно было бы согласиться, но генерал сказал:

– Боюсь, что пикет вдруг за оружие схватится… Не хочу терять ни человека, ни коня. Вы, майор Роха, пошлите вперед Вилли с его ротой аркебузиров, пусть ударит по пикету, а когда те побегут, то уже пусть их кавалеристы потопчут.

– Вилли я не взял, он был бел как полотно, крови утром много потерял. Зачем брать, если человек слаб? – отвечал Скарафаджо. – Другого пошлю.

«Опять жаль. Утром Вилли был бодр и о ране за весь бой ни разу не поминал».

– Хорошо, начинайте дело, господа, пока про нас сволочи горные не прознали.

Так и пошло дело. Стрелки, почти сотня аркебузиров, выбежав вперед, начали стрелять. Но солдаты из пикета не побежали, собрались в кучу и ощетинились алебардами и копьями, готовые хоть и помереть, но дать бой. Одно слово – горцы. Кавалеристы, уже собравшиеся догонять и топтать врага, остановились. Приказ был преследовать и добивать, а кидаться на копья приказа не было. Пришлось уже подойти Рохе с мушкетерами – и сразу все переменить, одним залпом отменить горскую доблесть. А оставшийся на ногах после залпа мушкетов десяток врагов кавалеристы потоптали. И это в том бою была единственная заминка.

Увидав расправу над своими товарищами, главный отряд горцев побежал. Волков, который ехал вместе с Рохой чуть позади рассыпного строя стрелков, удивился такому зрелищу, не видел он, чтобы крупные отряды горцев бегали с поля боя. Генерал уже вертелся в седле, ища глазами командира кавалеристов, готов был бросить кавалерию вслед убегающему врагу, но понял, что торопится. Враг просто нашел удобное для обороны место – длинный холм у дороги. Глупцы, которых было в четыре, если не в пять раз меньше, чем людей Волкова, собирались драться. За исключением пятерых-шестерых, что убегали прочь. Сдайся они без боя, попроси они пощады, так, может, он даже и пощадил бы их, и не потому, что был добр, а из видов дальних, из видов политических. Но, глядя на то, как враг строит баталию на вершине холма, Волков обозлился: «Драться надумали, поганые псы? Гордыню свою непреклонную показать хотите? Что ж, пусть чаша сия не минет вас».

– Роха, – сказал генерал, глядя, как мерзавцы встают в ряды, – бей их без всякой жалости.

– Не волнуйся, генерал, пощады им не будет. Не тот они народ, – заверил его Скарафаджо и повел своих людей к холму.

На ландскнехтов любо-дорого смотреть, когда они идут в бой. Не зря они такие деньги просят. Хоть людей созывай для просмотра их атаки. Не останавливаясь, прямо из походной колонны, они под свой, только им одним известный барабанный бой разворачиваются в линии. Только сержанты разбежались в разные стороны, только подняли над головами протазаны, как колонны умелых бойцов стали переливаться в линии. Глаз не отвести от такого зрелища. Сколько лет понадобится Карлу Брюнхвальду, чтобы научить полк в шесть сотен людей вот так вот, не сбавляя шага, из походной колонны по шесть перестроиться в десять линий по шестьдесят человек в линии?

– Вот красота какая! – воскликнул майор фон Реддернауф, стоявший рядом с генералом.

И молодые господа были восхищены. Да что уж там, и сам кавалер оказался впечатлен таким умением Кленка. За всю жизнь генерал не видал такого фокуса ни разу. И враг, думается, сразу приуныл, поняв, с кем ему придется иметь дело.

А Роха уже безнаказанно палил от подножия холма, нанося врагу огромный урон.

Волков хотел было послать человека передать Кленку, чтобы подождал, пока Роха горцев как следует не побьет, но ландскнехты, подобно огромному пестрому зверю, уже поднимались на холм, даже не замедлив на подъеме хода.

Ландскнехты были весьма умелы, а горцев оказалось слишком мало, чтобы оказать хоть какое-то сопротивление. Правое и левое крыло баталии ландскнехтов охватили фланги баталии горцев, навалились на них, смяли – и тут же, понимая, что теперь уже не до геройства, что смерть на этом холме неминуема, задние ряды горцев стали уходить, спускаться с холма, хотя оружие еще не бросая.

– Габелькнат, – велел Волков, – скачите к майору Рохе, пусть пошлет сотню стрелков на ту сторону холма. Пусть не дает им разбегаться. – И тут же добавил: – Майор, отправьте туда еще и эскадрон, чтобы быстроногие не думали, что убегут.

А храбрых горцев ландскнехты, как руками, уже обхватили со всех сторон, окружили, так что тем уже пиками не управиться. Побросали горцы пики. Только алебарды и копья помогали им, да и то немного. Имея преимущество в длине оружия, ландскнехты сжимали, и сжимали, и сжимали, аккуратно, умело и деловито убивая ненавистных врагов одного за другим, не спешили, работали так, чтобы самим потерь не нести. Это были мастера своего ремесла. Бородатые старики, отменные убийцы.

Не прошло и пятнадцати минут, как дело оказалось кончено. Тех, кто был на холме, ландскнехты с удовольствием добивали всякими способами: ножами резали, клевцами или молотами дробили врагам лица или суставы или еще как-нибудь убивали. На этот счет эти господа оказались очень изобретательны. А тех горцев, кто сбежал вниз, у подножия холма встречали стрелки и кончали дело простым ударом ножа или выстрелом в лицо. Надо же разрядить аркебузу после боя, ну не в воздух же стрелять. Некоторых, самых проворных, которым удалось убежать от стрелков, ловили кавалеристы. В общем, вряд ли кому из тех горцев, кто стоял на том холме, удалось уйти живым.

– Есть ли потери среди ваших людей? – спросил Волков, подъезжая к капитану Кленку.

– Семеро раненых, – невозмутимо отвечал тот, – может быть, один помрет, крепко его сволочи пырнули.

– Восхищен вашими людьми, – честно признался кавалер. – Вы просто пример всем иным, как надо воевать.

– Благодарю вас, генерал, – все так же невозмутимо говорил капитан. Эту похвалу он воспринимал как должное. Но было кое-что, что он желал услышать от генерала, кроме восхищения. – Надеюсь, что и награда наша в конце кампании будет соответствовать нашим умениям.

– Будет-будет, – пообещал Волков с усмешкой, думая о том, что о награде говорить еще очень рано.

Ландскнехты, стрелки и кавалеристы тем временем уже обшаривали трупы поверженных врагов. По негласному закону офицеры на поле боя ничего не трогают, все, что там есть, – добыча солдат, все, от кошельков и перстней мертвецов до одежды, доспехов и седел.

Приехавший Роха сказал генералу и капитану Кленку:

– Хорошо, что мы их так поймали, отличные были солдаты, в отличном доспехе.

– Да, – согласился капитан ландскнехтов, – это были бойцы первых рядов. В другом случае весьма много крови нам бы попортили.

Теперь настроение у Волкова явно улучшилось. Утреннее вязкое и тяжелое сражение в лагере, сражение с большими потерями и без явного разгрома отступившего в порядке врага, не давало людям уверенности в будущих победах. А тут совсем иначе. Хороший, крепкий отряд горцев уничтожен полностью, и притом что его люди потерь почти не понесли. Да, это победа.

– Господа, собирайте людей, пора возвращаться в лагерь, – сказал он и добавил: – Майор фон Реддернауф, передайте ротмистру Каплецу и его людям, что они получат пятьдесят талеров награды за отличный дозор.

– Передам, – отвечал командир кавалерии.

– Что ж, и кавалеристы иной раз бывают полезны, – ерничал Роха, – и на этот раз они заслужили честно свою награду.

Отряд собрался, построился, пошел на восток, к лагерю. Часть людей несла неплохие – только что добытые – доспехи, а кто-то даже успел надеть их на себя. Со всех окрестных деревень уже сбегались к месту побоища местные люди. Бабы рыдали, мужики послали гонца в место, из которого был набран отряд. Кому радость, а кому и горе. Это и есть война.

В лагерь отряд входил под радостные крики: первыми там оказались посланные заранее кавалеристы, они уже доложили, что вражеский отряд был уничтожен полностью, и у всех солдат полка Брюнхвальда эта весть вызвала душевный подъем. Еще бы, утром было не до радости, едва-едва удалось пересилить врага, а тут вон какая удача.

Солдаты славили Волкова, когда он въехал в лагерь:

– Эшбахт! Слава нашему генералу!

Но все это было не то, не то. Ему надобно было иное. Похожее, но иное. И нашелся же тот, кто звонким голосом капитана Вилли крикнул главное, то, чего Волков ждал:

– Длань Господня! Храни вас Бог, генерал!

Да-да, именно это он и хотел услышать, и вовсе не для того, чтобы елеем сладким умастить сердце старого солдата, а для того, чтобы в это верили его люди. А они должны верить, что так и есть, что он – Длань Господа. Иначе горцев не одолеть.

– Длань… Длань Господня, – неслось со всех сторон.

Генерал только кивал во все те стороны: да, так и есть, сам Господь меня ведет, а раз так, то и волноваться вам нечего, идите за мной, и воздастся вам, праведным.

Все было прекрасно. Кленк и Роха на радостях хотели было от работ увильнуть, мол, мы же в деле были, но Волков не дозволил. До темноты еще три часа, частокол, ров и рогатки надобно делать. И никто ему, Длани Господней, перечить не посмел.

Не зря кавалер посылал господина Фейлинга на пристань Милликона считать лодки и баржи. Не зря он считал амбары у пристани. Едва солнце осветило мир, еще роса на траве лежала, как пришел фон Каренбург, что дежурил у палатки генерала, и сказал, что к нему просятся люди из города Милликона. Капитан-лейтенант Хайнквист, комендант лагеря, спрашивает, пускать ли их.

Волков знал, что они придут, но не думал, что так рано. Даже позавтракать ему не дали.

Как и положено победителю, он сидел перед ними под своим знаменем, с ним были люди из его выезда и офицеры его. Горожанам сидеть не предложили, просители и побежденные должны стоять согбенно. Пришло народу много, почти дюжина всякого важного люда городского.

– Что же вам не спится, господа, отчего меня отвлекаете от завтрака? – спрашивал он без грубости и даже вальяжно.

– Господин Эшбахт, мы бы не осмелились вас беспокоить, коли люди ваши не беспокоили бы нас, – начал самый старший из пришедших. – Все баржи от нашего берега отошли, ни единой самой утлой лодки у пирсов не осталось. Торговля встала.

– О, торговлишка у вас, говоришь, встала? – едва не ли соболезнующим тоном произнес генерал.

– А еще ваши люди разбирают наши амбары, – добавил другой горожанин.

– И заборы, они все заборы берут себе, что у нас на краю города были, – подал голос третий.

Волков это знал и без них. Он сам на то давал добро. Зачем рубить да пилить да потом тащить деревья, если можно отличные бревна взять, разбирая крепкие амбары, а добротные заборы растащить на доски. Но, признаться, тон этих господ и претензии их Волкова удивили и даже повеселили.

– Вы никак жаловаться, господа горожане, пришли?

Он даже встал и засмеялся. А с ним над глупостью горожан стали смеяться и молодые господа, и старые офицеры. Господа горожане молчали, они и сами поняли всю неуместность своих претензий.

– А не ваши ли люди вчера недалеко отсюда стреляли в меня? – повышая тон, заговорил генерал. – Не ваши ли люди вчера убили моего солдата и ранили моего сержанта?

– Ну, то дело было военное, – промямлил один из пришедших.

Волков тут подскочил к нему – не смотри, что хром, – и прошипел дураку в лицо:

– Верно говоришь, верно, то дело военное. И лагерь ваш дело военное. Для чего его строили? А? Для чего тут припасы готовили, для чего тут добрых людей собирали, как не для войны. А позволь спросить тебя, горожанина, с кем вы воевать собирались? А?

Никто из делегации ему не ответил, только насупились все.

– Чего молчите, господа делегаты? Не хотите говорить, против кого силу собирали? Так я и без вас знаю… Собирались вы воевать против меня. И что же вы думали, что ваши люди на моей земле будут амбары мои беречь? Или торговлишку мою побоятся нарушать? Нет, людишки ваши известны всему свету своими зверствами, мало того, свирепостью и бесчестностью своими еще и кичатся. Так отчего же мне с вами честным быть? Может, скажете?

И опять из горожан никто не ответил. Всё так же стояли насупившись.

А кавалер, вроде как успокоившись, сел в свое кресло и продолжил уже без ярости:

– Три дня вам даю, чтобы собрали мне пятьдесят тысяч талеров Ребенрее или серебра по цене их. Иначе отдам ваш город на меч солдатам своим. И уверяю вас, то вам во много дороже станет. Головешки лишь от вашего города останутся. Все товары заберу, а баб ваших всякий брать будет, а уж дочерей так и вовсе дозволю увозить к себе в землю, моим солдатам в жены, венчая их по нашему ритуалу.

Горожане молчали, теперь они смотрели на него уже с испугом.

«Соберут денежки, соберут. В маленьком Ламберге купчишки и то двадцать тысяч собрали, а уж для торгового Милликона, где ярмарка, почитай, круглый год, пятьдесят тысяч не тяжки будут».

Делегация, кланяясь, ушла, а Роха, смеясь, говорил им вслед:

– Поглядите-ка на этих дураков, еще жаловаться вздумали. Надо же, совсем эти бараны горные про войны на своей земле позабыли.

– Сразу видно, что тут чужие солдаты горожанам в диковинку, – соглашаясь с ним, посмеивался полковник Брюнхвальд.

Глава 7

Вотчина графская, домен дома Маленов, из простых трех сел давно вырос в нечто похожее на город, но без стен, ратуши и мостовых.

Центром Малендорфа был большой графский замок, баронским не чета. Замок был не новый, но еще вполне себе зубастый, такой, что мог и осаду перенести, и при штурме устоять. А вокруг замка в порядке и чистоте стояли домишки, фермы, церкви, сыроварни, кузни, таверны и постоялые дворы. Всего там было в достатке, оттого казна бережливых Маленов никогда не пустовала.

И вот в этой благословенной земле, недалеко от замка, у перекрестка, стоял постоялый двор «У доброй купчихи», который слыл лучшим в округе. В ином месте Агнес останавливаться не хотела. Нажилась она у господина в поместье в отвратном кабаке, с нее хватит. И жила она в том поганом месте, потому как господин не желал ее видеть в доме своем. Почему? Потому что, видите ли, обе бабы его брюхаты. Словно она их беременностям повредить может. Или боялся, что она устроит там ему склоку. В общем, в доме своем он ее не приютил. И сейчас дева сидела в нижней рубахе перед зеркалом, рассматривала лицо, которым теперь пользовалась, и говорила Сычу, стоявшему в дверях:

– Ну, и что эта толстуха? Уговорил ее прийти к тебе?

Фриц Ламме даже ежился, так непривычно ему было говорить с благородной дамой, что сидит пред ним без платья, да еще зная при этом, что эта дама не кто иная, как Агнес. Дама была молода, грудаста, волосы имела рыжие. Красива была. Не знай он наверняка, что в этой даме прячется хрупкая девица, которую он знает не первый год, так не поверил бы никогда. Ну, конечно, если дама не начала бы злиться. Эту злость, от которой стыла в венах кровь, он не спутал бы ни с какой другой. По этой лютости всегда можно было узнать девицу Агнес под любой ее личиной. Впрочем, непривычно – это было не совсем то слово. Скорее, ему было здесь не по себе, но господин велел помогать девице, вот он и помогал как умел.

– Прачка Эмма? Мужа у нее нет, помер, что ли. Ну, говорила сначала, что у нее есть мужчина. Потом я ее пригласил выпить вина, как выпила – стала говорить, что у нее мужчина был… кажется, стражник какой-то. Не поймешь их, баб, никогда… То есть, то был… В общем, я говорю ей, не желает ли она прогуляться вечерком, а она мяться стала, ни да, ни нет не отвечает.

Агнес, не отрываясь от зеркала и пальчиками растирая кожу под глазами, спросила:

– А что, Сыч, не нравятся тебе жирные бабы?

– Да не очень, – признался Фриц Ламме. – Шибко вонючие они.

Агнес, вернее, та женщина, что сидела у зеркала, вдруг повернула к нему свое красивое лицо, зеленые глаза ее были полны удивления.

– Они вонючие? Ты себя-то нюхал?

– К себе-то я уже принюхался, – пояснил Сыч.

А женщина засмеялась.

– Ладно, не любишь толстух, так не люби, скажи лучше: придет она к тебе или нет?

Сыч поморщился, а потом заявил самоуверенно:

– Да куда она денется. Сказал ей, что буду ждать у речки, у мостушек, где они белье полощут, как колокол к вечерне бить начнет.

– Места там тихие? – спросила девушка.

– Тихие-тихие, – подтвердил Фриц Ламме. – Тропинка да речка, вокруг речки по берегу лесок. Тихие места.

Он вздохнул, ему не очень все это нравилось.

– Чего сопишь-то? – резко спросила у него девушка.

– Я? Да я не… Я просто…

– Господин велел сделать дело, так делай, и не сопи, и не зевай. Велено тебе притащить какую-нибудь дуру из замка ко мне, так придумай, как это сделать. Вот и все, что от тебя нужно.

Агнес произнесла эти слова так, что у Сыча мурашки по спине побежали. Холод от нее шел такой, что до костей пробирает, хотя на улице жара. «Как с ней только ее челядь живет? Этакое каждый день терпеть», – удивлялся Сыч. А вслух сказал:

– Да я разве против, приведу ее к вам, к том лесочку, что у мостушек, будет она к вечерне. Сегодня будет.

Агнес изобразила на красивом лице выражение «ну-ну, посмотрим». И вдруг спросила у него, уже спокойно:

– А что, Сыч, скажешь, похожа я сейчас на рыжую бабу господина?

Фриц Ламме от такой перемены или от вопроса такого растерялся и ничего сказать ей не мог, только таращился на красивую рыжую женщину.

Не дождавшись ответа, она повернулась к зеркалу, а ему сделала небрежный знак рукой: убирайся, дурень. И тут же закричала:

– Ута! Вели трактирщику обед подавать. Тут буду есть.

У нее еще оставалось время до вечернего богослужения. Можно не торопиться, тем более что до замка и до небольшой речки, на которой прачки замка полощут белье, совсем недалеко.

Расторопные посыльные вскоре стали таскать в покои еду, а Ута приносила госпоже. Трактирщик ее очень ценил: еще бы, она взяла лучшие покои, согласилась платить за комнаты и стол полталера в день. Деньги неслыханные для такой глуши. Все-таки Малендорф – это не Ланн.

Агнес села обедать, снова ругая повара и подлеца-трактирщика, который за такие деньги мог вино ей и получше давать. А поев, велела Уте готовить платье к вечеру. Сама же, скинув рубаху, открыла сундук и с удовольствием достала из бархатного мешочка свой стеклянный шар. Прижала к груди. Он был такой теплый, как кот. Иногда ей казалось, что он даже урчит, ну, или издает что-то похожее на урчание. В этот день шар был цвета жирного топленого молока и почти непрозрачный. Красивый. Ей нужно было еще кое-что узнать, всякие мелочи, которые могли пригодиться в сегодняшнем деле, и она снова залезла с шаром на кровать, улыбаясь в предвкушении.

Когда девушка открыла глаза, Ута, ее служанка, стояла возле кровати, боясь потревожить госпожу.

– Что? – буркнула Агнес.

– Трактирщик спрашивает: подавать ли ужин?

– Уже вечер? – приподнимаясь на кровати и глядя в окошко, спрашивала девушка.

– Скоро, – отвечала Ута.

– Пусть несут. Но есть не буду, одежду давай и скажи Игнатию, что со мной пойдет.

– Угу, – кивнула служанка и ушла.

Агнес быстро вскочила с кровати, подбежала к окну. Так и есть, дело к вечеру пошло, скоро колокола бить начнут, звать людей к вечерне. Ну и ладно, зато выспалась. А то может статься, что ночью поспать не придется.

Она стала одеваться. И одежды на этот раз надевала мало, платье заранее выбрала самое простое. Без лишних изысков, которое легко снять при надобности. Нижнюю рубаху надела одну, а без нижних юбок вообще обошлась. Одевалась быстро, скорее по привычке ругая нерасторопную Уту. А когда была готова, встала перед зеркалом: хороша. Жаль, что никто ее сегодняшней красоты не увидит.

– Ступай, – велела она служанке, – Игнатию скажи, что выхожу уже, пусть к реке идет. Я там на берегу буду.

Она надела перчатки – что за дама без перчаток. Нет, конечно же, не потому, что дамы без перчаток не ходят. Дело было в другом. Агнес открыла свой сундук и достала с самого низа тряпицу. Развернула ее, и там лежала склянка желтого стекла с черной крышкой. Совсем маленькая скляночка, на две капли, не больше.

Но в ней было варево такой силы, что о ней в мудрых книгах писали знающие люди: не бери отвар открытой рукой, даже если он в сосуде верном, – ибо смерть.

Девушка не знала, получилось ли зелье, варила она его первый раз. И чтобы испытать варево, одну из плошек, которую использовала для конденсации, сполоснув водой, наполнила молоком и поставила в подвале. Утром следующего дня уже звала Уту, чтобы та собрала дохлых крыс. А было их, больших и малых, больше полудюжины. Зная крепкое крысиное здоровье, Агнес не приходилось сомневаться в силе зелья. Поэтому брала девушка желтую склянку только в перчатках. Сказано же: «Не бери отвар открытой рукой, даже если он в сосуде верном, – ибо смерть». Мудрые люди знали, о чем говорят. Она завернула зелье в тряпицу и пошла из покоев вниз, на улицу.

День хоть и клонился к вечеру, было светло, солнце еще и не думало садиться. Агнес пришлось приложить все свои умения, чтобы выскользнуть из трактира незамеченной. Получилось – ни разносчики еды внизу, ни возницы, ни дворовые холопы на подворье ей не кланялись. Значит, не приметили важную даму, что покинула трактир и быстрым шагом отправилась по дороге от замка к захудалой речушке, бежавшей к истоку большой реки. Шла, стараясь скользить от тени к тени, чтобы глаз чей-нибудь ее не заприметил. А то вдруг по улице госпожа пешая идет, и одна. Сие странно. Девушка обернулась. Игнатий шел за ней следом. Быстро шел, оглядываясь при этом, ее найти пытаясь, но тоже не видел. Тогда Агнес остановилась, помахала ему рукой. Он только тут госпожу заметил, прибавил шага, а она продолжила путь дальше. Так и прошла перекресток, что вел к величественному графскому замку, конюх следовал за ней. Тут и колокола в графской часовне забили. Красивый звон у них. Девушка даже остановилась. Вечерня. Сыч уже у мостушек, должно быть. Она прибавила шаг и, почувствовав сырой запах реки, свернула к ней.

И Сыч, и толстуха Эмма уже были там, стояли у воды, беседовали, прачка отмахивалась от комаров сломанной веткой. Только вот не очень походило это на свидание. Сыч был невесел. У него лицо такое, словно его вешать сейчас будут, а толстая прачка по скудости ума или от волнения этого не замечала. Щебетала ему что-то, щебетала, не останавливаясь.

Агнес прошла мимо, их с Сычом взгляды встретились, и она сделала ему знак: за мной ее веди. И направилась к холму, поросшему деревьями и кустами. Сыч вздохнул и нехотя что-то сказал толстухе, а та принялась махать на него веткой, смеяться, прикрыв рот рукой. Он же взял ее под локоть и отвел от реки к кустам. А следом за ними уже и Игнатий спешил.

Толстуха по скучному лицу Фрица ничего не понимала, а как увидала в зарослях в десяти шагах впереди себя женщину, которой в таком месте и близко быть не должно, остановилась и сказала Сычу:

– Ой, люди тут, господин.

Сыч тоже остановился.

– Что встал? – окликнула его Агнес. – Сюда ее веди.

– Что? Меня? Куда? Зачем? – удивлялась прачка.

А Фриц Ламме, морщась, как от кислого, уже взял ее под локоть.

– Пошли, зовут нас.

– Куда? К чему? – Теперь толстуха почувствовала неладное. – Зачем я этой госпоже?

– Не ерепенься, говорю.

– Куда? – захныкала Эмма и стала упираться. – Домой мне надобно, в замок, меня хозяин искать будет.

Но тут на помощь Сычу пришел Игнатий, он схватил толстуху под другую руку, они притащили ее к Агнес и бросили наземь. Тут баба и завыла:

– Ой, госпожа, что вам от меня надо?

– От тебя ничего, а вот платье мне твое надобно, – отвечала девушка на удивление спокойно. – Снимай платье.

– А я как же? – не торопилась снимать одежду толстуха.

– Снимай, – зашипела девушка так, что прачка сразу стала распускать передник, но при этом все еще ныла:

– А со мной как? А со мной что будет?

Агнес сорвала с ее головы чепец и ответила негромко:

– Ничего уже с тобой не будет.

Она стала примерять на себя чепец прачки, надела и покривилась: туда бы две ее головы влезло.

Толстуха тем временем, кинув свою огромную нижнюю рубаху в кучу одежды, сняла и нижнюю юбку, стояла уже совсем нагая. Всхлипывала:

– Госпожа, что теперь? Что теперь будете со мной делать?

Агнес рылась в ее одежде – ужасно все большое. Она, конечно, беря в пример размеры своей служанки Уты, принимала вид крупной женщины, но даже Уте до этой толстухи было далеко. Агнес сомневалась, что сможет стать такой толстой. Но отступать было уже поздно.

Она, не стесняясь ни Сыча, ни Игнатия, стала раздеваться, а толстая дура, видя это, все выла и выла:

– Госпожа, а со мной что? Со мной что?

Девушка, скинув с себя почти всю одежду, обозлилась, крикнула зло:

– Сыч, долго я это слушать буду? Угомони ее уже.

Фриц Ламме с видимой неохотой извлек из рукава свой короткий нож, а баба увидала это, заорала в горло и хотела бежать – хорошо, что Игнатий ее схватил, рот ей пятерней заткнул.

– Тихо ты, падла, тихо, – рычал бородатый конюх, крепко сжимая бьющуюся в его объятиях женщину.

– Дурак, – сквозь зубы шипела на Сыча Агнес, – тихо все делать нужно. Ума, что ли, нет, убогий? Вон у него учись. – Она указала на Игнатия.

А тот уже, повалив на землю толстуху и сидя у нее на спине, душил ее веревкой. Прачка только рот широко разевала, хватала руками землю, глаза выпучивала, а ничего уже сделать не могла, даже звука выдавить не получалось. Лицо ее уже посинело, не успел бы Сыч и до тридцати досчитать, как дело было конечно.

Агнес же, стоя абсолютно голая в лесу, перед двумя опасными мужиками и над трупом только что убитой женщины, командовала:

– Закопайте ее, чтобы не нашли.

– Я дело делал, – сказал конюх, пряча веревку и указывая головой на Сыча, – пусть он копает.

– У меня и лопаты нет, – растерянно произнес Фриц Ламме. Но так как он был человеком сообразительным, тут же добавил: – Может, в реку ее, река-то рядом.

– Камень привяжите, – велела Агнес, разглядывая огромную нижнюю юбку, которую ей предстояло надеть. А потом добавила: – И чтобы тихо все было.

Глава 8

Грязь и вонь. Очень неприятно надевать нестираную нижнюю рубаху какой-то бабы, тем более что она при жизни была до безобразия жирна. Девушка, даже беря одежду, чувствовала влагу этой одежды и запах уже мертвой бабы. Но Агнес даже не морщилась. Дело есть дело, она обещала господину, она придумала, как все устроить, и значит, наденет эти мерзкие влажные тряпки, в которых, без всякого преувеличения, легко поместились бы две Агнес.

Тем временем мужчины с трудом унесли, вернее уволокли, труп бабы к реке. И пока они не вернулись, Агнес оделась, присела, как лягушка, замерла и стала глубоко дышать, стараясь вспомнить пухлое лицо бабы, ее вислые щеки.

Она совершила оплошность: она забыла зеркало. Поэтому не была уверена, что будет очень похожа на покойницу. Впрочем, Агнес считала, что все толстухи на одно лицо. Она и голос по памяти сделала ниже, попробовала, как звучит. Девушка была удовлетворена: ей не требовалось зеркального сходства. Близились сумерки, а полутьма и тьма – это ее время. В темноте она чувствовала себя как рыба в воде.

Когда Сыч и Игнатий вернулись от реки, Агнес уже была почти готова. Сыч подивился тому, как дева преобразилась – в первых признаках сумерек, в лесу, ее было почти не отличить от прачки Эммы. Вот и дивился он молча, про себя. А Игнатий к таким перевоплощениям был привычен, он и бровью не повел. Всякое видал.

– Ждите меня здесь, – сказала Агнес.

Взяла из своей одежды тряпицу со склянкой. Она и перчатки свои взяла, но тут же бросила их на одежду обратно. На распухшие руки прачки благородный предмет туалета ну никак не мог налезть. Придется управляться с зельем аккуратно.

Агнес вышла из леса и приблизилась к замку. Надо было поторопиться: солнце опускалось все ниже, скоро ворота замка запрут.

У ворот стояли два стражника и, глядя на нее, посмеивались:

– Эй, Эмма, где гуляла?

Пока солнце не село, ей нужно быть настороже. Агнес, не поднимая головы, неуверенная, что похожа на толстуху так, как нужно, ответила уклончиво:

– Прошлась до реки малость. Ноги размяла.

– «Прошлась малость»! – Усатый стражник повторил ее слова с ехидством. Второй опять посмеивался.

Они, кажется, что-то о ней знали, и черт с ними, девушка уже прошла мимо них, уже шагнула во двор замка.

Она видела этот двор, видела через легкую дымку, через свое стекло, она знала, куда идти. Прямо конюшни, там сейчас почему-то суета. К чему бы на ночь глядя там люди? За конюшнями склады. Направо лестница на второй этаж – там покои камерария, господина Эбуса, ключника замка, начальника над всей прислугой и доверенного лица самого графа. У лестницы наказывают провинившихся. Удобное место, сам господин Эбус выходит иной раз посмотреть, как палачи исполняют экзекуции, назначенные им. Порки здесь дело обычное. Слева вход к кастеляну замка, к господину Ройсмаху, – это как раз начальник Эммы, туда ей никак нельзя, там ее очень хорошо все знают. У входа к кастеляну стояли бабы, они с интересом глядели на Агнес.

– Эмма, ну что, пришел твой ухажер? – закричала одна из баб.

– Пришел-пришел, – отвечала девушка, не останавливаясь.

– Пришел? – переспросила другая. – А чего же ты невесела? Не понравился, что ли?

Бабы засмеялись. Девушка отмалчивалась: быстрее бы уже ночь.

Агнес деловито направилась к конюшням и складам. Проходя мимо, увидела большую круглую старую корзину. Как раз то что нужно. Она взяла корзину под мышку и повернула к кухням, она знала, что лестница оттуда поднимается прямо наверх, и к обеденным залам, и к опочивальне самого господина. Ей как раз туда. На кухнях повара и поварята работают. Агнес была удивлена: ночь почти на дворе, а тут работы в самом разгаре.

– Эй!

Кажется, это кричат ей. Девушка спокойно повернулась на крик.

Пред ней был мужик в несвежей рубахе, волосатые руки, ноги без чулок.

– Я у кастеляна просил салфетки и скатерти для малой сервировки принести, когда будет?

Агнес размышляла над ответом всего мгновение.

– Не знаю, – ответила она и показала мужику корзину, – мне велено белье из покоев забрать.

Мужик посмотрел на нее неодобрительно и произнес:

– И сколько раз вам нужно говорить, чтобы не ходили по нашей лестнице, у вас своя есть.

– Извините, господин, – отвечала Агнес, но сама, сделав книксен, все-таки юркнула на лестницу, которая вела наверх.

И там чуть не столкнулась с молодым поваром, который бежал сверху с пустым подносом. Едва разошлись на узкой лестнице.

«Пир у них, что ли, или бал?» – размышляла девушка, поднимаясь выше и выше.

В обеденной зале голоса, звон бокалов, музыка. Агнес заглянула в нее мельком. Да нет, на пир не похоже: десяток господ пьют вино, еды на столах мало. Она стала подниматься еще выше – в святая святых всякого замка, в личные покои хозяина. А там комнатушка для лакеев и поваров, столы с постельным бельем. То что нужно, и как раз в этом месте…

– Эмма! – зло и резко прошипел кто-то за ее спиной.

Она вздрогнула, оглянулась. Перед ней какой-то господин, ну, не то чтобы господин, но какой-то важный, судя по одежде, человек.

– Ты что тут делаешь? – все так же зло спросил ее человек.

– Белье пришла забрать, – отвечала девушка и добавила наудачу: – Господин Ройсмах.

Она угадала, это ее начальник. Тут была мало света, девушка почти не боялась, что он почувствует неладное. А господин Ройсмах ругал ее, стараясь не повышать голос:

– Дура, тебе что, неизвестно, что белье забирают поутру, а никак не на ночь глядя? Убирайся отсюда, господа уже легли почивать, им завтра на заре на охоту. Прочь! Прочь отсюда, глупая корова!

Агнес со своей корзиной тут же кинулась к лестнице, но вместо того, чтобы начать спускаться, поднялась чуть выше, прижалась к стене и замерла. Через минуту девушка услышала, как хлопнула дверь: господин Ройсмах покинул комнатушку. Агнес бросила корзину и вернулась туда, откуда ее только что прогнали. Там горела всего одна лампа, но девушке света хватало. Она почти сразу нашла то, что нужно: на двух отдельных столах лежали роскошные вещи. На одном – великолепное платье с тончайшими нижними рубахами, на другом – атласный синий колет, рубаха с кружевным воротником, панталоны, чулки. Там же стояли вычищенные до блеска высокие сапоги для верховой езды. У Агнес не было сомнений, что это одежда графа и графини. Перчатки! Великолепные перчатки из черной замши, расшитые серебром, конечно, принадлежали тому, кто мешает ее господину. Она взяла одну из перчаток. Удивительно мягкая замша, тонкая, только вышивка делала эту вещь чуть-чуть грубее.

Девушка достала свою тряпицу. Теперь нужно быть аккуратной, это не шутка. Держа флакон через тряпку, через тряпку же она открутила крышечку и наклонила флакон так, чтобы капля оказалась внутри перчатки. Коричнево-желтая капля медленно выползла из маленькой емкости и упала в черноту раскрытой перчатки. Девушка мигом положила перчатку на место. Во флаконе оставалась еще одна капля. В книге сказано, что одной капли более чем достаточно, но она не хотела рисковать, и вторая капля отправилась в сапог. Вот теперь все. Агнес закрыла флакон. Работа сделана, можно спускаться.

Возвращалась она через обеденную залу. Из господ там оказались всего два мужчины и одна женщина, да еще музыкант, задумчиво тренькающий на лютне. Ни один из них на девушку даже не взглянул, когда она, подойдя к камину, кинула в золу тряпицу с флаконом и вышла из залы.

Людишки еще суетились у конюшен: на заре охота, – но больше во дворе замка никого не было, ночь ведь. Со стражниками у Агнес тоже хлопот не было. Он подошла к ним и сказала, ткнув одного пальцем в переносицу:

– Спи. – А второму велела: – Отопри мне ворота.

И тот молча подчинился. Так она вышла из замка. Уже вскоре девушка была в лесу, на том месте, где ее ждали Сыч и Игнатий. Она быстро и с удовольствием сбросила в темноте мерзкую одежду мертвой бабы, приняла новый вид и надела свое платье.

Ей было хорошо и весело. Но прежде, чем отправить письма господину, нужно было убедиться, что дело сделано. Нужно пару-тройку дней подождать. Агнес незамеченной вернулась в свои покои в трактире, где, раздевшись, с удовольствием накинулась на остывший уже ужин, что ждал в покоях, и после пошла спать. Ей, конечно, не терпелось узнать результаты, но до утра граф одежду не наденет, так что она легла и спокойно заснула.

Глава 9

Для него не было ничего хуже, чем ждать. Уже горожане принесли требуемые деньги. Еще бы они не принесли… Четыре сундука, полные мешков с серебром. Кавалер сразу даже считать не стал, потом. А стал разговаривать с горожанами, как добрый отец говорит с любимыми чадами:

– Зла на вас у меня нет, коли честны вы, то и я честен с вами буду, скажите купцам всем, пусть открывают торговлю, пусть корабли пригоняют, товары везут, ни один из моих людей вашим гостям и местным честным людям зла не учинит.

Горожане вроде как кланялись и благодарили, но губы поджав и слова признательности произнося как сквозь зубы. А Волков, их неприязнь видя, понимал их: пришлось горожанам много серебра отдать, чего же им радоваться.

А лагерь уже оброс частоколом, ощетинился рогатками, отгородился рвом, став на вид орешком крепким, а Эберста и Пруффа все еще нужно было ждать. Сундуки с серебром Волков отправил на свою землю, в Эшбахт, оставив у себя в войсковой казне всего пять тысяч. А кроме серебра, еще одна большая удача его ждала. Среди захваченных в лагере вещей нашлись две отличные, новые чугунные кулеврины. Пушки были длинные, свежего литья, и четыре бочонка ядер к ним. Пушки эти даже на вид были мощнее, злее, чем его кулеврины, и калибром чуть больше, вот только лежали они в телегах, а не на лафетах. Лафетов не было, видно, еще не привезли горцы. Ничего, Пруфф приедет, придумает что-нибудь. Но ни деньги, ни новые пушки не отвлекали кавалера надолго от ощущения, что время уходит, утекает, и каждый прошедший день, нет, не делает его слабее, но точно усиливает врага. Горцы через день, или через два, или через три переживут потерю лагеря, переживут и разгром отряда. Переживут и озлобятся, захотят отомстить, отбить лагерь и станут собирать еще больше людей, чем планировали по первости. Он уже на третий день не смог усидеть в лагере и поехал с разъездом на юг. Посмотреть дорогу, по которой собирался наступать.

Брюнхвальд и Роха генерала отговаривали: не дело первого офицера, вождя, в которого верят солдаты, таскаться в рекогносцировки. Разъезд запросто может налететь на врага, на засаду, кавалеристы к этому привычны, приучены сразу обращаться в бегство при малейшей опасности, а генерал и его выезд могут и не сообразить, ввязаться в ненужную стычку. Но он все равно ездил, потому что не мог сидеть в лагере, чувствуя, что время уходит, как вода сквозь пальцы.

А тут еще приходил к нему Кленк поговорить. И о чем же мог говорить ландскнехт, как не о серебре. Пришел и начал издалека: мол, людишки его оскудели, хотят знать, можно ли пограбить городишко Милликон. Городишко-то богат, сам мал, а ярмарка в нем большая. Вон какая пристань тут длинная. Волков ему сказал, что грабить здесь никого нельзя. Нельзя, собираясь идти в середину горской земли, оставлять в тылу взбешенные грабежом города. И велел капитану, чтобы люди его были с местными ласковы. Тогда Кленк стал спрашивать: не причитается ли его людям серебра из тех сундуков, что привезли генералу горожане. На что Волков напомнил ландскнехту про законы воинские, которые гласили, что помимо платы солдатам принадлежит только то, что взято ими на меч. Например, все имущество в лагере, включая хорошие пушки, которые Волков у солдат непременно выкупит. А те подарки, что горожане делают генералу, солдат не касаемы. Кленк ушел недовольный, а Волков, глядя ему вслед, думал о том, что не будь ландскнехты так жадны и своевольны, то не было бы солдат в мире лучше.

И сразу после Кленка – радость: родственник его явился, из его земли на этот берег переплыл, да не один. И был то не кто иной, как капитан Рене.

– Ваше приказание, господин генерал, исполнено. Люди до вашей земли доведены, померло и сбежало, а также поймано и повешено мною всего двадцать два человека. Всех людишек по списку передал я вашему управляющему Ёгану и новому человеку. Сама госпожа Ланге приезжала на мужичков смотреть, ласкова с ними была, детей так и вовсе кормить велела хорошо.

Волков встал и обнял родственника. Хоть часто он бывал недоволен Рене, но сейчас был ему благодарен. И за то, что довел мужиков до его земли почти в сохранности, и за то, что взял с собой солдат из конвоя. Пусть далеко не всех, но семь десятков пехотинцев и восемнадцать кавалеристов были совсем не лишними после тех огромных потерь, что понес кавалер при взятии лагеря горцев.

– Благодарен вам, дорогой родственник, – говорил генерал, выпуская капитана из объятий, – ну, садитесь, рассказывайте, как дошли, как госпожа Ланге себя чувствовала?

Небольшой пир спас его от изматывающего ожидания, но лишь на этот день, следующим утром кавалер опять не удержался и поехал снова на юг. Волков тщательно высматривал дорогу на Висликофен, вечерами, сидя с офицерами над картой, он снова и снова убеждался в важности этого города. Это был почти центр земли Брегген. Отличная точка для удара в любом направлении. Висликофен нужно было брать во что бы то ни стало. С этим согласились все его офицеры.

Дождался. Сначала приехал с того берега Максимилиан с воспаленной, красной грубо зашитой щекой. Раньше был красавцем белокурым и румяным, теперь уже стал похож на человека ремесла военного, на солдата, такого, как другие. Волков посмотрел на него и спросил:

– Готовы ли вы, прапорщик, здоровы ли, может, лечиться вам нужно?

– Брат Ипполит сказал, что зашили мне рану плохо, некрасиво, он бы сделал красивее, но еще он сказал, что рана затянется, наказал мазью мазать, и все.

Только поговорил генерал со знаменосцем, так прибежал человек и доложил, что идет с востока баржа – Эберст со своими людьми.

Пока седлали коня, пока ехали, так Мильке уже привел первую баржу к причалам Милликона, стал выгружать людей, а за ней уже по реке другие идут. Волков только и благодарил Бога. А уже к свободным пирсам следующие баржи швартуются. Пришли наконец-то! На еще вчера пустовавших причалах суета: солдаты, лошади, порох и картечь в бочках… Пробираясь через толчею и суету, Волков заметил офицеров.

Эберст, и Пруфф, и инженер Шуберт уже на берегу следили за выгрузкой своих частей. Кавалер едва сдержался, чтобы не спрыгнуть с коня и не кинуться к ним с объятиями. Так был им рад. И при этом еще посмеивался над угрюмым видом горожан, пришедших посмотреть на прибывших врагов. От одних их кислых рож смеяться хотелось.

Не дожидаясь выгрузки всех людей, генерал тут же, отойдя в сторону от суеты, собрал совет, позвав сюда, на берег реки, Брюнхвальда, Роху, Кленка и фон Реддернауфа, Дорфуса.

К счастью, Эберст сообщил, что по дороге от Ланна до Лейденица набрал еще солдат, почти восемьдесят пехотинцев, двадцать два арбалетчика, дюжину стрелков. Волков радовался. Рене привел немного людей, Эберст еще чуть-чуть насобирал – вот и почти покрылись его последние потери, которые он понес при взятии лагеря. Еще Эберст сказал, что солдаты духом крепки стали после того, как капитан Мильке рассказал о его победах над горцами. И что дезертиров почти не было. Вот пока все так шло, и нужно было начинать трудное дело и не тянуть с этим ни дня. И он говорил офицерам:

– Теперь ждать да отдыхать нет времени, уже завтра по всей их земле будет известно о вашем, господа, прибытии. Ума много не понадобится, чтобы понять, что мы на берегу, в лагере, отсиживаться не будем. Горцы начнут готовиться. Станут города укреплять, людей, провиант собирать. Мы не добили их главные силы в лагере, они отошли в порядке, еще они ждут райслауферов из других кантонов, деньги на них давно выделены, так что нам нужно опережать их всюду. Обед уже готовится, кормим людей и сразу выступаем. Нужно решить, какой гарнизон мы оставим в лагере, а вам, капитан Пруфф, стоит посмотреть пушки, что мы нашли. У них лафетов нет, может, что придумаете.

Сразу началось обсуждение, прибывшие офицеры начали стенать, дескать, солдаты устали, не спали всю ночь, надобно дать им передых. Но генерал был непреклонен:

– Выгружаемся и после обеда выходим. Капитан Пруфф, я вижу, вы привезли лошадей, отлично! Мы много коней и телег захватили, но и ваши лишними не будут, пойдем быстро, отставать тут нельзя, иначе убьют вас местные с радостью, так что подготовьте запасные сменные упряжки для орудий, чтобы поспевать за пехотой, не отставая.

Так и стояли на причалах час без малого, всё говорили и говорили, у кавалера аж нога разболелась. Половина людей выгрузилась, уже коней стали сводить с барж, пушки стаскивать, а офицеры всё стояли и разговаривали, разговаривали.

Так и хотели офицеры уговорить командира день сегодняшний провести в сборах. Даже Карл Брюнхвальд говорил, что выходить лучше подготовившись, собравшись и обдуманно, а не бежать впопыхах. Дело-то непростое, тяжелый поход по земле врага и взятие города – это не шутка. Еще говорили, что один день ничего не решит, но на все это Волков отвечал одно:

– Время, господа, нам не союзник, а врагу лучший друг. Часа лишнего не дам еретикам. Тянуть с выходом не будем, в быстроте наша сила, наша удача.

И на своем настоял. Он мог ошибиться в принятии решений. Мог, недавно ошибался, обидно ошибался. Но вот тут… Волков буквально кожей чувствовал, как улетает время, и, улетая, на крыльях своих оно уносит и его удачу.

Офицеры наконец согласились выйти на юг земли Брегген после обеда. Выбрали роту. Худшая рота из полка Брюнхвальда – то третья рота капитана Фильсбибурга. Нет, его он точно не хотел оставлять в ключевой точке его тыла. Капитан был так себе офицер. Решили оставить третью роту из полка Эберста. Командира этой роты капитана Неймана Волков знал не очень хорошо, но Эберст говорил, что человек этот твердый и неуступчивый и что для держания крепости характер у него надобный. Ему придали потрепанную сотню, вернее семь десятков арбалетчиков из полка Брюнхвальда.

А с пушками вышло вот что. Увидав захваченные у горцев две кулеврины, капитан Пруфф сразу сказал:

– Хороши. Наши кулеврины против этих – дрянь. Чугун отличен, литье свежее, раковин ни внутри, ни снаружи и близко нет. Запальные дыры аккуратны и удобно сделаны. Можно пороха класть не скупясь. Из наших я картечью стрелять опасался. Из этих стрелять не испугаюсь. Отличные пушки.

– Лафетов к ним нет, – говорил ему генерал.

– Пустое, – махал рукой артиллерист. – Наши кулеврины с лафетов сниму, эти поставлю, а наши… Тут оставим на стенах, короба пусть Нейман к ним сделает, из коробов, без лафетов, тоже можно стрелять. Оставим им пороха, ядер и канонира. Пусть капитан Нейман полдюжины людей из своих выдаст, вот ему и артиллерия своя будет.

Так и решили, жаль только, артиллеристы долго одни пушки с лафетов снимали, новые ставили. Да и другие копались. В общем, сразу после обеда, до полудня, из лагеря вывести людей, конечно, не удалось, а вышли лишь к четырем часам дня. Но все равно генерал был рад.

Вышли и довольно бодро направились по дороге на юг, на Висликофен, и уже на закате встали у деревни Киглиц у ручья, выставив со всех сторон крепкие пикеты. Палатки не ставили, еду не готовили, ели то, что взяли с собой из лагеря, легли спать, не снимая доспеха – Волков так велел. Он волновался, боялся ночной атаки, почти не спал, изводил себя и других изводил. Все пикеты ночью сам проверил. А еще зари не было, так он уже людей поднял и повел дальше, все в гору и в гору, на юг. Хоть дорога шла в гору, его войско продвигалось очень неплохо. Останавливалось только когда артиллеристы просили привала, чтобы поменять одну упряжку коней. Привалы были частые: пушки тяжелы, путь в гору, – но три упряжки по шесть лошадей на каждое большое орудие значительно ускоряли ход.

– Идем так, как будто без обоза, – удовлетворенно говорил генерал своему первому помощнику.

– Долго из людей и лошадей жилы рвать не получится, – сомневался Карл Брюнхвальд.

– А нам долго и не нужно, – подбадривал его Волков. – Дорфус уверяет, что мы уже сегодня после полудня будем у Висликофена.

– Дай бог, – крестился полковник, – дай бог.

До вечера было еще далеко, когда на фоне неба появились стены и башни Висликофена. Фон Реддернауф подъехал и сказал:

– Противника поблизости нет… Если и есть, то в городе.

Город разросся строениями и вне стен. Ворота были уже заперты, а люди, особенно дети, бежали навстречу колонне войск с криками:

– Паписты идут! Эшбахт идет!

«О, меня тут знают!» – отметил Волков.

Дети, одновременно и радостные, и перепуганные, глазели на колонны солдат. Бабы выбегали ловить ребятишек, хватали за руку, уводили прочь.

На пригорке, с которого было хорошо видно и город, и посады вокруг, собрались офицеры. Стены города были невысоки, как и говорил Дорфус, башни – рубленые квадраты, старый ров давно оплыл от дождей. Горожане и вправду страха не знали, наплевав на укрепления.

– А стены-то толстые, – сказал Эберст, оглядываясь.

– Толстые, но в трещинах, – отвечал ему капитан Дорфус, он указал рукой. – Удобнейшая восточная стена. Вон на том холме можно поставить пушки.

– Верхушку надобно срезать, – сразу заявил капитан Пруфф, – иначе пушки я там не поставлю.

– Инженер Шуберт, делайте, как надобно капитану Пруффу, – велел Волков, – и как можно быстрее.

– Срежьте верхушку холма и постелите доски, чтобы при откате мне в земле не вязнуть. Тогда стрелять я быстрее буду, – принялся объяснять артиллерист. – А с восточного склона холма еще и ступени прорубите, чтобы моим людям сподручнее было ядра и порох к орудиям подавать.

– Хорошо, я сейчас же начну, – пообещал инженер.

– А я пока начну бить им по южным воротам, они самые большие, кажется, и место напротив, за мостом, удобное, как раз для двух пушек – поставлю и выбью ворота к чертовой матери, – продолжал Пруфф. – Не могли бы вы, господин генерал, дать мне роту людей в прикрытие? Там посады вокруг, вдруг враг на вылазку отважится.

Волков засомневался: нужно ли сие? Да, там действительно было удобное место для орудий, прямо напротив ворот, но это место также удобно и для вылазки врага. Открой ворота да пройди старый подъемный мост – вот тебе и пушки, которые ворота ломают, трофей. А если эти пушки потерять, так можно и возвращаться к реке, а после и на свой берег плыть: кампания окончена.

– Надобно ли это? – спросил он, ставя под сомнение слова Пруффа.

– Уж поверьте мне, господин генерал, – говорил капитан Пруфф с привычным для него апломбом, – я дважды осаждал города, дважды сам в осадах сидел, еще раз осаду сбивал. Ничего того, что не надобно, я делать не буду. Разобью им двери еще до ночи, они кинутся сюда их латать, всю ночь провозятся, – а стену укреплять, которую я поутру начну бить, им времени не останется. Главное, чтобы вылазку их не прозевать, посему я и прошу у вас роту людей.

Ну не спорить же с ним, еще обидится опять, надуется. Волков согласился:

– Полковник Эберст, дайте господину капитану первую вашу роту, а вы, майор Роха, выделите ему роту стрелков-аркебузиров.

Роха и Эберст обещали тут же все сделать, а капитан Пруфф, довольный, кланялся генералу и тут же отъехал к своим людям, чтобы немедля приниматься за дело.

– Господа… – говорил тем временем генерал. Все слушали его внимательно. Волков указал рукой на юг. – Перекресток и южная дорога – ваши, полковник Брюнхвальд; здраво рассуждая, ждать удара врага нам в первую очередь с юга. Так что будьте тщательны, полковник. Палисады, контрпалисады, ров, рогатки, огороженные заставы, тайные пикеты – все как по военному искусству должно быть, пусть так будет.

– Не волнуйтесь, генерал, – заверил его Карл Брюнхвальд, – все будет как должно.

– Полковник Эберст, – продолжал Волков, – вам дорога и ворота западные. Направление сие тоже опасное, майор фон Реддернауф обеспечит нас дозорами и разъездами, но и вы будьте бдительны.

– Буду, господин генерал, – отвечал Эберст.

– Капитан Кленк, вам дорога, по которой мы пришли, и ворота северные, там же будет наш главный лагерь, обоз и стойла для кавалеристов, и стрелки тоже будут там. Ставьте лагерь по всем правилам.

– Сейчас же и начну, – пообещал капитан Кленк.

Глава 10

Кавалер не мог сидеть на месте спокойно. Казалось бы, что нужно-то тебе, чего неймется: Кленк и Роха ставят лагерь, ужин варится, дороги, ведущие к городу, запираются палисадами. Офицеры его не новички: и Брюнхвальд, и Эберст, и Пруфф на войнах седыми стали. Люди инженера Шуберта уже облепили холм, что был у восточной стены, фон Реддернауф отправляет разъезды во все концы. Время отдохнуть, ногу не бередить – она и так ноет после марша, – поесть, может, даже поспать, ведь Волков не спал толком со вчерашнего дня. А генерал не может, ему на месте не сидится.

Сидя на телеге у разложенной на мешках карте, он спрашивал у капитана Дорфуса:

– Если город будут деблокировать, откуда нанесут удар? – В том, что горцы попытаются это сделать, у него сомнений не было, он-то на их месте уж точно попытался бы, даже не имея больших сил.

Дорфус тоже смотрел на карту.

– Ну уж не с севера.

Это и так было ясно. Оттуда они пришли, там силы горцам не собрать.

– На западе крупных городов нет: горы, деревни и граница, – продолжал капитан. – Думаю, если и придут, то либо с востока, либо с юга; скорее всего, с юга, в Мюлибахе войско соберут и оттуда пойдут.

Да, генерал и сам так думал.

– Сходите к капитану Пруффу, – заговорил он после минутного размышления, – кулеврины ему для пробития стен не понадобятся, пусть отправит их с канонирами на южный перекресток к полковнику Брюнхвальду.

– Да, генерал, – ответил капитан Дорфус, забрал карту и ушел.

А Волков полез в седло и, уже усевшись, крикнул денщику:

– Гюнтер, есть что из еды у тебя?

Гюнтер нашел, даже к поварам бегать не пришлось. Принес кусок еще не черствого хлеба с подсохшим куском сыра, передал господину, и тот по въевшейся в него с юных лет солдатской привычке стал есть это прямо на ходу, в седле.

Сначала поехал на западную дорогу к Эберсту. Ну конечно же, неправильно его офицеры наметили палисады. Не удержался, полез советовать. Напомнил, что не только дорогу из города надо блокировать, но и дорогу к городу, то есть еще и контрпалисад нужно ставить. А места под него офицеры не наметили. Те соглашались, обещали исправить. При этом Волков поймал на себе недовольный взгляд полковника Эберста. Кавалер его понимал: не дело генерала заниматься заборами. Дело генерала – вести людей. А если генерал ездит и раздает советы ротмистрам, так, значит, он, скорее всего, волнуется. А людишки, особенно нижние чины, отлично чувствуют, когда старшие волнуются, и начинают волноваться сами. А солдатам волноваться нельзя ни при каких обстоятельствах. А посему генерал должен быть спокоен и строг и во всякие мелочи, типа заборов, не лезть. С этим и ротмистры с капитанами разберутся.

И, поняв это, генерал уехал. Но не в лагерь, где ему уже разбили шатер, а на южную дорогу, к полковнику Брюнхвальду. А тот ему без обиняков и говорит:

– Вы, господин генерал, напрасно не отдыхаете. Надобно вам вина выпить да поспать. А тут я и сам управлюсь, волноваться вам не о чем, уж поверьте.

– Я просто хотел узнать, прислал ли вам Пруфф кулеврины, – говорил Волков.

– Кулеврины мне тут будут очень кстати, – обрадовался полковник, – но пока артиллерист мне их не прислал. Уже знаю, куда их поставить, так что жду.

Кавалер думал уже в лагерь поехать, а тут как раз гулко бахнула первый раз пушка. Он уже по звуку знал, что это била не полукартауна, а новое, недавно купленное орудие. Генерал обрадовался. А вот и дело, что отвлечет его от волнений, переживаний и никому не нужной суеты. Волков поскакал к городу, и все молодые господа поехали за ним, им тоже было интересно посмотреть, как ядра разбивают городские ворота.

Вокруг города селились те, кому за стенами купить дом денег не хватало. Особенно много было посадов вдоль южной дороги, по которой и ехал сейчас генерал. Люди выходили из домов, из лавок, еще вчера в лавках шла торговля, а тут раз – и война, враг пришел, из пушек по городу палит, по дороге настоящие кавалеры ездят, с гербами неведомыми и знаменами. Вот люди и выходили из домов, таращились на выезд генерала. По уму, так надобно бы сжечь все посады вокруг города, а людишек разогнать, как и полагается делать при осаде, согласно ремеслу воинскому. Но Волков не хотел обозлить горожан и посадский люд. К чему плодить лишних врагов и людскую злобу? Так и доехал он до места, где прямо посреди улицы стояли пушки. Тут же были пехотинцы, телеги с ядрами, с порохом. На одной из телег стоял капитан Пруфф.

– Вельдбеккер! Давай уже, не жди приказа, стреляй по готовности! – кричал он.

– Да, господин капитан! – отвечал какой-то канонир, которого Волков еще не знал. – Пали, ребята!

Один из канониров поднес к запальному отверстию палку со скрученными вместе тлеющими фитилями. Полукартауна так рявкнула, что кони под кавалером и молодыми господами заволновались, заходили, стали подскакивать, чуть подбрасывая вверх передние ноги, – верный признак того, что могут и на дыбы подняться. Перепугались коняги.

А Волков видел, как ядро врезалось не в ворота, а правее, в стену башни, выбив из нее брызгами обломки старого кирпича.

– Дурак ты, Вельдбеккер! – снова закричал Пруфф. – Ядро и два с половиной совка пороха кинул впустую! Как ты собираешься стрелять в движущиеся баталии, если ты в неподвижные ворота попасть не можешь? Перережут нас горцы, всех перережут с такой твоей стрельбой.

– Извините, господин, – отвечал крепкий бородатый канонир, – еще не пристрелялся, не обвык.

– Не обвык он! – фыркнул Пруфф недовольно и тут, увидев генерала, стал слезать с телеги. – Господин генерал, мы уже начали. – Капитан поклонился Волкову, подошел ближе и аккуратно намекнул, что генералу тут не место: – Господин генерал, здесь опасно.

– Что, враг стреляет с башен? – спросил кавалер.

– Что? Враг? – Пруфф повернулся и посмотрел на башни. – Да нет же, сии башни к артиллерии не приспособлены из-за зубцов, их строили, когда пушки еще были не столь в ходу, как сейчас. – Капитан на секунду замолчал. – Просто пороха для кидания ядра приходиться класть много, по два с половиной, а то и по три совка. Пушка может не выдержать, хоть и не старая еще. В общем, тут опасно.

А Волкову уже поднадоело, что офицеры его отовсюду выпроваживают, он и сказал артиллеристу твердо:

– Ничего, ремесло воинское само по себе опасно, мне не впервой, так что побуду тут. Посмотреть хочу, как вы ворота бьете.

Пруфф вздохнул и развел руками: ну, как вам будет угодно, я, мол, вас предупредил.

Генерал спешился, нашел место, где можно вытянуть ногу и откуда ему будут видны ворота, уселся. К этому времени уже зарядили новую пушку. Лаутшланг был готов, и форвардер криком сообщил о том капитану.

– Ну так запаливай, запаливай, говорил же, не ждите приказа, палите сами! – отозвался Пруфф, снова залезая на телегу.

Лаутшланг бьет басовитее, чем полукартауна. Ахнул так ахнул. Крупное ядро летит медленно, его даже видно. Чуть не долетев до ворот, оно со звонким щелчком чиркает о мостовую, что уложена перед воротами, и, отскочив от нее, пробивает внизу одной из створок ворот аккуратную дыру.

«Выше надо брать».

Волков повернулся поглядеть на Пруффа, а тот молчит: капитан знает, что канонир все видел и сам, так что без окрика исправится.

Следующей должна стрелять полукартауна. Но не стреляет.

– Какого дьявола ты тянешь, Вельдбеккер?! – закричал Пруфф. – Пали уже, или ты ждешь, пока солнце сядет?

– Сейчас, господин капитан, – ответил канонир, – не хочу опять промазать.

Он сидел и сидел у пушки, все уже смотрели на него, а он все копался. Волков уже стал злиться: да сколько же можно?! Наконец канонир отошел от орудия и скомандовал:

– Запаливай!

Тут же к орудию подбежал артиллерист с длинной палкой, на конце которой тлели фитили. Бах-х – коротко и зло ударило орудие. Много дыма, его клубы с ветром долетают и до генерала.

Ворота, как все стены, как и все башни города, старые. Некогда они были необычайно крепки. Лет сто пятьдесят назад дуб, оббитый толстой железной полосой, готов был встретить любого врага. Прочное дерево сдержало бы любого врага, но не пушечное ядро. Ядро из картауны, разогнанное в длинном стволе двойной порцией пороха, ударило точно в стык створок. Прямо в железные края обеих половинок ворот. И ударило так, что одна из полос погнулась, а вторая так и вовсе отлетела от створки и с грохотом упала на мостовую перед воротами.

«Отлично! Не зря этот Вельдбеккер так долго целился».

– Ладно, неплохо, Вельдбеккер, неплохо! – похвалил капитан Пруфф. – Продолжайте, ребята, продолжайте!

Волков еще посидел, поглядел, как артиллеристы почти без промаха укладывают одно ядро за другим в старые городские ворота, и потом все-таки уехал оттуда, чтобы не мешать людям работать. Пообедал или, вернее, уже поужинал, посмотрел, как Роха и Кленк ставят лагерь. Он бы делал по-другому. И снова отправился объезжать окрестности, первым делом заехав на холм к инженеру Шуберту.

Несмотря на вечер, все работали, все трудились. Ни понукать, ни вдохновлять никого не было нужно. Офицеры объяснили нижним чинам, те понимали, что все, что строится вокруг города, – то для сохранения их же жизней, и не отлынивали. А пушки били и били по воротам. И этот звук успокаивал всех, кто его слышал, ну, разумеется, за исключением осажденных.

Волков почти не спал, не мог от себя отогнать мысли. Вернее, вопросы. А вопросы были просты: откуда придут силы, чтобы деблокировать город? Сколько при том будет людей? И когда это случится? Три извечных вопроса войны, над которыми всякий, кто хоть раз брал на себя смелость вести в бой людей, ломал голову. Три главных вопроса: где? сколько? когда?

В общем, спал генерал урывками и встал еще до зари, чтобы поговорить с возвращавшимися из разъездов кавалеристами.

Среди ландскнехтов нашлись охотники, который пошли ночью посмотреть, что там с воротами, хорошо ли побиты. Вернулись и рассказали офицерам:

– Двери разбиты в щепки, держатся на честном слове. И горожане их не ремонтируют, и вообще ничего за дверьми не слышно. Словно спят, сволочи. А еще эти дураки раньше времени опустили решетку. И поэтому ядра, пробивая ворота, еще и всю решетку им переломали.

– И никаких ремонтных работ они не ведут? – удивлялся Эберст.

– Ни единого звука слышно не было, ни огонька не видно, – отвечали лазутчики.

– Хм, – удивлялся полковник Брюнхвальд, – «коридор» нам готовят. Думают, что мы ворота добьем и через них в город пойдем.

«Да, скорее всего, так и есть. „Коридор“, „крысиный тупик“, „каменный мешок“ – названия разные, суть одна: бойня для вошедших, и горожане наверняка уже это приготовили».

Волков бывал в таком «коридоре» однажды. Тогда свою гвардию в пролом стены вел молодой герцог да Приньи. Повел сам, чтобы перед сиятельными своими дружками удалью своей похвастать. Бóльших потерь, чем в тот день, гвардия герцогов де Приньи вряд ли когда несла.

– Да, – согласился генерал, – надобно пушки перетащить на холм и начинать бить стену, делать большой проем. В «коридор» через ворота я людей не поведу. Инженер Шуберт, вы подготовили позиции для артиллерии?

– Почти все готово, – отвечал инженер. – Вырублю ступени, как солнце встанет.

А тут Пруфф и сказал:

– Дозвольте вам возразить, господа офицеры, и вам, господин генерал.

Все молча уставились на артиллериста, ожидая, что он скажет, и тот заговорил:

– А я предлагаю добить ворота до конца и войти в город. Да, я знаю, что такое «каменный мешок», но раз мы о нем знаем, то и неожиданностью он для нас не будет. Возьмем с собой фашины, доски от арбалетных болтов и потихоньку двинемся, посмотрим, что да как, и если они нам подготовили засаду, так просто подожжем фашины, устроим в городе пожар – сушь вон какая стоит, – подожжем, что сможем, да отойдем.

– А бывали ли вы в таких «мешках», дорогой капитан? – с едва заметной издевочкой поинтересовался полковник Эберст.

– Нет, – отвечал артиллерист, – но я такие «мешки» сам устраивал. – И тут же едко добавил, глядя на полковника: – А если среди пехотных офицеров храбрецов не найдется, так я сам готов в ворота штурмовую колонну повести.

Чтобы прервать дискуссию в подобном тоне, Волков сказал:

– Инженер Шуберт, пока ступени не рубите, подготовьте штук сто фашин и щиты из досок, полсотни будет довольно. Может статься, что все это к полудню и понадобится.

Уж никто бы не сказал, что капитан Пруфф душка или, к примеру, приятный человек, но то, что он тверд, как и положено офицеру, и что опытен – тут ни у кого сомнений не возникало. Волков и на секунду не усомнился в том, что если надобность возникнет, то артиллерист станет во главе штурмовой колонны. Другое дело – сможет ли он равноценно заменить офицера-пехотинца? Но встать впереди, под знамя, он точно не испугается.

– Хорошо, капитан, будь по-вашему, – сказал генерал, – если до полудня доломаете ворота, решим, кому пойти в город.

Пруфф, как и всякий самолюбивый человек, всегда радовался, когда выходило по его. И сейчас, кланяясь генералу, он улыбался.

А Волков с едва сдерживаемым волнением думал о том, что колонну поведет сам. Да, сам. Ведь ничто его сейчас так не истязало, как вынужденное генеральское безделье. А еще он находил оправдание себе в том, что у него лучший в армии доспех. Как в таком доспехе отсиживаться в шатрах? Генерал был уже готов идти. «Быстрее бы Пруфф управился с воротами». Единственное, о чем он теперь думал, так это о том, что сказать офицерам, когда они примутся его отговаривать.

Глава 11

Не зря Волков выматывал кавалеристов разъездами, ни коням, ни людям покоя не давал. Знал, что люди устают, что коней мордуют, что злятся на него, что в какой час ни возьми, а половина его кавалерии в седле – объезжает округу. И в этом он никакого снисхождения не ведал, требовал, чтобы все вокруг было изучено. Хватило ему мужицкой засады у реки.

Только-только чуть посветлело после ночи, еще туман не развеялся, еще роса не сошла, бахнула первая пушка по воротам. Генерал едва завтракать сел, а к нему пришел Румениге и сказал:

– Кавалерист привел молодца какого-то. Говорит, поймали его, когда он в город пробирался.

Гюнтер принес от повара суповую чашку из толстой глины, полную горячего кофе, сливки и масло на стол поставил, сахар, хлеб нарезал. А Волков про свой кофе тут же забыл.

– А ну, давай его сюда.

Уставший кавалерийский ротмистр привел парня лет семнадцати с разбитой мордой, в одежде невоенной, хорошей, но грязной, и со скрученными за спиной руками.

– В город пробирался, – доложил ротмистр, – к концу ночи пройти хотел. Мы за ним поехали, а он вскачь в лес. У нас кони за ночь устали, а он на свежем был – думали, уйдет, а он на ветку налетел да свалился. Как брали его, так за железо, подлец, схватился.

– Ну, – заговорил Волков, – зачем пробирался в город?

– Никуда я не пробирался, – буркнул молодец, а сам глаза отводит.

Волков ни секунды не сомневался, что это гонец.

– Бумаг при нем не было?

– Нет, господин генерал, – ответил ротмистр.

– Калите железо, жгите этого молодца до тех пор, пока все не скажет или не помрет, – распорядился кавалер, принимаясь за свой кофе, пока не остыл.

Ротмистр кивнул и поволок молодца прочь. Но генерал не успел завершить завтрак, уже пришли к нему Брюнхвальд, Эберст, Дорфус. Они тоже прознали, что поймали человека, который в город пробирался, и говорили с ним о делах, а офицер вернулся и привел лазутчика.

– Все сказал, кулаками вразумлен был, и железом пытать не пришлось, – сказал ротмистр. Он дал кулаком молодцу по затылку. – Ну, говори генералу, что мне говорил.

– В город я пробирался, – сказал молодой человек весьма печально.

– Кто велел? – сразу спросил Эберст.

– Полковник Майфельд, – ответил лазутчик. – Сказал в город ехать к коменданту Велерингу.

– И что ты должен был сказать коменданту?

– Чтобы держали город десять дней. Что через десять дней он вернется с людьми.

– Вернется? Откуда? – спросил генерал.

– Из Бёльденгена. Полковник идет туда собирать людей из окрестных мест.

Дорфус немедленно развернул карту на столе у генерала, тот даже помогал, отставляя посуду на край стола.

– Бёльденген, Бёльденген, – повторял капитан, разглядывая карту. – Значит, на западе. У самой границы с Эйпенцелем, у Юнг-Хольцкого перевала. Почему там, почему не в Мюлибахе собирают людей?

– Полковник этот ждет райслауферов из соседнего кантона, – вспомнил Волков письмо купца Гевельдаса. – Тысяча четыреста человек их будет.

– Именно! – воскликнул Дорфус. Он поднял глаза на лазутчика. – А ну, говори, мерзавец, сколько наемников ждет твой полковник?

– Откуда же мне такое знать, – нехотя буркнул молодой человек, – знаю, что будут не все, меньше их будет. Говорили, что всего девять сотен придет.

– А сколько уже собрал полковник? – снова спросил Эберст.

– Пока две сотни людей готовы, – отвечал молодой человек.

Офицеры стали расспрашивать его дальше, но больше он ничего ценного не говорил. Скорее всего, и вправду не знал. Наконец генерал махнул рукой: уводите.

– А как с ним быть? – спросил ротмистр.

– Думал, вы знаете, – отвечал генерал и показал на шею: повесить негодяя. И, пока ротмистр не ушел, добавил: – Ротмистр, вам и людям вашим двадцать талеров.

Офицер молча поклонился – но было видно, что он доволен суммой, – после поволок начавшего было рыдать и просить о пощаде лазутчика прочь от офицеров.

Теперь Волкову и не было нужды объяснять офицерам, что нужно торопиться.

– Либо берем город за пять дней, либо придется выдвигаться, оставляя город у себя в тылу, и давать полевое сражение этому полковнику, – сказал Брюнхвальд.

– Боюсь, что полковник тот будет не один, думаю, что они и на юге, в Мюлибахе, собирают людей, – добавил капитан Дорфус.

– Надо брать город, нужен штурм, раз ворота уже разбиты, – произнес полковник Эберст задумчиво. – Иначе придется отходить к обратно к реке.

«Вот и славно, что вы это понимаете».

– Господа, – начал Волков, – прошу вас, соберите в ротах охотников, первым делом доппельзольднеров и стариков, мне нужно триста человек в первой колонне, а во второй уже пойдете вы, господа, с тысячей человек.

– Вам надо будет? – удивленно или даже с негодованием спросил капитан Дорфус. – Господин генерал, неужто сами вы намереваетесь идти в пролом в первой колонне? – При этом он обвел взглядом других офицеров, ища у них поддержки.

Но полковники Брюнхвальд и Эберст молчали, они уже были согласны с решением генерала.

– От Рохи я возьму сто человек аркебузиров и полсотни ваших, Эберст, арбалетчиков, – продолжал генерал, и не подумав отвечать капитану. – Прошу вас, господа, идите в полки и отберите людей для первой колонны.

На этом завтрак и быстрый утренний совет оказались закончены. Генерал пошел к коню, а Дорфус, в дерзости своей неумерен, шагал рядом и учил генерала:

– Не должно первому офицеру идти в самое опасное место. Разве можно рисковать вами в земле, где каждый человек нам враг.

– Должно, – сухо отвечал кавалер зарвавшемуся молодому офицеру. – Иногда нужно первому офицеру под знаменем становиться в первую линию.

– Иногда, господин генерал, иногда, когда выхода другого нет, когда решается все в битве.

– Сейчас именно все и решается, капитан, вся кампания наша, может так статься, сегодня в этом проломе и решится.

Дорфус еще что-то говорил ему, но кавалер уже садился на коня и не слушал капитана. Покинув лагерь, что перекрывал северную дорогу к северным воротам города, он поехал на юг, туда, где били и били тяжелые пушки.

Пруфф на этот раз не стоял на телеге, а раздобыл где-то кресло.

Генерал был удивлен. Одна створка ворот уже рухнула на землю, а другая криво висела на железе, вся разбитая в щепки. За нею виднелась и переломанная решетка, она тоже почти лежала на земле.

– Так что, можно уже и заходить? – спросил Волков.

– Хочу вон ту створку наземь скинуть, иначе затруднит проход колонны, – отвечал Пруфф.

– Добивайте, пойду надену весь доспех, и уже начнем строиться. – Волкову не терпелось начать дело, аж кулаки сжимались.

Тут оба офицера развернулись на крик:

– Где генерал?

Из-за домов выехал всадник, а пехотинец из охраны батареи показывал ему на офицеров. Всадник увидал Волкова и чуть ли не галопом поскакал к нему.

– Говори, – жестко, ожидая беду, произнес генерал, когда всадник приблизился.

– Господин, парламентеры в лагерь приехали.

– Кто? – не понял слышавший это Пруфф.

– Какие парламентеры? – также не понимал генерал.

– Из города, с ветками пришли, с барабанщиком. Вас спрашивают, их пока майор Роха принимает.

– Продолжайте стрелять, Пруфф! – кинул Волков капитану, уже разворачивая коня, и поскакал со своим выездом в лагерь.

С барабанщиком пришел офицер с двумя сержантами. Один из сержантов держал знамя с городским гербом. Офицер кланялся.

– Господин бургомистр спрашивает, согласится ли господин Эшбахт принять его.

– Кавалер Эшбахт, – резко поправил парламентера Максимилиан. – Лучше вам обращаться к монсеньору: кавалер Фолькоф фон Эшбахт.

Парламентер поклонился еще раз.

– Соблаговолит ли кавалер Фолькоф фон Эшбахт принять бургомистра свободного города Висликофена господина Фабельмана?

– Что хочет бургомистр? – спросил Волков.

– Бургомистр желает поговорить об условиях откупа от осады, – отвечал ему офицер.

– Откупа? – Волков даже засмеялся. – Через час ждите штурма. Если отобьетесь, поговорим об откупе.

– Так вы не желаете получать выгоду? – удивился парламентер.

– Я возьму ваш город и получу все, – резко заговорил генерал уже без всяких усмешек. – Если надумает, так пусть бургомистр приедет говорить о капитуляции. Больше говорить мне с ним не о чем.

– Я передам бургомистру, – сказал офицер.

– Я жду час, – повторил кавалер. – Только час.

Фейлинг и Гюнтер помогли ему надеть весь доспех, кроме шлема, Максимилиан разворачивал и смотрел знамя, молодые господа тоже все были уже облачены, уже готовы, предвкушали бой. Стрелки, которых Волков намеревался взять с собой на штурм в первой колонне, вышли из лагеря и пошли к южным воротам.

Но тут над башней северных ворот появился трубач, и ворота раскрылись. И из них стали выходить люди, не менее дюжины, а среди них, под знаменем города, на муле, которого вели под уздцы два солдата, ехал человек.

– Не иначе как сам бургомистр, – удивлялся Роха.

– Неужели капитулировать надумали? – заинтересовался капитан Кленк. Он тоже был при доспехе, его люди должны были идти в пролом сразу за отрядом Волкова.

Генерал не хотел торопиться, он очень надеялся, что так и есть, что это делегация едет говорить о почетной капитуляции. Но не хотел делать преждевременные выводы. Он ждал, пока горожане подойдут. Только бросил капитану:

– Кленк, распорядитесь впустить их в лагерь.

Старый полнокровный человек, бургомистр Фабельман принял безропотно все его требования. Он стоял перед сидящим генералом, опираясь на палку, и тот не думал предложить сесть. Бургомистр потел в своей старомодной и большой шубе, его лицо, от полнокровия изрезанное сетью мелких сосудов, было почти что синим и мокрым от пота. Он ненавидел генерала и едва скрывал это, но после каждой фразы врага лишь устало кивал.

– Цитадель отдадите под гарнизон мой.

– Как вам будет угодно, генерал, – отвечал господин Фабельман.

– Привратные башни отдадите моим людям под охрану. И городской арсенал весь беру себе.

– Да, конечно… – Бургомистр кивал.

– Гарнизон мой, четыреста человек, обещаете кормить, как своих солдат кормили, а офицерам еду подавать офицерскую, и все от казны города.

– Да, генерал, – отвечал старик.

– Деньги… – Кавалер сделал паузу. – Ну, коли сами пришли с честью, то лишнего просить у вас не буду… Четыре тысячи гульденов.

– Что ж, воля ваша, – нехотя произнес бургомистр.

– И еще… – Генерал опять сделал паузу. – Хоть в сеньоры я вам не набиваюсь, но над башнями и над городом флаги будут висеть мои.

Тут старый бургомистр встрепенулся. Глаза раньше держал вниз, а тут уставился зло на кавалера, палку своими стариковскими белыми пальцами перехватил. Волков уже думал, что сейчас перечить начнет. Но нет, сдержался старик:

– Ваша воля.

– Да, то воля моя, воля победителя, – твердо продолжал генерал. – А жителям скажите, что спасли их от моих людей, если бы не приехали сейчас ко мне, так был бы вам в городе грабеж, а женщинам вашим бесчестье. Деньги… Даю вам срок три дня, чтобы золото собрать. А полкам моим пусть ворота отопрут прямо сейчас.

Бургомистр кланялся, все это ему не нравилось, но старик понимал, что генерал прав, золото и позор уберегли город от беды страшной.

А генерал понимал, что у города нет сил отбить его штурм. Теперь он слегка успокоился.

– Капитан Кленк! – позвал он.

– Да, генерал, – откликнулся тот.

– Бургомистр господин Фабельман сейчас прикажет отворить ворота, баталия ваша пусть идет в город, возьмите цитадель, арсенал, все городские ворота под охрану.

– Будет исполнено, – отвечал ландскнехт, сразу поворачиваясь, чтобы уйти.

– Капитан Кленк, – снова окликнул его генерал и, когда бургомистр стал удаляться, добавил негромко: – Под страхом смерти запретите людям обижать горожан.

– Да, конечно, – поклонился Кленк.

«С этими разбойниками иначе нельзя, с них станется».

Глава 12

«Удача», – сказал бы кто-то. И может, был бы прав, и кавалер с ним согласился бы. «Длань Господня», – сказал бы кто-то другой, и кавалер изо всех сил сказанное поддержал бы. Но сам он думал о том, что вовремя пришел к городу. Его появление было неожиданным для врагов, а бесконечные даже ночные разъезды, за которые его проклинали кавалеристы, обернулись поимкой лазутчика полковника Майфельда. Другой опять сказал бы: «Везение». Но умный ответил бы: «Помилуй бог, удача, везение, Длань Господня… А может, уже и умение?» Зря, что ли, он с младых ногтей из войн не вылезал, прошел лестницу от самого захудалого и бедного солдата до генерала. Не одной же удачей и везением пройден этот путь.

Волков въезжал в сдавшийся город в полном боевом облачении, в роскошном ваффенроке, под знаменем, с выездом, с гвардией, с трубачами и барабанщиками. Шлем не поленился надеть: мало ли тут обозленных горожан, которые с арбалетом управиться сумеют. Так и въехал в город под трубы и барабан, но уже после вошедших сюда ландскнехтов.

Первым делом кавалер, конечно же, хотел посмотреть арсенал. Волков не надеялся, что найдет там пушки: были бы у горожан пушки, так они попытались бы отбиваться от Пруффа. И на мушкеты у него особых надежд не имелось, но вот поножи, наручи, латные перчатки и рукавицы он хотел бы найти. Да и дорогие доспехи, включая стеганки и подшлемники, лишними не были бы. Чуть-чуть не доехал до арсенала, заехал посмотреть цитадель, в которой уже обустраивались и располагались ландскнехты. Прошелся с Кленком по стенам, осмотрел ворота. Удовлетворен не был: все старое, стены кривые, ворота провисли. Горожане много лет не видели около города врагов – это было очевидно.

Генерал хотел уж было ехать в арсенал, но тут караульные пропустили в цитадель трех всадников. Двое были кавалеристы из людей фон Реддернауфа, а третий… То был усталый до изнеможения человек в простой и весьма грязной одежде, но уже по большому ножу на поясе и по крепким ботинкам было видно, что он из солдат.

Кавалер сейчас ничего другого, кроме бед, не ждал. Будь то очередной лазутчик, так кавалеристы на коня бы его не посадили. Он и Кленк смотрели на грязного человека и ждали, пока тот спешится. Волков по лицу Кленка понял, что тот тоже ждет беды.

– Да говори уже, – нетерпеливо произнес капитан ландскнехтов, когда человек, подойдя к ним, поклонился.

– Господин, беда.

А Волков уже знал, откуда этот солдат.

– Горцы разгромили лагерь? – опередил он солдата.

– Когда я уходил, так еще не разгромили, – рассказывал солдат, – мы отбились. Они насели с двух сторон, пытались завалить восточный ров фашинами, потом подожгли их, думали стену сжечь, но мы стену потушили. А ночью я и мой товарищ вызвались охотниками идти к вам. С разных стен слезали, где он теперь – не знаю.

– За храбрость будешь вознагражден, – немедленно пообещал генерал. – Говори, сколько их?

– С востока пришло больше пяти сотен.

«Это ерунда, в лагере почти четыре сотни людей, и семь десятков из них арбалетчики».

– Это те же горцы, что с вами дрались за лагерь, – продолжал солдат. – Арбалетчики говорили, что флаги те же, офицеры те же. Но то полбеды.

– Что еще? – спросил Волков.

– Горожане, ублюдки, они тоже пришли. Не меньше трех сотен, и двести из них арбалетчики.

Волков даже не заметил, как его лицо налилось чернотой, как вытянулись губы в нитку, как сжались кулаки. Но он продолжал слушать солдата, не перебивая того и не задавая вопросов.

– Очень многих поранили – у них получилось три сотни арбалетчиков против семи десятков наших, – болты от них как ливень лились, многих наших ранило до вечера, пока мы штурм отбивали и стену тушили.

– А они много потеряли? – спрашивал Кленк.

– Им тоже досталось, – кивнул солдат. – Может, столько же, как и у нас, раненых.

Чтобы отогнать выжигающую его злость, Волков просил Фейлинга помочь снять с него шлем, стянул подшлемник и, пока Кленк расспрашивал солдата, рукой тер лицо, пытаясь притом успокоиться: все успехи, в том числе и взятие города, все было поставлено под сомнение атакой на лагерь. Капитан ландскнехтов еще что-то спрашивал и спрашивал, а солдат ему что-то отвечал и отвечал, а генерал уже знал: ему придется возвращаться к реке.

Видя состояние сеньора, Максимилиан снял с луки седла флягу и протянул ему.

– Возьмите, кавалер.

– Вино?

– Вода.

– Прекрасно. – Он стал умываться.

Ему нужно было успокоиться. Иначе снова потянется боль по всей длине левой руки, от ключицы и до самого безымянного пальца и снова будет отдаваться в груди резью. Отчего он так злился? Нет, не на врага, враг есть враг, и если ты его не нашел и ушел, оставив его у себя в тылу, так что ж тебе злиться – сам виноват. А злился Волков на горожан. Он был оскорблен их вероломством. Он с ними держался ласково, ни в чем не ущемил, несмотря на то что они вышли против него. Взял денег – так что ж, война. По-другому на войне не бывает. А они вон как поступили. Презрели ласку, вероломные.

«Правильно про них сказал солдат: ублюдки».

Ах, как это путало все его планы. Казалось, город сдался, то большая-большая удача. Волков думал уже выдвигаться на запад, к Бёльденгену, Юнг-Хольцкому перевалу, откуда пожалуют наемники из соседнего кантона, чтобы раздавить их там же, на месте, и не дать полковнику Майфельду собрать серьезное войско. А теперь что? Теперь из-за горожан Милликона придется возвращаться на север, к реке, деблокировать свой лагерь. Ведь если лагерь будет потерян, у него останется только одна задача: убраться на свой берег живым и вывести туда войско. Ну как тут не помянуть горожан, вот он и поминал их, скрипя зубами:

– Ублюдки, падаль придорожная, бесчестная погань, еретики… – Кавалер огляделся. – Эй, господа, есть у кого вино?

Румениге тут же дал ему свою флягу.

Генерал отпил из нее как следует, вытер губы рукой, пригладил недельную щетину и сказал:

– Максимилиан, немедля собирайте офицеров на совет.

Генерал уже успокоился. Он уже знал, что нужно делать. И делать это надо было так, как ему нравилось, то есть быстро.

Ни у кого из офицеров не возникло ни малейших сомнений, что надо возвращаться к лагерю. Ни у кого не было сомнений в том, что войско делить нельзя. На вражеской территории дело это весьма опасное.

– Выступать надо немедленно, – говорил Брюнхвальд. – Если горцы возьмут лагерь, останемся без провизии и без связи с берегом.

– Лагерь отлично укреплен, – напомнил Кленк. – Без пушек или без большого превосходства в людях его не взять. Но идти туда, конечно, надо.

– Его не взять… Это в том случае, если там надежный офицер, – продолжал Карл. – Господин полковник, этот офицер, которого мы там оставляли, достаточно ли крепок духом?

Эберст был уверен:

– За капитана Неймана я готов поручиться, будет стоять до конца, но и он может быть ранен или убит. Так что станем уповать на Господа.

– Все пустое, господа, – прервал разговоры генерал. – То, что мы снимаем лагерь и идем на юг, – то и обсуждать нет нужды, как и качества офицера, держащего лагерь. Нам надо быстро решить, кого мы оставим комендантом города Висликофен и какой назначим ему гарнизон.

И вдруг все офицеры и замолчали. Никому не хотелось бы тут оставаться. Кругом беспощадные горцы, что в плен не берут никого. Если лагерь потерян, то и припасы потеряны, армии придется уходить на тот берег, и что тогда будет с гарнизоном и офицером, который тут останется? Придется ему пробиваться к реке самому, со своим отрядом. Случись такое, так дело это было бы абсолютно безнадежное. Волков все это понимал и говорил:

– Если не сложится у нас, обещаю, что за гарнизоном я вернусь и выведу его к реке.

Офицеры переглядывались и молчали. А Волков никого не подгонял, пусть все подумают как следует, вопрос-то важный. И полковник Эберст не выдержал:

– Ну, вижу я, что других достойных, кроме меня, тут нет.

Брюнхвальд и Кленк благоразумно промолчали, а вот генерал был честен и прямолинеен:

– С полковником Брюнхвальдом я уже не первый год, мне с ним привычно. Капитана Кленка с его разбойниками я тут не оставлю. Лучшей кандидатуры в коменданты, кроме вас, полковник Эберст, мне не сыскать. Отберите себе четыре сотни людей из своего полка, забирайте всех своих арбалетчиков, запирайтесь в цитадели с едой и ждите меня, я буду через пять дней. Скажите своим людям, что я вернусь через пять дней. Кто бы ни пришел из врагов и с какой армией ни пришел бы, я сюда вернусь через пять дней. И, чтобы они не волновались, я оставлю вам кулеврины: за ними-то я обязательно вернусь.

Теперь Эберст стал готовиться: принялся отбирать себе людей, собирать провиант, дрова, болты, порох, ядра для кулеврин. Брал с запасом, никак не на пять дней. И правильно, офицер должен предвидеть всякое, и худшее в том числе.

Волков же велел собираться, но сначала приготовить хороший обед, чтобы люди дотерпели до следующего утра, так как идти он собирался до темноты, до ночи, и поутру хотел выйти еще с темнотой. Он очень торопился и сделал до привала почти две трети пути.

Глава 13

Еще до зари, когда солдаты наспех ели, а возницы и кавалеристы занимались лошадьми, он уже был готов и звал к себе фон Реддернауфа.

– Ждать нас нет нужды, майор, идите вперед, поспеете еще до заутрени. В бой не лезьте, главное – разузнайте, что там да как, взял ли враг лагерь, нет ли, где он, сколько его, а когда мы подойдем, так и начнем дело.

Фон Реддернауф кивал: да, понял. Понял.

– Оставьте мне пятьдесят человек для разъездов, а сами вперед выступайте без обоза. Поторапливайтесь, но так, чтобы лошадей не замордовать.

– Только напою коней и сразу выйду, – отвечал кавалерист.

Так он и сделал, ушел быстро еще до рассвета.

Дорога была известна, да еще шла от гор к реке, Пруфф всего один раз перезапряг лошадей, так что шли весьма бодро. И полудня не было, когда подошли к лагерю. От сердца отлегло. Капитан Нейман ни убит, ни ранен не был, лагерь уцелел. А враги стали отходить даже раньше, чем тут появились кавалеристы фон Реддернауфа. Видно, выставлены у врагов были дозоры, предупредили их о подходе противника. Кавалеристы видели хвост колонны, но атаковать не стали: генерал не велел.

А лагерь-то выстоял. И опять тому причиной были генеральская назойливая тщательность, его придирчивость и докучливость. Солдаты не очень-то любят усердствовать, а офицеры идут у нижних чинов на поводу, не хотят их принуждать. А вот Волков изводил всех своими пожеланиями и придирками к сделанной работе. Вот и стоит лагерь, и люди в нем живы, и провиант с телегами и лошадьми цел. Два штурма форт выдержал, и восточную стену горцы поджечь толком не смогли, потому как ров глубокий.

– Два штурма было, – рассказывал капитан, – и когда первый раз пришли, то уже шли с лестницами, фашинами и досками – ров закидывать. Уже готовы были. Внезапно начали, думали нас врасплох взять.

– Это были те, которых мы из лагеря выбили? – спросил Карл Брюнхвальд.

– Да, ваши арбалетчики говорили, что знамена те же, офицеры те же. Видно, хотели исправиться.

– Провиант они хотели сжечь, – сказал Волков, это ему ясно было, как день божий. – Потери у вас большие?

– Большие. В основном от арбалетов. Горожане пришли, человек триста пятьдесят, из них двести арбалетчиков. Замучили нас болтами. Убитых немного, человек семнадцать с утра было, может, уже и еще кто помер, а вот раненых очень много – девять десятков. Одолевали нас арбалетчики, из-за тына головы не высунуть было. Хорошо, что пушки мне оставили, они выручали. Пару раз попали неплохо по сволочам.

– Многих побили за два штурма? – спрашивал Кленк.

– Думаю, что столько же. Сотню, наверное. Или, может, даже меньше. У них-то арбалетчиков было три с половиной сотни, а у меня едва семь десятков, – оправдывался капитан Нейман.

– Вы молодец, – произнес генерал, – упрека для вас нет. Это мы отпустили врагов из лагеря, а кавалеристы их потом не нашли, я думал, что они на юг ушли. А они тут были, поблизости…

Он замолчал, задумался. Да, Нейман был молодец, но что ему теперь делать? Потери, потери, потери – его армия таяла прямо на глазах. Теперь гарнизон лагеря нужно пополнить, а где взять людей? Кроме как из рот, так больше и негде. Тут теперь еще сотню придется оставить, в Висликофене четыреста человек. А если город взять, там гарнизон ставить, так у него в ротах почти никого не останется. Как воевать? Он не думал, что такие большие гарнизоны везде оставлять придется. Ему требовалось пополнение. Можно, конечно, Мильке отправить во Фринланд людей собирать, хоть пять сотен набрать, деньги есть, денег горы, но три дня туда, две недели там, три дня обратно – три недели, а лучше считать, что месяц на то уйдет. Месяц! Это при том, что у большей части его людей контракт закончится через два месяца. И продлять они его не захотят, потребуют добычу взятую раздать и домой их отпустить. Получается, что нет смысла и начинать новый набор, только деньги впустую потратить.

В телеге рядом лежали мешки с горохом, а из одного мешка торчал арбалетный болт. Много болтов валялось на земле тот тут, то там. Волков подошел к телеге, вытащил из мешка болт и, держа его в руке, уставился на него. «Милликонцы, вероломные твари. На ласку злобой ответили, они еще Брюнхвальда избивали, с того все и началось. Они зачинщики распри, они! Что ж, будет вам и моя злоба, горная сволочь, чести не ведающая. Впрочем, когда это горцы честь знали? Не было такого! Вот и с ними церемониться нечего». Он увидел перевернутую лавку, поднял ее и сел.

– Мильке!

– Да, господин генерал.

– Покличьте с того берега баржи, пусть раненых туда заберут. Тут им делать нечего, а там мой монах с лекарями.

– Будет исполнено.

– Господа, – он поочередно посмотрел на Кленка, Брюнхвальда, фон Реддернауфа и Пруффа, – скажите людям своим, что до утра город Милликон в их власти. Пусть до утра ни одного дома в городе не останется, все сжечь: лавки, сараи, амбары, торговые ряды… Все-все сжечь!

Волков опять посмотрел на арбалетный болт. «Я вам покажу, псы горные, как моих людей болтами шпиговать!»

– Эшбахт, виват! – радостно воскликнул Кленк. – Мои люди уж очень такому делу рады будут.

– Да, – кивнул Карл Брюнхвальд, – городок-то не бедный.

– Господин генерал, – вкрадчиво поинтересовался Габелькнат, – а нам можно принять участие в грабежах?

– Габелькнат, вы же из богатой семьи! – заметил ему капитан Дорфус со смехом.

– Все равно хочется, – отвечал молодой человек.

– Никому не возбраняется, даже офицерам, – сказал генерал, вставая. И тут же, повернув арбалетный болт в сторону капитана ландскнехтов, продолжил: – Но… Особенно вас, Кленк, это касаемо… Скажите людям своим, что я не потреплю ни поножовщин, ни драк ни из-за баб, ни из-за денег. Пусть сержанты и ротмистры приглядывают за людьми.

Сообщение о том, что генерал Эшбахт дозволяет взять город на меч, всколыхнуло войско. Даже среди тех, кто был ранен в осажденном лагере, нашлись те, что отказались ехать лечиться, а решили остаться и как следует отомстить горожанам грабежом и насилием над их женщинами.

Прискакали кавалеристы и сообщили, что по западной дороге из города уезжают и убегают люди с барахлом.

– И до них уже дошло! – огорчались солдаты, готовясь бежать в город.

– Кавалеристы, дурьи головы, чего же вы их выпускаете? Они же с деньгами бегут! Ловите их, не давайте убегать!

– И баб, баб особенно ловите.

Даже обозные возницы, загнав свои телеги в лагерь, не выпрягая лошадей, бежали в город. Все стремились туда.

– Скажите своим людям, чтобы не расстраивались, – говорил генерал капитану Нейману, солдаты которого охраняли лагерь и, естественно, никуда уйти не могли, а лишь с тоской глядели поверх частокола на уходящих товарищей, – я прикажу офицерам, чтобы вам отсчитали часть добычи.

– Прекрасно, господин генерал, а как насчет вина и баб? – отвечал капитан.

Волков лишь усмехнулся. Кроме охраны лагеря он оставил в резерве сотню ландскнехтов, хоть те и рвались пограбить, и разослал разъезды по дорогам. Армия во время грабежа была весьма уязвима, генерал сам помнил один случай, когда он и его товарищи побежали грабить обоз разбитого врага, а враг собрался с силами, построился да тресками выбил их из своего обоза и еще дальше погнал. Так что нужно быть настороже. Особенно когда вокруг бродит побежденный, потрепанный, но не сломленный враг. Война зачастую похожа на маятник.

Особенно хорошо пошли дела у кавалеристов. Они грабить дома не пошли. К чему им это? Когда пешие солдаты входили в город с востока, фон Реддернауф с двумя сотнями своих людей проехал вдоль всего города и оказался у западной его оконечности. Зачем грабить дома да мучать горожан, избивая их, пока не отдадут спрятанное серебро, когда можно ловить их на выходе из города и просто обыскивать? Это уж если они упрямиться начнут, тогда, конечно, без кулаков, палок, а иной раз и без железа не обойтись, но многие из тех, что бежали, кошельки сами отдавали, лишь бы их жен и дочерей не трогали. Кавалеристы были люди благородные, обещали не трогать баб, но все равно всех обыскивали, и даже тех, кто сам отдал кошелек. Люди существа лживые, ушлые, предложат тебе малое, чтобы сберечь большое, спрятанное под рубахой, или под юбкой дочери, или в пеленках младенца. Но майор фон Реддернауф был очень-очень опытным человеком, как и офицеры его, и как люди его. Все это он уже видел, обо всем он уже знал. Вот и шарили кавалеристы по телегам и наспех собранным узлам в поисках серебра или даже золота. И не пропускали никого, особенно всякого, кто считал себя важным человеком. Уж этих обыскивали особенно: колечко у тебя золотое – подавай сюда, у бабы твоей золото в ушах – и это позвольте. Конь у тебя? Веди сюда коня. Бархат, мех, парча, шелк? Скидывай, и ничего, что ты в исподнем пойдешь, главное, что пойдешь, и со всеми членами своими. Да еще спасибо скажи, что дочерей твоих отпустили, а не в лагерь увели на недельку или не увезли их на тот берег и не выдали замуж за нищих солдат-папистов. Ну, говори спасибо, подлец, за то, что по-доброму с тобой обошлись, да еще кланяйся, кланяйся ниже, а не то гляди у меня. Ну, а если вдруг у умника какого, что сам деньги первый предложил, в панталонах вдруг малый кошелек с десятком золотых нашли, уж тут не взыщи. Человека такого бьют. А бабу его, от страха воющую, волокут в сторону. И под смешки достают злые кавалеристы ножи. Нет, не для того чтобы женщину резать, а для того чтобы одежду с нее срезать всю. Без одежды ее приходовать удобнее. И ничего, что она орет, что глаза закатывает, что стыдно ей, что соседи-горожане на нее глазеют, все равно всю одежду с нее срежут. Другим в назидание. Пусть все видят и знают: то ее муж-хитрец виноват. И поделом ему, кроме башки разбитой, еще и жена опозорена будет, будут ее брать лихие кавалеристы прямо у дороги, даже в кусты не поведут.

И так хорошо шло дело у кавалеристов. Один мешок под серебро, один под золото, короб под кольца, цепи и серьги. И беспрерывным потоком все в эти мешки сыплется и сыплется отобранное у тех, кто из города сбежать надумал. А еще целая телега под меха да парчу. Там уже куча всякого. Это потом поделят, кому что будет по душе. А к добыче бренной есть и услада для души, два десятка голых баб уже в их распоряжении, пользуйся всякой. В ходу те, что помоложе да попрекрасней, и ничего, что опухли они от слез. Ну, кто скажет, что плоха жизнь доброго человека? А то, что уже одного горожанина зарезали, так то сам виноват: уж больно он упорствовал, когда его дочерей стали раздевать, больно ярился, вот и получил свое – лежит теперь у дороги с распоротым брюхом.

А в городе такого благодушия, которое было у кавалеристов, люди не ждали: раз уж пришли солдаты, прячь деньги свои, прячься сам, прячь женщин своих. От этих не откупишься, с ними не договоришься. Эти все заберут, что смогут найти. И дома они выбирают которые побогаче, что там брать-то в лачугах. Спешат быстрее других в такие дома забежать. Особенно злы были ландскнехты. Они горцев и в поле не жаловали, а уж тут и подавно жалеть не собирались. Дверь с хрустом выбивают, вваливаются, спешат, на лицах алчность, глаза так и рыщут, что бы схватить. Сразу в разные стороны бегут. Не дай бог кому из хозяев тут при железе быть. Все, конец тому без всякого снисхождения на возраст, что мал, что стар – убьют. А если еще кого найдут в комнатах, так того заставят мертвеца выволочь на улицу. Пусть там лежит, для устрашения.

Они по одному не ходят, вваливаются в дом полдюжины с сержантом, корпоралом или со старым солдатом во главе, сразу ищут хозяев. В хлеву, в сарае, на сеновале? Под кроватью, в шкафу? А ну, вылазь, вылазь. И немедленно для острастки раз его по голове чем-то тяжелым, чтобы кровь лилась. И спрашивают: а ну, говори, куда деньги припрятал. Это кошель твой? Это что, все? Врешь, пес, за дурней нас держишь, не может в таком доме быть так серебра мало. Говори, где деньгу зарыл? И опять хозяина по голове. Говори, пес, где деньги спрятал. Не скажешь, так пальцы на ногах резать начнем. А чтобы нам при том не грустно было, так будем отрезанное огнем прижигать. Все равно скажешь, так к чему мучаться, говори, где деньги.

Это одни, а другие на двор несут все, что хоть крейцер стоит. Котелок железный? Пойдет. Кувшинчик из меди – так и вовсе прекрасно. Стаканы из стекла – хороший товар, всегда маркитантки купят. Скатерть, пятна на ней, все равно берем. Одежду, перины – все в кучу кидай, все заберем. Телегу запряжем и увезем, а не хватит раза, так еще раз приедем.

А третьи волокут женщин из погреба. Одни бабы воют, другие молчат, одеревенели от страха. Ничего, пусть молчат и боятся. Одних тут же, прямо на глазах отца и мужа, не снимая с них одежд, берут прямо на полу. Других, под рыдания и мольбы, от одежды со смехом и оплеухами разоблачают – так интереснее.

А после – как все было собрано, все бабы, что не стары и не уродливы, взяты, каждая не раз, – как хозяева ни молили, дом поджигался. Так генерал приказал. Кто ж осмелится спорить с Дланью Господней?

Глава 14

Пусть горит весь этот поганый город. Волков даже не поехал смотреть, что творят его люди. Зачем, это все он видел много раз. Только уже перед сном, после ужина, когда село солнце, поднялся на стену и оттуда смотрел на запад, на красивое зарево, что бушевало алым цветом в ночи. Зарево и запах дыма – верные признаки войны.

Пусть милликонцы выпьют эту чашу до дна. Видит Бог, он этого не хотел. Он хотел, чтобы в тылу у него все было хорошо и спокойно, чтобы торговлишка шла, чтобы к пристаням лодки причаливали. А теперь этот сожженный город будет стоять между ним и заключением мира. Еще один повод к бесконечной войне. Но не мог кавалер поступить иначе. Допускать слабость никак нельзя, даже вида слабости, иначе люди его, и солдаты, и офицеры, спросят с горечью: да как же так, генерал, сотня наших товарищей убита и изувечена, и ты спустишь им это? А враги воскликнут с радостью: значит, так можно, можно убивать его людишек безнаказанно?!

В общем, участь города была предрешена еще тогда, когда людишки Милликона взяли оружие и напали на лагерь. И генерал тут уже ничего не мог исправить. Но кроме печали о мире, который стал еще более призрачным, кое-что радовало Волкова. Беря дары с городов, с Милликона и Висликофена, он ничего из них солдатам не давал и даже ничего не сулил, то был его прибыток. А люди-то всё видели, всё знали. И чтобы не шептались по палаткам, что генерал все себе загребает, отдал им город – пусть теперь порадуются. Город-то не бедный. А то солдату грустно жизнью рисковать да тяжко трудиться за одно жалованье. Пусть берут там что хотят. Кавалер еще немного посмотрел на бушующее в ночи зарево и позвал Гюнтера: мыться и спать.

Спал плохо, все казалось, что, пока солдаты грабят город, враг подойдет в ночи и ударит. Во всяком случае, на месте горцев он так бы и поступил. Даже через сон тревоги его не отпускали. Просыпался несколько раз и прислушивался: нет, тихо. И опять засыпал.

А утром… Конечно, поутру генерал не смог вывести своих людей. Он надеялся, что за ночь они навеселятся – и к обеду снова на юг, к Висликофену. Какой там… Солдаты в большинстве оказались пьяны. Офицеры, что беззастенчиво грабили горожан наравне с рядовыми, хоть и довольны, но явно несвежи, и поход интересовал их намного меньше, чем приобретенные за ночь тюки со всяким добром. А баржу, на которой вчера вывозили в Эшбахт раненых, теперь набивали барахлом. Тюки и узлы сыпали на нее так, что кормчий орал зло:

– Хватит, хватит уже! Перевернете меня, дураки, потонет ваше барахло. Ждите, я еще раз пойду сюда!

Офицеры и умные старые корпоралы решили, что перевезти награбленное на другой берег будет лучше, там барахлу спокойнее. Да и первые маркитантки уже, кажется, добрались до земель кавалера.

Запах гари. Даже свежий речной ветерок его не выветрил. Даже у реки еще чувствуется дым от сгоревшего города. Волков вдыхал этот запах, медленно проезжая по пристаням со своими гвардейцами. Он кривился, смотрел на суету вокруг с большим неудовольствием. Впрочем, пусть увозят в его землю все барахло, нет ничего хуже, чем большой обоз или лагерь, набитый награбленным, о котором солдаты все время будут думать, как бы то барахло не потерять.

Гвардейцы да Максимилиан с Фейлингом – вот и все, кто при нем были. Остальные господа еще вчера уехали грабить. И казалось генералу, что сынки из богатых семей больше будут безобразничать, чем искать серебро.

– Господин Фейлинг, – Волков повернулся к оруженосцу, и тот увидел, как недоволен сеньор, – разыщите мне офицеров. Пора бы уже заканчивать с весельем. Пора и дело знать.

Даже Карл Брюнхвальд увлекся грабежом. Понятное дело, грабеж – это занятие увлекательное. Остальные офицеры тоже были усталы и грязны. Волкова аж передернуло. Ну как они людей поднимут в поход, когда сами ночь не спали и ни о чем сейчас, кроме как о сохранении добытого, и не думают?! А Эберст сидит в чужом городе, без поддержки, среди злых горожан, а в том, что они злы, сомневаться не приходится. Вон, псы из Милликона при первой возможности за оружие взялись.

– Господа офицеры, вижу я, что сие дело благородное вас увлекло не на шутку, так увлекло, что об остальных делах вы позабыли. Посему прошу вас заканчивать и собирать людей, после обеда надобно выдвигаться на юг, к Висликофену. Эберст ждет нас, война у нас идет, враг на западе силы собирает, или позабыли вы?

– Не извольте беспокоиться, господин генерал, – как старший из офицеров за всех отвечал Брюнхвальд, – сейчас же начнем собирать людей.

– Сейчас же? – едко переспросил Волков. – Я, грешным делом, думал, что вы, полковник, к рассвету их собирать начнете. Ах да, вы же были заняты, видно, тюки паковали…

На это Брюнхвальд не нашел что сказать. Зато Пруфф ответил:

– Ну ничего… Выйдем после обеда. И лошадки пока отдохнут.

– Лошадки?! – рявкал генерал. – Может, полковнику Майфельду напишем, чтобы не торопился войско собирать, пусть подождет, пока наши лошадки отдохнут.

Пруфф только поджал губы, смотрел с презрением, как всегда в своей манере, оскорбился.

«Словно дети, поседели на войнах, а все никак не поймут, что победы кроются в быстроте и неожиданности».

– Собирайте людей, господа, – повторил генерал. – Надеюсь, что после обеда выйдем. Поймите, пока Майфельд не собрал войска и не дождался наемников из соседней земли, нам нужно его разбить.

Ну, хоть это они понимали. Кивали согласно, обещали, что соберут.

Не успел он отпустить офицеров и вернуться в лагерь, как прискакал Максимилиан, задержавшийся на пристани с отцом, и сказал:

– Купчишки приехали, вас спрашивают.

– Купчишки? – не понял генерал.

– Ну, эти, у которых Бруно уголь и доски покупал. Пятеро их, – пояснил знаменосец. Теперь, после ранения в лицо, он говорил не так, как раньше. – На лодке припыли.

– А, которые из Рюммикона, – догадался Волков.

– Да-да, и толстяк с ними. Советник этот… Не помню, как его там… – Прапорщик стал смеяться, а улыбочка-то после раны страшная у него стала. – Стоят на пристани, на головешки смотрят, ужасаются. Я им сказал, чтобы в лагерь не шли, чтобы там вашего разрешения ждали.

– Это правильно, пусть постоят там, и хорошо, что ужасаются, – мрачно произнес генерал. – Пусть знают, что и с ними может подобное случиться. А чего они приехали, вы не спросили?

– То не мое дело, – отвечал Максимилиан. – Но если нужно, поеду расспрошу.

– Нет, не так мы поступим, – произнес генерал задумчиво и крикнул: – Гюнтер, сюда иди!

– Что надобно, господин? – тотчас явился из-за шатра денщик.

– Дело будет непростое, но сделаешь, так получишь монету.

– Готов я, – отвечал слуга.

– Вино им отнесешь и скажешь, что у меня совет. Пусть ждут. А сам… – Волков замолчал.

– Что? – хотел вызнать Гюнтер.

Кавалер думал о том, что «толстяк», советник Вальдсдорф, был при прошлой встрече более иных расположен к нему. Ну, так, во всяком случае, генералу казалось.

– Там такой толстяк есть, Вальдсдорф, вот уж придумай как, но нужно мне с ним вперед поговорить будет. И так, чтобы другие господа о том разговоре не прознали. Скажи ему, что буду ждать его за сгоревшим амбаром, что был на восточном конце пристани.

– Господи! – воскликнул слуга. – Да как же я ему это втайне от других господ скажу?

– Я тебя взял, потому что ты мне дураком не казался, вот и оправдывай, придумай как. За то и талер тебе обещан. Отнесешь вина и шепнешь или моргнешь ему, он сообразит, для толстяка он совсем не глуп.

– Ну, попробую, – неуверенно пообещал Гюнтер.

– Пробовать не смей! – резко сказал ему господин. – Не пробуй, а делай! Речь о важном идет, все, ступай! Неси им вино и скажи, что извиняюсь за ожидание.

Слуга ушел задумчивый. Очевидно, думал, как выполнить поручение господина.

– Может, мне это сделать? – предложил Максимилиан.

– Нет, тут дело тонкое, нельзя, чтобы купцы знали, что я прежде с советником переговорить хочу. А вас сразу в хитрости заподозрят, – говорил генерал, отпирая казну.

Он вытащил оттуда один мешок с серебром. Тысяча монет. Чуть поразмыслив, извлек еще один. Запер сундук и пошел из лагеря, взяв с собой лишь Максимилиана и пару гвардейцев. Пешком пошел.

Гюнтер не оплошал, заработанный талер на жену уже решил потратить при возвращении из похода. Вальдсдорф ждал генерала за сгоревшим амбаром. Амбар сгорел не весь, нижние старые бревна были сыры, они не тлели, дымя при том изрядно. Жарко было, лето вообще выходило жарким, а тут еще дым, тучному советнику из Рюммикона воздуху не хватало, он покраснел и обмахивался рукой, ища место, где дым будет его меньше одолевать.

– Рад вас видеть, друг мой, – начал разговор генерал.

От слова «друг» Вальдсдорф поморщился, даже озираться стал. Не очень-то ему хотелось прослыть в земле Брегген другом свирепого кавалера фон Эшбахта. Особенно после того, что тот учинил с торговым городом Милликон.

– Надобно нам торопиться, – заговорил толстяк. – Товарищи мои могут меня хватиться, пойти искать. Я сказал им, что надобно мне по нужде.

– Сие мудро… – Волков поднял один мешок с серебром и потряс им, чтобы советник услыхал звон. – Хорошо, говорите, зачем приехали ко мне.

– Как узнали, что вы с Милликоном сделали, так решено было сразу ехать сюда. Господа волнуются за свои дома и лесопилки.

Волков в лице переменился и понял, как осенило его.

– Так, значит, разбитый мною отряд отошел из лагеря в Рюммикон!

«На восток пошел, а не на юг, вот почему мои разъезды его не обнаружили!»

Вальдсдорф смущенно разводил руками: мол, что тут говорить.

– Значит, и людишки из Рюммикона были в том отряде? – продолжал кавалер, прищуриваясь.

Советник опять молча разводил руками. Говорить о том он не хотел.

– Отвечайте, Вальдсдорф! Что молчите? – потребовал генерал сурово. – Были ваши люди при штурме моего лагеря?

– Только молодежь неразумная, – наконец заговорил советник, – те, что вопреки желанию отцов охотниками пошли. Так наказаны уже они: кого раненого привезли, а кого уже и холодного.

– А теперь отцы города приехали просить, чтобы я город не палил?

– Хотят мира от вас.

– Мира. Ну да, конечно. – Злость сразу отпустила Волкова. – Так пусть своего депутата в совете попросят о мире говорить. Мне самому мир надобен.

Он бросил мешок с серебром к ногам советника: это ваше!

Советник на мешок смотрел с удовольствием, как обжора на богатый стол, но брать не торопился, только помотал головой: весьма сомнительно теперь достижение мира. Посмотрел и сказал:

– После бед, что вы учинили, только глупец отважится говорить в земле Брегген о мире с вами.

Это было как раз то, что Волков меньше всего хотел услышать. «Неужели придется к следующей весне собирать войско? – От этой мысли на душе у него стало нехорошо. – Герцог еще больше беситься станет! Вся ярость его из-за этой войны. Пока не закончу ее, примирению нашему не бывать. Но как ее закончить? Должен быть ключ к тому замку! Не может так быть, чтобы не имелось решения к этой задаче, должно быть решение, надо его найти! Толстяк не так уж и богат, дам ему еще серебра, пусть скажет, что делать». Он поднял второй мешок с серебром и потряс им перед советником.

– Вальдсдорф, мне нужен мир. Что для того надобно сделать?

Советник покосился на второй мешок, который держал перед ним Волков. Теперь мужчина замялся. Кажется, он знал что-то, но боялся говорить. Он стал еще краснее, чем прежде, и еще усерднее отмахивался от дыма.

– Ну, советник! – воскликнул кавалер. – Две тысячи талеров! Говорите, Вальдсдорф, говорите, – уже сквозь зубы прошипел генерал, – не серебром, так железом от вас все вызнаю. Не отпущу вас, пока не скажете… Ну, холодное серебро или горячее железо?

Тут советник наконец выдохнул так, словно из воды вынырнул, и сказал:

– Прямо на юг от Рюммикона, по малой речке Золле, если подняться в горы, есть несколько деревенек, они все на той речке стоят, их также прозывают Золле… – Он замолчал.

А генерал, бросив мешок с серебром на землю, схватил толстяка за руку, схватил весьма крепко.

– Ну, Вальдсдорф, говорите же…

– Там большие склады леса, – продолжил советник, не без опаски косясь на рыцаря, – говорят, что там сейчас восемьдесят тысяч бревен. В тот лес вложены деньги всех первых семейств земли Брегген.

– Ну, ну, говорите же, друг мой, – сразу стал мягче генерал, он и так уже все понял, но ему нужны были подробности. – Что там за лес, почему его не свозят с гор вниз, чьи деньги в него вложены?

– Говорю же, все первые люди Бреггена там, в том лесе, долю имеют. Всякий в том деле желает участие принять, да не всякому дают. А лес там превосходнейший. Я слышал, что там двенадцать тысяч бревен – лес строевой, корабельный: сосна да кедр горный. Бревно к бревну. А еще есть четырнадцать тысяч дубов превосходных. За такой дуб в Нижних землях корабелы платят двадцать один гульден за двадцать бревен того дуба. Он идет на оснастку кораблей. Крепок, и гады морские его не грызут. А из отходов, из брака, там жгут уголь, его тоже вниз спускают.

«Прекрасно, прекрасно… Кажется, это то что нужно!»

– А отчего же тот лес не спускают к реке, зачем его там собирают? – спросил генерал.

– Его там рубят. В горах весьма хороши леса. А не спускают его сейчас, потому что речка Золле весьма немноговодна, тем более летом. Сейчас по ней лес сплавляют, но мало, в некоторых местах так короба для сплава делать приходится. А вот с осенними дождями или с весенними паводками так дело идет веселее. А пока лес копят.

Волков обнял толстяка.

– Вы заслужили эти деньги. Если вдруг придется вам бежать из кантона, бегите ко мне, я вас укрою.

Вальдсдорф поклонился кавалеру, а заодно поднял с земли мешки с серебром. Но Волков тут же отобрал их у него. И на молчаливое удивление советника ответил:

– Пошли по нужде и пришли с двумя мешками серебра? Ваши товарищи могут удивиться. Заберете их у Бруно. Или закопайте здесь… но чтобы никто не видел.

– Ах да, верно! – воскликнул советник. – Тогда закопаю тут.

«Он не мне не доверяет. Мне он верит. Он не уверен, что я смогу победить кантон».

Волков повернулся и пошел в лагерь, на ходу распоряжаясь:

– Максимилиан, ступайте к купцам из Рюммикона, скажите, что приму их сейчас же.

Глава 15

Уж теперь он с ними не церемонился. Сесть не предложил, вина не подал, в ответ на их поклоны не поклонился. Да еще и исподволь потешался над ними.

– Зачем пожаловали, господа? В прошлую нашу встречу, в Лейденице, я о мире к вам приходил говорить, так вы, кажется, насмехались надо мной. Теперь никак опять посмеяться пришли? – По их озадаченным и печальным физиономиям он догадывался, что все как раз наоборот обстоит, не до смеха сейчас господам торговцам, тем не менее продолжал: – Помните, господин Фульман, вы, кажется, говорили, что мир промеж нас невозможен? А сейчас зачем пришли?

– Разве я такое говорил? – искренне удивлялся Фульман. – Кажется, то утверждал господин Плетт.

– Да что вы такое говорите, что за дурь собираете! – воскликнул лесоторговец Плетт. – Я так всегда был за мир. Зачем мне война, какой от нее прок торговцу?

«И капли спеси в их рожах не осталось! Надо же, как пара побед людей меняет».

– Так зачем пришли? За лесопилки свои, за уголь свой, за склады с досками и поташом волнуетесь? – спросил кавалер и вдруг вскочил из кресла и зарычал: – И правильно делаете, что волнуетесь! Думаете, я не знаю, что ваши люди были при нападении на мой лагерь?! Думаете, то тайна великая?

– О том мы и приехали говорить… – начал было Вальдсдорф. – То глупость была, юноши всё неразумные…

– Замолчите, советник! – заорал на него генерал. – Замолчите! Слышать ничего не хочу. Если надеетесь город сохранить, так пишите своему депутату в земельный совет, чтобы мира на совете просил. Мира! Иначе приду к вам. Сожгу все, что не смогу увезти, поташ, деготь заберу, а весь лес, что сложен на берегу, и все склады, и весь ваш город подпалю, а вас… – Он подошел к купцам так близко, что те морщины вокруг глаз Волкова видели, – вас всех отдам солдатам своим на меч! И тем не успокоюсь, пойду в горы, наверх по реке до деревни Золле… Там, кажется… там ваши сокровища сложены? Так я сожгу все, и ваши драгоценные дубы спалю, вместе с лесопилками и деревнями окрест. Золу одну оставлю, почище, чем в Милликоне.

И лик его так черен от злобы был, что купцы говорить не смели, едва дышать могли. Уже рады были сами отсюда уйти невредимыми. И уходили от кавалера молча, но кланялись, кланялись низко, глаза на генерала боясь поднять.

А он встречей остался доволен. «Напугались! Пусть. Как раз то что нужно». И новый друг у него теперь образовался. Проворный и ловкий. Надо ему при первой возможности деньги передать. Деньги он явно любит.

После этаких гостей он пребывал в добром расположении духа. И поначалу даже не обращал внимания на проволочки и затяжки сборов. И лишь после обеда, поняв, что дело затягивается, стал злиться, звать к себе офицеров и требовать, чтобы те поторапливались. Но как он ни подгонял людей, как ни просил спешить, до четырех часов пополудни войско из лагеря так и не выдвинулось.

– «Зато лошадки отдохнут», – зло говорил он, глядя на солнце, что уже покатилось к западу.

Если от Милликона пойти по реке на запад, то до Юнг-Хольца, до перевала, будет всего два дня пути. А там, перед подъемом в горы, и лежит Бёльденген.

Дорфус перед самым выходом из лагеря снова разложил карту.

– Если пойдем по реке, через два дня там окажемся, я ту дорогу сам не видел, но возницы, с которыми говорил, рассказывали, что дорога неплоха и идет до самого Бёльденгена.

Бёльденген. Как раз там полковник Майфельд ждал прихода райслауферов. Если бы просто ждал, так он еще и собирал людей по окрестностям. Сколько он соберет? Один бог знает, может, триста, а может, и тысячу. Мало того что в этот самый Бёльденген нужно успеть до прихода наемников, так еще торопиться надо, чтобы полковник не набрал крепкий отряд из местных. Каждый день на счету. Надо было идти именно так, но Волков долго смотрел на карту взглядом тяжелым и после сказал:

– Нет, идем на Висликофен. Эберст и люди его ждут, что мы появимся там.

Так, сначала им предстояло идти один день на юг и уже от Висликофена сворачивать на запад. Да, так терялся день, драгоценный день, который мог решить многое, но Эберст и его люди должны были знать, что генерал с войском рядом, что все будет в порядке.

Никто ему не возражал. Все офицеры понимали, что Эберсту появление войска необходимо. Так и пошли на юг. И уже на следующий день, к вечеру ближе, подошли к Висликофену, где офицеры ужинали с Эберстом.

– Ну, как вели себя горожане?

– Не сказал бы, что они рады нам, – отвечал полковник, – но обещанные вам деньги собрали. Сие забавно, но деньги они принесли мне, как только увидели, что вы приближаетесь к городу, а до этого не торопились.

– Воры, – высказал свое мнение Игнасио Роха. – Все горцы – подлые и бесчестные воры.

– Да, думали, если появимся мы, то и отдадут деньги, а нет – так перережут гарнизон. А денежки… я вам после ужина передам под расписку.

– Уже хорошо, что собрали деньги без напоминания, – сказал кавалер и опять подумал, что не зря сжег Милликон. Совсем не зря. Он немного помолчал и продолжил: – Дорогой Эберст, мне пришлось оставить сотню людей капитану Нейману в лагере, он за два штурма потерял сто человек, теперь думаю взять у вас сто людей.

А полковник от таких слов перепугался, как от оружия у своего горла, уставился на генерала возмущенно и сказал:

– Господин генерал! Никак сие невозможно, напротив, я хотел просить у вас еще людей. В городе горожане-подлецы злы, по договору они нас кормить должны, так я ту еду, что они привозят, сразу людям не даю, сначала испытываю на охотниках. А сегодня в день привезли пива, так специально в дурных бочках, те бочки мы сгружать начали, а пиво из них из щелей и потекло. Я кричу вознице: «Что такие бочки дурные ты привез?» А он мне: «А вы с земли пиво лакайте, псы папские, для вас и то хорошо будет». – Эберст вздохнул. – Еле остановил солдат, не то убили бы еретика. Не ровен час ребята подняли бы эту сволочь на алебарды, так потом пришлось бы бунт в городе успокаивать.

Да, дело было невеселое. Волков понимал положение полковника Эберста. Это хорошо, что он остановил солдат. Любой раздор, малейшая склока – и кровь, а от любой крови все вспыхнет, как порох у запального отверстия. И как ни крути, а на такой город, как Висликофен, людей у Эберста мало.

Офицеры за столом притихли. Молчали, почти перестали есть.

– Людей я вам не дам, полковник, – наконец произнес Волков. – У меня теперь и двух полных тысяч пехоты не наберется, считая ландскнехтов. А мне райслауферов у перевала бить. Вы, полковник, молодец, не допускайте свар и распрей, вам тут придется еще неделю… – генерал задумался на пару мгновений, – нет, не неделю, а полторы нас ждать. И коли людишки местные за оружие возьмутся, так я вам не помогу: не успею.

– Это мне ясно, – отвечал Эберст.

– А уж если что начнется или, к примеру, дойдут до вас слухи, что я побит, так выходите из города и отступайте к лагерю. Ночью лучше выходите.

В таких невеселых разговорах и закончился ужин у офицеров, потому как кавалер сказал:

– Господа, идите в свои части, выходим за два часа до рассвета. Майор фон Реддернауф, прошу разъезды еще раньше вперед выслать, а вас, капитан Пруфф, прошу начать готовиться заранее, чтобы нам опять всем не пришлось ждать, пока артиллеристы упряжь для своих лошадей приготовят.

Офицеры обещали все сделать, как он просил, вставали и расходились.

Глава 16

Как хороши были горцы в пехотном деле, так нехороши они оказывались в кавалерии. И Волков в который раз убеждался в том, что кавалерия весьма способствует его замыслам даже вне боя: на привале и на марше. Не встречая противодействия, кавалеристы давали генералу тактический обзор и позволяли действовать внезапно и двигаться быстро, не опасаясь неожиданных стычек и засад. Командиры горцев же, полагаясь на свою землю, считали, что всякий крестьянин при первой возможности сообщит им о приближающемся враге. А Волков велел фон Реддернауфу действовать в манере легкой ламбрийской конницы, которая выходит вперед и в стороны от движущегося войска и, не останавливая всякое движение навстречу войску, препятствует всякому движению от войска. То есть любого мужика или купца, едущего навстречу, они пропускали, но любого, кто пытался опередить войско и предупредить кого-то о его приближении, кавалеристы останавливали. Так, уже к концу первого дня пути собрался небольшой обоз, который шел теперь по дороге к перевалу, – двадцать две телеги. Казалось, немного, но и то хорошо, помимо двадцати двух крепких телег и сильных меринов удалось захватить еще хороших новых стеганок полсотни, много подшлемников, кое-какое оружие, солонину и даже немного пороха. Порох, конечно, был дрянной, еще тот, которым стреляли пару лет назад и который Волков уже не покупал, но тем не менее.

В общем, все было впрок, особенно лошади. Дорога все время шла в гору, в гору и в гору. Солдаты уже к середине дня уставали, а лошади еще раньше, особенно те упряжки, что тащили пушки. Каждые два часа Волкова догонял вестовой и сообщал, что капитан Пруфф просит привал, чтобы сменить уставших шестерых коней на отдохнувшую упряжку. Каждый раз генерал мрачно давал разрешение колонне остановиться. Он понимал, что и людям, идущим в гору, и лошадям нужна передышка, но в голове его сейчас было лишь одно: быстрее, быстрее, быстрее. Так, сойдя с коня, чтобы размять ногу, кавалер, прохаживаясь, ждал, когда же прискачет вестовой, чтобы сообщить, что в орудия впряжены свежие лошади.

Небольшой городок или большое село, с тремя кирхами и ратушей, рядом с которым встало на постой его войско, генерал велел оцепить. И снова, не давая покоя кавалеристам, разогнал их, уставших, на ночь глядя в разные стороны в разъезды. И конечно же оказался прав. Еще ночью его разбудили, сообщив, что кавалеристы поймали молодчика, который выбирался из городка на лошади. На закате через овраги, по бездорожью, никто другой, как не лазутчик, не поедет. Да еще проскочить мимо кавалеристов попытался. Не проскочил, дурень. Командир разъезда подстрелил из пистолета коня беглеца, так конь долго после того не проскакал – пал, а всадник был схвачен. Разговор с ним оказался короток, а конец пойманных лазутчиков всегда один: еще до рассвета, до того как колонна построилась в дорогу, молодчик был повешен.

И опять разъезды нашли обоз. Вдоль дороги тянулись поля, за полями домики на возвышенностях, и вот как раз за полями и встал на привал обоз. Кавалеристы сунулись к нему, думали, что и за него от генерала получат награду, да налетели на врага. Горцев было человек сто семьдесят, при офицере и двадцати арбалетчиках. Кавалеристы с трудом ушли. Один из них был ранен арбалетным болтом, также из арбалетов ранили трех лошадей. О враге сообщили подошедшей пехоте полковника Брюнхвальда.

– А их точно сто семьдесят? – спросил полковник.

– Больше не видно было, – отвечал кавалерист.

Сразу, выходя из колонны и заряжая оружие на ходу – уже набили руку, – по пшеничным полям пошли стрелки. И капитан Вилли, уже оправившись от раны в ноге, вел первую сотню сам. А за ним, разворачиваясь в линии прямо с марша, пошла первая рота из полка Карла Брюнхвальда. Полковник знал, что нужно торопиться, и посему сам отправился за своей ротой, лишь отправив посыльного генералу, который ехал в середине колонны.

Однако стычки не вышло: увидав сотню стрелков и идущих за ними три сотни пехотинцев, уже развернутых в линию, горцы побежали за село, наверх в горы. Подъехавший к месту генерал дал приказ майору фон Реддернауфу с двумя сотнями людей догнать их и привести языка, хоть одного.

К радости солдат, колонна встала. Кавалеристы кое-кого догнали, потоптали, порубили – жаль, немногих. И пару людей поймали, привели к генералу. Но ничего нового те ему не сказали. Шли людишки как раз в Бёльденген к полковнику Майфельду на соединение.

Место было хорошее, ровное, дорога все круче шла вверх, и офицеры просили сделать тут, около деревни, привал, чтобы поесть и отдохнуть.

Нет. Нет. Нет. Генерал только головой мотал:

– В скорости шага наша победа. Вечером встанем на ночь, тогда и поедим.

Кавалер снова погнал колонну вперед. Он торопился, боялся не успеть. Ему нужно было разгромить собранные силы полковника Майфельда до того, как к ним придут райслауферы из земли Эйпенцель.

Лишь к полудню кавалерийский разъезд сообщил, что до Бёльденгена всего две мили. Еле дошли, выбиваясь из сил и надрывая лошадей, но дошли.

Дорога становилась все круче и круче. Упряжки, тащившие пушки, приходилось менять уже через каждый час. И это при том, что генерал передал всех захваченных на марше лошадей артиллеристам. С обозом дело тоже было не очень хорошо. Лошади устали, чего с них взять. А вот люди…

Волков вернулся в самый конец колонны, к капитану Пруффу.

– Ждать вас не буду, некогда. Идите вверх, за мной, оставлю вам сто человек пехоты и обоз, сам пойду в город. Догоняйте.

– По мере сил спешить буду, – пообещал Пруфф.

Генерал уже знал, что не успел. Лишь только сказали ему кавалеристы, что город забит подводами, которые видны, даже если и не въезжать в ворота, так ему стало это понятно.

Город Бёльденген, как и все города, что лежали не в прекрасных долинах, а в горах, был даже на вид небогат. Растянулся он с одной стороны мелкой реки Бёлде, что выточила большой овраг, пролегавший вдоль города с юга на север. Через овраг тот был положен крепкий каменный мост, такой, чтобы паводками весенними его не смывало, а еще был он не очень широк, шагов десять в ширину. За мостом длинная и широкая улица, вся в лавках и домах, что побогаче, там же площадь, а дома, что победнее, стояли выше и выше этой улицы. За площадью дорога поднималась наверх, на холмы.

На улице, забитой подводами с выпряженными из них лошадьми, заваленной тюками и бочками, суетились люди. Не горожане. Люди ремесла воинского. Арбалетчики вытаскивали из телег свои щиты, тащили их к оврагу, к мосту. К мосту также спешили многие пехотинцы. Офицеры кричали и подгоняли солдат, вестовые скакали на лошадях то туда, то сюда.

Генерал был мрачен, смотрел на это дело с небольшого холма, со своей стороны реки, и понимал, что просто тут ему не будет.

Приехали Брюнхвальд и Кленк.

– Надо начинать, – сразу сказал полковник. – Попробовать. Врасплох мы их застали, так чего же этим не воспользоваться. Строиться они еще долго будут, а я уже в колонне стою.

– Через мост хотите в лоб пойти на горцев? – спросил его Волков.

– Так пока они не построились, нужно начать, – поддержал Брюнхвальда ландскнехт. – Вдруг зацепится полковник на том берегу. То будет удача.

– А вдруг нет? – неприветливо спрашивал капитана генерал. – Вдруг не зацепится, вдруг сомнут его горцы, скинут в реку?

Волков сомневался, сомневался сильно. Перед ними были те солдаты, что почти не знали поражений, об упорстве которых ходили легенды.

Кленк не ответил на этот вопрос. Подъехал Роха. И, поняв, о чем говорят офицеры, сказал:

– По мосту сразу хотите идти? Опасно, и арбалетчики вам закидают правый бок болтами. Мы же даже не знаем, сколько их. Может, не все тут, на глазах, может, за домами на улицах еще есть.

– Все так, но нужно попробовать. Коли успеют построиться и упереться, так я задним шагом отойду. Главное, чтобы от моста меня не отрезали, – отвечал Брюнхвальд. – А вы, майор, не давайте арбалетчикам свирепствовать.

Да, в этом, конечно, смысл был, враг едва начал вставать в строй. Только первые линии сержанты ровняли. А к строящимся рядам еще бежали и бежали солдаты. Хорошо поймать не готового к схватке врага. Хорошо.

Все смотрели на кавалера, ждали только его решения. И тянуть было нельзя: враг приходил в себя, собирался, строился. Надо, надо было рисковать, имелся шанс, что враг в сумятице, в скученности на площади и улице не построится как следует. Даже места там недостаточно. Если войти на ту сторону да потеснить его, загнать на узкие задние улицы, не дать работать арбалетчикам, отсечь врага от его обоза… Да, все это было весьма заманчиво…

– Двумя ротами, – принял решение Волков. – И вы не ходите, пусть колонну ведет Хайнквист.

– Я собирался вести…

– Я знаю, – оборвал полковника генерал, – но я не хочу тут, в этих чертовых горах, остаться без последнего полковника. Поведет колонну капитан-лейтенант Хайнквист. И просите его быть осторожным и беречь людей, слышите, Карл, велите ему беречь людей, нам их здесь негде нанимать.

Пока Брюнхвальд не уехал, господа Габелькнат и фон Каренбург заговорили с генералом.

– Господин генерал, дозвольте нам идти со штурмовой колонной, – попросил за обоих Габелькнат. – Не то на войне были, а в деле так побывать и не довелось.

Волков взглянул на них едва ли не раздраженно: глупые сопляки, – но запрещать им этого он не хотел, да и в колонне настроение будет получше, если молодые господа окажутся во главе нее.

– Не забудьте перед тем помолиться, господа, – произнес он. – И не вздумайте потерять мой флаг.

Рохе ничего говорить было не нужно, он поехал к своим людям, чтобы выдвигаться с ними к обрывистому берегу реки и там завязать перестрелку с арбалетчиками врага, чтобы отвлечь их от колонны, что собиралась переправляться через мост.

Протяжно и, как всегда, резко зазвенела труба: в штурмовую колонну стройся. Барабаны стали выбивать дробь: готовься. Солдаты первой и второй роты стали становиться плотнее, в голову колонны пошли доппельзольднеры, старики в хорошем доспехе, сержанты становились на края. Некоторые – у кого были щиты – доставали их из обоза: от арбалетов то что нужно. Габелькнат встал в первый ряд. Сумасшедший. За ним фон Каренбург рядом со знаменосцем и капитаном Хайнквистом. Все торопились. Пока на той стороне, за мостом, еще не закончил построение враг, надо было начинать. Труба заиграла: в атаку! Барабаны сменили дробь на мерный ритм приставного шага. Колонна пошла. Двинулась к мосту.

Так и началось дело при Бёльденгене.

Пока колонна шла к мосту, стрелки завязали перестрелку с арбалетчиками врага на том берегу. Наученный горьким опытом Вилли не подходил близко к краю оврага; оседлав возвышенности, стрелки стали стрелять со ста пятидесяти шагов по укрывавшимся за расписными павезами арбалетчикам. С такой дистанции арбалетные болты защищенному даже легким доспехом человеку вреда почти не причиняли. А вот аркебузная пуля пробивала павезу и могла ранить, а уж от мушкетной так мало что могло уберечь. Ей главное попасть, а вот с этим у стрелков было хуже, чем у арбалетчиков. Так и перестреливались лениво – одни не могли причинить большого вреда, другие попросту мало попадали.

А колонна Хайнквиста тем временем уже подошла к мосту. И Волкову было не до стрелков. Едва колонна вступила на мост, как ей навстречу двинулась баталия горцев. Не все горцы еще собрались на площади, и не все из собравшихся построились, но они уже были готовы дать отпор. Шагали в десять рядов по сорок человек.

Волков оскалился, как от боли: вот тебе и «повезет», горцы есть горцы, застать их врасплох – большая удача, а уж коли построились… Он обернулся к Фейлингу.

– Господин Фейлинг! Скачите к Хайнквисту, пусть отходит, пусть трубачи играют отход.

– Что? – Молодой человек с восхищением смотрел на движущуюся по мосту колонну, он поначалу даже не понял, о чем его просит генерал. – Отступать Хайнквисту?

– Езжайте, что же вы стоите! – заорал кавалер.

Тут терять времени было нельзя, сейчас, как только голова колонны выползет с моста, она тут же упрется в баталию горцев, а та неминуемо охватит ее еще и с флангов, сомнет и затопчет. А еще все арбалетчики врага бросили пустую перестрелку со стрелками Рохи и Вилли и обрушили на мост ливень из болтов.

Потери. Началось! Генерал тяжко вздохнул, увидев, как схватился за бок один из правофланговых сержантов. Потом еще один солдат, и еще. Большинство болтов отлетало от доспехов солдат, но некоторые находили свою кровь.

– Роха! Вилли! – заорал генерал так, что вены на шее вздулись. – Какого дьявола они у вас стреляют?! Угомоните этих арбалетчиков!

Но ни тот, ни другой его услышать не могли: далеко были и за шумом хоть и нечастых выстрелов окрика не слышали.

Колонна уже выходила с моста, а Фейлинг только скакал к нему.

Слава Богу, слава Создателю, что капитан-лейтенант не форсировал шаг, а, выйдя с моста и оценив ситуацию, остановился. Не зря Брюнхвальд взял его своим заместителем. Это был опытный офицер. Он понял, что горцы не стали ждать, пока соберутся все, и понял, что ему угрожает, выйди он со всеми своими людьми на площадь.

– Ну, – говорил Волков, комкая поводья коня в кулаках, – не стойте, отступайте же, Хайнквист! Отступайте не спеша. – Генерал говорил это негромко, словно капитан-лейтенант был вот тут, рядом.

А тут еще и господин Фейлинг пропал с глаз. Не то чтобы кавалер за ним следил, просто мальчишка догнал колонну, въехал на мост… и больше его генерал не видел.

Мальчишка пропал, и Хайнквист не услышал его мольбы и не успел вовремя отдать приказ об отступлении. И произошло все то, чего боялся кавалер. Баталия горцев медленно, как подходит старая свинья к родному корыту, подошла к голове колонны и навалилась, начала ее обхватывать.

«Дурак, дурак Хайнквист, неужели не видал этого?»

Кавалер в бешенстве поворотился к выезду и заорал:

– Румениге! Скачите к Хайнквисту! Пусть отступает. Отступает!

Он даже смотреть не мог в ту сторону, он и так прекрасно знал, что там сейчас горцы начнут избивать лучших солдат двух первых рот, что собраны в голове колонны. И знаменосцам, судя по всему, достанется, и самому капитан-лейтенанту Хайнквисту. И хоть что-то ему нужно было делать, а что Волков мог – сам туда поскакать? Поэтому он повернулся к фон Реддернауфу.

– Майор, отправьте разъезды вниз и вверх по реке, посмотрите, есть ли броды.

Он еще и сам не знал, нужны ли ему эти броды. Но нужно было делать хоть что-то. Хоть что-то, чтобы люди вокруг думали, что у него есть мысли.

Глава 17

Оказалось, что капитан-лейтенант был ранен арбалетным болтом. Болт попал в лицо, поэтому капитан уже и не руководил колонной. А еще в свалке был убит фон Каренбург. Он защищал знамя и был изрублен и исколот, как и шестеро солдат, которых даже не смогли унести с поля боя, они так и остались лежать за мостом.

– Двадцать девять человек убитых и раненых, – сообщил невесело Карл Брюнхвальд. – Кроме Хайнквиста ранены ротмистр Шлее и два сержанта.

– Прекрасно, – только и смог выдавить Волков со всей для него возможной язвительностью. Ему хотелось заорать на полковника, спросить у него: ну что, рискнул? Улыбнулась тебе удача? Зацепился на том берегу, дурак? Вот только смысла в том не было, сам, сам он дал добро на глупую, невозможную для успеха атаку. И поэтому генерал лишь спросил: – Тяжко ли ранен Хайнквист?

– Тяжко, – только и ответил Брюнхвальд.

Редко хлопали аркебузы, еще реже мушкеты. Ветер уносил дым. Солнце жарило так, что доспехи раскалялись. А на той стороне реки баталия уже полностью построилась. Волкову хватило одного взгляда, чтобы понять: тысяча триста человек, не считая арбалетчиков, что густо облепили берег и справа, и слева от моста. Флаги над баталией врага разные. Это были флаги и райслауферов, пришедших из соседнего кантона, и местных отрядов. Ко всем этим еще и арбалетчиков сотни две.

Он не знал, что делать. Он просто не представлял себе, как быть с этими сильными, очень сильными врагами, которые заняли такую удобную позицию за мостом и могут сидеть там, словно в крепости, хоть неделю, хоть две, хоть три. А у него-то времени сидеть тут вместе с ними не было. Там, в тылу, в других городах, враг тоже копит силы, там, в Висликофене, как в осаде, застрял его гарнизон. Да, он забрал у горожан городской арсенал, но ведь у каждого третьего горожанина есть свой доспех и оружие. Как только жители города почувствуют, что ненавистный им Эшбахт завяз где-то в горах на западе, то кинутся на Эберста, словно озверевшие псы.

Но тут приехали кулеврины. Фейерверкер, имени которого генерал не помнил и который ехал верхом впереди пушек, подскакал к генералу.

– Капитан Пруфф просил передать, что скоро будет, только лошадей поменяет.

– Скоро – это когда? – раздраженно спросил Волков.

– Он тут рядом, только тут подъем крут, лошадки не тянут уже, сейчас свежих впрягут, и сразу будет. А мне что делать, господин генерал?

Волков не успел ответить, за него спросил Роха:

– В арбалетчика попадешь?

Фейерверкер бросил короткий взгляд на тот берег реки, что был весь густо заставлен павезами арбалетчиков.

– Двести шагов? А чего ж нет! – отвечал артиллерист уверенно. – Пристреляюсь, буду попадать.

И он, и Роха, да и другие офицеры, что тут были, ждали решения генерала.

– Хорошо, постреляй пока по арбалетчикам, но поставь пушки так, чтобы ядра, если пролетят мимо них, улетали в их пехоту, – сказал генерал.

– А… Вот как, чтобы если в арбалетчиков не попаду, так доставалось пехоте… – Фейерверкер стал приглядываться. – Умно, господин генерал, тогда поставлю кулеврины правее вас. Так как раз правильный угол будет. Да. Как раз хорошее место, коли арбалетам не прилетит, так прямо по копытам пехоте придется.

«Может, артиллерия меня снова выручит. Иного я и не вижу. Да, стоят они хорошо, как раз под картечь построились, сам к ним больше не полезу, пусть их Пруфф поубивает немного, а там, к вечеру, будет видно».

Кулеврины быстро отцепили от лошадей, лошадок увели, с обозных телег уже сгружали хоть и маленькие, но тяжеленные бочонки с ядрами, снимали средние бочонки с порохом. Банники, пыжи, ведра, совки для пороха… Каждый артиллерист знал, что ему делать, и все делал быстро, но Волкову казалось, что его люди копаются. Копаются и копаются. Делают непонятные и ненужные движения. Кого-то с ведрами отправили к реке за водой, подальше от арбалетчиков врага. И только тут артиллеристы стали окапывать колеса у пушек, стали примеряться, прикладываться щеками к стволам, прикидывая направление огня. Наконец высыпали небольшие, величиной с маленькое яблоко, ядра, вскрывали бочонки с порохом. Ну, вот уже и начали пыжи из рогожи комкать…

Волков и остальные офицеры, да и все, кто мог, в том числе и враги, только и делали, что смотрели на артиллеристов. Полки стояли выстроившись, стрелки лениво перестреливались с арбалетчиками, но все теперь ждали главных выстрелов. Даже горожане, прибегавшие к реке или выглядывавшие из окон, – все ждали начала главного действия. На одном берегу реки – с замирающим от страха сердцем, а на другом берегу реки – с радостным нетерпением, с ощущением приближающегося возмездия за первые потери у моста.

«Да как же вы медлительны. Быстрее уже, быстрее».

Ну, наконец канонир приник к пушке. Ядро внутри, порох, пыж, у запального отверстия уже насыпан порох.

– Пали по готовности! – закричал фейерверкер.

И вот канонир оторвался от орудия, встал, взял у своего помощника тлеющий запал, перекрестился и поднес к запальному отверстию.

Пам-м…

Большое белое облако поплыло в сторону юга. Волков видел, как ядро ударило в самый край обрывистого берега, поморщился. Глупо, конечно, было ждать, что первое же ядро угодит в цель, но ему очень этого хотелось. Тут же бахнула вторая кулеврина – и тоже в берег.

«Криворукие!»

Волков не успел перекинуться и парой слов с Максимилианом, как, к его большому удивлению, фейерверкер прокричал:

– Пали по готовности!

Оказывается, первое орудие уже было готово. Снова канонир перекрестился. Снова звонкий выстрел. На это раз выстрел неплох: ядро, пролетев меж больших щитов арбалетчиков, чиркнуло по мостовой, кажется, выбив искру, и влетело в строй горцев. Строй качнулся.

– Попали! Господа, вы видели? – воскликнул Румениге. – Жрите, ублюдки, это вам за фон Каренбурга!

Генерал оборотился к нему с неодобрительным взглядом. Опытный уже Максимилиан тоже посмотрел на юнца осуждающе и произнес холодно:

– Ваша радость преждевременна, господин Румениге.

За молодого человека из своей свиты, да за раненого офицера, да за три десятка солдат одного попадания Волкову было мало. И он сказал:

– Господин Румениге, выясните, что там с господином Фейлингом, я не видел его с тех пор, как он поехал к мосту.

Но с другой стороны, он рад этому простому восторгу, а то господа попритихли, в лицах поменялись, после того как Габелькнат, который ходил на мост с колонной, сказал им, что фон Каренбург убит. Только что, час назад, юнцы еще шутили, и вот раз… и нет твоего товарища, валяется он в исколотых латах, в кровавой уже черной луже у ног подлых врагов. И даже почести не воздать должные храбрецу. Как тут не приуныть молодым людям.

«Ничего, сами просились, говорил им, что война – не шелест знамен и звон серебра, что ремесло то тяжкое, которое с кровью об одну руку идет и смертью по другую руку. Так думали, дураки, что минет их чаша сия. Вот пусть и изопьют ее. И знают, что это только начало».

Тут снова ударила кулеврина, и на сей раз досталось одному из арбалетчиков. Ядро ударило в павезу. Щит разлетелся в щепки, а арбалетчик покатился по мостовой. Он с трудом стал подниматься, ему помогали товарищи, уводили его, шатающегося, под руки, а он на ходу снимал с головы шлем. На месте, где раньше стоял красивый щит, теперь валялись разбросанные арбалетные болты, арбалет да щепки.

«Еще одна гнида горная отвоевалась!»

А тут, как раз кстати, шестерка лошадей, напрягая последние силы, втянула на пригорок полукартауну, и следом за ней на меринке въехал и сам капитан Пруфф. Он, даже не приблизившись к генералу, проехал дальше, к берегу реки, к мосту, к полкам. Там остановился, оглядываясь. Всматривался в построения врага, изучал обстановку в своих позициях, искал места для орудий. А тут уже и лаутшланг приехал, саперы Шуберта поднялись, за ними последние телеги, а за ними и сотня охранения.

Волков даже улыбаться стал. Немного. Он улыбался оттого, что знал, о чем сейчас думает враг. Эти поганые еретики считали, что дали ему отпор, радовались, что побили у него много людей. Думали, что ему не под силу перейти мост. А как приехали кулеврины, настроение у них подпортилось, а уж теперь… Они и вовсе приуныли, увидав настоящие пушки. Генерал был в этом уверен. Нет, офицеры их крепки, сами они еще хорохорятся, но теперь эти ублюдки понимают, что они ответят за каждого убитого или раненного ими. Сторицей ответят.

Он говорил Кленку:

– Капитан, подведите своих людей ближе к мосту.

– Прикажете готовиться к атаке? – настороженно спросил ландскнехт.

– Нет, хватит на сегодня уже атак, – отвечал генерал, – но пусть они знают: если только решат отойти из-под огня хоть на сто шагов, вы сразу пойдете на мост. Пусть они так думают.

– Хорошо, господин генерал.

– Только встаньте так, чтобы их арбалетчики вас не тревожили, довольно с меня на сегодня потерь, – закончил генерал.

Теперь он уже не размышлял, что ему делать и как разгромить врага. Коли враг начнет выходить из города, так Волков станет преследовать его и бить по возможности так, чтобы не давать ему вцепиться в себя страшной хваткой его непобедимой пехотной баталии, о которую сломали зубы многие и многие именитые полководцы. Пушки, мушкеты и кавалерия – вот его сила. А лезть на пики и алебарды горцев он больше не хотел.

До вечера, до темноты, времени еще, конечно, хватало, но Пруфф все копался и копался, не ставил пушки и не ставил. То это место его не устроит, то другое. От стрельбы кулеврин в полуденном зное висел дым, почти не таял. А капитан только нашел то, что ему нужно, они с инженером Шубертом обсуждали, что нужно сделать для установки орудий.

«Да он тут словно к осаде готовится».

Волков раздражался. Думал послать к Пруффу кого-нибудь, чтобы поторопить. А тут приехал Румениге.

– Господин Фейлинг ранен болтом в ногу ниже колена, в обозе он, лекарь его смотрел уже, а конь его тоже ранен в бок. Просит у вас извинения, что не смог выполнить ваше поручение.

Генерал кивнул.

Наконец Пруфф поставил орудия. С вызовом, нагло – почти напротив моста и так к нему близко, что некоторые арбалетчики врага попытались добросить до артиллеристов болты: вдруг долетят. Поставил пушки как вызов горцам: вот он я, попробуй возьми, попробуй, вам только мост перейти.

«Рехнулся он, что ли?»

Волков не понимал такой наглости капитана. Тот словно провоцировал врага на атаку. А вдруг эти мерзавцы решатся, вдруг пойдут? А вдруг Кленк, что стоит у моста, их не сдержит? Заволнуешься тут. Он так взволновался, что даже забыл попросить вина. Хотя давно его мучала жажда из-за все возрастающей жары.

Приехал из разъезда офицер, что уходил по реке на север, и доложил:

– Река везде мелка, господин генерал, – где по пояс, а где и по колено. Но быстра. А удобное место в полумиле отсюда: там и спуск есть, и подъем на другом берегу реки, и вода не так норовиста. Пешему пройти будет несложно, если не строем, а по одному двигаться.

– А почему пешему? – спросил генерал. – А конному как?

– Верхом так и вовсе легко на ту сторону перебраться, – отвечал ротмистр. – Только лошадкам нужно передохнуть малость, устали за сегодня, с ночи с них не слезаем, а как отдохнут, можно и на ту сторону перейти.

– Майор, соберите две сотни своих людей, – распорядился генерал, – да идите не спеша, встаньте там, где перейти можно, пусть кони отдохнут час. А после, как я дам сигнал, пойдете на тот берег. Обозы, – Волков указал рукой на другой берег, – по всей улице без охраны стоят. Кто вам сможет помешать их пограбить? Никто, разве что арбалетчики.

– Ну, с арбалетчиками я уговорюсь как-нибудь, не впервой, – отвечал фон Реддернауф.

Не успели еще кавалеристы отъехать, как первый раз грозно и тяжело рявкнул лаутшланг. Картечь с ревом понеслась за реку, чуть выше баталии врага. Страшный ревущий рой свинца едва-едва задел последние ряды, повалив пару горцев, в основном картечь ударила в дома за спинами солдат и повыбивала там окна и двери.

Теперь все переменилось. Если раньше генералу необходимо было идти на ту сторону, теперь кавалер Иероним Фолькоф, генерал фон Эшбахт, коего прозвали Инквизитором и Дланью Господней, мог спокойно ждать врага на своем берегу. Горцы, в спеси своей не признававшие пушек, а лишь презирающие их и уповающие на силу своей непобедимой баталии, оказались заложниками своей заносчивости и сейчас ничего не могли противопоставить картечи и ядрам. И лучше всех понимал это капитан Пруфф, нагло выкативший свои пушки на близкую дистанцию, на убийственно близкую дистанцию. Теперь генерал мог ждать хоть до темноты. Ждать и убивать, ждать и убивать. Мстить за тех своих людей, которые до сих пор так и лежали возле моста. И баталии противника, которая так страшна в чистом поле, нужно было либо отступать от моста, оставляя площадь для капитана Кленка, либо построиться в колонну и попытаться пойти в атаку на мост, в упор на картечь, на мушкеты. Единственное, что сейчас волновало кавалера, так это обоз противника. Хотят отступать – пусть отступают, пусть пятятся обратно на перевал. Но без обоза…

Теперь ударила полукартауна, ударила звонко, резко. Жаль, что и эта порция картечи прошла выше. Но об этом он не волновался, это всего-навсего пристрелка, Пруфф и его люди отличные артиллеристы, дальше дьявол не будет так удачно помогать этим еретикам.

Глава 18

А у кулеврин фейерверкер, канониры и прислуга орудий так наловчились работать, выказывали такую сноровку в стрельбе, что не всякий мушкетер поспевал бы сделать столько выстрелов, сколько делали эти небольшие орудия с длинными стволами.

Волков посчитал, что, пока полукартауна и лаутшланг делают по выстрелу, кулеврины успевают бросить по три ядра каждая. Хоть и были те ядра малы, но наносили они урон вполне себе видимый. Один из выстрелов так и вовсе оказался хорош – он пришелся как раз в павезу арбалетчика: разбив щит и тяжело ранив того, ядро полетело дальше, ударило в мостовую и, отскочив, залетело пехотинцам в строй, в ноги, повалив наземь еще двоих.

А тут и большие орудия начали свою жатву. Снова тяжело ахнул лаутшланг, на сей раз картечь легла почти хорошо – несколько человек с левого фланга повалились на землю. А вот полукартауна ударила так, что лучше и быть не может, – в самый центр баталии… Картечь просто смела целый кусок первого ряда и еще за ним людей побила крепко.

«Полторы дюжины… Нет! Два десятка! Прекрасно. Долго они будут стоять так? Не сказать ли Брюнхвальду, чтобы поставил одну роту сразу за Кленком? На всякий случай, вдруг они все-таки отважатся идти на мост».

Гюнтер наконец додумался, принес господину вина, наполовину разбавив его водой. И вино, и вода были теплые, но пусть так. Господа из выезда и офицеры тут же выпили всё и просили денщика нести еще. Жара! В доспехах и стеганках сейчас всякому нелегко. А уж стоять в строю, да под картечью и ярдами, и где тебе вина никто не принесет, так и вовсе тяжко.

А тут из кулеврины убило очередного арбалетчика. Ядро разорвало ему грудь. И их офицер наконец решился. Он стал отводить арбалетчиков от берега и на левый фланг, ближе к обозу, к телегам, что тянулись вдоль улицы. Теперь кулеврины могли стрелять либо в них, либо в баталию пехоты. А одним ядром попадать в одних и тех же уже не получалось.

Рохе и говорить ничего не нужно было, он сам все понимал.

– Отползли сволочи, – ухмылялся он, – поеду, скажу ребятам, чтобы шли ближе к берегу, пусть чуть-чуть постреляют в пехоту. Мушкеты оттуда уже будут доставать.

Волков кивнул.

– Но предупреди, чтобы слишком близко не подходили, чтобы потерь не было.

Роха уехал, а тем временем прибыл вестовой от майора фон Реддернауфа.

– Майор просил вам передать, что мы уже на берегу.

– И лошади отдохнули?

– Отдохнули, мы их напоили даже, чтобы не запалить, – отвечал вестовой, – а то вон какая жара.

– Скажи майору, чтобы переправлялся. Вон, – генерал указал рукой на телеги, стоявшие вдоль реки, – возьмите у них обоз, а коли они пойдут на вас, так те телеги скиньте в реку, а лошадей и возниц побейте. Ступай, храни вас Бог.

После еще одного хорошего попадания людишки на том берегу побежали к телегам, стали с них все скидывать на землю. Волков уже испугался, думал, что горцы уходить надумали, он и Кленку хотел сказать, чтобы готовился идти вслед им, обоз отбивать, так с обозом он их отпускать не хотел, но оказалось, что телеги нужны раненых вывозить. Генерал немного успокоился. Но еще раз напомнил капитану ландскнехтов, чтобы был настороже. Не станут горцы до ночи стоять под картечью, обязательно что-то предпримут. И, зная их спесь и гонор, так скорее всего отважатся все-таки пойти на мост, на пушки. Кленк с ним согласился и на всякий случай поехал к своим людям.

В первый раз за всю кампанию и фон Реддернауф проявил себя. Нет, все, что касалось дела разъездов и дозоров, он делал как надобно, во всем этом проявлял усердие – и поймал двух лазутчиков, а еще помогал догнать врага. Заставить остановиться, потоптать убегавших тоже у него получалось, но вот прямых атак, чтобы вперед, да со знаменем, – таких у него в этой кампании еще не было! А тут как раз и выдался случай. Майор с двумя сотнями людей стал переходить реку и подниматься вверх по берегу к городу, к дороге. Местные, конечно, то увидав, послали мальчишку к горцам об этом сказать. Но фон Реддернауф уже кое-чему у генерала научился, одно из правил генерала ему нравилось особо, и было оно таким: начал делать – так делай быстро. И посему, когда три десятка арбалетчиков и четыре десятка пехотинцев врага с офицером бежали по улице на северный конец города, к реке, майор и семьдесят кавалеристов реку уже перешли. И остальных, пока переберутся, фон Реддернауф ждать не стал, а встретил врага тем, чем было. Благо, что отряд врага растянулся в движении своем.

Фон Реддернауф, увидав то, вытащил меч и закричал:

– Эти ублюдки тащат пики, чтобы перегородить улицу, нельзя давать им построиться, мечи из ножен вон! За мной, ребята!

И без всякого порядка, как какие-нибудь скифы или венгры, кавалеристы погнали по улице лошадей в галоп, и первым на врага летел сам майор. Первым же и налетел на пику пехотинца, упал с убитой лошади, покатился кубарем по земле и чуть не был затоптан своими же подчиненными. Хоть и пребывал враг в беспорядке, но с оружием горцы всегда управляться умели. Шлем у майора в сторону улетел, меч он потерял. Пока поднимался, пока в себя приходил, враг уже смят был и побежал, а кавалеристы летели во всю прыть за бегущими.

И арбалетчики, и пехотинцы, так не успев построиться, погибали. Ибо нет ничего более лакомого для кавалериста, чем догонять, рубить и топтать убегающих. Лишь те уцелели из врагов, что попрятались в домах сердобольных горожан. Иным спасения не было. А фон Реддернауф, ничуть не смутившись своего падения, оглядев мертвых врагов, валяющихся на улице, и своего убитого коня, тут же забрал лошадку у одного из своих подчиненных, обещав ему получше, и проорал, влезая в седло:

– А неплохо вышло, ребята! Ждем остальных наших и едем дальше, генерал просил забрать у сволочей обоз и порубить обозных, так сделаем то.

В скором времени все его люди перешли реку, и майор поехал дальше. Так добрались до последней телеги из обоза, около которой фон Реддернауф сам зарубил мужика-возницу. Для примера. Дальше ехал, просто держа меч; всех обозных и всяких других людей мужского естества, что попадались по дороге, рубили его подчиненные. Так и проехали всю улицу, почти до самой площади, где стояла под огнем артиллерии баталия горцев.

– Фон Реддернауф! – воскликнул даже хладнокровный Максимилиан, когда на другой стороне реки увидал кавалеристов.

– Молодец майор! – поддержал его Брюнхвальд.

Теперь выдвигаться вперед, к мосту, имея на фланге кавалерию врага, горцам было невозможно.

– Будут пятиться, – предположил капитан Дорфус.

– Главное, чтобы обоз оставили, – подытожил сказанное генерал. – И пусть уходят.

Нет, конечно, он не собирался их отпускать, просто, отняв у наемников обоз, он сразу ослаблял их. Им даже раненых не на чем будет возить, не в чем приготовить еду и попросту нечего есть. Да, обоз им отдавать нельзя.

А майор фон Реддернауф, окрыленный успехом, столкнувшись с арбалетчиками врага, что отошли от берега к обозу, недолго думая, решил их атаковать. И снова он ехал первым под знаменем, и сей раз строить людей своих не стал, уповая на быстроту и удачу солдатскую. А почему нет? Для кавалеристов арбалетчики скорее добыча, чем соперник. Так и вышло: арбалетчики лишь по одному болту в сторону кавалеристов кинуть успели, как те уже были рядом и рубили их. Арбалетчики и побежали от обоза за спины своих братьев-пехотинцев, а некоторые так и вовсе вверх по дороге, подальше от сражения. Весь обоз горцев был в руках кавалеристов. Теперь главное – не отдать его врагу обратно.

А горцы тем временем стали выводить из своей баталии задние ряды и строить из них колонну. Решили отгонять кавалеристов от обоза.

– Румениге, скачите к капитану Кленку, – распорядился генерал, – пусть подходит к мосту и встанет. Пусть ждет приказа идти на тот берег.

Румениге уехал, а Волков продолжал:

– Майор Роха, арбалетчики разбежались – ваше время. Пусть капитан Вилли с сотней аркебузиров, перейдя реку вброд, постреляют по колонне, когда она двинется отбивать обоз.

Теперь он уже был уверен, что побьет горцев, сильно побьет, и не будь его первой оплошности, глупой попытки перейти мост, то и без потерь побил бы. Пушки-то, пушки его работали не переставая, осыпая врагов свинцовой картечью и вбивая в их строй чугунные ядра уже почти без промаха. Было видно, как перед построением горцев почернела от запекшейся на солнце крови мостовая. Как выбивались из сил обозные людишки и горожане, унося от места раненых. Даже бабы прибегали помогать, наравне с мужиками таскали изувеченных и ревущих от боли солдат, потому что раненых было очень много. Потому что на всех болезных телег не хватало.

Так оно и получилось: перейдя реку – а в этом месте она доходила пешим почти до пояса, – Вилли с сотней стрелков выбрался на тот берег и сразу стал стрелять по строящейся колонне. Кое-кто из оставшихся арбалетчиков принялся в ответ постреливать, но арбалетчиков было уже мало, и кто-то из них, когда бежал, потерял оружие, а кто-то растерял болты – в общем, они уже не сильно беспокоили Вилли. А он как раз, стреляя от берега со ста шагов, наносил вред вполне заметный, так как строящаяся колонна состояла из солдат самых задних рядов, у которых доспех самый малый из допустимого.

И в это же время большие пушки, как по заказу, выстрелили очень удачно. Причем одна из них, а именно лаутшланг, била не картечью, а большим и тяжелым ядром. Ядро это влетело в строй врага на уровне колен первого ряда и пронеслось до самого последнего, ломая и отрывая ноги всем несчастным, что попались ему на пути, прорубив целую просеку в плотном строю людей.

«Молодец Пруфф! Больше они стоять не будут».

Так и случилось: баталия начала пятиться. И колонна, что вот-вот должна была идти отбивать обоз, стала тоже отступать, пятясь, боясь повернуться к кавалеристам спиной.

– Румениге, – спокойно сказал генерал, – скачите, передайте Кленку, чтобы он потихоньку шел на мост, и, если мерзавцы вдруг решат поспешить и повернутся к нему спиной, пусть навалится на них, пусть бьет быстро. А потом велите капитану Пруффу собираться, мы будем горцев преследовать.

Глава 19

Враг стал отходить по дороге, ведущей из города наверх, к перевалу, отступать по широкой улице, меж домов, и лавок, и мастерских, спиной вперед, а силы генерала стали по мосту и вброд переходить реку, чтобы преследовать врагов. Горцы могли остановиться, перегородив улицу, и простоять на ней до темноты. И ландскнехты Кленка, пусть им даже помогали бы все люди Брюнхвальда, не сдвинули бы их с места. Но офицеры горцев полагали, что Эшбахт тут же пошлет другие силы по параллельным улицам и зайдет к ним во фланги, в тыл. Поэтому они решили выходить из города. И правильно делали.

Волков при встрече выразил фон Реддернауфу свое восхищение, сказал, что в этом бою он и его люди были примером для всех иных, а затем приказал кавалеристу попробовать найти проход в городских улицах, чтобы оказаться за спиной у отступающих горцев. И кавалерист тут же поехал искать такой путь.

А враг все отходил, все пятился. Шел в боевых порядках, под барабан, под знаменами, без криков и суеты. Горцы есть горцы. Тем не менее они отступали, ощетинившись острым железом, шаг за шагом, шаг за шагом, увозя вверх по дороге переполненные телеги со своими ранеными.

А за ними, так же с пиками и копьями наперевес, наступая им на пятки, шли их извечные враги ландскнехты, тоже в боевом порядке, тоже со знаменами, тоже под барабаны. Шли за ними, но в бой не вступали. Зачем, ведь по сторонам от ландскнехтов, и справа, и слева, там, где позволяла ширина улицы, втискивались стрелки, чтобы стрелять по врагу с тридцати, а иной раз и с двадцати шагов. Если уж не пушки, так мушкеты и аркебузы будут истязать заносчивых горцев, пока солнце не сядет или пока генерал не отдаст приказа остановиться. Так и будут бить беспощадно, нагло приближаясь к врагу на два десятка шагов, целясь, чтобы влепить пулю в лицо или в незащищенное бедро, и с удовольствием стреляя. Чтобы вспоминали горные сволочи, как всегда, во все века, резали глотки сдавшимся в плен и добивали раненых. Теперь же каждый выбитый из строя удачным выстрелом раненый горец, если его не успевали подхватить товарищи, падал на мостовую и умирал под ударами алебард, протазанов и двуручных мечей ландскнехтов. При этом ландскнехты, добив очередного раненого, еще и задирали горцев:

– Эй, вы, храбрые горные хорьки, вы видели, как я ему разрубил морду?! Аж зенка улетела прочь!

– Эй, ублюдки, остановитесь, вы же хвалились во все времена, что вы никогда не отступаете! А сейчас так убегаете, кривоногие, что нам за вами не поспеть.

– Остановитесь и деритесь, чертовы трусы!

Но горцы пятились, пятились и молчали, потому как в строю у них был строгий запрет на разговоры и крики.

Жара стояла неимоверная. Тяжко было всем. Но люди Волкова хотя бы чувствовали свое превосходство над непобедимым врагом. Это их окрыляло. Но даже им в латах и стеганках от зноя дышать было тяжко, а еще ведь и идти нужно, идти и держать оружие. Пот из-под шлемов ручьями стекал по лицам и у ландскнехтов, и у горцев. Ландскнехты, наступая, кричали горцам оскорбления, стрелки стреляли, делая секундные остановки и на ходу снова заряжая оружие, а горцы молчали, теряли по пути товарищей, оставляя их лежать под башмаками врагов, и лишь смотрели на наседающего врага с ненавистью. И продолжали отступать, отступать, отступать…

А день тем временем уже повернул к вечеру. Фон Реддернауф смог выйти во фланг отступавшему противнику, но ничего больше предпринять не успел: горцы уже выходили из города. Майор мог обойти их и догнать удаляющиеся к перевалу телеги с ранеными, но не поспешил за ними. Волков после спрашивал его о том, так майор говорил, кони, мол, устали, берег их. Но генералу казалось, что он не хотел пачкать белое оружие в подлом деле убийства раненых. И Волков его в этом не упрекал, напомнил лишь, что горцы, будь он раненым, его не отпустили бы.

А пехотная баталия врага, выйдя из города, нашла удобное место – возвышенность у подножия начинавшихся гор. Чуть перестроившись, она накрепко встала там.

– Раздавим их, – говорил офицерам капитан Кленк. – Я так и пойду в лоб, а полковник Брюнхвальд пусть идет к ним по северному склону, там подъем пологий. Перережем свиней.

Волков смотрел на ощетинившегося на пригорке врага и понимал, что капитан прав, что противник измотан, они и остановились потому, что уже почти не могут идти или чтобы дать телегам с ранеными уйти подальше, но генерал не хотел терять людей, даже десяток, а потери в таком бою неминуемы.

– Нет, Роха займется ими, пока Пруфф не подтянет сюда пушки.

– У моих людей почти не осталось зарядов, по одному или по два, – произнес майор. – Весь порох, что был, пожгли.

– Ну так пошли людей в обоз, а что осталось – расстреляй по сволочам. И будем ждать Пруффа, мне не нужны потери.

И вправду, зарядов у стрелков было мало. Люди Рохи постреляли по врагу немного и отошли. Вскоре появились кулеврины. Они были легче, и их поднять на гору проще. Но вот телеги с порохом и ядрами тащились за большими пушками, так что, встав на удобные позиции, кулеврины не сделали ни выстрела. А солнце уже закатывалось за гору. Волков злился из-за этой вечной медлительности артиллеристов, но знал, что ни криком, ни понуканиями телеги и большие пушки в гору не подтолкнешь. А лошади и так из сил выбивались. В общем, пока орудия были привезены, да пока место для них капитан Пруфф сыскал, пока зарядились, солнце почти и зашло. До темноты большие пушки успели выстрелить всего по два раза. Кулеврины постреляли чуть больше. Как стемнело, горцы стали спускаться с пригорка и уходить на перевал.

Приказа преследовать врага генерал не отдавал. Ни у людей его, ни у лошадей сил больше не было. Даже его конь, дорогой, сильный, выносливый, и тот еле переставлял ноги. Кавалер хотел есть, ведь он только завтракал сегодня, то было еще до рассвета, и к тому же его давно мучала жажда. Посему он велел отступать в лагерь, к обозу за мост, и готовить ужин. Сам же сказал своим людям взять факелы и поехал на то место, где недавно стояла баталия горцев. Там, у подножия горы, в ложбине, они нашли убитых. И Румениге, пересчитав их, сказал:

– Семнадцать человек. Побили их стрелки и артиллеристы.

– Будем считать, что за фон Каренбурга мы поквитались, – заметил генерал мрачно.

Молодые господа с ним согласились. Когда он спустился к обозу, сказал Гюнтеру, чтобы шатра тот не разбивал, сегодня он переночует в телеге, и чтобы с ужином не мучались, так как он поест солдатской еды. Денщик тут же подал ему хлеб с толченым салом и чесноком и пиво. Хлеб с салом был великолепен, хоть хлеб был не очень свеж, а пиво оказалось теплым и выдохшимся. Но Волкову сейчас и это было в радость. Пока не пришел Брюнхвальд и не сказал, что капитан-лейтенант Хайнквист умер от раны.

С райслауферами дело было решено. Чертовы наемники свое получили: сегодня ночевали эти мерзавцы на дороге без обоза. Без еды. Рядом с телегами, забитыми ранеными. Теперь они не только духом пали, теперь они еще и телесно слабеть начнут. Так что тут они торчать не станут. Уберутся через перевал к себе в кантон. Можно было сразу утром повернуть и идти на восток к Висликофену. Генерал все время думал об Эберсте. Ему там было нелегко, в этом Волков не сомневался. Не дай бог к городу подойдет хоть какой-то отряд врага, даже маленький, город тотчас встанет на дыбы – и людям полковника Эберста не позавидуешь. Нужно было возвращаться.

Но это было исключено. Едва рассвело, когда к кавалеру пришли офицеры. И первым заговорил Брюнхвальд:

– Господин генерал, войску нужен отдых.

– Некогда нам отдыхать, полковник. До конца кампании едва месяц остался, дальше у солдат да и у офицеров будут заканчиваться контракты. Эберст сидит как в осаде. А вы говорите – отдых. Пороха у нас мало. Нам оказию придется в лагерь к реке за ним посылать, – отвечал Волков. – Нет времени отдыхать, совсем нет.

– Вчера я надорвал двух лошадей, таская пушки в гору, – поддержал полковника капитан Пруфф.

– Лошадей мы вчера захватили у врага целый обоз, берите сколько вам надо, капитан. Тем более что дорога теперь пойдет вниз, нам и надрываться не придется.

Но офицеры не уходили, теперь заговорил капитан ландскнехтов:

– Господин генерал, люди мои, как и все остальные в войске, вас весьма уважают, для них вы Длань Господня, сам сегодня слышал это ваше прозвище среди своих солдат, но все устали, тяжелейший марш, а затем тяжелый бой, весь день на страшной жаре до самой ночи. Дозвольте людям отдых, один день без доспехов, и не в строю, они хоть помоются в реке, попьют пива.

– На всех в этом захудалом городишке пива не хватит, – отвечал кавалер, – город грабить не дам, а то вас потом опять не собрать будет. – Он недолго помолчал. – Ладно, один день, господа, один день! Завтра до зари чтобы построены были в колонны.

Офицеры ушли, чтобы сообщить своим подчиненным радостную весть: генерал дает один день на мытье и отдых.

Позавтракав, кавалер пошел к раненым и поговорил с господином Фейлингом. Тому арбалетный болт пробил правую икру. Нога у молодого человека была завернута в тряпки. Он был бледен, но при виде генерала крепился, хорохорился, мол, он человек бывалый и мужественный и все ему нипочем.

– Коли не случится жара или еще чего всякого, так будет хорошо, – уклончиво говорил немолодой лекарь.

Лекари никогда не говорят наверняка, вечно вокруг да около да «может быть» и «может статься». Волков не поленился, велел размотать тряпки, взглянул на рану. Рана зашита, вокруг не очень красна.

– Буду молиться за вас, – пообещал он Фейлингу. – По опыту, а он у меня немалый, скажу, что пока все неплохо с вашей ногой. Крепитесь, друг мой.

Генерал ушел от раненых, не забыв поддержать их всех словом. Офицеры его занимались осмотром захваченного обоза, и Волков велел Гюнтеру сделать ванну, а пока позвал капитана Дорфуса и снова сел с ним за карту. Но никаких новых мыслей ни ему, ни капитану в голову не приходило. После того как он избавился от угрозы с запада, перед ним опять замаячил вопрос, который они с Дорфусом уже не раз обсуждали: Арвен или Мюлибах? Куда ему идти после?

Но вот что удивляло: к нему до сих пор не приходил никто из горожан. То ли беспечны, то ли глупы, то ли заносчивы.

Кавалер послал в город господ Румениге, Хенрика и десяток своих гвардейцев найти бургомистра или кто у них там старший будет. В это время Гюнтер нагрел принесенную из реки ледяную воду, и генерал принял ванну. Он сидел на солнышке в теплой воде, со стаканом вина в руке и тарелкой сыра, что стояла рядом, на маленьком столике, когда к нему приволокли старика с разбитым лицом.

– Это кто его? – спросил кавалер.

– Уж извините, генерал, то я не сдержался, – отвечал Хенрик. – Нестерпим был старый дурак, в лае своем неуемен.

– Насилу удержал его, – негромко сказал сержант Франк, подходя ближе к генералу. – Старик глуп и зол, а господа стали яриться от этого.

Волкову понравилось, что грубый и скорый на расправу сержант на сей раз выступил примирителем.

– Ты молодец. Правильно сделал. – Кавалер поверх стакана посмотрел на старика и спросил его: – Так за что же вас избили, горожанин?

– За то, что сказал правду этим псам, – высокомерно отвечал старый человек разбитыми губами.

– И в чем же твоя правда, старик? – Волков стал злиться на горожанина за то, что тот начал разговор с ругани. Так не пристало вести дела.

– В том, что вы псы поганые и смрадные, а ты из всех псов самый смрадный, – стал говорить брань старик и продолжал, в каждое слово вкладывая свою ненависть и кривясь в презрении: – Рыцарь Божий! Смрадный пес сатаны, цепной пес пса-папы, вот ты кто.

– А он правда бургомистр? – спросил кавалер у Хенрика на сей раз уже спокойнее, кавалер уже знал, что будет делать, а когда он это понимал, так и злиться переставал.

– Так нам сказали, – отвечал молодой господин.

– Плохой из тебя бургомистр, старый ты дурак, – говорил старику кавалер, – за дерзость твою сожгу я город, что тебе доверился. От большого ли ума ты свой лай затеял?

– Сожги, демон папский, то во власти твоей! – гордо отвечал бургомистр. – Мы новый отстроим, ибо с нами Господь, а не с тобой.

– Да-да, слышал я от вас, еретиков, уже это. – Волков махнул рукой. – Только вот Господь пока мне победы дарует, а не вам.

– Раньше, во все века, мы вас били и впредь станем, не бывать дьяволу поверх праведных! Я сам, пока в силах был, вас, свиней, резал, и на юге, и в других землях. И впредь мы будем вас бить.

Волков чуть из ванны после таких слов не выскочил.

– Нет, более не будете. Ибо косны вы и глупы. Не видите, что не в силах вы более. Бил я вас и бить буду, потому что время ваше проходит. Дальше будут в поле пушки царствовать, мушкеты, а не ваши баталии, не пики и не алебарды. Но то для вас секрет, и об этом секрете ты, еретик, никому ничего не расскажешь, так как сдохнешь сегодня. Сержант! Найди охотников, пусть повесят старого ублюдка. Обещай за это талер.

– Я сам его вздерну, господин, – отвечал сержант Франк.

Он схватил старика за худую шею, поволок прочь, а Волков его остановил:

– Стой, сержант!

Сержант Франк остановился.

– Ты этого уже не увидишь, старый дурак, но город твой сегодня сгорит, имущество ваше разграбят, а все ваши бабы будут, к радости моих людей, взяты, и не раз, помирай с мыслью об этом, бургомистр.

Старик что-то хотел крикнуть ему в ответ, но сержант Франк тяжеленной рукой старого солдата врезал ему так, что у того и зубы вон. И приговаривал при том:

– Заткнись, еретик, молился бы лучше своему сатане перед смертью, а не лаялся с господином генералом.

Старика он тут же повесил на берегу реки, а город сжечь Волкову не пришлось: едва прознали жители, что свирепый фон Эшбахт их бургомистра повесил, так послали к нему делегацию. Делегацию генерал принял и, так как зол был на горожан за дерзости бургомистра, потребовал выкупа за город большой, а времени на то дал мало.

– Городишка ваш мал, но весьма глуп, раз выбрали такого безмозглого бургомистра. Возьму с вас за то двадцать тысяч монет чеканки земли Ребенрее. И принесите мне их до заката солнца, иначе скажу людям своим, чтобы сами у вас серебришко поискали.

Повздыхали граждане города, но делать нечего. До заката солнца на телеге привезли ему мешки с монетами.

Это хорошо, что Волков согласился дать солдатам день отдыха. Генерал мешки принял, а у возницы еще и телегу с конем забрал, хотя и коней, и телег после захвата обоза наемников было у него вдоволь. Все равно забрал, так как все еще был зол на глупого еретика, который висел теперь на дереве у самой воды.

Глава 20

Павших товарищей упокоили на рассвете и бодро пошли назад. От перевала к Висликофену идти было, конечно, легче: все вниз и вниз. В частях настроение было отличное. Солдаты уже и впрямь уверовали в счастливую звезду своего господина. К тому же у большинства из них не за горами был конец контракта. Это их радовало, за две кампании, против мужиков и против горцев, они кое-чем обзавелись и с нетерпением ждали время, когда награбленное, которое пока не отдавал генерал, можно будет получить и предаться приятной праздности. А вот генерал не был уверен, что за оставшийся месяц или чуть более закончит все дела с горцами. Посему спешил, спешил и спешил. Хоть обоз его заметно увеличился за счет захваченных у наемников телег, уже через два дня к ночи он подошел к городу.

Очень он волновался, что горожане поднимут мятеж против его гарнизона, но полковник Эберст сообщил, что в городе день назад приключилось уныние и началась суета. Людишки стали собираться на базарах и о чем-то говорить, после чего в их церквах зазвонили колокола. Эберст даже испугался, не набат ли к мятежу, стал закрывать все ворота, поднял солдат. Но напрасно. Оказалось, что местные людишки пошли молиться за упокой. Выяснилось, что приехавший купчишка рассказал, что при Бёльденгене Эшбахт разбил райслауферов и полковника Майфельда. И что сам полковник был в той битве тяжко ранен. Эберсту тут полегчало, а солдаты так и вовсе стали радоваться слишком, покупали себе вино. Пришлось их приструнить, иначе стычек в городе было бы не избежать. А в Висликофене городской совет объявил день траура.

Что ж, это радовало. Генерал разбил лагерь возле города, на южной дороге. Роха и Пруфф посчитали и сказали, что пороха у них еще на один такой бой, как при Бёльденгене. Волков велел вывезти весь порох из города, но этот порох оказался плох, ни Пруффу, ни Рохе он не нравился. Это был старый порох, каким люди Волкова уже не пользовались. Горцы совсем не спешили за новинками, по старинке уповая на силу своей пехоты. И ему пришлось на следующий день отправить крепкий отряд в лагерь к реке за порохом: там хорошего пороха имелось в достатке.

А пока было у него два свободных дня, генерал собирался решить, что делать дальше. Волков после завтрака звал к себе офицеров. Дорфус на столе, меж стаканов с вином, разложил уже изрядно потрепанную карту.

– Господа, – начал генерал, – надобно решить, что делать дальше. Перед нами две цели. Арвен, тут он, на юго-востоке, – Волков ткнул пальцем, – два дня пути вместе с обозом. Оттуда один день пути на юг – и будет столица земли Брегген Шаффхаузен. Там заседает совет земли, там сидит и ландаман, их первый консул, там и казна земли. А это, – генерал ткнул в другую точку, – первый по богатству город этой земли Мюлибах. Он в одном дне пути отсюда, ровно на юг. Возьмем Арвен, затем Шаффхаузен, может, захватим ландамана, – так и закончим войну, а возьмем Мюлибах – будет большая добыча. Отдам его вам и солдатам.

Волков хотел хоть чуть-чуть заинтересовать солдат и офицеров, потому что те уже, как ему казалось, все больше думали о конце войны. Поэтому и предлагал им богатый город.

Офицеры всматривались в карту, переглядывались, задумчиво хмурились, тут капитан Пруфф и говорит:

– Так возьмем Мюлибах.

Ну, с ним-то все ясно, он вообще был жадноват, но его поддерживает и Эберст:

– Всего день пути отсюда, это хорошо: близко и есть куда быстро отступить в случае неудачи. Да, идти лучше на Мюлибах.

– А он и вправду так богат, как говорят? – поинтересовался Роха, глядя на капитана Дорфуса.

Ни Кленк, ни фон Реддернауф оказались не против похода на Мюлибах, это кавалера удивило, он-то думал, что офицеры, как и солдаты, хотят побыстрее закончить кампанию. Даже Карлу Брюнхвальду – и тому идея с Мюлибахом понравилась, полковник только поинтересовался подробностями:

– А каковы там стены? Башни? Гарнизон? Возьмем ли город? Есть ли пушки?

Дорфус вновь заговорил о том, что города тут беспечны, гарнизоны были бы хороши, но сотню лет у своих стен врагов не видели. Пушек раньше, месяц назад, не было. Если и привезли, то только что. Также капитан рассказывал, что горожане, как и все горцы, сами воинственны, но многие из них ушли воевать за короля – тот предлагал им большие деньги. Так что на улицах придется биться с горожанами, а не с постоянными и обученными гарнизонами. А хоть и хороши горожане будут в бою, но это уже не деревенское крепкое мужичье, которое вовсе поражений не знает. Горожане есть горожане, они изнеженные.

В общем, к удивлению кавалера, все до единого офицеры предпочли добычу окончанию войны. Они все верили в победу, они не боялись продолжения войны. После их ухода он остался за столом в одиночестве. Генерал думал о том, что офицеры зачастую являются проводниками воли солдат, они лучше него знают, что происходит в ротах. Поэтому Волков не понимал: неужели и солдаты захотят пойти на Мюлибах грабить, вместо того чтобы закончить войну. Впрочем, такое было возможно, так как от Мюлибаха до реки, до мирного берега, всего два дня пути, не то что от Арвена. Может, они просто не хотели уходить далеко от реки.

Все-таки, может быть, солдаты волновались? А вот сам генерал был почти спокоен. Да, волнение, что мучило его перед кампанией, давно растаяло. Он, кажется, нашел то, что нужно в войне с горцами, кровавыми ошибками и тяжким собственным опытом нащупал тот брод, по которому можно пройти эту войну. И этому его спокойствию были причины, это не было спокойствием самодовольства. Он стал видеть, в чем превосходит противника. Фон Реддернауф говорил генералу, что не встречает конных разъездов врага, – значит, он о горцах знает больше, чем они о нем. Горцы собираются и ходят со своими обозами медленно, так, выходит, он должен ходить быстро, всюду опережая врагов, ловя врага мелкие отряды и без потерь уничтожая их. Они сильны в пехотном строю, так не связывайся с ними, не бодайся с быком, бей их пушками и мушкетами. И всюду будь в численном превосходстве. Да, генерал нашел средство против горцев, но при всем при этом он очень хотел закончить эту кампанию миром. Бумагой с печатью земли Брегген за подписью ландамана, бумагой, утвержденной советом земли. А разграбление Мюлибаха никак к этому не вело.

Но его люди хотели идти на Мюлибах – по сути, продолжать войну. Решение, конечно, принимать ему и только ему, но все-таки он рассчитывал, что в этом решении офицеры будут с ним солидарны.

Но на войне часто и очень часто все вдруг идет не так, как планировалось. И какие бы ни были планы, их приходится менять.

К вечеру, к радости всех, с гор на западе налетели тучи, и по иссушенной зноем земле прошелся ливень. Так он был хорош, что подмочил ковры в шатре генерала, так как обленившийся Гюнтер не попросил саперов, ставивших шатер, окопать его от дождя. Дождей-то не было, почитай, с начала кампании. Кавалер уже все высказал нерадивому слуге и решил ложиться, ведь ночь была на дворе, когда к нему пришел сержант Франк и сказал, что генерала добивается какой-то местный.

– Купец? – не без удивления спросил генерал. С удивлением – потому, что ни одного купца, кроме рюммиконских, приезжавших просить за свой город, за все время кампании он не видел, ни один купец из местных не желал торговать ни с ним, ни с его людьми.

– Нет, не купец, оборванец какой-то. Молодой совсем.

Волков молча смотрел на сержанта, ожидая разъяснений. И тот продолжал:

– Говорит, что ваш старый знакомец. Еще говорит, что знает капитана Дорфуса. Но капитана я не нашел.

– Вот как… – Генерал стал догадываться. – А ну, зови его.

Да, это оказался как раз тот, о ком генерал подумал. Только теперь это был уже не мальчишка-свинопас, а долговязый белобрысый юноша на вид пятнадцати лет.

– Клаус Швайнштайгер, ты ли это? – улыбнулся ему кавалер.

– Я, господин, я, – поклонился тот.

– Тебя не узнать, вон как вырос…

– Зато вы, господин, все в своей поре.

– Вина выпьешь?

– Не откажусь, господин, хоть времени у меня немного. А лучше мне поесть дайте. Хочу до утра уехать к себе. А весь день в соседнем леске просидел подле вашего лагеря.

– В леске? Зачем? – спрашивал Волков, перед этим отдав денщику распоряжение насчет вина.

– Мне ваш умный человек велел беречься, – отвечал юноша, – вот я ночи и дожидался, чтобы при свете дня со стен города не увидали или с дороги, что я в ваш лагерь приехал.

– Молодец, свинопас, правильно. Ладно, говори, что случилось?

– В прошлый раз вы мне обещали серебра, если я что скажу вам, что вам знать не положено.

– Будет тебе серебро, если скажешь что ценное.

– Хорошо, помните о слове своем. В общем, мои земляки из Бирлинга собрались в войско. Из деревни будет сорок человек при трех телегах.

– Сорок человек? – переспросил кавалер. Число казалось пустячным, но он все равно насторожился.

– Но те сорок только из нашей деревни, из соседних двух деревень еще три десятка будет.

– И что, куда пошли?

– Пойдут на восток, к Арвену, там в Гуссенской долине генерал Каненбах будет их ждать, всем велено туда идти, туда же придет и войско от соседей в помощь.

Свинопас замолчал, видя, как благодушие генерала вдруг исчезло и доброе лицо его за мгновение стало каменным и темным.

И генерал вдруг рявкнул так, что юноша вздрогнул:

– Сержант!

Тут же полог шатра всколыхнулся, и внутри появился сержант Франк.

– Капитана Дорфуса ко мне, быстро!

– Сказали мне, что он отъехал в город, по бабам, – отвечал сержант.

– Разыскать, – продолжал генерал, – и немедля ко мне! С картой!

Он даже встал и подошел к столу, на который Гюнтер только что поставил поднос с вином и стаканами. Налил себе сам, отпил немалую часть и спросил:

– К какому дню вашим людям надобно быть в этой самой Гуссенской долине?

– Про то я не знаю, но вышли они вчера; как вышли, так я к вам поехал.

– Значит, собраться они еще не успели, – самому себе сказал Волков.

– Господин, – робко заговорил Клаус Швайнштайгер.

– Ну? – Кавалер повернулся к свинопасу.

– А весть эта стоит серебра?

Не отвечая ему ни слова, кавалер подошел к сундуку, отпер его и без счета, столько, сколько позволяла взять его большая рыцарская рука, взял оттуда серебра. И всю пригоршню высыпал в подставленные Швайнштайгером ладошки. И крикнул:

– Гюнтер!

– Да, господин.

– Пусть повара накормят молодого человека. А ты, свинопас, не уезжай пока, придет мой офицер, твой знакомец Дорфус, ему это расскажешь.

Не без труда, но капитана все-таки нашли. Было уже давно за полночь, когда они с сержантом приехали в лагерь и пришли к генералу. Объевшийся и заснувший к тому времени свинопас спросонья все рассказал по новой, но уже им двоим. А генерал со своим офицером штаба снова водил пальцами по карте.

– Обоз в восемьдесят телег брать придется, – говорил Дорфус.

– Больше. Припасов на неделю, не меньше. Картечи, пороха и ядер у нас на шесть телег будет, – не соглашался генерал. – И это без фуража.

– А фураж для лошадей сейчас брать и не будем, надо будет – так наберем в дороге, отнимем. А возьмем большой обоз, так за два дня до этой долины не поспеем.

Да, тут капитан был прав. Они еще раз на всякий случай опросили свинопаса, может, еще что вспомнит, после чего Волков отпустил парнишку и решил созвать на совет старших офицеров, несмотря на то что до утра еще было далеко. В общем, в ту ночь он не спал совсем.

Глава 21

Не дожидаясь отряда, который должен был привезти хороший порох, Волков, чуть рассвело, стал собираться в поход. Порох он взял тот, что был в арсенале города Висликофена. Плохой не плохой, делать нечего. А еще забрал у Эберста двести человек, решив, что подошедший с порохом отряд полковника усилит.

Покормив завтраком людей, еще до полудня войско пошло на восток, чтобы чуть погодя свернуть к югу. Пошли быстро: лошади отдохнули, и их было в избытке. И уже до вечера отряд ждала первая удача. Передовой кавалерийский дозор сообщил, что в часе солдатского шага с севера идет отряд горцев в семь десятков человек при малом обозе. Генерал тут же послал фон Реддернауфа с двумя сотнями кавалеристов вперед с приказом тот отряд догнать и сковать, не вступая в бой, чтобы ни людей, ни даже коней не потерять. А сковав, дождаться людей Рохи и самых быстроногих пехотинцев из полка Брюнхвальда. Так и сделали, отряд врага был остановлен у озерца. Дуракам-горцам бы бросить свой обоз да оружие и уйти, через озеро или еще как, но они решили, что отобьются, и, послав в соседнюю деревню за подмогой, поставили телеги в круг. А подмога из деревни не пришла. И в том-то кругу почти все горцы и были побиты еще до захода солнца подошедшими солдатами и стрелками. Немногим врагам, самым удачливым, удалось, прыгнув в озеро, уплыть. А еще через час к тому месту пришло все войско и встало на привал.

И на следующее утро – опять везение. Не прошли и четверти намеченного пути, как снова отличились кавалеристы. На сей раз без всякой драки разъезд ротмистра Эйфенгофа захватил обоз из двадцати восьми телег. Обоз был с провиантом и посудой для готовки пищи, конскими упряжами, весьма хорошими, и подковами, а еще в обозе имелось то, что для солдат является вещью такой же важной, как еда, броня или оружие: в трех телегах нашли сто сорок пар крепких башмаков, которые солдаты войска тут же разыграли промеж себя.

Ах, какое это было удовольствие – громить обозы и мелкие отряды врага. Каждой такой победе генерал радовался. Да то было несложно объяснить. Всякая мелочь, что далась ему без потерь, казалась ему милее, чем яркая, большая победа с потерями. Он очень-очень не хотел терять солдат. И причин для того много. Одна из них – то, что с потерей всякого человека своего он терял часть своей силы. Вторая причина в том, что для славы ему нужно было вывести из вражеской земли как можно больше солдат. Среди воинского сословия весьма важна репутация, и та репутация складывается из трех главных вещей: жаден ли генерал, удачлив, бережет ли людей. По этим трем кондициям солдатстве корпорации и решали, в какую кампанию с каким генералом идти. И последняя причина была в том, что Волков просто не хотел видеть убитыми или мучимыми ранами людей, которые доверили ему свои жизни, что пошли за ним. Поэтому он и радовался без боя захваченному обозу или почти без потерь перебитому отряду врага.

Вечером, когда нашлось хорошее место для привала, когда офицеры ужинали, пришел кавалерийский ротмистр и сказал:

– В двух часа солдатского шага отсюда лагерь врага.

– Много у него палаток? – первое, что спросил генерал.

– Нет, пятьдесят-шестьдесят. Но телег вокруг много, и лагерь сам укреплен.

– Ну, теперь они будут все лагеря укреплять, – заметил Брюнхвальд.

– А как же вы через частокол рассмотрели, что в лагере шестьдесят палаток? – спросил у ротмистра капитан Дорфус.

– Лагерь стоит у входа в долину, по краям у него горы, въехали на пригорок и посмотрели.

– Значит, и они вас видели?

– Скорее всего, – отвечал кавалерист.

– Какие-нибудь еще войска видели? – спросил Волков.

– Нет, с юга в лагерь шел небольшой обоз, а войск ни по пути, ни вокруг лагеря я не встретил.

– Что ж, прекрасно, – кивнул генерал. – Господа, завтра непростой день, скорый марш, и я надеюсь, что после марша бой, прошу вас за столом не засиживаться и подготовить свои части к непростому дню.

Офицеры заканчивали ужин и расходились.

Утром, на заре, прошли маленькую деревеньку, что стояла на пригорке, у той деревни было странное название: звалась она Рэ. Сразу за поворотом по дороге от деревни лежала прекрасная Гуссенская долина, которую запирал частокол вражеского лагеря. Вот только окопан он был не так хорошо, как этого требовал от своих солдат кавалер. Ров, окаймлявший лагерь, оказался не очень глубок.

«Поленились, значит, прекрасно».

– Господин полковник, пусть ваши люди соберут тысячу фашин, – обратился он к Брюнхвальду.

– Будем поджигать? – спросил тот.

– Конечно, иначе на эти заборы много пороха и ядер уйдет.

– Распоряжусь немедля, – отвечал полковник.

А Волков со своим выездом поехал дальше и нашел хорошую возвышенность для осмотра. С нее было видно, что творится в лагере. А там вовсю готовились к обороне, суетились людишки.

– Я посчитал! Сто шесть палаток! – воскликнул Румениге.

– Их там больше тысячи! – заметил Габелькнат возбужденно. – Кавалеристы ошиблись, что ли?

Его тон, кажется, задел Максимилиана, и тот заметил:

– Их меньше тысячи, господа. Часть палаток – офицерские, часть – это возницы и повара. А кавалеристы не могли знать, сколько пополнения придет в лагерь, пока мы сюда будем идти.

Юнцы умолкли, поняв свою неопытность, а генерал был благодарен знаменосцу за то, что унял их. Он внимательно смотрел на лагерь.

А над лагерем развевались несколько знамен. Одно знамя земли Брегген, двух других генерал не знал. Он послал за Дорфусом, тот должен был посмотреть знамена и сказать, с кем нынче придется иметь дело. Сам же Волков предполагал, что одно из полотен – это личный штандарт генерала Каненбаха, а второе – знамя райслауферов из южной земли.

Тем временем, свернув с дороги, пехотинцы пошли по полю, густо поросшему пшеницей, обходя лагерь и с запада, и с востока. Каненбах лагерь поставил неправильно, теперь это было очевидно, это бросалось в глаза и продолжало радовать кавалера. Он сам разбил бы лагерь на возвышенности, восточнее, и черт с ним, что он не перегораживал бы тогда дорогу, зато его было бы труднее брать. Волков не отрывал глаз от лагеря, разглядывал его, словно обжора, изучающий богатый стол, ища глазами его слабые места, как гурман на заставленном кушаньями столе искал блюдо любимейшее, когда к нему на холм поднялся капитан Пруфф.

Он тоже посмотрел на укрепление и заговорил:

– Ну что, начну бить северную стену, а к вечеру закончу. – Он предлагал это просто и обыденно, словно говорили о разделке курицы к обеду.

– Пробуйте западную, ту, – указал рукой генерал, – сможете? Если получится, загоню на западную гору мушкетеров, они постреляют, им там хорошо будет, оттуда весь лагерь как на ладони.

– Не очень удобно мне будет, большой угол, – отвечал артиллерист, – впрочем, попробую, кажется, есть вон там место, попрошу Шуберта подравнять место под пушки.

– Так и сделайте.

– А что же мне… Где мне встать? – подъехал к ним капитан Кленк.

– По склону горы, вон там место удобное, обойдите лагерь, станьте на юге, – отвечал генерал, указывая рукой. – Окопайтесь обязательно. Палисад и контрпалисад непременно должны быть.

Естественно, Кленку это не понравилось, не очень любили ландскнехты ковыряться в земле и строить заборы, но генерал после недавних побед приобрел в глазах подчиненных такой авторитет, что даже ландскнехты не осмеливались с ним спорить.

– Как вам будет угодно, господин генерал, – отвечал Кленк.

И тут звонко ударила пушка. Кулеврина. И Кленк, и Волков посмотрели на Пруффа. И почти в то же время небольшое ядро глухо шлепнулось в землю почти под копытами коня Кленка. Над стеной лагеря поплыло белое облако.

– О! – воскликнул ландскнехт и засмеялся. – Эти болваны, кажется, обзавелись пушкой.

А вот артиллерист Пруфф, напротив, весел не был. Он внимательно всматривался в крепость. Теперь от его равнодушия и следа не осталось. Наличие даже одной пушки у врага все меняло.

– Да-а, кто ж знал, кто ж думал… – задумчиво говорил артиллерист. – Придется людям Шуберта потрудиться больше, чем я поначалу решил… Господин генерал, придется мне пушки ставить вон там, на холме, а кулеврины… – он стал смотреть по сторонам, – да, поставлю их прямо тут, для дуэли место хорошее, мы повыше их будем, иначе они меня будут изводить контрбатарейным огнем. А вы тут, господа, не стойте, тут вы хорошая мишень.

А вот сейчас генерал не стал спорить со своим опытным офицером, пусть ставит пушки, где ему лучше, да и с места того, на котором стоял, он съехал, дабы не давать врагу надежду закончить дело, убив или ранив командира.

Солдаты принялись за дело: кто ставил рогатки, кто собирал дрова и хворост, связывая это все в фашины, кто остался в боевом охранении. Саперы Шуберта стали готовить позиции для больших пушек, а кулеврины, въехав на холм, почти сразу затеяли дуэль с пушкой врага. Началась уже привычная для Волкова пальба. Над долиной, над лагерем поплыли клубы белого дыма. А генерал объехал по кругу весь лагерь врага, не поленился, аж два раза объехал, осмотрел рвы, выходы, дороги, частокол – он все хотел видеть сам. И был осмотром доволен. Лагерь оказался не самым крепким. Но нужно было торопиться, все время торопиться, не давать врагу собраться с силами, бить, пока противник разрознен, несобран, слаб. И Волков уже почти знал, как станет действовать. Пушки и мушкеты, пушки и мушкеты – вот его сила, вот его преимущество. И именно так он и собирался бить неуступчивых горцев.

«В тяжкий день такой-то, года такого-то от Рождества Христова вор, и разбойник, и смрадный пес смрадного папы Эшбахт с двадцатью тысячами нечестивого воинства своего пришел к деревне Рэ. И был он со многими пушками при обильном зелье пушкарском, и при нем были кавалеры во множестве, проклятые все Господом. И увидал там доброго человека и человека богобоязненного генерала Каненбаха с людьми его немногими. И было тех людей пятьсот. И там встал вор и разбойник Эшбахт. А добрый Каненбах со людьми стоял в крепостице, за тыном и за рвом. И, скрежеща зубами, пес папский Эшбахт пошел на них со всеми своими нечестивцами. И стал бить из пушек, и запалил стены крепостицы, и внутрь пошел.

Стали люди доброго Каненбаха молиться. Господь даровал им крепость духа, и стали они биться. И бились так, что по локоть были их руки в крови поганой, и попирали они горы трупов, и не было вокруг них места, где б не лежали мертвые нечестивцы. Но каждый из добрых людей Каненбаха бился с сорока нечестивцами, и не убывало их, оттого и не могли они всех одолеть. Но и разбойник Эшбахт не мог их взять.

И тогда пес папский Эшбахт, не взяв их в честном бою, велел бить по ним пушками и другим огневым зельем, избивая их во множестве. И пало знамя их, и сам добрый человек Каненбах пал израненный. Многие люди его пали. И тогда ослабли духом люди его, и стали уходить из крепостицы, идя на юг, но их по выходе встречали проклятые Господом кавалеры и топтали конями. А иные, что не пошли из крепости, стали оружие свое бросать и просить у пса Эшбахта и его людишек нечестивых милости. И они, и сам Каненбах были нечестивцами полонены. И скорбь была в том над всей землей Брегген».

… Взяли почти пять сотен пленных, большинство пленных были райслауферы из соседней южной земли, но даже их генерал велел не трогать. Тем более не разрешал резать местных. Все они были ему нужны, особенно офицеры и сам генерал Каненбах, тяжко раненный в левую руку картечью либо мушкетной пулей.

– Руку пришлось отнять, – говорил лекарь Волкову. – Он в дурном здоровье, крови потерял изрядно, а сам немолод, уже не знаю, сберегу ли его.

– Да уж приложите усилия. Он мне надобен, слышите, надобен.

Сказав это, кавалер пошел в палатку, чтобы поглядеть на поверженного врага. За ним хотел было увязаться Габелькнат, но у прапорщика Брюнхвальда хватило ума и такта его остановить.

В палатку Волков вошел один. Каненбах, страдающий, лежал на боку к нему спиной, культю его запеленали в тряпку. Сам горец чуть раскачивался от боли, как будто баюкая обрубок. Он словно почувствовал, да нет, скорее услышал лязг доспехов, и оттого повернулся.

– А, победитель пришел насладиться зрелищем поверженного врага!

Волков молча смотрел на него. Каненбах был бел, совсем бел лицом и едва шевелил серыми губами.

– Уж не знаю, чего вы задумали, почему не убили меня, а лечите, но скажу вам сразу: не надейтесь, я вам никакой помощи не окажу, а буду лишь мешать всячески по мере сил. Господом Всемогущим клянусь!

Кавалер опять ничего ему не ответил: упрям, как и все горцы, глуп, как и все упрямцы.

– А если бы вы мне в руки попались, так я бы вам жизнь сохранил, только лишь чтобы доставить вас в Шаффхаузен, а там четвертовать на площади.

Волков и на этот раз ему ничего не ответил, а повернулся и пошел прочь из палатки.

«Можешь пыжиться, старый дурак, и надувать свои дряблые щеки, но раз уж попал ко мне в руки, то сделаешь то, что мне надобно. Не живой, так мертвый всяко будешь мне полезен, и согласия твоего мне не нужно».

Захват генерала живым – то была удача. Вообще бой за лагерь прошел хорошо. Все из-за того, что старый генерал плохо поставил и плохо укрепил лагерь. Пруфф снес большой кусок западной стены, Волков даже морщился, видя, как излишествует капитан, тратя порох и ядра. Пушка горцев так и не стреляла: ее разбили еще прошлым днем. А полковник Брюнхвальд к утру подготовил столько фашин, на сколько ему хватило веревок. До зари, чтобы не быть мишенями у вражеских арбалетчиков, солдаты стали носить те фашины к северной стене, к проходу. Завалили ров и набросали их под частокол, а с восходом солнца запалили. И стена прогорела, прогорела быстро. И получилось, что у лагеря два больших пролома: один, западный, пробили пушки, там построилась колонна из ландскнехтов, а северная стена прогорела, и проход там оказался весьма велик – перед ним начала строиться колонна из людей Карла Брюнхвальда. Горцы, больше опасаясь удара с севера, встали у прогара большой баталией, но Волков не торопился атаковать, к чему ему потери, он и так знал, что до вечера управится, и поэтому велел привезти сюда кулеврины. Кулеврины поставили совсем рядом, за рвом, и били они так часто и так метко, что горцы понесли немалые потери, попятились от огня и отошли в глубь лагеря. А уж за ними через ров полез Вилли с сотней мушкетеров и там, среди палаток и телег, стал весьма успешно избивать горцев и дальше, а уже за ним последовали пехотные роты. И ландскнехты после нескольких залпов картечи без труда смяли у западной стены тех, кто их думал остановить. С двух сторон навалились на горцев и сразу оттеснили их к южному углу лагеря. Там горцы огородились телегами, ощетинились, желая драться насмерть. Но опять кавалер не дал им повода стать героями, а опять звал пушки и, пока те не подошли, велел Рохе бить глупых, не переставая, из мушкетов и аркебуз. А когда большие пушки докатились до надобного места, то дело сразу и разрешилось. Генерал Каненбах решил из лагеря вырваться и пошел в атаку сам, пошел на ландскнехтов, желая пробиться к южному выходу из лагеря. Тут и началось для горцев побоище. Были убиты знаменосцы, строй смешался от огня пушек и стрелков, а ландскнехты ничуть не подвинулись, не отошли. И лишь немногие горцы и наемники пробились к выходу, но и там не нашли спасения – выбегая из лагеря без всякого строя, попадали они под копыта лошадей фон Реддернауфа, что сторожил беглецов с юга. А потом и генерал пал, и горцы пришли в смятение, невиданное Волковым доселе. И первый раз на его глазах на крики «бросай оружие» так они и поступали, а не бились до смерти, как это бывало раньше.

Глава 22

До Шаффхаузена от деревни Рэ один день пути, даже меньше, и идти по самым заселенным землям. Большой обоз тащить нет смысла, всегда можно взять нужное в деревнях по дороге. И снова, по негласно сложившейся в его войске традиции, солдаты рассчитывали на день отдыха. Кавалеру это не нравилось, он буквально физически чувствовал время, кожей ощущал, как оно утекает, но все-таки решил дать людям отдохнуть. Один день – бог с ними, пусть побездельничают. Тем более что его да и всех офицеров волновал один вопрос. И опять это был вопрос пороха. Кажется, взяли его много, к хорошему, привезенному с собой, добавили плохого, найденного в арсенале Висликофена. Но за два дня пальбы пушки сожгли четверть всего запаса. Большие пушки были неуемны в потреблении зелья. Что ни выстрел, то полведра, что ни выстрел, то полведра. Часть ядер, которыми били забор лагеря, потом подобрали, а порох-то не вернуть. Хоть Шаффхаузен стены и ворота, по утверждению Дорфуса, имел старые, но вдруг дело затянется. Не пришлось бы бросить дело недоделанным и отходить к Висликофену из-за того, что кончился порох.

Да, все было непросто и, сколько Волков ни побеждал, проще не становилось. А деньки-то стремительно улетали, вечер пришел – день улетел. И до окончания контрактов большинства его людей уже меньше месяца. И теперь они, солдаты и офицеры, потратят еще один принадлежащий ему день на свой отдых. Все, что он мог сделать, так это отправить большой кавалерийский дозор с опытным офицером во главе в сторону Шаффхаузена, чтобы тот разведал дорогу хотя бы на половину дня пути. Ну, хоть что-то.

Едва сдерживаясь, чтобы не срываться на окружавших его людей, приказал взять пленных и похоронить всех убитых. После пошел с Брюнхвальдом смотреть, что взяли в лагере врага. И вдруг – удача: один из пленных просил его о встрече. Среди пленных наемников ходили слухи, что Эшбахт всех их перережет, местных даст выкупить, а наемников побьет. Поэтому этот немолодой солдат очень хотел тайно встретиться с Волковым. Генерал согласился. И солдат сказал, что он женат на молодой бабе и что у него двое малых детей, что без него они пропадут, поэтому он просил кавалера его отпустить. И за то он скажет, где генерал Каненбах спрятал полковую казну. Пленный оказался знаком с конюхом генерала Каненбаха и помогал ему. Волков сразу обещал отпустить солдата, и тот указал место у восточной стены лагеря. Сундук тут же откопали и сломали замок. Внутри оказалось шесть тысяч двести двенадцать отличных монет местной чеканки, которые по весу почти не уступали талерам Ребенрее. Деньги никогда не лишние, но это серебро не решало вопросов с порохом. Генерал все еще сомневался, что его хватит на штурм столицы кантона. Поэтому и ел кавалер в тот день не очень хорошо, без удовольствия.

Перед сном его немного порадовали кавалеристы. Вернувшись из рекогносцировки, они сказали, что за весь путь почти не встретили отрядов горцев. Был один маленький отряд, но он при их приближении спрятался в небольшой деревне, бросив две телеги обоза. Офицер-кавалерист в деревню за ними не поехал, лишь сжег телеги и забрал лошадей.

А до рассвета Волков собрал офицеров на совет. Просил их высказать мнение. И все согласились идти на Шаффхаузен с тем порохом, что есть, так как возвращаться в Висликофен за пополнением запасов – это потерять четыре дня. Возник вопрос, что делать с пленными. Роха предлагал порезать хотя бы наемников, чтобы не отягощать войско, но Волков отказался это делать. Он хотел, чтобы инициатором резни были люди Бреггена, а не он. Пусть люди кантона сами откажутся от наемников. Мало того, он послал к пленным Максимилиана, чтобы тот сказал им, что генерал – человек богобоязненный и лишней крови человеческой не желает, поэтому он отведет их к Шаффхаузену, и там наниматели пусть их судьбу и решают. Максимилиан пришел и сказал, что пленные наемники после слов его стали грустны, так как не верили они, что кантон Брегген к их судьбе проявит участие, а не наплюет на них, как это уже бывало. Раненых врагов убивать не стали, бросили у деревни, Волков велел взять с собой лишь раненых офицеров.

В общем, еще по росе и утреннему туману войско вышло и от деревни Рэ свернуло на юго-запад к Шаффхаузену.

– Пусть все, кто верит в Господа Всемогущего, помолятся, чтобы даровал нам помощь в дороге и деле ратном, – распорядился генерал и сам был для всех примером.

До города добрались с трудом, дорога стала каменистой и шла вверх и вверх, а ближе к Шаффхаузену стала к тому же извиваться. Кони сбивали копыта, но тянули и тянули пушки и телеги. Даже привыкшие к походам солдаты и те устали.

– Скажите людям своим, что дело это последнее: коли возьмем город, так повернем вниз к реке, – говорил офицерам Волков, видя, как измотаны его солдаты.

И не врал им. В общем, кампания подходила к концу, он чувствовал, что людям приходится делать над собой усилие, чтобы двигаться. Генерал боялся, что боевой дух в его войске слабеет с каждым днем и солдаты все больше ждут окончания своих контрактов.

Подошли к Шаффхаузену, а город-то непрост. Волков даже обозлился на Дорфуса, почему он говорил, что город слаб. Где он слаб? В каком месте? С какой стороны к нему подступиться? Стены слабы, низки, башни стары, мосты сто лет не поднимались? Так все это городу и не понадобится, если в нем найдется тысяча людей, которые не захотят Шаффхаузен сдать.

Южной стеной город был повернут к большой горе и уходил на нее своим южным краем и самой южной стеной. С запада и севера его обтекает река, хоть и мелкая из-за сухого лета, но весьма быстрая. Через нее было два моста: большой деревянный и малый старый каменный. В том-то и дело, что мосты были: один сожгли, второй частично разломали. Горожане, наученные горьким опытом Висликофена, постарались. Они и стену северную, за рекой и с большими воротами, вроде как стали укреплять.

Приехал Пруфф, он всегда прибывал последний – капитан не отходил от своих пушек, а они тянулись в конце колонны, – встал рядом с офицерами и, лишь взглянув на город, сказал:

– Дурни, укрепляют эту стену, и пусть, мы ее бить не будем. Пушчонки у них там… Раз, два… Три, кажется, пушки вижу, затеют возню, а я тут много ниже их пушек буду. Да и далеко по стене бить, ядра силу теряют.

Его уверенность, его тон сразу приободрили офицеров, но полковник Брюнхвальд спросил:

– А какую же будем?

– Так восточную, вон и горка хорошая есть, почти что со стеной вровень, – сразу отвечал артиллерист, он махнул плетью на восток, – вон, оттуда бить будем, я еще с дороги приметил, что стена там крива. Древняя стена, долго не простоит.

– А пушки? – спросил Волков, разглядывая город врага. – Горцы же перетащат их на восточную стену.

– Обязательно перетащат, – пообещал Пруфф. – Так что подраться придется.

– А победите? – с некоторой неуверенностью спрашивал генерал.

– А как иначе? У нас полукартауна есть, у них калибры маленькие, полукартауне не чета, да и пушкари… – Артиллерист поморщился. – Когда эти городские олухи стреляли в последний раз? Неведомо. А у моих людей так звон от пальбы в ушах уже сколько времени не унимается. Поглядите на их одежу, там места нет без прожженных дыр. Нет, моим людям эти городские неровня.

Тут с ним трудно было спорить. Волков и сам видел, он порой удивлялся, как наловчились часто и точно бить канониры Пруффа. Ни ядром, ни картечью не мазали.

– На ту сторону реки придется переходить, – заметил капитан Кленк.

– Придется, придется, – соглашался Пруфф и снова указывал плетью, – вон те посады с восточной стороны частью разберем, – он махнул плетью еще раз, словно смахивал что-то безжалостно, – частью пожжем к дьяволу.

– Будь я на их месте, увидав пушки, сразу сделал бы вылазку, – заметил Брюнхвальд.

– Истинно, истинно, – согласился артиллерист, – так и сделают. Как господин Шуберт разровняет мне площадку, как только сожжем домишки вокруг и выставим орудия, жди вылазки.

– Господин полковник, – заговорил Волков, – восточная стена ваша, перед воротами поставьте палисады.

– Будет исполнено, господин генерал, – отвечал Брюнхвальд.

– Господин капитан, – продолжал Волков.

– Да, господин генерал, – откликался Кленк.

– Южнее пушек выставьте сильные пикеты, чтобы со склона горы к позициям артиллерии не подобрались. Господин фон Реддернауф, у вас дело все то же, я хочу все знать, все видеть, что происходит вокруг, и сейчас, и ночью тоже.

– Да, генерал, – отвечал кавалерист.

– Инженер Шуберт, вам быть в подчинении у капитана Пруффа. Майор Роха, начинайте жечь посады, где вам укажут артиллеристы.

Кажется, Волков отдал все нужные распоряжения, но было еще одно дело, и для этого ему потребовался не кто иной, как молодой прапорщик.

– Максимилиан! – окликнул знаменосца генерал.

– Я здесь, – отозвался тот.

– Хочу, чтобы вы съездили к стене и переговорили с ними.

– С кем? – немного растерялся знаменосец. – С горцами?

Волков не счел нужным отвечать, а лишь с укором посмотрел на прапорщика и продолжил:

– Возьмите трубача, четверых гвардейцев и ветки зелени. Подъедете к стене и крикните им, что я желаю говорить со старшим.

– А если они не захотят?

– Не загадывайте, скажите, о чем я прошу, а уж коли спросят зачем, так ответите, что, дескать, не знаю я, что делать с пленными солдатами и пленным генералом. И если не захотят они о них говорить, так я всех пленных велю казнить прямо здесь, под стенами, чтобы горожане полюбоваться могли. Буду казнить и тут же в реку мертвых кидать. Так и скажите.

Максимилиан кивнул.

– Да, генерал, сейчас же и поеду.

– Максимилиан, – остановил его генерал.

– Да, генерал.

– Горцы хамы, будут браниться, задираться, так вы не отвечайте, не поддавайтесь, я за хладнокровие вас и выбрал.

– Да, генерал, – ответил прапорщик и пошел исполнять наказ.

А генерал, хоть время шло к вечеру, взяв с собой людей, поехал к южной стороне города посмотреть склон и гору. Он хотел знать, можно ли из южных ворот вывести незаметно людей для вылазки.

Стрелки Рохи тем временем под вой старых баб тащивших из домов все, что можно было спасти, и угрюмые проклятия не спрятавшихся в городе мужиков, стали поджигать первые дома, стоявшие возле пригорка, на котором суетились саперы и артиллеристы. Роха, Шуберт и Пруфф наблюдали за этим с пригорка, который выравнивали под пушки саперы. И артиллерист указывал майору, которые дома жечь. Пруфф снова направил свою плеть и сказал:

– Вот все те дома, что левее кирхи ихней, к дьяволу.

– Вон те? – уточнял Роха.

– Да, будут мешать мне. И те, что у реки, тоже запалите, чтобы вся стена оказалась у моих ребят как на ладони.

– Сейчас запалю.

А Пруфф продолжал:

– Господин Шуберт, – он опять указывал плетью, – тут, фронтом к стене, поставьте корзины, насыпьте в них землю, пусть корзины будут в рост человеческий. Как они на эту стену пушки перетащат, сии корзины будут весьма полезны для укрытия от их огня. Тут насыпь сделайте, уклоном от бруствера, чтобы орудия после отката сами назад скатывались. Чтобы прислуга меньше уставала.

– Каков угол уклона? – спрашивал инженер.

– Двадцати градусов будет довольно.

В общем, все люди его были при деле, хоть и не видел генерал сам, что они делают, но был уверен в том, что делают они все как надо. Так как те, кто делать все правильно не умел, на войнах нечасто до седых висков доживали.

Волков объехал город по кругу и убедился, что Пруфф выбрал стену для устройства пролома верно. Генерал увидел, как саперы и артиллеристы, дружно помогая лошадям, уже тянут через реку полукартауну. На берег летят пепел и легкие угольки от горящих домов, лошади волнуются в реке, когда ветер доносит до них жар и дым, но возницы упрямо ведут их на другой берег, прямо в пожарище, а саперы укладывают на берег доски, чтобы колеса тяжеленных орудий не вязли в сыром речном берегу. Жаль, что сегодня орудия не успеют сделать по стене ни одного выстрела. Ну ничего, Пруфф и Шуберт дело свое знают, может, уже на рассвете спесивые горожане услышат раскаты рукотворного грома, от которого им станет не по себе.

Все шло по плану. По его плану. По его желанию.

Кавалер уже объехал весь город, пообедал, поговорил с Шубертом, а Максимилиана все не было. Генерал начал волноваться. Но, слава богу, тут прапорщик появился.

– Ну, чего же вы так долго?

– Ответа ждал, – отвечал молодой человек.

Кавалер отставил стакан, уставился на прапорщика.

– И что же они сказали?

– Сказали, что ландаман даст ответ утром.

– Ландаман? – переспросил генерал. – Так и сказали – «ландаман»?

– Так и сказал, там на воротах сержант какой-то был, я с ним говорил.

Волков задумался: «Ландаман. Значит, он в городе. Это хорошо. Даст ответ утром. Прекрасно. Значит, при удаче с ним самим дело иметь придется. Хотелось бы говорить с ним лично, а не с его помощниками. Было бы превосходно, если бы удалось вместо войны закончить тут все переговорами. Нужно начать с вопроса с пленными и попытаться прийти к миру».

Он понимал, что все это совсем не просто. Спесь горская, заносчивость не дадут горцам пойти на мир просто так, даже на хороших условиях станут они кичиться былыми своими победами, славными предками и прочими пустяками. Но у него были весьма веские аргументы. И один из них сейчас, несмотря на сумерки, как раз устанавливался на пригорке артиллеристами. Да, у него были аргументы. Теперь главное – вытащить ландамана на разговор.

Глава 23

Тем не менее в ответе горцев кавалеру послышался еще и скрытый смысл: мол, доживи до завтра, тогда и поговорим. Он велел всем частям войска, тем, которые разместились за рекой и с запада, и с севера, и тем, что перешли реку и встали у восточной стены, на ночь выставить крепкое охранение, а остальным ложиться спать сегодня в доспехах. Но больше всего он переживал за пушки. Уж никак не хотелось Волкову прозевать ночную вылазку из города и потерять орудия. Посему он велел себе пока шатер не ставить, а лег спать в телеге и сам от доспеха не разоблачался.

А ночью как раз и случилось то, чего он ожидал. Ближе к утру со склона горы послышалась пальба, секрет, что сторожил южные ворота из города, прислал к Брюнхвальду гонца: ворота открылись. Полковник тут же поднял людей и сам с ротой солдат и ротой стрелков пошел на гору. Волков же с оставшимися людьми стал ждать атаки у восточных ворот. Однако ничего не произошло. На горе слышалась пальба, но когда полковник Брюнхвальд вернулся, то сказал:

– Отворили ворота, там были люди с факелами, не иначе готовили вылазку, так их из секрета сразу заметили, стали стрелять, они в воротах потоптались да так и не решились выйти. Ворота заперли.

– Проверяли нас, значит, – резюмировал кавалер.

– Не иначе, – согласился полковник.

«Ну что ж, проверили вы нас, проверим и мы вас. Пока ответа я не услышу, прикажу начать».

Еще толком не рассвело, еще уставшие саперы засыпали землю в большие корзины, а пушкари таскали от реки ядра и складывали их в пирамиды возле пушек, а он уже был на позиции.

Хмурый невыспавшийся Пруфф что-то буркнул генералу в качестве приветствия.

– Готово все? – спросил генерал у артиллериста.

– Скоро. Жду, когда совсем посветлеет, чтобы узнать, куда они переставили пушки за ночь.

– Надобно начать пораньше. Стену-то уже видно.

– И к чему же это надобно? – бурчал капитан недовольно.

– Для дела, надобно для дела, – настоял Волков.

Пруфф с лицом недовольным, словно делая генералу одолжение, повернулся и крикнул:

– Шмит! Твой лаутшланг готов?

– Да, почти, господин полковник, – откликнулся немолодой уже артиллерист.

– Пальни-ка по стене. Видно тебе ее?

– Да, уже видно.

– Так пали, в верхнюю часть, как раз в середку стены бей. Генерал просит.

– Сделаю, – откликался канонир. – Сколько пороха класть?

– Не жалей, три совка положи.

– Три? – переспросил Шмит. И по тону его Волков понял, что это немало.

– Три, три! – уверенно прокричал капитан. – Бить так бить, а в стену авось не промахнешься.

– Не разорвет? – на всякий случай спросил канонир.

– Будем молить Бога, чтобы не разорвало, – отвечал ему командир. – Пушка вроде не старая.

И пошла у артиллеристов работа. Генерал, глядя на их сноровку, опять удивлялся, как быстро и слаженно все делают эти умелые люди. Вот уже и порох засыпан, чуть не половина большого ведра вышла, вот и пыж утрамбовали накрепко, вот и ядро запеленали в дерюгу, тоже запихнули в ствол. И все это весьма расторопно. А Шмит уже припал к стволу.

– Четыреста двадцать шагов, – сказал он, на миг оглянувшись на капитана.

– Именно, – согласился с ним Пруфф.

– Господа офицеры, отошли бы! – закричал канонир, беря у помощника дымящийся запал.

– Он прав, лучше нам отойти, – сказал Волкову капитан, – пороху и правда немало положено.

Они стали отходить от пушки подальше, а Волков притом думал, что надобно капитану сказать, чтобы порох-то поберег: его немного.

А канонир заорал что есть силы:

– От орудия вон все! – И перекрестился.

И прислуга орудийная, и саперы, которые еще доделывали свои дела, стали разбегаться.

И чуть погодя:

– Палю! – И еще одно крестное знамение – лишним не будет.

Пруфф тоже перекрестился, а другой рукой потянул генерала за себя. Не успел бы Волков сосчитать и до десяти, как бахнул выстрел – такой мощный и резкий, что уши у него заложило, хоть Волков и не рядом с орудием стоял. Стоял он спиной к восходящему солнцу и уже отлично видел стену. А также он хорошо видел вырвавшееся из белого дыма и огня большое тяжелое ядро, которое, разбросав от себя дымящуюся дерюгу, медленно, словно лениво, полетело к стене. И вмазалось в нее ближе к верху, выбив из кирпича серый фонтан кирпичных осколков и пыли.

– Ну… С почином, – произнес капитан Пруфф.

А кавалер его как будто и не услышал, он не отрывал взгляда от стены, все смотрел и смотрел, пока не услышал возгласа одного молодого сапера:

– Она треснула!

– Кто? Кто треснула? – спрашивали все.

А сапер радостно голосил:

– Так она же, стена… Стена треснула.

Волков вздохнул: значит, не померещилось ему. Действительно, по стене от верха, куда ударило ядро, к низу прошла трещина. Не обманул капитан Дорфус, не обманул: зажились горцы в мире и довольстве, так беспечны стали, что стены их городов состарились. «Вот вам и наша утренняя проверочка в ответ на вашу ночную».

Он чуть заметно улыбался, слыша азарт в голосе капитана Пруффа. Что кричит он уже задорно:

– А ну-ка, Шмит, повтори-ка! Добавь им еще…

Капитан ополчения города Шаффхаузена Бродель всем видом своим старался выказать неустрашимость, задирал нос, говорил с апломбом. Заносчивый, сволочь. По его поведению так и не поймешь сразу, кто у кого город осаждает.

– К чему звали, о чем хотели говорить? – спесиво спрашивал капитан, даже не поздоровавшись.

Он пришел с трубачом, знаменосцем и офицером. Стоял подбоченясь и с вызовом глядел на генерала. Волков же был с ним в обхождении прост и не груб: пыжится дурачок? Ну-ну… Пусть хорохорится. Сам, наверное, шел и на треснувшую стену косился. Но пыжится, делает вид, что эта едва стоящая стена ему нипочем.

– Поговорить я хотел не с вами, – отвечал Волков спокойно, – а с вашим ландаманом Райхердом.

– Первый консул Райхерд занят, – важно заявил капитан. – Недосуг ему, дела у него.

«Ну да… Конечно, занят первый консул, в осажденном-то городе у первого лица столько дел, что с врагом, стоящим у стен, времени встретиться совсем нет».

– И у меня дела… – хотел продолжать свой спесивый рассказ капитан.

Но генерал не стал его дослушивать, у него не было времени; пока парламентер в лагере, Волков велел Пруффу не стрелять, а ему очень хотелось увидать, как рухнет никчемная стена этого поганого городишки. И он сказал твердо:

– Дела? Идите за мной, посмотрите своих пленных.

– Пленных? – Капитан, видимо, не хотел идти.

– Да не бойтесь, вы парламентер, с вами ничего не случится, – заверил генерал.

– Я и не боюсь, – отвечал капитан отважно и пошел вслед за генералом.

Пленных держали в овраге. Удобное место, чтобы охранять. Было их не менее пяти сотен. Конечно, большая часть – наемники из соседнего кантона, но и местных там хватало. И многие, если не половина, были так или иначе ранены.

– Теперь видите, какие пленные? – спросил Волков у растерянного капитана и, не дав ему ответить, потащил того дальше, к палатке, в которой находились раненые. Откинув полог, вошел сам и жестом позвал за собой горца.

Бродель нехотя пошел.

Там среди трех раненых на узкой походной кровати лежал человек, отвернувшийся от входа.

– Генерал, – окликнул его Волков.

Человек даже не пошевелился. Кавалер сделал жест гвардейцу, который был рядом: подними его. И гвардеец, не шибко церемонясь, схватил лежащего, приподнял и усадил на кровати. Лицо капитана Броделя вытянулось. От спеси и показной храбрости и следа не осталось. Перед ним сидел седой человек с окровавленной тряпкой вместо руки, изможденный от боли старый человек. Капитан, конечно, его узнал: это был генерал Каненбах.

– Генерал… – прошептал капитан.

Дальнейший разговор не состоялся, Волков схватил капитана за локоть и вытащил из палатки.

– Передайте вашему ландаману, что сегодня я приказал не кормить пленных. Если их судьба его не интересует, я переведу их через реку и всех велю зарезать – прямо перед стенами города, – и ваших, и райслауферов. А еще скажите ему, что мой артиллерист обещал мне разбить восточную стену еще до вечера. И не думайте, что я пойду через пролом в город, а там на улицах стану с вами драться. Я не собираюсь гробить своих людей. Первым делом я отправлю туда солдат, чтобы они подожгли все. Лето было сухое, ветерок с вашей горы весьма напорист – пожар будет знатный. А когда город разгорится как следует, вот тогда я поведу своих людей, и настанет время большой резни, потому что всех мужей от двенадцати лет и до семидесяти я буду считать врагами, а всех баб – добычей.

Капитан растерянно молчал.

– Ступайте, ступайте, – продолжал генерал, слегка подталкивая капитана в бок, – все мои слова передайте своему консулу и еще скажите, что, если не выйдет на переговоры через час, велю артиллеристам снова бить стену.

Глава 24

Первый консул земли Брегген Николас Адольф Райхерд, или, проще, ландаман Клаус Райхерд, вовсе не похож был на знатнейшего человека большой горной земли. Лицом темен, как будто в поле свою жизнь проводил, руки, как у крестьянина, велики и тоже темны. Сидел он напротив кавалера, ни робости, ни спеси, глаза вот только весьма недобры были. Взгляд его настороженный. Словно ждал хитростей от врага. А вот Волков, напротив, едва сдерживал свою радость, то и дело одергивал себя, чтобы ее не показать. Как им принесли вино, так он велел всем удалиться. Хотел говорить с глазу на глаз с ландаманом. Ландаман Райхерд едва отпил вина из стакана или сделал вид, что отпил, поставил стакан и весьма вежливо и весьма разумно заговорил:

– Хочу сразу вам сказать, господин фон Эшбахт, совет земли Брегген уполномочил меня вести переговоры только о пленных, ни о войне, ни об осаде речи не будет. Совет земли Брегген намерен воевать.

– О, вы, горцы, славитесь своей воинственностью, – кивал кавалер. – Но я-то как раз хотел увязать вопрос о пленных со всеми иными вопросами. – Нет, он не думал, что мир упадет ему в руки сразу, он готов был начать торги, но перед этим приходилось соблюсти ритуал признания силы врага. Он решил попробовать лесть: – Вы очень сильны, и многие солдаты, узнав, что я иду в поход на кантон, сразу отказывались от дела.

Лицо ландамана не изменилось, а глаза так и смотрели на кавалера настороженно. И генерал продолжал:

– Но зато те солдаты, что пошли со мной, то солдаты лучшие. Самые храбрые и опытные, что мы вам уже несколько раз и доказали.

– К чему эти слова все? – неожиданно холодно спросил консул Райхерд. – Говорю же, уполномочен я советом кантона говорить лишь о пленных, и только…

– А я хочу говорить о деньгах, – соврал кавалер. – Сколько дадите за своих людей, сколько дадите за наемников, сколько дадите за своего генерала?

Кажется, теперь ландаман хотел ему ответить, но Волков не дал. Снова заговорил, и теперь со злостью:

– В прошлый раз я вас простил, обременил легким откупом, думал, что соседи вы мирные, но вы о мире и думать не пожелали, снова и снова распрю длили, и теперь я уже хорошую цену возьму. За всех с генералом хочу пять тысяч флоринов или цехинов или пять с половиной тысяч гульденов. И золото сразу потребую, без проволочек.

Тут Райхерд снова надумал ответить, и снова ему генерал не дал.

– А не согласитесь, так милости не ждите, пленных велю резать и в реке топить, а генерала вашего так на кол посажу прямо перед большими воротами и сегодня же стену собью, войду в город, но лишь для того, чтобы его поджечь. Город ваш, может, и брать не буду, посмотрю, как пойдет. А поверну отсюда… обратно на север. А деньги… деньги я добуду в Висликофене, отдам его на меч людям своим. А потом к Рюммикону пойду, городишко зажиточный и даже стен не имеет, а вот лесопилок, и угольных ям, и дегтярен во множестве, городок богат, вожделенная добыча для всякого, сожгу его, все сожгу, как в Милликоне, камня на камне не оставлю. И отбиться от меня вам уже нечем. Вы да ваш совет думаете в городе отсидеться. Может, и так, может, и отсидитесь, но землю вашу я разорю всю. И на помощь к вам уже никто не поспеет. Да и пойдут ли вам союзники помогать, если я сегодня пленных их казню?

Теперь на лице первого консула земли Брегген появилась неприязнь к генералу. Смотрел он на него и не скрывал того, что ненавидит этого благородного мерзавца из соседнего феода.

А Волков не унимался, видел в глазах ландамана ненависть, но продолжал:

– А еще, перед тем как сжечь Рюммикон, я заверну в горы, чуть севернее его, там, говорят, на реке Золле, в тамошних деревушках, сложено восемьдесят тысяч бревен отменного леса. И лес корабельный, и дубы какие-то драгоценные. Уж хочу узнать, в чем драгоценность этих дубов, поднимусь туда, посмотрю на них, никогда не видел драгоценных деревяшек, да и сожгу все эти бревна. Большой, наверное, костер будет от них… – Он сделал паузу в речах своих, чтобы повнимательнее разглядеть лицо ландамана.

Да, вот теперь слова его дошли до первого консула земли Брегген, теперь кроме злобы видел генерал в его глазах и озабоченность. Видно, никак не ожидал первый консул земли Брегген Николас Адольф Райхерд, что еще и о тайных богатствах его земли знает этот проклятый Эшбахт. И, видя это, снова заговорил генерал, бросая последний свой довод:

– А к следующей кампании у меня будет столько ваших денег, что я к вам не с четырьмя тысячами людей приду по весне, а с восемью. И больших пушек у меня окажется не две, а четыре. И уж тогда вы за стенами своими дряблыми не отсидитесь, ни вы, ни ваш совет.

Сказав это, Волков взял стакан и откинулся на спинку раскладного кресла, сел так непринужденно, словно не с врагом говорил, а со старым приятелем за стаканом вина пережидал полуденный зной. И хоть выглядел он спокойным, как раз сейчас генерал волновался. Очень волновался, ожидая от Райхерда ответа.

И человек, что больше походил на крестьянина, а не на первого консула целой земли, наконец ответил, вернее, задал ему вопрос, который Волков и хотел услышать:

– И что же вы желаете?

– Что желаю? – Генерал сделал паузу, как будто думал, как ответить на вопрос, хотя давным-давно знал, чего он желает. Наконец проговорил: – Желаю торговать. Хочу, чтобы в земле Брегген мою рожь, мой овес и мой ячмень принимали беспошлинно, и кирпич с черепицей тоже. Лес… Все, что на моей стороне реки, – все мое. Линхаймский лес мой. Если Милликонская ярмарка оживет, желаю, чтобы мой купец имел место в первом торговом ряду. И ко всему еще желаю десять тысяч гульденов.

– Так вы мира желаете? – спросил ландаман. – Торговать хотите?

В голосе его слышалось удивление, видно, никак он не ожидал от закоренелого солдафона, каким считал Волкова, разумных требований мудрого правителя.

– Не все мне мечом проживать, если сосед честный и не заносчивый, можно и с торговли жить, – спокойно отвечал кавалер. – Тем более что и вам это будет выгодно.

– Много вопросов, – заговорил ландаман после длинной паузы. – Напомню вам, что совет уполномочил меня говорить лишь по поводу пленных.

– Так ступайте и передайте совету мои предложения. Скажите, если примут их, я готов подписать мир.

Первый раз, первый раз он произнес это слово – «мир». Оно должно было прозвучать. Вот только генерал волновался: не рано ли? Этак горцы, сволочи, подумать могут, что ему мир нужен больше, чем им. Ерепениться начнут, заноситься. Впрочем, не в их положении сейчас заносчивыми быть. Ведь он и в самом деле может за месяц выжечь всю их землю. Ну, кроме пары крупных городов, таких как Шаффхаузен и Мюлибах. А после Милликона они в этом сомневаться не должны.

– Я передам совету ваши пожелания, – произнес первый консул земли Брегген Николас Адольф Райхерд, вставая.

– Нижайше прошу совет земли Брегген с ответом не тянуть, – с заметной долей язвительности сказал генерал, тоже поднимаясь из кресла. – Иначе поутру начну бить стену и резать пленных. Жду ответа до зари, и не более.

Ландаман посмотрел на него и лишь кивнул головой.

Когда делегаты города уехали, к кавалеру пришли офицеры. Брюнхвальд, Кленк, Пруфф, фон Реддернауф, Роха и Дорфус с Мильке. Господа желали знать, как прошли переговоры. Но Волков не хотел ни гадать, ни обнадеживать.

– Ничем, господа, – отвечал он, – дал им время до утра. Капитан Пруфф, до утренней зори прошу вас стену не бить. А вы, господа, работы продолжайте, рогатки напротив ворот не сделаны, чего ждете? Вылазки? Палисады ставьте, окапывайте их. Готовьте фашины. Фон Реддернауф, разъезды не ослаблять. Пока для нас все идет как и шло. Готовимся к штурму, господа, готовимся к штурму.

Но штурмовать город не пришлось. Еще до захода солнца на восточные ворота пришел человек и протрубил оттуда. Звук трубы был слышен весьма далеко и долетел до шатра, около которого под навесом от солнца Волков в одиночестве сидел за столом, никого не хотел видеть, ни с кем не хотел говорить, почти не прикасался к ужину. Генерал должен был выказывать спокойствие и хладнокровие, хотя, будь он сейчас один, он бы места себе не находил от волнения. Но теперь, услыхав трубу, почти сразу успокоился. Горцы решили… Нет-нет, конечно, они не примут безоговорочно всех его требований, на это кавалер не рассчитывал, но они решили торговаться. Пожелай они продолжить войну, то просто ничего бы не предприняли до утра, а скорее всего, перетащили бы на восточную стену свои пушечки. Услыхав трубу, генерал начал успокаиваться. Попробовал свежайшей буженины и попросил у Гюнтера неразбавленного вина.

К его удивлению, самого ландамана среди пришедших господ не оказалось. Был пожилой, но все еще ретивый заместитель председателя совета кантона господин Новен. Был там председатель земельной комиссии кантона Брегген господин Брумхаймер, человек, сразу видно, важный. И третьим присутствовал в делегации финансовый комиссар казначейства при совете кантона господин Хонкель. Все люди серьезные, пришли с писарями и секретарями. Господа расселись напротив Волкова. Волков же привел на переговоры своих людей. И подобрал их не столько для советов, сколько для устрашения горожан. По правую руку от него сидел Карл Брюнхвальд – холодный и невозмутимый человек, по случаю переговоров облачившийся в начищенную до блеска кирасу и в белые кружевные манжеты, по лицу которого сразу видно, что он с одинаковой легкостью поведет колонну в пролом стены или начнет резать пленных на берегу реки. По левую руку сел майор Роха, ну, тут и говорить не приходится: безногий, мрачный, черная борода с проседью, глаз у него дурной. Таким мамаши рисовали детям своим людоедов из сказок. За спиной у Волкова сел фон Реддернауф, как и всякий офицер-кавалерист, вид он имел залихватский, так и кричащий: только укажите кого – так немедля затопчу. И последний, кто был приглашен на переговоры, то был, конечно, капитан Кленк. Ненавистник горцев был в огромном берете, в ярком колете с изрезанными рукавами, в панталонах, так же, как и рукава, часто посеченных, в разноцветных чулках, он выглядел яркой диковинной заморской птицей, то есть как и подобает выглядеть истинному ландскнехту. А уже за ними, как присутствующие, но не участвующие в переговорах, стояли Дорфус, Мильке, Фильсбибург и другие офицеры, в том числе и совсем молодые для таких дел капитан Вилли и прапорщик Брюнхвальд. Всех их не представляли прибывшим горожанам.

После холодных представлений и вежливых поклонов, когда все расселись, заместитель председателя совета кантона Новен взял слово:

– Первый консул земли Брегген Николас Адольф Райхерд передал совету ваши пожелания, господин Эшбахт. Совет рассмотрел их и вынес решение… – Он сделал паузу.

Нет, у Волкова не было на их счет никаких иллюзий, он знал, что дело только начинается. Поэтому кавалер спокойно ждал, когда советник продолжит, и Новен продолжал:

– Совет готов выслать делегацию для переговоров, и делегация сия будет уполномочена решать все вопросы, в том числе и земельные, решение делегации будет заранее одобрено советом земли Брегген.

«Конечно же, сейчас будет „но“…»

Так и случилось.

– Но сие будет возможно при выполнении наших условий.

Волков даже не сомневался, что условия будут. Целый год – целый год! – его службы в гвардии прошел при переговорах. Он часами стоял при герцоге, за спинами важных персон, когда его сеньор и другие сеньоры и их советники говорили днями напролет с сеньорами и советниками еретиков-мятежников. И от нечего делать, чтобы не дремать стоя, он еще тогда стал вслушиваться в разговоры. Кое-чему удивлялся, кое-что запоминал. И уже к концу того года поймал себя на мысли, что понимает, чего хотят одни и чего хотят другие. Он стал слышать смысл в бесконечных упреках и распрях и видеть, к чему затеваются дрязги и свары. Те переговоры то неожиданно заканчивались из-за обиды или прихоти какого-то сеньора, то снова затевались. Но среди лавины ненужной болтовни, среди интриг и хитростей кавалер еще тогда стал улавливать замыслы и выгоды, которые преследовались разными сторонами. И теперь ничего нового он от горожан не слышал.

– Для начала, для укрепления доверия меж сторонами надобны видимые акты миролюбия, – продолжал советник.

– Миролюбия? – нараспев переспросил майор Роха. В устах этого мрачного человека доброе слово прозвучало весьма странно.

Советник Новен покосился на него и повторил:

– Да, надобны нам акты миролюбия.

– И что это будут за акты? – уточнил Роха. И пока Волков был доволен его вопросами. Они были, кстати, и весьма своевременны.

– Господин Эшбахт, исходя из миролюбия своего, пусть снимет осаду с города Шаффхаузена, – заговорил на сей раз господин Брумхаймер.

За спиной Волкова вызывающе фыркнул Кленк: нет, ну вы слышали его? А Роха и Брюнхвальд одновременно повернули головы к генералу: ну, и что вы скажете на это, господин генерал?

Но Волков абсолютно спокойно спросил:

– Это все ваши требования, господа?

На самом деле он даже не сомневался, что не все. Это был первый вопрос для проверки его реакции.

Господа делегаты переглянулись, и советник Новен продолжил:

– Еще мы просим в знак примирения отпустить пленных.

– Безвозмездно? – уточнил кавалер. Он знал, что они уже начали торг, и поэтому хотел услышать от них первых ту сумму, которую они приготовили.

– Да, безвозмездно, – первый раз за разговор заговорил финансовый комиссар Хонкель. – Совет земли Брегген после такого жеста с вашей стороны будет уверен, что вы расположены к миру.

– А вот я в таком случае не смогу быть уверен, что совет земли Брегген расположен к миру: вдруг эти пять сотен человек будут по-новому вооружены и войдут в новое войско против меня? – Он сделал паузу, ожидая возражений от горожан и убеждений, что такого быть не может, но возражений, как ни странно, не последовало, и тогда генерал продолжил со всей возможной благосклонностью: – Ну, это недоверие мы можем разрешить, я согласен передать вам пленных безвозмездно, но перед этим я велю отрубить им правые руки по локоть, чтобы они больше не смогли драться против меня. Вы согласны, господа? Решение это, как и решение царя Соломона, будет приемлемо и для вас, и для меня.

Нет, это предложение явно не понравилось делегатам. Они опять переглянулись. Уж им никак не хотелось прослыть людьми, которые дали добро на такое безжалостное увечие своих людей и союзников. Нет, конечно нет, не готовы были господа переговорщики брать на себя такую ответственность.

– Или все-таки вы предложите мне золото, господа? – видя их нерешительность, продолжил кавалер. – Я просил у вашего ландамана десять тысяч гульденов.

– Сия цена чрезмерна, – сразу отозвался комиссар Хонкель.

– И какова же будет нечрезмерная цена? – спросил у него Волков.

– Совет одобрил четыре тысячи дукатов золотом, – отвечал, не задумываясь, Хонкель.

«Четыре тысячи? Нет-нет-нет… Да и вообще, сдается мне, что ты, мерзавец, врешь».

– Это цена пленных или это цена снятия осады? – уточнил генерал и этим уведомил делегатов, что на два дела сразу этой суммы ну никак не хватит.

Господа теперь не только стали переглядываться, но сблизились, начали шептаться меж собой. И после такого рода совещания Хонкель сообщил:

– Шесть тысяч гульденов, и вы отдаете нам пленных, снимаете осаду и выводите гарнизон из Висликофена.

– Вы слыхали, какая наглость! – воскликнул Кленк.

Господа старшие офицеры заерзали в креслах. Они были солидарны с ландскнехтом, в том сомнений не было. А младшие, которые стояли за их спинами, начали шептаться. Но теперь Волков уже не обращал на них внимания. Теперь, в этих прениях, он почувствовал запах столь вожделенного им мира. И ради него кавалер был готов идти на уступки даже в том случае, если это не понравится его офицерам.

– Десять тысяч, и я снимаю осаду, отдаю вам пленных и вывожу гарнизон из Висликофена.

– И тогда вы уводите своих людей на свой берег реки! – радостно, едва не вскочив с места, воскликнул Хонкель, ни с кем больше не посоветовавшись. И при этом ни Новен, ни Брумхаймер его не одернули.

Волков это заметил. Получается, они сразу были согласны на десять тысяч золотых. Значит, уступать он им больше не обязан.

– Нет, десять тысяч гульденов, и я отдаю вам пленных, снимаю осаду и вывожу гарнизон из Висликофена. Но войско останется на этом берегу. Я отойду к Милликону, в свой лагерь, и буду ждать там вашу делегацию на переговоры. Пусть приезжает ландаман сам. – Так переговоры становились более весомыми. – Буду ждать одну неделю, после начну войну.

– Мы передадим ваши пожелания совету кантона, – заверил Новен.

– А еще передайте уважаемому кантонсраату вашей земли, что ответа я буду ждать до утра, до рассвета, а после начну бить стену и казнить пленных.

– Мы передадим это совету.

– Господа, чтобы совет ваш еще быстрее принимал решения, так передайте ему, что, пока не будет промеж нами мира, я приостанавливаю всякую вашу торговлю по реке. Отныне ни одна лодка не пристанет к вашему берегу и не отплывет от него и ни один плот с лесом. А то, что отплывет, так будет мною взято.

На это господа переговорщики ничего не ответили. Лишь Новен кивнул, показывая, что передаст все сказанное генералом совету.

«Ну вот, кажется, и пошло дело, не так уж эти горцы и воинственны, не так уж яростны становятся, особенно когда пушки бьют стены их столицы».

Теперь, после волнения и тревоги, Волков мог немного успокоиться. Пока… пока дело шло как ему надобно, в том русле, которого он и добивался. Правда, офицеры уходили от него не очень довольные. Один фон Реддернауф вроде был доволен, поклонился да ушел себе. А остальные так ему кланялись, словно он их только что оскорбил. Даже Карл Брюнхвальд – и тот в глаза ему не смотрел, отворачивался. «Чего им надо? Угрюмые пошли, недовольные. А Кленк еще и посмотрел как на врага». Откланивались они чересчур сдержанно. Никто ему и слова не говорил, а Роха – так тот, немного отвернувшись, рукой махнул, и жест его выражал: мол, не то все это.

А чего же они ждали? Неужели они хотели продолжать? Для чего? Не иначе думали, что пробьют стену, войдут в город да пограбят? Или злятся, что он принял решение, даже их не спросив?

Поведение офицеров Волкова, признаться, сильно удивило, да и огорчило. Не хватало еще раздора между генералом и первыми его помощниками. Худшее, что в войске может быть, так это вражда между офицерами и недоверие офицеров к командиру войска. А тут еще Габелькнат, пошептавшись с товарищами и назначенный ими делегатом, отважился подойти к нему и спросить:

– Господин генерал, это что же, война закончилась, что ли? – И в его голосе, помимо удивления, отчетливо слышалось разочарование.

«Старым дуракам, кажется, мало денег, а этим чего не хватает? Веселья? Буйства в городе? Горожанок молодых?»

– Пока еще ничего не ясно, – отвечал генерал молодому господину.

В общем, нужно было выяснить, что происходит, выяснить, отчего офицеры злы, и разрешить эту неприятность. Поэтому, пока было время, Волков велел Габелькнату:

– Идите, Габелькнат, найдите всех первых офицеров и скажите, что жду их на ужин.

Молодой господин поспешил выполнить распоряжение и ушел. А генерал послал Гюнтера к поварам, чтобы приготовили они ужин самый лучший из того, что есть.

А до ужина и не знал, чем заняться. Сидеть на месте не мог, поехал объезжать роты по всему периметру осады. А тут его догнал вестовой и сообщил, что горожане привезли сундуки.

– Так скоро? – удивился генерал, он и вправду не ожидал, что они согласятся на его предложение, да еще ничуть не промедлив.

Кавалер сразу поехал считать золото. Приказчик, привезший золото, потребовал от него сразу отпустить пленных. Потребовал!

Но генерал слушать его не стал, сначала взялся то золото считать, как обычно, позвав для этого человека, которому доверял. Они с Максимилианом взяли бумагу, чернила и в присутствии доверенного лица, привезшего деньги, все их пересчитали, счет свой записывая. Деньги считать кавалер любил. Тем более золото. После того, сложив все монеты в мешки, а мешки спрятав в два сундука, он сказал горожанину:

– Доверия у меня пока к вам нет. Пленных отпущу, как сниму лагерь. Лагерь сниму завтра утром. До утра пусть еще при мне побудут.

Горожанин думал настаивать, но генерал разговор прекратил, велев молодым господам проводить человека.

И к ужину он уже пришел в настроении добром, и даже недовольные лица офицеров не могли ему уже его доброго духа испортить. И, видя, что соратники его невеселы, а Кленк так и вовсе не явился к ужину, сославшись на хворь, он сразу начал:

– Отчего же вы, господа, недовольны? Кампания к концу подходит, слава богу, враг на уступки идет. А вы так мрачны, словно потерпели мы поражение?

На вопрос ему никто, кажется, отвечать не хотел, лишь капитан Пруфф, видимо, не понимая, в чем дело, так как не был на переговорах, а был при своих пушках, за всех и сказал:

– Так разве мы мрачны? Чего нам мрачными быть, коли мы дело заканчиваем победой. – И тут же, оглядев всех присутствующих, спросил у полковника Брюнхвальда: – Или что-то было, чего я не знаю?

– Господин генерал уж больно быстро завершил дело, – ответил ему Брюнхвальд, – и мы, и солдаты иначе о конце дела думали.

– Думали в город войти? – спросил его Волков.

– Да, именно так и думали, – отвечал полковник. – Кленк аж мечтал о том, говорил, что попросится идти первой колонной, говорил, что сам своих людей поведет. И мои люди готовились.

Волков нашел глазами Дорфуса и, указывая на него ножом, спросил:

– Вы, капитан… вы тоже за штурм?

– Признаться, да, господин генерал, – отвечал ему Дорфус. – Столько пройти, столько побед одержать, чтобы вот тут, у самых ворот их города, пойти отступить?

– Вот именно! – воскликнул Роха. – Если снова свара затеется, так получится ли второй раз такое? Сможем ли к их стенам подойти, как сегодня?

Кажется, он выражал мнение большинства офицеров. Волков немного помолчал, а потом снова спросил:

– Вы, Дорфус, все знаете, я из ваших знаний силу черпаю, так ответьте, каков сейчас гарнизон в городе?

Молодой капитан штаба сразу не ответил, стал прикидывать и лишь потом заговорил:

– Наверное мне то неизвестно. Думаю, человек пять сотен или больше, но не более тысячи.

– А сколько горожан имеют оружие и доспех и сколько из них в деле до сего дня бывали?

– Это тем более мне неизвестно.

– Может, пять сотен, а может, и еще тысяча, – продолжал генерал. – И я не хочу узнать сие. Я уже входил в один город, так входил, что потом не знал, как из него выйти. Так я еще хоть вышел, а многие из моих товарищей так на улицах того города и остались. Я не хочу в четырех днях пути от главного нашего лагеря потерпеть поражение при штурме. Как вы не понимаете, случись что, потеряй мы людей в городе, так враг приободрится, снова начнет силы собирать. Нет, уж слишком велик риск. И я Бога молил, чтобы они пошли на мои условия и решили войну заканчивать.

– Бога молил? – Роха хмыкнул, и усмешка его была неподобающа для разговора со старшим офицером. – Надо было Бога молить, чтобы победу при штурме даровал. Надо было рисковать. А если горожане уперлись бы, так подпалили бы город, сами же вы, господин генерал, велели фашины для поджога готовить, вон горы их лежат.

– Рисковать нужно, когда на то причина есть, а тут враг сам на все наши условия идет. А вам, майор Роха, риск не для чести, не для победы нужен, а для грабежа.

– А может, и так, что же плохого в честном грабеже? То дело солдатское вечное. На то мы и живем.

– Угомонитесь уже, хватит, вы в Милликоне столько взяли, что целый день потом награбленное баржами вывозили и за день едва управились, – урезонивал своего офицера генерал.

– Так всего того, что взяло все войско за всю кампанию, будет меньше, чем вы, господин генерал, взяли откупов с городов! – резко говорил Роха. – Ваши сундуки с серебром и золотом уже на трех телегах не укладываются.

– Все ли так думают?! – Волков вскочил.

– Да, все, все, господин генерал, оттого вы и хотите мира, что вам уже достаточно, вы за богатство свое и волнуетесь, из-за него и рисковать не хотите. Зачем же теперь вам рисковать, теперь у вас взятого с избытком, – продолжал Роха, уже на крик перешел в запале. – А нам, может, тоже серебро надобно. – Едва не вскочил, уже пальцами за край стола схватился. Но одумался, заткнулся наконец.

Генерал же все выслушал с каменным лицом, ничего майору не ответив. Повара и слуги замерли: ой, что будет! Молодые господа, которые сидели в конце стола, выглядывали, ожидая чего-то. Но никто из них не произносил ни слова. Остальные же старшие офицеры тоже молчали, отводили глаза. Хоть ничего и не говорили, но видно было, что с Рохой они согласны. И главное, что полковник Брюнхвальд, сидевший, согласно званию своему, прямо по правую руку генерала, тоже молчал. Смотрел себе в тарелку и молчал, не одернул горлопана Роху, не встал и ничего не сказал в поддержку генерала. Словно не было за столом дерзостей и криков.

Генерал со злости швырнул салфетку на стол, встал резко и сказал строго:

– Как доедите, господа офицеры, так ступайте к своим ротам. Утром снимаем лагерь. – И пошел в свой шатер и злой, и голодный.

Глава 25

Пленных отпустили, когда полдень уже давно минул, когда пушки уже перетянули на северный берег реки и последние охранники пленных под командованием капитана Рене тоже перешли реку. Волков к тому времени был уже в миле к северу от города. Ехал со своим выездом почти в голове уходящей к Висликофену колонны. Он все еще находился не в духе после вчерашнего разговора с офицерами. Признаться, он, ко всему прочему, был не только зол, но и удивлен. И злился он, как это ни странно, как раз не на Кленка, который больше всех, оказывается, ратовал за продолжение войны. И даже не на Роху, который говорил с ним с неподобающей дерзостью. Злился он на Карла Брюнхвальда. На человека, с которым он неожиданно для себя сблизился и который стал тем, обществом которого Волков никогда не тяготился. Кленк – ландскнехт, пес войны, с него взять нечего, у него каждый год новый наниматель, Волков ему не друг и не родственник. У Кленка семья – это его люди, его баталия, он только из их интересов и исходит. И с Рохи спрос невелик, всегда, во все времена, что Волков его знал, характер у майора был дурной. Прост и незатейлив, как тесак. Он как пьяный: что у него на уме, то и на языке, – хотя мнит он себя хитрецом. Но был он скорее храбрецом, чем хитрецом. Хотя с мушкетами и угадал, но то повезло ему скорее. На него злиться – что злиться на топор, которым сам себе по ноге попал. А вот Карл… Тут все иначе. Кем он был раньше, до встречи с Волковым? Нищий, бездомный, брошенный своей семьей офицеришка, смешно сказать, седеющий ротмистр, командир трех десятков таких же стареющих солдат. А теперь? Полковник! Землю получил. Мало, но все-таки есть. Почет, открытые двери в доме, за его интересы хлопотал не меньше, чем за свои. И он вдруг не поддержал его, когда должен был. Он в войске второй человек по званию. Конечно, сам он ничего не говорил, дерзость не проявлял. Но почему не встал на его сторону, Волков не понимал. Деньги – вот причина? Грабеж? Скорее всего.

Сам генерал помнил, как, будучи еще солдатом, состоял в плохих, сколоченных из разных людей корпорациях, где старшины не имели достаточного веса, старые товарищи друг против друга озлоблялись, за железо брались. Из-за чего? Да из-за серебра, конечно. Еще он помнил, как одни солдаты обворовывали спящих товарищей и уходили в ночь безнаказанными. На что только люди из-за денег не пойдут. Роха, вон, вчера едва до брани не дошел. Если бы не люди вокруг, дал бы ему, мерзавцу, в морду. Едва сдержался. А дал бы при всех, так дурень на поединок бы позвал. Не хватало ему еще такого. Хуже и быть ничего не может. Хорошо будет, если солдаты про офицерскую склоку не узнают.

Волков вздохнул: да, не ожидал он, что Карл Брюнхвальд его не поддержит, не ожидал.

Но вот кто точно был рад принятому им решению, так это простые солдаты. Даже простые ландскнехты, и те, кажется, не выглядели недовольными. А уж в ротах Брюнхвальда и в ротах Рохи так люди искренне радовались, что живыми и здоровыми уходят из этого негостеприимного края. И это как раз и убеждало генерала, что решение, принятое им, правильное. Рядовые и сержанты не хотели продолжать войну, а хотели идти к реке и делить то, что захватили за две кампании.

К Висликофену пришли через два дня, уже к вечеру. И полковник Эберст, приехав к генералу из города, был очень рад их приходу и первым делом попросил разрешения на усмирение городской сволочи.

– А что случилось? – спрашивал Роха, который как раз в то же время прибыл к генералу за указаниями по поводу секретов и пикетов вокруг лагеря.

– Озверели еретики, все дни, что мы тут стоим, задирают и задирают наших людей. По вашему с ними уговору, господин генерал, должны они были нас кормить, но ту еду есть мы не стали: один раз привезли хлеб, так одна корзина дерьмом воняла. Мне пришлось у ворот караулы увеличить. Эти городские сволочи подстрекали мальчишек кидать в нас камни, и бабы их бранились. А со вчерашнего дня словно с цепи сорвались, стали собираться на улицах кучами, хоть и не с оружием, но с палками, вставали на проходе моих людей, задирали их, и даже дело до кулаков доходило.

Роха посмотрел на генерала: ну и что? Неужели ты не ответишь?

– Выбитый зуб? – спрашивал генерал у полковника Эберста. – Больше ничего?

– Слава богу, – отвечает тот.

– Выводите гарнизон из города прямо сейчас, – приказал Волков.

Ему никак не хотелось сделать хоть что-то, что могло поставить под вопрос переговоры, хоть как-то спровоцировать злость местных. Отправь он в город солдат, чтобы вразумить городское быдло, – все, считай, что война продолжена. А он уже отошел от столицы земли, там, наверное, стену укрепили, отданных им пленных вооружили, силы с окрестных деревень стянули. Все, время ушло, теперь они снова могут воевать. А он… а он теперь нет. Его солдаты, помыслами уже поделив добытое, кто дома с бабой своей, а кто и в кабаке сидит. Только офицеры этого как будто не видят. Не видят, что солдаты уже не те, что были в начале кампании.

– Так что, мы и не поквитаемся с этой швалью за обиды, нам нанесенные? – спрашивал Эберст.

– Нет, полковник, вы все сделали прекрасно, не довели дело до крови и удержали город, я вами доволен, но никого мы наказывать не будем. А солдату тому, которому выбили зуб, я выдам два талера, – отвечал Волков и, видя, что полковник немного удивлен, добавил: – Я уговорился с ними о переговорах, не хочу дать им повод те переговоры сорвать.

Роха повернулся и пошел прочь, даже не дождавшись распоряжений по поводу охраны лагеря. Пошел, не поклонившись, не выказав ни малейшей вежливости. Эберсту это бросилось в глаза. Он покосился на уходящего майора, а потом поглядел на генерала и спросил:

– Значит, мир?

– Хотелось бы, чтобы так и было, поэтому никого наказывать не будем, а гарнизон выводите из города прямо сейчас.

Утром они начали сворачивать лагерь. Обоз у Волкова и так был немаленький, а тут еще увеличился почти на сто телег. И ведь ничего не бросишь: еда, порох, оружие, палатки – все денег стоит, кто ж деньги бросает. Хотел выйти на заре, но собрались только к полудню.

Горожане, свиньи, выбегали на стену, улюлюкали, орали вслед ругательства. Кидали всякую дрянь вслед его войску. Конечно, докинуть не могли, но задевать руганью его и так злых офицеров, конечно, задевали.

До лагеря у реки дошли, слава богу, без происшествий, хоть и не без ночевки в пути. Как дошли, кавалер велел часть обоза перевозить на тот берег, а солдатам, чтобы не сильно радовались, приказал укреплять лагерь: углубить и расширить ров, с севера и востока насыпать вал, с запада набить побольше рогаток, а в самом лагере сделать насыпи для пушек. Чтобы к любой стене лагеря можно было привезти пушки и бить из них поверх частокола. А пушек у него теперь было шесть. Так что солдаты оказались при деле и их офицеры тоже.

Офицеры к Волкову без дела не приходили, в общении были коротки, разве что капитан Пруфф один раз говорил с ним долго, но кроме как о пушках или изредка о деньгах ни о чем другом артиллерист не говорил. Ужинал он с молодыми господами. Из всех старых людей при нем были только Максимилиан и поправившийся, но еще хромающий юный господин Фейлинг.

Утром за два дня до обещанного приезда делегации из Шаффхаузена для переговоров разъезд донес генералу, что на западной стороне города Милликона людишки городские стали строить дома, кажется, и амбары у пристаней, которые не сгорели.

– И что, люди не ушли отсюда? – спросил он не без удивления.

– Нет, господин, не ушли, – отвечал сержант-кавалерист. – Ползают там среди угольев, собирают что-то. А некоторые так бревна привезли уже, строиться собираются.

– Вот как. – Генерал оборотился к своему выезду. – Румениге, возьмите четверых гвардейцев, езжайте по городу и всем скажите, что я строиться никому не дозволяю, пока господа из Шаффхаузена не приедут и не заключат со мной мир. А кто ослушается и что-то построит, так то я велю по новой сжечь.

Румениге, конечно, поехал и сказал все как надо. И часа не прошло, как у западных ворот лагеря появились люди, то были городские делегаты. Волков принял их.

– Что же вы пришли, господа горожане?

– Пришли вас просить, господин генерал, чтобы не препятствовали люди ваши работе нашей, – заговорил старший из горожан. – Нам лишь с торговлишки жить приходилось, сейчас нам и на хлеб без торговли не заработать. И все, что нажито было, то вы все побрали. Не по миру же нам идти.

Теперь они выглядели совсем иначе, смиренны были, кротки, одежд богатых, мехов и парчи на них не было, и в лицах их и намека на гордыню не осталось, кланялись низко. Вот что хороший грабеж и огонь со спесивыми делают. Волков услыхал, как Габелькнат смеется, шушукается с Хенриком, и даже Максимилиан и Фейлинг, разобрав, о чем они говорят, усмехаются. Волков повернулся к делегатам:

– Нет, господа горожане, ничего строить не дам вам и торговать не позволю. Через два дня из Шаффхаузена должны приехать уполномоченные вести переговоры, если мир будет, так стройтесь и торгуйте. А пока нет мира промеж нас, так и не просите, а в том, что у баб и детей ваших хлеба нет, так то через вашу подлость и уроком вам. Вы лучше, как приедут переговорщики, просите их о деле быстром, чтобы переговоры они не затягивали. Сами дело ускоряйте.

Когда просителей выпроводили, кавалер строго спросил у смешливого Габелькната:

– Соизвольте объяснить мне, господин Габелькнат, отчего вы хихикали за моей спиной, когда я вел переговоры.

Молодые люди стали переглядываться.

– Отвечайте, Габелькнат! – настаивал генерал.

Молодой человек еще раз взглянул на своих товарищей и, слегка смущаясь, рассказал:

– Тут один из этих… в зеленом камзоле был… что сейчас приходил… Ну, мы его бабенку брали, сам он уже немолод, а жена у него не старая и вполне себе приятная. И когда мы в дом их пришли, фон Каренбург покойный ее схватил, а она и говорит: «Господа, платье мне не рвите и не пачкайте, я сама его сниму, и раз вы сюда пришли, делайте все что хотите, но других уже в дом не пускайте». И сама разделась при нас. Попросила лишь вина выпить. И сама пошла, а муж ее, дурень, сидел и смотрел, как мы ее брали по очереди, и лишь твердил шепотом: «Эльза, дорогая, потерпи, потерпи, я потом тебя не упрекну даже». – Габелькнат едва сдерживался от смеха. – А эта Эльза лишь глаза закатывала да подвывала, а когда один из нас дело кончал, так она, тряпкой вытершись, лишь спрашивала: «Господа, кто следующий?» Да вина еще просила. А муж ее все успокаивал и успокаивал, старый дурак.

Тут Габелькнат и все молодые господа стали смеяться, уже не сдерживаясь, и громче всех смеялся юный Фейлинг.

Волков даже не улыбнулся, махнул на них рукой:

– Ступайте.

Молодые болваны, все у них про одно. Но по-другому в их возрасте и не бывает.

Одной делегацией в этот день не обошлось. Опять приехали к нему люди из Рюммикона. Всё те же, всё те же… Вальдсдорф, Плетт и еще трое господ, которых Волков не припоминал. В прошлый раз за свой город волновались, чтобы генерал не пошел и не сжег его, но теперь просили о другом.

– Господин генерал, меж нами был договор, что наши плоты с лесом вы пропускаете по своей стороне реки, и цена за то была оговорена, – начал толстяк Вальдсдорф.

– Да, было такое, припоминаю, – отвечал генерал.

– А теперь ваш человек, сержант Жанзуан, один плот взял себе и сказал, что и другие будет забирать, пока вы не позволите их пропускать. Мы за десять дней ни одного плота по реке не провели, – закончил свою мысль советник Вальдсдорф.

– Да разве мы не платили вам за каждый плот, как было уговорено? – заговорил лесоторговец Плетт. Видно было, что он и волнуется, и втайне даже возмущен.

– Платили, честно платили, – кивал Волков, но при этом зло ухмылялся и продолжал: – А не напомните ли, господин лесоторговец, не вы ли надо мной хихикали, когда в прошлый раз мы встречались с вами в каком-то трактире в Лейденице?

– Что? Хихикал? Я? – Плетт был удивлен до глубины души. – Я никогда не посмел бы. Что вы, господин генерал, что вы!

– А, так это, может быть, вы, господин Фульман, снисходительно мне улыбались, когда я просил вас похлопотать о мире между нами?

– Я? Я? – Тут Фульман стал оглядываться по сторонам, ища свидетелей, он даже возмутился и призвал в свидетели Господа: – Видит Бог, и в помыслах такого не было. Да я…

Волков махнул на него рукой: замолчите! Зло осмотрел всех прибывших и сказал:

– Просил я вас, господа купцы, просил похлопотать о мире, когда война еще не началась, так вы, Плетт, и вы, Фульман, мне тоном насмешливым отвечали, сидели, спесью своей давились, куда она только делась теперь… В общем, пока мира не будет, и торговли у вас по реке не будет. Просите совет кантона и вашего ландамана о мире. Больше мне вам сказать нечего. Уходите, господа.

Глава 26

Волков всегда считал, что толстяки есть по сути люди недалекие. Но вот советник Вальдсдорф эту уверенность поколебал. Генералу было достаточно одного пристального взгляда, чтобы советник понял, о чем говорят глаза кавалера.

Господа купцы из Рюммикона, конечно, на ночь глядя, по темноте, назад к себе не поплыли, заночевали на берегу, и умный толстяк Вальдсдорф ночью нашел способ прийти под стены лагеря с фонарем и вызвать через стражу генерала. Волков сразу откликнулся:

– Ну, что слышно?

Темно было, Волков велел ни ламп, ни факелов людям своим не жечь, потайной фонарь был лишь у Вальдсдорфа, да и тот толстяк рукой прикрывал.

– Слухов много, господин генерал, – переводя дух, отвечал советник. – Купчишки наши, рюммиконские, будут просить у переговорщиков скорейшего мира.

Это было как раз то, на что генерал и рассчитывал, но толстяк продолжал:

– Но не все, не все таковы. Люди из других земель просят войны. Говорят, что вы растоптали честь земли, требуют возмездия.

– Вот как?! – мрачно спросил кавалер. – Возмездия хотят?!

– Да, господа советники пребывают в шатком положении, сами переговорщики не захотят принимать столь неоднозначное решение. Я слышал, что в соседние кантоны посланы люди просить помощи.

– Так из двух кантонов помощь приходила, я же их побил, неужели еще соберутся безумцы?

– Нет-нет, тут как раз речь идет не о наемниках. У нас меж горных земель есть конфедеративная договоренность: коли один кантон будет нуждаться в помощи, так остальные ему обязаны прийти на выручку. Раньше гордость земли Брегген не позволяла звать на помощь других, над нами иные земли посмеялись бы, что помещика мелкого, простого рыцаря, одолеть не можем, но теперь все о вас слыхали, все знают, каковы вы. Теперь уже нам не до гордости, а соседям не до смеха. Они придут.

Хуже ничего и быть не могло, у Волкова похолодело на душе. А советник добавлял и добавлял плохого:

– Говорят, что те наши люди, что с королем на юг ушли, к весне обратно будут. Наши генералы обещают, что соберут пять тысяч людей к следующей весне. Да еще у соседей попросят три тысячи человек.

«Восемь тысяч! Рехнулись они, что ли? Неужели и вправду я так их разозлил?»

– Хоть что-нибудь хорошее скажете вы наконец? – зло спрашивал Волков.

– Что ж, скажу и хорошее, – отвечает Вальдсдорф. – Казна сейчас пуста, много денег на дороги после паводков весенних ушло, много на войну с вами. Консулы хотят – есть такие – на войну с вами отдельный налог ввести. Но другие в совете против, говорят, что земля разорена и денег надобных в этом году не соберут. Много вы денег в земле и так побрали. А еще и торговать не даете, значит, и займа нам под хороший процент не взять.

«Ну, хоть что-то хорошее…» Волков несколько мгновений думал.

– Значит, совет кантона станет решать, быть войне или не быть?

– Нет, – вдруг сказал Вальдсдорф, – советники слишком хитрозадые, они не захотят брать на себя ответственность. Честно говоря, те, кто выступают за войну, вроде и выступают, а вроде и боятся…

– Чего? Чего они боятся? – В душе Волкова забрезжил лучик надежды.

Советник поморщился.

– Ну, – проговорил не очень уверенно, – слишком многие считают, что, может, вы это… – Вальдсдорф не договорил, замолчал на самом важном месте.

– Что «это»? Ну, говорите же вы, болван! Что говорят ваши многие? – Волков едва сдерживался, чтобы не схватить его за толстые плечи и не начать его трясти.

– Ну, что вы там… это… Длань Господня. А вернее, что вам помогает сатана… вот. Вот они и боятся, что вы и наше новое большое войско побьете. Вот и боятся все, не знают, воевать или нет. Господа консулы не хотят брать на себя ответственность, вдруг вы опять победите… Вдруг вам и вправду дьявол друг.

– Мне, Рыцарю Божьему, – дьявол?.. – Кавалер даже засмеялся.

«Дьявол, может, мне мушкеты подсунул, да пушки дал, да всю жизнь на войнах меня держал, научил воевать? Если так, то да – дьявол».

– А как иначе. – Вальдсдорф не был расположен к шуткам и говорил абсолютно серьезно. – Вон и ваш злейший недруг, граф Мален, шесть дней назад скончался, все об этом говорят.

– Фон Мален скончался! – воскликнул Волков. – Неужели Господь услыхал мои молитвы и прибрал этого бесчестного человека? Вы не шутите, советник?

– Какие уж тут шутки, говорят, умер граф после того, как на охоте свалился с коня. Его отвезли домой, а он уже с кровати так и не встал. Помер.

«Добралась, значит, девочка моя до мерзавца этого».

– Ах, порадовали вы меня, как вы меня порадовали! – улыбнулся Волков, теперь уже не сдерживаясь и хватая толстяка за рыхлые плечи. – Теперь мне мир еще больше нужен, слышите, Вальдсдорф, говорите, кто теперь примет решение о мире?

– Я же вам уже сказал, – отвечал советник, осторожно пытаясь вырваться из железных пальцев рыцаря, – консулы, скорее всего, препоручат решение ландаману. Сами решать не захотят, они не дураки, ответственность велика. И гордость потешить хочется, всем показать, как ты бесстрашен и тверд, – это сидя в стенах-то совета, – но уж очень им страшно проиграть вам опять. Нет, они все на ландамана столкнут, пусть он ответственность несет.

– Значит, ландаман будет решать? А чем взять господина Райхерда? Человек он на вид очень крепкий духом.

– Так и есть, так и есть. Вельми крепок, и вся фамилия у них такая, – кивал Вальдсдорф. – Райхерды – первейший дом нашей земли. За ним большая сила.

– И значит, деньгами его не купить?

Вальдсдорф даже поморщился.

– Коли дело на принцип пойдет, он сам вас купит, со всеми вашими землями и людьми.

– Так чем же его взять тогда?

– Не знаю даже. – Толстяк, кажется, и вправду не знал.

– А что он любит? Может, каменья драгоценные?

– Камни красивые всем любы. Но думаю я, больше всего он о семье своей волнуется.

– О семье да о детях все волнуются, – отвечал Волков небрежно, сразу откидывая эту мысль. – Что ж мне, в полон его детей брать? Еще что ему не скучно?

– Говорю же, не знаю я, – отвечал Вальдсдорф, – дружбу с ним не водил. Говорю же, семья и фамилия для него на первом месте. Слышал я, что когда его вторая дочь овдовела этой весной, так он все дела бросил и уехал к ней в поместье на две недели.

– Вот как? А вы же с ним дружбу не водите – откуда знаете?

– Так о том вся земля говорила, приходилось ему нарочных слать, чтобы он бумаги подписывал.

– Дочь овдовела? – Тут Волков задумался. – А сколько ей лет, как звать, много ли детей, не хвора ли?

– Сколько лет? – Советник пожал плечами. – То не ведаю. Но не стара точно. Детей не знаю сколько. А как звать, так тем более не знаю.

– Так выясните все и про эту дочь, и про других его детей и пришлите мне весточку. – Волков повернулся и негромко позвал в темноту: – Максимилиан!

Из темноты вышел прапорщик и, как будто заранее знал, что нужно, протянул генералу тяжелый мешок. Волков взял мешок. Тысяча талеров – огромные деньги, а что делать, ему нужен был этот толстяк. Может, этот толстый и умный человек для кавалера сейчас важнее самого ценного для войска офицера.

– Вот. – Кавалер протянул мешок Вальдсдорфу.

– Один мешок? – разочарованно спросил тот.

«А он жаден. Впрочем, не будь он жаден, так не стал бы рисковать, дело-то для него может и плахой кончиться».

– Узнайте мне о семье Райхерда все что сможете, и если я подпишу с кантоном мир, то получите еще мешок.

Волков вернулся в лагерь скорее в хорошем расположении духа. И тому виною была добрая весть о кончине ненавистного графа. Да, на Агнес можно было положиться. Уж если за что бралась эта хрупкая дева, так все делала. Ему требовались подробности, о которых Вальдсдорф не знал, но это было не к спеху, до начала переговоров оставалось два дня, а у него не было при себе юристов. Крючкотворы, так презираемые им в молодости, теперь становились людьми необходимыми. Волков велел позвать к себе капитана Мильке. Тот явился удивленный и заспанный, зато пришел быстро.

– Капитан, думал, управлюсь сам, так передумал. Езжайте во Фринланд, в Лейдениц, привезите мне наипервейшего юриста… нет, лучше двух. От горцев приедут крючкотворы, и мне без таких же никак. А еще дайте весточку в Эшбахт через сержанта Жанзуана, пусть сюда ко мне явится отец Семион. Он человек, вино любящий, но редкой изворотливости ума, может тут мне пригодиться. Также купите самого дорогого вина, что только сыщете, две бочки. И всяких съестных диковин.

– Сейчас ехать? – удивлялся капитан.

– Сейчас, друг мой, сейчас, время не терпит. Вы в один конец плыть будете до следующей ночи.

– Это если сразу, немедля, найду лодку с гребцами, – заметил Мильке, уходя.

А Волков завалился на кровать. Но сразу не заснул, стал думать о будущих переговорах. Конечно, он не знал, кто на них приедет, конечно, он не знал, с чего они начнут. Но теперь у него из мути и тумана хотя бы стали прорисовываться контуры дела. Ландаман Райхерд – возможно, его дочь – мир. Да, как-то так, как-то так.

А лагерь окреп. Да, теперь он больше походил на земляную крепость: валы, рвы, рогатки, частокол, удобные насыпи для пушек, которые могли теперь вести огонь в любом направлении. Шуберт и Пруфф, посовещавшись, так еще спилили все деревья вокруг лагеря, вырубили все кусты. Откуда ни пойди к лагерю, все равно мишенью станешь. Теперь саперы укрепляли дорогу до реки.

Лагерь, на радость солдатам, освободили от всего лишнего. Целые вереницы телег выезжали к реке, там грузились на баржу и переправлялись на тот берег, в Эшбахт. А солдаты радовались, думая, что война кончилась. И еще больше стали радоваться, когда узнали, что генерал, как и в предыдущей кампании, отказывается от порции первого офицера в пользу солдат. И теперь все, что сложено на том берегу под пристальными взглядами честнейших старшин и корпоралов, все эти телеги, табуны лошадей, палатки, оружие, все барахло, что взято на меч в Милликоне, принадлежит им. Ну и офицерам, конечно. А что еще нужно солдату для счастья? Остаться в живых, уберечься от увечья и получить хорошую солдатскую порцию из захваченного. Такую порцию, чтобы баба не гнала его из дома за деньгами целых три года. Ну, разве это не счастье? И за это они готовы были еще немного поработать на укрепление ненужного уже лагеря. Генерал хочет сделать из него крепость – ну, сделаем, утолим его блажь, ведь до конца контракта, до сытной и вольготной жизни осталось всего пару недель. Ничего, потерпим, авось немного осталось. И солдаты делали все, что им говорили инженер и офицеры.

Нет-нет, это была не блажь, вовсе не блажь генерала, который хочет, чтобы солдаты не разлагались от безделья. Это крепкое место, удачно выбранное горцами, теперь превращалось в весомый аргумент в переговорах, к которым генерал так готовился и которых так ждал. С какой стороны ни взгляни теперь на лагерь, никакой отрады для штурмующих нет. Гарнизон в пять сотен человек при шести пушках и двух сотнях стрелков у всякого желающего взять лагерь быстро охоту отобьет. Без пушек так и вовсе тут делать нечего будет, даже если придет сюда пять тысяч. Без хороших пушкарей будет любой полководец на штурмах кровью обливаться да солдатским трупами рвы заваливать. Нет, совсем не блажь это генеральская. Если не будет от горцев мирного договора, так будет им от генерала Эшбахта крепкий лагерь и хороший гарнизон на их берегу. Плацдарм для нового похода в сердце земли Брегген.

Глава 27

– Ну, рассказывай. – Генерал сел поудобнее, вытянул ногу вперед, а чтобы совсем было хорошо, взял стакан с вином и пристально уставился на собеседника. – Что нового, что слышно?

Отец Семион, как всегда, был великолепен: бархатная сутана, синяя, с шитьем на рукавах, совсем ему, простому попу, не по чину, крест – серебро с позолотой, туфли прекрасной выделки, шапочка с «ушами», такую же покойный епископ Малена носил.

«Где только деньги берет этот мерзавец? Не с крестьян же с нищих, нет, с них столько не взять. Неужели он столько украл на строительстве маленькой часовни, что ему до сих пор хватает?» – удивлялся Волков.

Сидел святой отец, стакан в руке грел, почти не пил, хотя вино неплохое, а сам-то он вина любитель. Ему на этом берегу неуютно, при всем своем великолепии, при всем почтении к нему от солдат отец Семион чувствовал себя здесь, на земле лютых еретиков, нехорошо. И ничего, что укрепления, тысячи солдат, пушки вокруг и непобедимый генерал рядом, все равно морщился, словно пребывание на смрадной земле еретической мучало его как изжога. Все время думал он о том, что как придется ему к еретикам в лапы попасть… о-о, конец известен. Любого священнослужителя или простого брата монаха еретики зовут прислужником папы и сатаны и казнят их, бедолаг, без всякого уважения. Даже монашек казнят. И это еще хорошо будет, если просто повесят, а не придумают казнь какую-нибудь подлую и насмешливую. Как, например, один раз было в Верхних землях, когда целый монастырь монахов утопили в нужниках монастырских, со смехом приговаривая: «Пусть ваше вам и воздастся». В общем, брат Семион чувствовал здесь себя совсем не так вольготно, как в своей земле, все крутил и крутил свой стакан в пальцах, поглядывал на стены лагеря: хороши ли?

– Я же спросил тебя, чего молчишь, ты что, с глушью? – напомнил о себе монаху генерал.

– Простите, господин, – встрепенулся священник. – А случилось все для вас хорошее. Монахиня говорит, что жена ваша, слава богу, в порядке, чрево весьма велико уже, она может разрешиться хоть через месяц, а хоть и через неделю. Монахиня так и сказала: как Бог велит, хоть завтра может. Говорит, что наследник вам будет. Не знаю, брешет – нет… Но я про нее спрашивал в Малене, говорят, что часто угадывала пол младенца.

– О! – Волков даже заерзал в кресле, он совсем-совсем позабыл за этой чертовой войной, за этими переговорами и за распрями с офицерами, за всем этим он позабыл, что время разрешения от бремени его жены уже подошло. – Дьявол, пустая голова, совсем ум потерял, надобно письмо ей написать.

– Да уж, ждет от вас весточки, каждый день за вас молится.

– Молится? – переспросил кавалер, ему не очень-то в это верилось. – За меня?

– Молится за вас и за успех промысла вашего богоугодного, молится каждый день и истово, – уверял кавалера святой отец. – Вот только… – Священник замолчал.

– Ну, говори…

– Покоя в вашем доме нет, – ответил отец Семион со вздохом.

– Ах, это… – Волков сразу понял, о чем он. – Значит, склочничают.

– Склочничают, – кивал священник. – Госпожа Ланге от своего не отступает и спуску госпоже Эшбахт не дает. До крика и ругани доходят, и даже прислуги не стесняются.

– А госпожа Ланге как? Не хворает ли?

– Нет, – уверял брат Семион, – весьма она бойка. Госпожа Эшбахт все больше сидит и лежит, а госпожа Ланге на ногах. Хлопочет. Новый ваш человек ей весьма по нраву пришелся…

– Новый человек? – Волков не понял, о ком говорит священник.

– Ну да, этот ваш Эрнст Кахельбаум весьма учен, весьма…

– А, вот ты о ком, – вспомнил кавалер.

– Да-да, о нем. Так вот, весьма он хорош, госпожа Ланге им довольна, при мне о том говорила. И за архитектором он следит, чтобы тот деньги лишние не тратил, и за мужиками прибывшими – кажется, на все время ему хватает, всех в строгости держит. Умелый человек, ничего не скажешь.

– И с Ёганом у него ссор нет?

– Нашего Ёгана он съел и ботинок не оставил! – Отец Семион засмеялся впервые за весь разговор. – Наш Ёган теперь у Эрнста Кахельбаума вроде как на посылках.

– О! – удивился кавалер. – Ну, а так все у меня хорошо? Мужикам дома строят?

– Да-да, все слава богу, слава богу.

– А что было слышно о графе?

– А, вот так дело удобно для нас повернулось! – оживился священник. – Прибрал Господь неприятеля вашего. Поехал он на охоту и там упал с коня. И упал так, что и встать не смог. Привезли его домой, а у него кровь в моче. Лекари так ничего сделать и не смогли. Отек он, говорят, стал черен телом, и недели не прошло, как помер. Охота – дело опасное.

«Агнес – дело опасное». Волков вздохнул. Было ему от этого знания непросто, вроде и радоваться надо, а вроде и негоже сему радоваться. Было ощущение, что причастен он к постыдному делу, не мужскому, не рыцарскому. Впрочем, он находил успокоение в том, что и граф был еще тот мерзавец. Черт с ним, поделом. Больше он этом думать не станет, а Агнес… ну… молодец, что тут скажешь. Генерал помолчал и вернулся к разговору:

– Не сегодня-завтра будут тут переговорщики от этих. – Волков кивнул головой в сторону севера. – Ты мне надобен будешь. Слушай, думай, может, что надумаешь.

– Господин мой, я-то по мере сил, но ведь монах я, не стряпчий.

– Знаю-знаю, я тебя позвал сюда советником. А за стряпчими я послал человека во Фринланд, должен уже обратно быть.

– Чем смогу, чем смогу, – пообещал отец Семион.

Вечером того же дня капитан Мильке привез двух самых дорогих адвокатов, которых смог найти во Фринланде и которые согласились с ним поехать. Одного звали Лёйбниц, другого Крапенбахер. Кавалер как раз ужинал, он пригласил капитана за стол. Капитан был явно голоден, сразу сел к столу и, ожидая, пока младший повар нальет простой похлебки из каплуна с клецками, стал говорить:

– Просили они премию по успешном окончании дела, но я не знал, сколько вы им предложите и что будете считать успехом, посему предложил поденную оплату. Еле уговорил на то.

– И сколько же они попросили? – насторожился генерал. Он и есть перестал, глядел на молодого офицера.

– Двадцать шесть талеров, – ответил Мильке.

Повар водрузил перед ним чашку с отличной похлебкой, пахнущей жареным луком, а Гюнтер поставил рядом стакан с вином. Но капитан ни к чему не прикоснулся, по тону генерала поняв, что что-то не так.

– Двадцать шесть монет за все дело? – уточнил Волков.

– Двадцать шесть монет в день, – сказал Мильке.

– В день?! – Волков даже ложку отбросил.

«Двадцать шесть талеров на двоих! Адвокаты! Хуже нет подлецов!» – думал кавалер.

– Они приехали с секретарями и писарями, по-другому ехать не хотели, боялись, – оправдывался капитан.

«И что толку ругать его? Взял что было – и то молодец. Теперь зато есть причина дело не затягивать».

– Хорошо, капитан, – сказал Волков, вновь беря ложку, – кушайте похлебку, она неплоха. Вино привезли?

– Привез, взял наилучшее. – У Мильке отлегло от сердца, и он принялся за еду.

Не успели они доесть, как пришел дежурный по лагерю офицер и сообщил, что с севера приехали люди, ставят шатры.

– Военные? – на всякий случай уточнил генерал.

– Военные среди них есть, но немного, – отвечал офицер. – Прибыли они не для войны. Шатры ставят в пределах пушечного огня. Враг так не поставил бы.

– Вовремя вы привезли стряпчих, капитан, – сказал Волков, вставая из-за стола. Капитан тоже поспешил подняться, но генерал его остановил: – Доедайте, я пойду погляжу, кто приехал. А как вернусь, так хочу познакомиться с теми жуликами, что будут забирать у меня, по моей же воле, двадцать шесть талеров в день. Скажите им, капитан, чтобы готовы были.

Поехал он через западный выход, и когда выезжал из лагеря, к нему приблизился капитан Рене, солдаты которого вкапывали рогатки на дороге из Милликона. Родственник поздоровался и сказал:

– Господин генерал, тут вокруг лагеря бродят… некие господа, они смотрят наши укрепления.

– Вот как? Военные?

– В платье они были в светском, – отвечал Рене, – но уж очень им интересно все, особенно глубина рва.

– И откуда же они? Вы не спросили?

– Спросил, – отвечал капитан, – так они мне сказали, что приехали на переговоры с вами и встали севернее нашего лагеря, а здесь они прогуливаются.

– Ах вот как, прогуливаются.

– Я вежливо просил их покинуть место, и они вежливо согласились.

– Прекрасно, дорогой родственник, благодарю вас, вы сделали все правильно. Им не нужно тут ходить. Сие не место для прогулок.

Волков поехал дальше. «Ничего, это даже хорошо, что они тут рыщут. Значит, я не зря мучил солдат, строя укрепления. Пусть посмотрят и подумают, сколько они тут под стенами и во рвах своих людей положат, чтобы взять эту крепостицу. А брать ее им придется, уж больно плохо для них она стоит, больно неудобно, такой плацдарм на своем берегу им никак нельзя будет оставить». Да, это был отличный пункт для усиления переговорных позиций.

Но доехать до лагеря переговорщиков генерал не успел: пока он объезжал лагерь с южной и восточной стороны, его догнал верховой и сообщил, что делегация из приехавших господ просит разрешения войти в лагерь для встречи с ним.

– Ах, какие молодцы, – обрадовался Волков, – не стали тянуть и сразу решили взяться за дело. Это хорошо.

Волкова это устраивало, вот только он не успел познакомиться со своими юристами, поэтому и поспешил в лагерь.

Стоили они денег неимоверных, но уже даже вид их внушал почтение. Лёйбниц и Крапенбахер были оба уже немолоды и естества противоположного. Крапенбахер осанистый, грузный, крепкий станом и полнокровный, Лёйбниц же, напротив, невысокий, сутулый, имел нехороший глаз и крючковатый нос, и вообще был похож на старую хищную птицу.

– Так они просят встречи без протокола? – задал вопрос Лёйбниц.

– Я еще ни о чем с ними не договаривался, – отвечал Волков, – и протокола никакого нет.

– И вы не знаете ранга прибывших?

– Нет, не знаю.

– А у вас есть список лиц прибывшей делегации? Вы знаете, кто будет ею руководить? Кто будет принимать решения? – спрашивал и спрашивал Лёйбниц.

– Ни о чем таком я не знаю, – признался кавалер.

Писарь, усевшийся с Лёйбницем рядом, тут же записывал на бумаге его ответы. Писал он на удивление быстро.

– Ну хорошо. А цель сегодняшнего визита они указали? – На генерала уставился Крапенбахер.

– Нет, не знаю. – Волков даже немного удивился такому вопросу. – В ремесле военном никто о том не указывает, если один офицер хочет говорить с другим, он просто зовет его на встречу и там уже все ему говорит.

Юристы переглянулись и усмехнулись. Во взгляде одного так и читалось: дикари! Взгляд другого соглашался с ним: солдафоны, что с них взять.

– В таком случае лучше будет отказать, – сказал Крапенбахер, – сослаться на занятость.

– Это еще почему? – удивился Волков. – Отказать, даже не узнав, чего они хотят?

– Именно, – ответил за Крапенбахера Лёйбниц. – Если они просят о незапланированной встрече, скорее всего, будут чего-то требовать. И чтобы не отказывать в требовании, лучше отказать во встрече.

– Сославшись на занятость, – добавил Крапенбахер. – При этом попытаться узнать сегодня, о чем они думают просить, обдумать их просьбу и уже на согласованной встрече дать осмысленный ответ.

«А может, эти двое и стоят двадцати шести монет в день», – подумал кавалер.

– Весьма умные замечания, господа, – произнес он вслух, обдумывая сказанное юристами, – но… я приму этих господ и выслушаю их.

– Даже не зная ранга переговорщиков? У нас ведь даже нет списка лиц, просящих о встрече! – удивлялся Крапенбахер. – Вдруг они послали своих секретарей? Ведь для вас недопустимо встречаться с людьми ниже вас по положению.

– Верно вы говорите, господа, все верно, но должность моя такова, что приходится встречаться со всякими людьми: и со шпионами, и с убийцами – и даже быть ласковым с предателями. Поэтому я встречусь с ними и прошу вас быть на этой встрече.

Крапенбахер посмотрел на Волкова с укоризной.

– Не понимаю, господин генерал, вы нас пригласили, чтобы мы вам помогали, платите нам за то немалые деньги и тут же нас не слушаете.

– Я вас слушаю, господа юристы, слушаю, полагаю слова ваши весьма разумными и даже только что подумал о том, что, скорее всего, вы стоите тех денег, которых просите, но скажу вам сразу, что решения я буду принимать сам. Да – выслушав вас, да – обдумав то, что вы мне посоветовали, но решение будет мое. И поэтому, учитывая, что у меня нет средств вечно воевать с целой землей, мне нужно договориться о мире. Да, придется чем-то поступиться, как сейчас, но мир должен быть заключен. И чтобы уменьшить эти уступки, я вас и позвал.

Господа юристы лишь кланялись ему в ответ.

Глава 28

Так как уже почти стемнело, пришлось разжечь костры и поставить вокруг лампы. На аудиенцию к генералу пришли четыре человека. Они расселись на указанные места. И как и предполагал Крапенбахер, всего один из прибывших имел надобный статус для ведения переговоров с генералом. Это был один из консулов, член совета земли Брегген от города Мюлибаха господин Шнойс. Но Волков все равно готов был выслушать пришедших. При генерале находились два его адвоката, отец Семион, прапорщик Брюнхвальд для поручений, а еще капитан Рене и полковник Эберст. Других полковников и майоров кавалер не позвал. Пусть знают, что место при нем нужно заслужить, а если фыркать недовольно, то и потерять такое место будет нетрудно.

В таком составе и начали первые переговоры. Пока гости раскланивались, Лёйбниц говорил кавалеру негромко:

– Если начнут разговоры по протоколу, так даже не слушайте, господин генерал, скажите, что вам недосуг, что не по чину, что о протоколе будем говорить мы, а сами уходите.

– Если условия надумают выдвигать, так отказывайтесь сразу, – твердил в другое ухо Крапенбахер. – Говорите, что никаких предварительных условий мы не примем.

Волков кивал им обоим по очереди.

Первым заговорил, конечно, этот самый Шнойс. Он встал со стула, но прежде, чем он начал, Крапенбахер прошептал генералу:

– Будете отвечать – не вставайте. Это он должен говорить стоя.

Кавалер опять кивал. А Шнойс заговорил:

– От лица граждан земли Брегген прошу вас, господин Эшбахт…

– «Господин»? Сие неприемлемо! – сразу перебил его Лёйбниц, он даже помахал пальцем, мол, нет-нет-нет. – Генерал фон Эшбахт или кавалер Фолькоф фон Эшбахт. Мы настаиваем на любом из этих обращений. Иная форма обращения недопустима.

«Верно, – отметил Волков, – уж больно свободно надумал говорить этот горец, никак ровней себя возомнил».

То, что его так дерзко перебили, конечно, Шнойсу не понравилось, и еще ему не понравилось, что его поучали и осадили немедля на глазах у всех присутствующих, но советник стерпел. Зло поглядел на Лёйбница, помолчал, чуть пожевал губами и наконец согласился с замечанием, поклонился Волкову и продолжил:

– От лица граждан земли Брегген мы пришли вас просить о том, чтобы вы дозволили жителям города Милликон начать восстанавливать свой город, а иным жителям нашей земли в торговле по реке не препятствовать. То будет знак миролюбия!

– Ах вот вы о чем, – кивнул кавалер. – Значит, знак миролюбия?

– Откажите, скажите, что сейчас вам о том говорить нет возможности, что вопросы эти пусть они внесут в протокол и согласно номеру в списке будем их рассматривать, – зашептал Крапенбахер. – И не раньше, чем важные для нас.

У Волкова не было ни малейшего сомнения, что опытный юрист знает, что говорит, он кивал ему, давая понять, что слышит, что согласен с ним, но сам будет принимать решения. И главное, генерал хотел иметь дело с тем, кто сможет принимать решения, а не с этим советником-пустословом. И поэтому кавалер спросил:

– А прибыл ли с вами первый консул земли Брегген Николас Адольф Райхерд?

Шнойс помялся, делая вид, что не понимает, к чему этот вопрос, но потом ответил:

– Господин ландаман изволит прибыть через пять дней или чуть более того.

– Прекрасно, – кивнул Волков. – И мой ответ на вашу просьбу будет таков: как только первый консул земли Брегген прибудет сюда для переговоров, так тотчас жителям города Милликон будет дозволено восстановление своего города, а всем иным жителям торговля по реке возбраняться не будет. Сочтите это знаками моей кротости и миролюбия.

Кажется, этот ответ не понравился Шнойсу, он хотел еще что-то сказать, но тут встал Крапенбахер.

– Господин генерал фон Эшбахт свой ответ дал, иных вопросов сегодня решать не станем, уж извините, господа, поздно уже, ночь на дворе, – произнес юрист. – Вопросами протокола займемся завтра, прошу вас господа, быть к шести утра тут же.

Господа делегаты ушли, а Лёйбниц, глядя им вслед, говорил Волкову:

– Играете ли вы в шахматы, господин генерал?

– Нет, но видел, как играют, – отвечал Волков.

– Первый ваш ход был неплох. Их первый консул хотел, чтобы вы его подождали, теперь-то, я думаю, придется ему поторопиться.

– Да, – соглашался с ним Крапенбахер, – неплохо вы ему ответили, но когда приедет их ландаман, вам придется выполнить обещание и разрешить им все это.

– Придется, – подтвердил генерал. Он был согласен на такую мелочь, лишь бы все шло хорошо.

Теперь нужно было дождаться Райхерда. На том первый день переговоров и закончился.

Два следующих дня прошли в сплошных советах и заседаниях, причем основными темами были согласование списка вопросов, которые станут обсуждать стороны, а еще обсуждение регламента и протокола.

Нет, сам генерал не ходил на встречи, но это вовсе не значило, что он был свободен. Он только и делал, что ждал у своего шатра вестей от юристов и брата Семиона, которые с рассвета и до заката, лишь с перерывом на обед, почти беспрестанно спорили с делегатами от кантона. То и дело юристы прерывали прения, для того чтобы обсудить с кавалером что-либо, и тут же возвращались к переговорам. Лишь к вечеру второго дня сторонами был утвержден список обсуждаемых вопросов и их очередность.

А генерал уже устал от всего этого.

– Уж очень быстро вы остыли, господин генерал, – глядя на него с порицанием, говорил ему Крапенбахер. – Дело ведь только начинается.

Волков понимал это. Нет, конечно, их работа была намного легче, чем руководство военной кампанией: там-то на тебе лежала огромная ответственность и волнение за свою собственную жизнь, – но и эта работа оказалась тяжела. Иссушала, словно зной, к концу дня уже и понимать, что тебе говорят, не всегда получалось. Приходилось уточнять, переспрашивать, заставлять себя вслушиваться эти слова и понимать их смысл. «Чертовы стряпчие! Может, и берут они себе столько денег потому, что и к вечеру, после целого дня болтовни и писанины, в отличие от прочих людей, сохраняют еще какой-то рассудок. Да, наверное, тем и берут!»

Ему, всю жизнь не без оснований почитавшему себя умным, такое было не под силу. И он рад был, что Мильке нашел ему таких изощренных людей. «Черт с ними, пусть берут себе двадцать шесть талеров в день, мне самому на составление одного протокола переговоров понадобилась бы неделя, да и то если бы я додумался, что мне этот протокол надобен».

А на следующий день к обеду, когда Волков думал, как избавиться от юристов и пойти к столу, к нему пришел посыльный от делегатов и сообщил, что первый консул земли Брегген Николас Адольф Райхерд для переговоров прибыл, и посему господа переговорщики напоминают о данном слове насчет дозволения восстанавливать город и торговать по реке.

Лёйбниц и Крапенбахер дружно замотали головами.

– Пусть сам пожалует, тогда будет ясно, что к нам расположен и не делает нам одолжения.

– Нет, – не соглашался генерал, – уже то, что он приехал через два дня, а не через неделю, как обещал, говорит о его заинтересованности. Не будем цепляться к мелочам.

– Да как же нам не цепляться к мелочам, ежели все дело наше состоит из всяких мелочей. Так по мелочи, по мелочи они и отгрызут себе немалый кусок от ваших интересов, – говорили ему юристы чуть не в один голос.

Но генерал был непреклонен и дал посланцу такой ответ:

– Ну что ж, раз господин первый консул прибыли, то пусть все будет, как я обещал. А раз уже прибыл ландаман, в таком случае завтра поутру можно будет и начать дело. Угодно ли будет господину первому консулу завтра приступить?

– О том мы вам сообщим, как только он даст нам знать про это, – отвечал посыльный.

– Я буду ждать.

Он видел, что юристы не очень довольны мягкостью генерала и тем, что сразу он дал горцам то, чего они просили, и что кавалер слишком уж вежлив по отношению к ландаману и вообще не придерживается протокола и их плана. Но у него был свой план, в который Волков никого не посвящал, и именно это генерал считал приоритетным, хотя и занесенные в протокол вопросы были важны.

Именно один такой вопрос и встал неразрешимым противоречием в первый же час переговоров на следующий день.

– Тот лес, что случайно именуется Линхаймским, хотя селение Линхайм находится на другом от леса берегу реки, должен быть передан во владение господина Эшбахта навеки без всякой сатисфакции, – прочитал Лёйбниц, как только началось заседание.

– Отчего же, – воскликнул сразу один из делегатов, выражая притворное удивление, – по какому такому праву?

– Мы как раз рассчитываем на сатисфакцию, – сказал другой и выхватил из папки бумагу. – Вот у нас на тот лес и смета имеется, – он помахал бумагой в воздухе, – сорок тысяч десятин отличного леса, ствол к стволу, здесь все посчитано, и как раз деревья возле реки, и таскать не надо: срубил, бросил в воду и продал с великой прибылью. Если по чести, то и попросим мы немного – за весь лес всего две тысячи гульденов. Коли в ваших папских душах осталась правда, так вы о том и спорить не станете, так как леса там на все три тысячи, это не считая валежника, дров, угля и дегтя, что можно добыть с его остатков.

– В папских душах! – едко повторил Лёйбниц, делая на том ударение. Мол, вы слышали, как он это произнес.

– Нелепость! Нелепость сия меня смешит! – вслед своему коллеге возражал Крапенбахер, вставая с места. Он-то как раз на «папские души» внимания не обратил, он говорил по существу. – Отчего же господин кавалер Фолькоф фон Эшбахт должен платить вам деньги?

– А отчего же не должен, когда такую ценную безделицу к своим владениям присоединит? Должен.

– Нет, не должен.

– Да почему же не должен? – восклицал один из людей земли Брегген. – Это же какие деньжищи огромные!

– Да потому и не должен, что это кавалер Фолькоф фон Эшбахт тут, на вашей земле, сидит, а не вы на его, вот поэтому и не должен! – резонно намекал Лёйбниц на победы генерала.

Начались прения и вскоре стали жаркими, причем хоть и шло все в рамках видимой вежливости, но меж собой, так, чтобы оппоненты не слыхали, юристы стали именовать противников разными эпитетами, такими как: мошенники хотят… подлецы считают… жалкие воры… эти трактирные жулики думают… И никаких сомнений в том, что противная сторона промеж себя именует его людей как-нибудь так же, у кавалера не было.

И все, кто был на этих переговорах, этой словесной игрой вдруг увлеклись, и отец Семион, который сначала робко, но потом все смелее стал отпускать весьма дельные замечания, и присутствующие с обеих сторон офицеры, который стали посмеиваться и даже хлопать в ладоши на удачные выпады своих представителей, и даже совсем молодые люди, такие как прапорщик Максимилиан Брюнхвальд, который, находясь при знамени, даже рот открыл от интереса к происходящему.

И лишь генерал, который воспринимал эти прения больше как торги на рынке и был абсолютно спокоен, вдруг заметил, что таким же спокойным остается смуглое тяжелое, словно из камня вырубленное лицо ландамана. Кажется, господина Райхерда тоже не сильно волновали столь азартные споры. Он сидел, сцепив на животе пальцы своих больших крестьянских рук, молча и спокойно, и лишь глаза выдавали некоторое внимание к происходящему.

«У, дьявол крестьянский, и бровью не поведет. Видно, плевать ему на этот Линхаймский лес. Кажется, и не заботит он его совсем, как и все остальное, уж очень самоуверен. Впрочем, это показное. Да, это показное, иначе приехал бы он, как и обещал, через неделю, а не через два дня, просто хитрит».

Кавалер вздохнул. Да, с таким человеком будет ему непросто.

Глава 29

Когда требования горцев в результате прений снизились до тысячи гульденов золотом, Волков едва заметно махнул рукой. Нет, он не согласился, он велел адвокатам перейти ко второму вопросу, оставив вопрос с лесом нерешенным.

– Вопрос номер два, – зачитывал адвокат Лёйбниц, – кавалер Иероним Фолькоф фон Эшбахт желает, чтобы его рожь, его овес, его ячмень торговались в земле Брегген беспошлинно.

– Беспошлинно?! – тут же возмутился один из переговорщиков. – А сколько будет той ржи, и того овса, и того ячменя? Может, под видом своего овса купцы господина Эшбахта станут продавать нам весь овес, выращенный в округе? А мы его без пошлины будем обязаны принять?

– Ограничения! – поддержал говорившего его товарищ. – Пять тысяч пудов всякого товара из трех названных.

– Пятнадцать, – начал торг Крапенбахер.

– Пятнадцать?! – закричал переговорщик. – Это слишком, тогда просим принимать в земле Ребенрее наш лес тоже без пошлины.

– Сие невозможно, – попытался вразумить крикуна Крапенбахер. – Кавалер Эшбахт не может отменить вам пошлину, наложенную герцогом сеньором Ребенрее, кавалер фон Эшбахт может говорить лишь от своего поместья.

– А зачем же мы тогда с ним разговариваем? – задался вопросом горец.

– Затем, что это он на вашей земле стоит лагерем, а не вы на его, – снова напомнил горцам Лёйбниц.

Но горцы были неуступчивы в переговорах так же, как и в бою.

– Тогда пусть он на своей земле даст нам построить пристань, – заговорил самый старый из делегации. – Пристань дать – это в силах кавалера, тут герцог не нужен.

Адвокаты посмотрели на кавалера: соглашаться? А тот едва заметно помотал головой: никаких им пристаней. И сказал:

– Я построю сам пристань; коли надо будет, скажите, что дам им построить у реки амбар.

– Кавалер Фолькоф фон Эшбахт не позволит строить у своей земли пристани, но дозволяет купцам земли Брегген поставить у его пристаней амбар.

– Но амбар тот будет большой, – сразу согласились горцы. – И еще господин фон Эшбахт пусть продаст земли у пристани, чтобы мы там могли построить навесы для леса пиленого, для бруса и теса.

Лёйбниц и Крапенбахер посмотрели на Волкова. Тот в ответ им кивнул: пусть.

– Эта пожелание приемлемо, – озвучил вердикт Крапенбахер. – Запишем, что будет для купцов Бреггена большой амбар у реки и хорошее место для склада леса.

На этом договаривающимися сторонами было решено сделать перерыв на обед.

Кавалеру пришлось обедать с адвокатами, век бы их не видать. Успели уже надоесть ему – въедливые, злые, неумолкающие. Но вопросов было столько, что поступить по-другому он не мог. Ему за этим обедом пришлось больше говорить, чем жевать. А эти двое все не унимались, да еще и поп к ним в их болтовне присоединился. Так, не получив никакого удовлетворения от еды, после обеда все снова собрались на условленном месте. Собрались и принялись говорить, говорить, говорить. И вся эта болтовня свелась к двум вещам: к количеству овса, ржи и ячменя, что купцы Волкова смогли бы продавать в земле Брегген беспошлинно, и величине амбара и стоимости удобной земли под склад на его берегу. Только к вечеру стороны смогли договориться и все пункты этого вопроса привести к согласию. Целый день болтовни – и разрешен всего один вопрос. К концу дня, когда кавалер уже с трудом понимал, о чем говорят выступающие, отец Семион попытался поднять вопрос о возврате беглых крестьян, но горцы тут же и весьма бодро отказались его обсуждать.

– Жулики, мерзавцы, они собираются увязать вопрос возврата беглых мужиков с возвратом под вашу руку Линхаймского леса, – предположил Крапенбахер.

– Никаких в том сомнений, – согласился с ним Лёйбниц, – думаю, нам придется согласиться на тысячу золотых.

– Да-да, завтра же нужно будет на то согласиться, не тянуть с этим. Тысяча золотых – не такая уж и большая сумма за тот лес. И нам надобно закрыть этот пункт, пока они еще что-нибудь к нему не привязали.

Кавалер уже не мог ничего слышать ни про лес, ни про мужиков, ни про что-то иное. Да, конечно, он понимал, что речь идет о его собственности и что, скорее всего, эти опытные крючкотворы правы, но говорить об этом после целого дня болтовни он просто уже не мог и лишь вымолвил со вздохом:

– Господа, завтра, все завтра. – И пошел к себе в шатер.

Спать. Перед сном он, правда, успел подумать о том, что надо, уже пора, вызвать самого Райхерда для переговоров с глазу на глаз. Иначе вся эта многочасовая болтовня так и останется болтовней, так как совет кантона Брегген решит не ратифицировать договор, который он тут подпишет, и эти горные мерзавцы из спеси своей затеют продолжить войну. А он, обрадованный пустой бумагой с ничего не значащими подписями, оставит укрепления и выведет своих солдат с их земли. Случись такое, придется уже к весне собирать новую армию и выбивать из своей же крепостицы упрямых врагов. Даже думать о таком Волкову не хотелось. Вот поэтому он и собирался договариваться с первым консулом земли Брегген, ландаманом Райхердом, а эту всю… болтовню всерьез почти и не воспринимал.

… Второй раунд переговоров начался с заявления стороны кавалера. Крапенбахер встал, достал бумагу, откашлялся и, дождавшись тишины, начал:

– Кавалер Фолькоф господин фон Эшбахт желает, чтобы было выделено, безвозмездно и навек, видное место для его купца в торговых рядах ярмарки Милликона, коли такая снова будет.

– И которую кавалер Фолькоф господин фон Эшбахт приказал сжечь, – едко и громко заметил один из делегатов.

Крапенбахер отвел листок в сторону, посмотрел на крикуна исподлобья и продолжил как ни в чем не бывало:

– Купец кавалера сам выберет себе место согласно своим предпочтениям.

– Такое место будет стоить триста шестьдесят пять талеров в год! – крикнул один из делегатов. – Неужто кавалер не найдет денег купить для своего человека такое место?

– Повторяю для тех, кто не расслышал, – холодно и высокомерно произнес юрист, – «выделено безвозмездно и навек».

И тут же от другой стороны пошли возражения, замечания и даже насмешки:

– Хочу я взглянуть на того купца-храбреца, кто приедет в Милликон торговать от господина фон Эшбахта, после того как он жен местных отдавал солдатне на поругание.

Тут Волков даже хотел ответить, дескать, с горожанами он был честен, а горожане были с ним вероломны, вот и поплатились сами, чего теперь стенать, коли виноваты, но, слава богу, сдержался, промолчал, в лай вступать со всяким – лишь достоинство терять. Для того у него адвокаты есть.

Снова начались прения, иной раз доходящие до крика. И это из-за торгового места на ярмарке стоимостью в триста шестьдесят пять монет в год. Но Волков уже почти не вникал в происходящее, он готовился сделать ход. И пока Лёйбниц в тридцатый, наверное, раз напоминал людям земли Брегген, кто на какой земле находится, он повернулся и, слегка склонившись из кресла, окликнул Максимилиана, который с интересом следил за прениями:

– Прапорщик!

Максимилиан наклонился к Волкову.

– Да, генерал.

– Отдайте знамя Румениге, а сами обойдите ряды, зайдите с их стороны и без ссор попросите разрешения пройти к ландаману, и, если пустит вас охрана, спросите его, не соблаговолит ли он во время обеда встретиться со мной на берегу реки, с глазу на глаз или с малым сопровождением.

Максимилиан кивнул.

– Да, генерал.

– Если спросит он вдруг, что надобно, скажите, что генерал уже устал от этого балагана и желает говорить с ним. И будьте с ландаманом почтительны.

– Да, генерал, – снова ответил прапорщик и пообещал: – Буду почтителен.

Когда он ушел, Волков стал слушать вполуха про первый и второй торговые ряды, про стоимость амбаров и складов на ярмарке, про плату за стоянку у пирсов. Может быть, в другое время это его и заинтересовало бы, у горцев было чему поучиться, но сейчас его интересовали только две вещи: пустит ли охрана его оруженосца к ландаману и примет ли тот приглашение кавалера на рандеву. И какова была радость Волкова, когда он увидал, что из-за кресла первого консула появился начальник стражи горцев и что-то прошептал тому на ухо. Господин Райхерд пару мгновений обдумывал услышанное, а потом что-то ответил своему телохранителю. Тот кивнул, ушел, и почти сразу по правую руку от ландамана с глубоким поклоном появился прапорщик генерала.

«Молодец Максимилиан, поклон спины не сломит, а вот расположить Райхерда к себе сможет. Все правильно, спеси сейчас места нет».

Первый консул выслушал молодого офицера и что-то коротко ответил. Максимилиан поклонился еще раз и ушел. А генерал даже поерзал в кресле, в нетерпении ожидая ответа.

Вскоре прапорщик оказался подле него и проговорил негромко, склонившись к генералу:

– Обещал до обеда дать знать, будет он или нет.

Волкову, конечно, хотелось знать больше: что говорил прапорщик, как отвечал ландаман, – но все это уже роли не играло, теперь нужно было просто ждать обеда. И генерал попытался снова вслушаться в болтовню своих юристов и делегатов от земли Брегген. Но все его попытки были тщетны – ничто другое, кроме ответа господина Райхерда, его не волновало и не могло сейчас заинтересовать. Он видел, как к Райхерду стали подходить его советники. Один грузный и немолодой, в мятой одежде, другой статный и ликом неуловимо напоминавший самого ландамана, видно, родственник, может даже сын. Они склонялись к нему и стали что-то говорить. Волков знал, что они передают его предложение встретиться. И молил Бога, чтобы среди советников оказались те, кто поддержал бы встречу. И наконец решение было принято. Один из советников подозвал к себе ближайшего офицера и отдал распоряжение.

И Волков дождался своего – еще до обеда было некоторое время, когда к нему пришел офицер от ландамана и сообщил, что господин первый консул соблаговолил принять приглашение на рандеву и что будет он на берегу реки сразу после обеда с малой свитой и малой охраной.

– Передайте первому консулу, что я с нетерпением жду встречи, – сказал Волков, тут же обругав себя за несдержанность, за это самое «нетерпение», и тут же звал к себе Гюнтера для распоряжений.

Глава 30

Гюнтер выбрал двух самых чистых и благообразных поваров, отобрал для стола лучшее серебро, взял лучшую скатерть. Стол поставили на живописном берегу реки, на возвышенности, но первое место, выбранное для встречи, кавалеру не понравилось. Оттуда открывался удручающий вид на некогда процветавший город, который сейчас представлял из себя лишь унылое погорелье. Нет, Волков не хотел сидеть на фоне черного разорения. Он выбрал другое место: лес, берега – и этот, да и противоположный – видны хорошо. То что нужно. Пусть ландаман видит, как недалеко от его земли Эшбахт. Волков помнил, что первый консул обещал быть с малой свитой, но никто другой, кроме ландамана, не нужен ему был за столом, посему генерал велел поставить к столу всего два кресла. Еще он помнил, что гости пожалуют уже после обеда, поэтому распорядился к столу не подавать главные блюда, а лишь закуски к вину – к тому отличному вину, что привез ему капитан Мильке вместе с ушлыми адвокатами.

Генерал еще раз осмотрел стол и все вокруг – да, как раз так, как он и хотел: старое серебро, отличная скатерть, резные кресла. Ничего лишнего. По-солдатски лаконично, но вполне изысканно.

А тут как раз загудела труба, оповещая, что гости пожаловали. У Волкова снова, как когда-то перед дуэлью, вспотели ладони. Он натянул перчатки и пошел навстречу гостям.

… Волков был прекрасен в своем лазурном колете с жемчужными пуговицами, в белоснежных кружевах, в синих чулках и изящных туфлях. Если бы не шрам на лбу, если бы не порубленное ухо, не хромота, вполне походил бы на представителя старой благородной фамилии. А вот Николас Адольф Райхерд совсем не похож был на благородного. Одежда его оказалась совсем проста, нет, не бедна, но уж точно не изысканна. Он и перчаток не носил, и на шапке его не имелось никакого украшения. И лишь башмаки на нем были согласно моде, из тех, что именовались «коровьей мордой». Нет, все-таки было в нем что-то мужицкое, скорее всего, и башмаки он эти выбрал из-за удобства. Волков приготовил для него кое-что, одну великолепную вещицу, и теперь стал сомневаться: оценит ли?

– Прошу вас к столу, уважаемый ландаман, – сказал Волков первому консулу с поклоном.

А тот вдруг говорит:

– Насиделся уже, второй день сидим. Может быть, пройдемся по берегу? От реки ветер, не так жарко. Если, конечно, вам позволит ваша нога.

– Позволит-позволит, – сразу согласился генерал.

И они пошли к реке, а выезд Волкова, его гвардия и офицеры, прибывшие с ландаманом, пошли за ними двумя разными группами.

– И о чем вы думаете говорить? – спросил Райхерд, как только они двинулись к реке. – Коли о местах для торговли или об овсе, так об этом и на переговорах все сказано.

– К дьяволу овес, к дьяволу торговые ряды, – покачал головой Волков. – Не о том я говорить хотел.

– Может быть, Линхаймский лес вас волнует?

– И лес к дьяволу, из-за этих безделиц я бы вас не позвал. Я хотел говорить о мире.

– О мире? – медленно спросил ландаман. – А разве не это мы обсуждаем на переговорах?

Волков слегка поморщился.

– Скажу честно, есть влиятельные персоны, которые хотят, чтобы война сия длилась и длилась. А мне она уже надоела.

– Влиятельные персоны? – Господин Райхерд внимательно посмотрел на него. – Не думаю я, что говорите вы о герцоге Ребенрее.

– Конечно, я говорю не о нем, то иные персоны, другие люди, которые хотят, чтобы война перекинулась на земли герцога. Хотят, чтобы я так разозлил горцев, чтобы они собрали войско с ближайших кантонов и пошли на Мален, а может, даже и на Вильбург. Для того эти персоны согласны разрешать собирать солдат в своих землях и даже помогать деньгами. – Волков преувеличивал, может, и так, да кто это проверит? Никто! И никогда! Так что ландаману приходилось принимать его слова на веру. – А мне сия война надоела. С меня довольно.

– А персоны эти… – многозначительно начал первый консул, – они…

– Нет, не спрашивайте, имен никаких я не назову, – покачал головой кавалер. – Скажу лишь одно: что персоны те весьма и весьма влиятельны.

– Понятно, – произнес Райхерд. – Господа те намерены приграничную свару превратить в настоящую войну.

– Именно, тем более что все уже идет к тому: вы второй год подряд собираете немалое войско со мной воевать, я вынужден из года в год также собирать и увеличивать силы. И если не заключим мир, то к следующему году мне придется собрать уже шесть-семь тысяч человек. К тому все и идет.

Они остановились на пригорке возле реки, тут было хорошо, правда, ветерок почти не спасал от жары. Волков ждал, что скажет этот человек с темным, тяжелым лицом. И Райхерд наконец заговорил:

– Слишком тяжкие обиды вы нам нанесли. Слишком многих людей побили. Дома их просят возмездия. Да и гордость наша уязвлена. Соседние земли тоже злятся. Триста лет не было такого, чтобы какой-то… – Ландаман сделал паузу, поглядел на Волкова и продолжил: – Уездный господинчик отваживался бросить вызов целому кантону. Чтобы приходил к нам в землю, жег и грабил города. Соседи наши над нами смеялись поначалу, а теперь уже не смеются, теперь предлагают помощь, как ущербным. – Он снова сделал паузу и лишь потом повторил: – Гордость наша ущемлена.

И тут Волкову вдруг стало все ясно.

– Так, значит, все эти переговоры – пустое дело? Вы просто тянете время, хотите, чтобы я ушел на свой берег, а то, что мы тут подпишем, совет кантона не ратифицирует?

Николас Адольф Райхерд, первый консул земли Брегген, вздохнул и ответил ему:

– Скорее всего, совет не ратифицирует наш договор.

– И поэтому вы не спешили сюда ехать, – догадался кавалер.

– Слишком многие против мира с вами. Слишком многие.

– А вы? – напрямую спросил кавалер.

– Мне нет нужды вставать на чью-либо сторону, – отвечал ландаман. – Пусть горлопаны в совете решают. Коли я за мир буду ратовать, то многие на меня злы станут. У меня нет нужды наживать себе новых врагов во множестве. У меня и старых хватает.

И тут кавалер понял, что пришло время для его первого козыря. Правда, теперь он не был уверен, что козырь окажется весом и сыграет роль, но нужно пробовать. И он полез в кошель, достал оттуда бархатный мешочек и из него вытряхнул себе на ладонь вещицу.

– Этот сапфир мне жаловал сам император за победу у Овечьих бродов, там я побил мужиков, которых два года никто одолеть не мог. – Он протянул драгоценность ландаману. – Это брошь для крепления пера к шапке. Прошу вас принять в дар, в надежде на мир и сердечность между нами.

– Это дар императора? – спросил ландаман.

И Волков увидел, что для него это важно.

– Да. Это дар его величества.

Ландаман посмотрел на него с видимым благодушием, брошь ему явно пришлась по вкусу.

– Камень очень хорош, подарок весьма ценен, но у меня нет для вас ответного дара.

Волков чуть не силой взял его руку и вложил в нее сапфир. Он был рад, что этот похожий на крестьянина человек сразу понял цену камня.

– Ответным даром для меня будет ратификация договора. Другого дара мне от вас и не нужно.

Райхерд смотрел на камень, изучал его.

– Да, камень весьма редкий, и цвет, и чистота очень хороши, и огранял его мастер… – Он оторвал взгляд от сапфира и спросил с едва заметным волнением: – Неужели его держал в руках сам император?

– Наверняка о том я не знаю, его мне передал имперский штатгальтер города Ланна, – отвечал Волков.

Он, признаться, был удивлен реакцией ландамана. Всегда заносчивые горцы были врагами империи, а тут избираемый глава одной из горных земель вдруг чуть не с придыханием и с заметным благоговением говорит о вещице, которую подарил кавалеру император. И Волков добавил:

– Не знаю наверняка, держал ли этот камень в руках наш император, но то, что этот камень из его сокровищницы, у меня сомнений нет.

– Благодарю вас, – отвечал ему Райхерд, но так и держал камень на ладони, все-таки одного камня ему было мало. – Но для мира с вами нужны будут веские основания. Уж больно была велика боль и обида от вас.

– Основания? – Кавалер даже и мгновения не думал. – Торговли у вас по реке не будет; пока договор не будет ратифицирован советом, ни одно бревно вниз не уплывет. В лагере моем поставлю крепкий гарнизон с самым лучшим своим офицером, и солдаты не уйдут с вашей земли, пока не будет ратифицирован договор. Воспрещу восстанавливать пирсы и причалы в Милликоне, и гарнизон лагеря за тем присмотрит. Снаряжение и обозы не стану распродавать, а с февраля отправлю во Фринланд рекрутеров для набора шести тысяч человек. Сии основания можно считать вескими для мира?

Теперь первый консул задумался, насупился и еще больше потемнел лицом, кавалер даже начал волноваться, не слишком ли он был резок. Но Райхерд наконец ответил:

– Это веские основания.

– И еще. – Волков видел, что время подошло, и пускал в ход еще один козырь. – Слышал я, что ваша вторая дочь овдовела.

Теперь ландаман посмотрел на него даже с изумлением: а это тут при чем?

– Прошу вас отдать руку вашей дочери моему племяннику. Он хоть и молод, но уже может жениться. Думаю, такой брак будет служить миру между нами и принесет пользу нашим домам.

Ландаман опешил:

– Руку моей дочери Урсулы вы просите?

– Наверное, ее, это она ведь недавно овдовела?

– Да. Зимой ее муж скончался. – Райхерд все еще находился в состоянии крайнего удивления.

– Насколько я слышал, она еще не стара и пригодна к зачатию?

– Да, она еще не стара, ей двадцать пять лет, у нее двое детей, и роды для нее не были трудны. Она пригодна к зачатию.

– Прекрасно. Моему племяннику, кажется, уже пятнадцать, не вижу причин, чтобы не обвенчать их; если ваша дочь принадлежит церкви Кальвина, так мой племянник, думаю, примет вашу веру. – Волков говорил так уверенно, будто вопрос уже совершенно решен.

И кажется, эта решимость и подействовала на ландамана.

– Бывший муж моей дочери был папистом, так что у вашего племянника нет нужды менять веру. – Тут Райхерд сделал паузу. – А ваш племянник носит ваше имя?

«Слава богу, я дал ему свое имя и записал это в церковных метриках, вот оно и пригодилось».

– Да, он носит мою фамилию. Его имя Фолькоф. Бруно Фолькоф.

– Что ж, хорошо…

И тут кавалер понял, почему ландаман спрашивал про имя племянника. Этот простой на вид человек был, кажется, весьма неравнодушен ко всяким проявлениям видимого благородства. И восхитился он сапфиром совсем не потому, что камень был великолепен, а потому, что это подарок императора. Поэтому же он спрашивал про фамилию Бруно. Человек думал о том, что его внуки будут носить знаменитое на всю округу имя.

«Э, братец, а ты, кажется, тщеславен, как, впрочем, и все вышедшие из мужиков богатеи. Это как раз по мне».

– Но мне нужно будет время, – продолжал Райхерд. – Семья должна принять решение. Дело это очень важное.

– Да-да, конечно, но прошу вас не тянуть с решением. И чтобы ускорить дело, прошу передать вашей семье, что за Бруно я дам пять тысяч десятин земли и десять мужиков, а к дому его дам еще пять дворовых девок, и сие все перейдет рожденным в законном браке детям.

– Хорошо, – кивнул Райхерд, снова разглядывая яркий синий камень. – Я потороплюсь с ответом, к счастью, все родственники, что имеют право слова, приехали на сей раз со мной.

– Надеюсь, что он будет благоприятный.

Райхерд ничего на это не ответил, поклонился, собираясь уже уйти, но кавалер его окликнул.

– Простите, господин первый консул, чуть не забыл, – произнес генерал, хотя ничего он на самом деле про это не забывал. – Вы просили указать поводы для заключения мира, а этот довод я упустил. Коли вам еще нужен будет один, так вот он: я все еще помню о восьмидесяти тысячах прекрасных бревен, что сложены в горах севернее Рюммикона.

Райхерд на сей раз посмотрел на генерала неодобрительно, еще раз ему коротко кланялся и, так ничего и не сказав, пошел к своим людям.

«Ничего, путь и он, и все остальные спесивые и воинственные горные мужики помнят, с кем имеют дело. Шутить да заискивать, если мира они не захотят, больше не буду. Сожгу все, разорю все».

Глава 31

То ли совсем ему стало скучно, то ли возраст брал свое, то ли избаловал его Господь щедротами, но после разговора с ландаманом Волкову совсем не хотелось возвращаться на переговоры.

В прошлые времена он находился бы там неотлучно, за каждый крейцер торговался бы, даже зная, что вся суета может быть напрасной. А теперь нет… Тоскливо ему стало слушать пререкания, в которых адвокаты его были как рыба в воде. Как открыл ему первый консул глаза на все невидимые обстоятельства, так весь пыл его к переговорам сразу угас. Теперь он пошел к реке, уселся на берегу, не боясь испачкать свои роскошные панталоны и замарать туфли, позвал Гюнтера с вином и стал смотреть на воду, попивая вино и думая только лишь об одном: отдаст Райхерд свою дочь замуж за его племянника или нет. «То решило бы все вопросы сразу. Если ландаман так влиятелен, как говорят, то он уж найдет управу на всех тех, кого он называет горлопанами из совета кантона. Что ж, сети расставлены, попадет ли в них рыба?»

Тут он уже ничего не мог поделать, только лишь ждать. Ждать! Хоть это для кавалера было и непросто. Хорошо ждать бродяге да нищему на паперти, уж Господь да смилостивится и пошлет чего-нибудь. А ему-то как раз ждать в большой убыток. И тут нечего считать зарплату адвокатам. Двадцать шесть монет в день – это сущие пустяки по сравнению с тремя тысячами людей и восемью сотнями коней, которых ежедневно нужно кормить. Да, много еды, много фуража взял он с боем, и кони, пока стоят без ежедневной тяжкой езды, могут и траву объесть вокруг лагеря. Но все равно и овес, и бобы, и горох, и сало, и солонина, и мука, и лук, и чеснок… Все-все-все это исчезает возами. Да не возами, а целыми небольшими обозами. Прошел день – и нет десятка телег с едой и овсом. Вот так, отдохнул у речки, попил вина, а полвоза еды ушло как в прорву. И это не считая платы, которую нужно выдавать всем этим тысячам людей, от первых офицеров до последних кашеваров или возниц. Вот сиди и жди. Выслушивай пустую болтовню тех, у кого язык без костей. То есть этих чертовых адвокатов да переговорщиков от горцев, которые им подстать.

От таких мыслей генералу даже отличное вино не шло в горло, он выплеснул остатки из кубка на землю. Встал и пошел посмотреть, как продвигается укрепление лагеря. Лагерь он будет укреплять еще и еще. Он и так уже неплох, но есть еще куда улучшать. И пусть чертовы горцы, все эти приехавшие с болтунами офицеры видят, что дело вовсе не кончено, что Эшбахт отсюда уходить пока что не собирается. И коли мира не случится, то встанет он на их земле так твердо, что зубы об его лагерь они обломают.

Обсуждая с Шубертом и Рене, сколько еще рогаток вбить перед рвом у западной стены, и говоря с Пруффом о насыпях и помостах для пушек, кавалер думал о встрече с первым консулом. И вместе с легкой тревогой ожидания его не покидало чувство надежды.

«Скорее всего, Райхерд пойдет мне навстречу, может быть, дочь свою и не выдаст за Бруно, наверное, побоится. А вот о мире похлопочет. Война со мной оказалась делом для них весьма неприятным. Уж не так и сильны они, как в былые времена. Их можно бить. Нужно еще больше пушек, больше мушкетов и хорошая кавалерия для разъездов, вот этим их и брать и не ввязываться с ними в большие полевые сражения – вот и вся военная хитрость против них. Да, конечно, горцы подготовятся, укрепят городские стены, выроют рвы заново, починят ворота и подъемные мосты. Но деревни, малые города они не защитят, и лес, сложенный в горах, они никуда до весны не денут, реку я им для сплава закрою. И все это ландаман понимает. Он похлопочет о мире, похлопочет. Да и сапфир императорский ему весьма приглянулся, падок на подобное оказался первый консул».

Но все эти, казалось бы, правильные мысли не приносили Волкову спокойствия, он плохо спал, плохо ел, хоть виду не показывал, но тревожился, тревожился. И было отчего. Там, на его берегу реки, под надежной охраной находились его сундуки. Большие сундуки с серебром и небольшие сундуки с золотом. Денег было очень и очень много… Много, если не воевать больше, но если горцы в глупой своей заносчивости продолжат войну, то всех тех денег ему хватит лишь на полтора или два года военных действий, не больше. И Волкову было бы очень-очень жаль тех денег, поэтому войну нужно было прекращать всяким способом. Даже если Линхаймский лес останется за кантоном, и человек его не будет допущен на Милликонскую ярмарку, и ячмень его в кантон не пустят, все равно ему выгоднее мир. Мир даже на самых плохих условиях.

Утром к Волкову пришли его адвокаты.

– Как прошли ваши переговоры с их предводителем? – сразу после приветствия спросил у него Лёйбниц.

– Пока нет у меня мыслей по этому поводу, – отвечал генерал. – Говорил он со мной хорошо, без спеси и заносчивости. Подарок мой он принял.

– Он, как и вы, на вечернее заседание не прибыл, то хороший знак, – сказал Крапенбахер.

– Вот как? – удивился Волков. – Чем же он хорош?

– Если первые лица делегаций после личной встречи не приходят в переговорный зал, значит, они о чем-то договорились, – пояснил Крапенбахер.

– Или стороны обсуждают сделанные друг другу предложения в узком кругу, – добавил Лёйбниц. – А это верный признак сближения позиций.

– Безусловно, – подтвердил коллега.

Волков подумал немного и согласился с этими матерыми крючкотворами.

– А чем закончилось вчерашнее заседание? – спросил генерал.

– По сути ничем. Ваш человек будет иметь право торговли на Милликонской ярмарке на правах всех прочих гостей, – отвечал Крапенбахер. – Ему придется платить триста шестьдесят пять монет в год и без права покупать землю и строить свои склады и амбары, но они гарантируют ему неприкосновенность и закон.

– Значит, гарантируют неприкосновенность? – уточнил кавалер, вдевая руки в рукава поданного Гюнтером колета, подшитого кольчугой.

– Да, говорят, что все будет по закону, – подтвердил Крапенбахер. – И права у вашего купца будут такие, как у прочих.

– Нас это не устраивает, мы думаем, что они уступят, если мы будем давить на этот пункт, – добавил Лёйбниц. – Попросим дозволения строить склад, вы ведь им на вашей земле амбары строить дозволили.

Волков, застегнув колет, осматривал себя в зеркале.

– Значит, без меня вы вчера обошлись?

– Да… Тем не менее сегодня вам лучше присутствовать на заседании, – продолжал Лёйбниц. – Ваше присутствие придает вес переговорам.

Крапенбахер кивал:

– Да, так будет лучше.

– А что за вопрос будет сегодня обсуждаться? – спросил кавалер.

– Остров, что лежит на реке меж их землей и вашей. Они сами этот вопрос вчера подняли, – отвечал Лёйбниц. – Казалось бы, безделица, но как выяснилось, вокруг него, по вашей стороне реки, они сплавляют лес. И… – Он не закончил.

– Я знаю, знаю, то вопрос денежный. Я буду на заседании, – перебил его генерал.

Адвокаты поклонились и ушли удовлетворенные.

Весь день, с перерывом на обед, Волков провел на заседании, впрочем, как и ландаман Райхерд, который сидел напротив. Заседание не было скучным, но бесконечные «перепрыгивания» сторон с одного вопроса на другой в попытках, отдавая что-то в одном пункте, набрать себе в других, начинали утомлять. Поистине, переговоры – дело совсем непростое. Раньше, когда кавалер служил в гвардии, стоя в охране на таком же мероприятии, он удивлялся: ну о чем можно говорить целый год? Давно бы договорились. А теперь-то все встало на свои места. Он уже понял, что привести две непримиримые позиции к общей точке согласия – тяжкий труд. Монотонный, изощренный, утомительный. Более сложный, чем шахматная партия.

После заседания, уже вечером, он чувствовал такую усталость, словно провел непростой бой. И ощущение у него было такое, что этот бой он вовсе не выиграл. И что завтра ему его продолжать.

А деньки-то потихоньку уходили, у первого набора солдат заканчивались контракты. Две недели, три – и попробуй их удержи на этом берегу, когда на том их ждет целый лагерь награбленного добра. Их ждут там деньги и безопасность. А что будет с ним, когда горцы увидят, как солдаты уходят? Они и так рьяны в переговорах, цепки и неуступчивы, а тут и вовсе обнаглеют, а могут переговоры и вовсе остановить, когда две трети его войска решат уйти. Вдруг надумают снова воевать?

«Нет, как ни крути, а лагерь нужно укреплять еще и еще. Надо вырубить весь лес и кустарник с севера, чтобы обзор для пушкарей был хороший, чтобы с самого опасного направления врагу пришлось бы идти к лагерю под картечью. А еще сено начать заготавливать и дрова и вырыть дополнительные колодцы».

Вот с такими мыслями он и ложился спать, но как выяснилось, поторопился с этим. Пришел к нему дежурный офицер и сообщил, что какой-то человек просит генерала о встрече:

– В лагерь он идти отказался, но говорит, что дело важное.

– Что за человек? – спросил Волков, у которого и намека на сон не осталось.

– Имени он своего не назвал, но по говору местный. Толстый он.

«Советник Вальдсдорф».

Это кавалера обрадовало. Он тут же оделся, позвал малую свиту и всего с тремя людьми и с одной лампой выехал через восточный проход из лагеря к пикету на восточной дороге, где рядом с тремя солдатами находился как раз тот человек, о котором Волков и думал.

– Я очень рискую, – сразу начал Вальдсдорф, – тут кругом люди.

– Хорошо-хорошо, будем кратки. Что вы узнали?

– Дочь ландамана… Вторая дочь, Урсула Анна де Шанталь, сейчас ей двадцать пять лет, потеряла мужа зимой, помер от лихорадки, жила с мужем в большой любезности, прижила двух здоровых детей, мальчику сейчас семь лет, девочке четыре, очень тосковала по смерти мужа. Говорят, и сейчас тоскует. Характера женщина кроткого, скромна и не расточительна, отцом и прочей родней она любима, отцом особенно. Имение за ней в приданое будет немалое. И отец ее, и муж люди были знатные, влиятельные. Муж ее покойный был веры вашей, и она при свадьбе тоже праведную веру приняла. – Советник остановился. – О том вы хотели знать?

– О том, о том… – соглашался Волков, вдумываясь в сказанное. – Но и о другом тоже. Что слышно, о чем говорят в земле вашей? Хотят ли люди мира?

– Люди в нашей земле живут разные, – отвечал Вальдсдорф со вздохом. – Те, что на юге в горах, – то дураки, медведи горные, тех о словах про вас не ровен час удар хватит. Так злятся, так злятся… в общем, воевать думают. Те, кто тут, на севере, у реки живут, так наоборот, навоевались уже, хотят торговать по реке, лес сплавлять. Два дня назад в Шаффхаузене, в совете, дело до кулаков дошло. Наши рюммиконские с горными подрались, морды друг другу побили. Хоть наши и похвалялись, но досталось им побольше.

– Так будет мир или нет? – Не терпелось кавалеру знать ответ на этот простой вопрос.

– Пока непонятно. Все зависит от того, какой переговорщики привезут договор: если обидный, то скорее всего, будет война, а если хороший, то может, его совет и одобрит.

– И что же, воля ландамана тут никакой роли не сыграет?

– Как не сыграет? – удивился советник. – Как раз он-то и решать будет. Все эти дураки горные, что за войну стоят, – это его люди; весь юг, почитай, его вотчина. Райхерд во всех горных долинах на юге вес большой имеет. Весьма большой.

«Все опять сводится к нему. Хорошо, что я подарил этому человеку императорский сапфир. Хорошо, что не пожадничал. Главное, чтобы теперь он не вернул драгоценность».

– Господин генерал, – вкрадчиво начал Вальдсдорф, – я сильно рискую, не могли бы вы…

Волков уже знал, о чем будет говорить толстяк, и прервал его:

– По этому поводу я вам уже все сказал. Желаете, чтобы я повторил, – извольте: будет мир – будет вам две тысячи талеров призом. А нет, так и не получите ничего. Езжайте и старайтесь, чтобы мир настал промеж нас.

Этот ответ, видно, никак не устраивал советника, но разве с генералом поспоришь? Он вздохнул шумно, почти всхлипнул, и пошел, не попрощавшись, в темноту, туда, где похрапывал на привязи его несчастный мул.

«Обидный договор». Волков запомнил эти слова. Долго не спал, повторяя про себя их. «Обидный договор». Нужно было не давать южным депутатам в совете повода для ссоры. Он собирался завтра же поговорить со своими юристами, сказать им, чтобы были уступчивее. Черт с ним, с лесом, и место торговое, и беспошлинная торговля овсом, ячменем и рожью – все это было бы прекрасно, но не в сложившихся условиях. Он готов был уступить во многом, лишь бы договор не показался горцам обидным.

Слишком долго он обо всем этом думал, поэтому проспал зарю. Пока мылся да одевался, заседание уже началось. Не успел генерал позвать своих юристов к завтраку, чтобы дать им новые указания, поэтому ел быстро, выпил кофе и поспешил на переговоры. А там ему капитан Дорфус – он в тот день командовал охраной – и говорит:

– Вас ждут люди от ландамана.

– Люди ландамана?

– Они так представились. Их двое.

– И чего же хотят?

– Они не сказали, у них при себе малый ларец.

Генерал не пошел к своему месту на заседании, а сказал:

– Приведите ко мне этих господ.

Тут же капитан отдал распоряжение, и сержант позвал людей, которые дожидались генерала в тени деревьев.

– Мое имя Хуго Георг Райхерд, – сказал один из людей; мог бы и не говорить о том, что он Райхерд, это и по его лицу генерал понял. – Мой брат, господин первый консул земли Брегген, просил меня передать вам вот это. – Хуго Георг Райхерд с легким поклоном протянул кавалеру небольшую шкатулку.

Признаться, сердце кавалера забилось чуть быстрее. Неприятная мысль промелькнула у него в голове: «А вдруг возвращает сапфир?» Он взял из рук посланника посылку. «Да нет же, не стал бы тогда Райхерд искать для камня шкатулку, передал бы обратно, как и был, в мешочке из бархата».

Кавалер открыл шкатулку. И там был действительно камень. Камень великолепной огранки и очень большого размера. Вот только был он красный. Ярко-красный, чистый и без намека на мутность. Величиной не меньше подаренного сапфира и ценой был не меньше. Единственное, что умаляло его ценность, так это только то, что он не являлся подарком императора.

Волков вздохнул с облегчением и сказал брату ландамана:

– Передайте первому консулу мою благодарность. Камень великолепен.

Глава 32

Как хорошо, что Волков сегодня долго спал, как вовремя принесли ему этот подарок. Теперь генерал уже не собирался сдерживать своих адвокатов, теперь пусть торгуются за всякие его преференции. Он уже знал, что дело идет так, как ему и нужно, может, и придется еще что-то уступить, но в общем, все шло к миру, ведь этим подарком ландаман показал, что согласен на мир. Пробираясь к своему месту, генерал дышал уже легко. Садясь в свое кресло, он видел радостные и одновременно удивленные лица своих ловкачей-крючкотворов.

– Они согласились дать разрешение вашему торговому человеку покупать землю и строить свой амбар, – шепотом произнес Крапенбахер.

– Сие удивительно, – сразу после него стал шептать Лёйбниц, – тем не менее они настаивают, что ваш торговый человек должен платить триста шестьдесят пять монет в год в казну города, но за это он сам будет выбирать, в каком ряду ему торговать.

– Соглашайтесь, – сразу ответил Волков.

– А еще вчера они стали увязывать выдачу беглых мужиков с компенсацией за Линхаймский лес, – продолжал Крапенбахер.

– Соглашайтесь, – повторил кавалер.

– А в компенсацию они просят тысячу гульденов, – аккуратно напомнил Лёйбниц. – Сумма-то не маленькая.

– Соглашайтесь, – снова кивнул генерал. А сам поймал взгляд ландамана и, чуть улыбнувшись, поклонился ему.

«Бог с ними, с этими деньгами, деньги и преференции в торговле важны, но не нужно осложнять дело Райхерду. Если договор будет „обидным“, так и противников у него окажется больше. А потерянное нынче я потом на торговле наверстаю. Да и сам лес стоит всяко больше тысячи золотых».

Лёйбниц встал и сделал заявление:

– Кавалер Фолькоф фон Эшбахт согласен, из доброты своей и миролюбия, для укрепления мира меж соседями выплатить компенсацию в тысячу гульденов при передаче под полную его юрисдикцию всего Линхаймского леса, со всей землей под ним, и всего берега и всей реки до установленных границ.

Кавалер видел, как один из переговорщиков повернулся к первому консулу, а тот в ответ едва заметно кивнул. И этот переговорщик встал и сказал:

– Мы ценим добрый нрав и миролюбие господина фон Эшбахта и готовы в ответ обещать, что земля Брегген будет выдавать всех беглых людей, на которых кавалер Фолькоф фон Эшбахт укажет как на свою собственность.

После этого дело пошло быстрее, пыл делегатов вдруг угас, уже не кидались они отвечать на каждую фразу волковских адвокатов, не оспаривали всякую мелочь. А сам кавалер то и дело говорил своим людям:

– То пустяк, уступите.

И так, во взаимных уступках, и прошел тот день. И уже сразу после обеда, после короткого разговора с генералом, адвокат Крапенбахер встал и прочитал по бумаге:

– «После прений сторона кавалера Фолькофа фон Эшбахта заявляет, что больше не имеет противоречий ни по одному из оговоренных пунктов со стороной земли Брегген».

Тут же в ответ встал один из переговорщиков горцев и сказал, что у земли Брегген нет возражений по этому заявлению и что делегаты от земли Брегген готовы приступить к работе над завершающим текстом договора.

– Ну, мы договорились с ними? – спросил Волков у своих людей.

– Да, кавалер, – отвечал Крапенбахер, – осталось только поработать над текстом договора, но это уже мы сами управимся, тут вы нам не надобны.

– Да, осталось немного, всякие формальности, – поддержал коллегу Лёйбниц. – Ваше присутствие теперь не обязательно до финальной части, когда потребуется ваша подпись.

Откуда они только прознали? Все, без всякого преувеличения все люди в лагере знали, что мир вот-вот будет заключен. Волков ехал по лагерю, а из палаток выбегали солдаты, другие, несмотря на строгие окрики офицеров, бросая работы, кидались к нему.

– Эшбахт!

– Спасибо тебе, добрый господин!

– Хватит, к дьяволу эту войну!

– Победа!

– Осточертели эти горцы! Домой хотим!

– Пора делить добычу!

– Эшбахт! Виват!

Среди радующихся людей были и пехотинцы первого контракта, и кавалеристы, и пушкари; даже ландскнехты, и те радовались миру.

«Как быстро они прознали, видно, кто-то из стражи мерзавцам сказал, надо бы найти болтуна да наказать… Ну уж ладно».

Волков ехал по лагерю и кивал своим солдатам, махал рукой и всячески выказывал этим людям свою благосклонность. Они заслужили ее, и он был им благодарен. За его сегодняшний успех эти суровые люди платили своим жизнями, своим здоровьем, тяжким трудом. Именно благодаря им на следующее утро он подписал столь нужный ему, да еще и выгодный мир. Также на ту бумагу поставили подписи старший уполномоченный делегат от земли Брегген и сам первый консул Николас Адольф Райхерд. Помимо подписи он еще и скрепил документ своей печатью. Дело было сделано.

– Прошу вас более не препятствовать торговле нашим купцам по реке, – сказал ландаман.

– С этой минуты пусть торгуют, – отвечал кавалер, разглядывая этот долгожданный договор, и тут он поднял глаза, – но мой гарнизон не покинет лагерь, пока совет кантона не ратифицирует бумагу.

– Я постараюсь ускорить дело, – пообещал Райхерд.

Они при всех впервые пожали друг другу руки. Волкову, конечно, очень хотелось знать, как обстоит дело со сватовством. Но он подумал, что, задавая этот вопрос, будет проявлять чрезмерную заинтересованность, поэтому промолчал.

В этот день он собрал офицеров на обед, теперь уже и среди них не было недовольных. То недовольство, которое еще недавно жило в некоторых из них, растаяло. Даже капитан ландскнехтов Кленк, и тот пришел, сидел, тоже улыбался, а что теперь ему лицо воротить, если даже его люди радостны и уже собирают вещи, чтобы на тот берег уходить. Войне конец, теперь-то уже ничего не изменить, победа, мир, добыча большая, что уж теперь дуться друг на друга. Вот и поднимали офицеры тосты за своего генерала. И заслуженно: это Волков привел их к победе и к немалому достатку вместе с ней. А он в ответ хвалил их и говорил, что не будь при нем таких толковых людей, так не было бы у него ни побед, ни мира.

После генерал обещал офицерам и господам из выезда награды. Обещал им, что к своим порциям в добыче они получат золото. По десять монет всем капитанам в ротах, по двадцать монет достанется майорам и полковникам. Но кроме этого он сказал, что также тридцать монет получит и капитан Пруфф, так как пушки его сыграли в кампании едва ли не главную роль. А по сорок монет получат майор фон Реддернауф за свою надежность и безотказность, за усердие в деле охраны и разведки, и полковник Брюнхвальд за первое сражение у лагеря.

Капитан Пруфф, майор фон Реддернауф и полковник Брюнхвальд один за другим вставали и кланялись Волкову. А Роха смотрел на него удивленно: отчего же обо мне ничего не сказано, я тоже был при штурме вражеского лагеря. Посмотрел да отвернулся в огорчении, так как генерал на него не взглянул. И поделом – уж на кого Волков рассчитывал, когда офицеры начинали демонстрировать свое недовольство, так это на него. На Брюнхвальда и на Роху, но оба они встали на сторону Кленка. Вот пусть теперь и не ждет милостей. Брюнхвальд, конечно, тоже был не на его стороне, но насчет полковника у Волкова были планы, и он тут же за столом заговорил с ним:

– Господин полковник, к вам у меня просьба.

– Да, господин генерал, все, что в моих силах, – отозвался Брюнхвальд.

– Договор подписан, но я бы не хотел покидать этот берег, пока совет кантона не ратифицирует его. Я прошу вас, господин полковник, возглавить гарнизон, который останется тут до ратификации договора.

Брюнхвальд чуть замешкался, Волкову даже показалось, что полковник думает, как отказаться, но он все-таки ответил так, как и ожидал генерал:

– Да, конечно. Я останусь тут, сколько будет надобно.

– Отлично, выберите четыре сотни солдат из новонабранных, из тех, у которых контракты не кончаются, к ним возьмите две сотни стрелков с капитаном Вилли.

– Да, конечно, – уже без всякого промедления отвечал полковник. – Только прошу у вас хоть пять десятков мушкетеров.

– Будет вам пять десятков мушкетеров, – пообещал кавалер. – Господин капитан Пруфф.

– Да, господин генерал, – откликнулся артиллерист.

– Не хотите ли пойти к полковнику вторым офицером? – предложил ему генерал. – Две старые пушки я заберу, сделаю им новые лафеты, а четыре оставлю тут, для охраны лагеря.

Пруфф замер, застыл, стал выбирать слова. Генерал видел, что он собирается отказаться, но Волков знал, как убедить его, поэтому, не дав ему ответить, продолжил:

– Будете вторым офицером в лагере, и чин у вас будет майорский. А вашим людям пообещайте двойное содержание. Для разведки я еще оставлю вам эскадрон кавалерии.

– Ах, эскадрон кавалерии… Двойное содержание… – только и смог сказать новоиспеченный майор. – Что ж, я, конечно же, останусь с полковником Брюнхвальдом, раз вам так будет угодно, господин генерал.

Генерал улыбнулся. Начиная этот разговор, он ни секунды в успехе не сомневался. Он давно приметил, что старый артиллерист тяготился тем, что по званию он младше многих других или равен таким молодым офицерам, как Мильке, Дорфус и даже совсем юный капитан Вилли. Теперь эта тягость артиллериста и сыграла свою роль. И к тому же Пруфф заслужил повышение. Ему было далеко за пятьдесят, уже ближе, наверное, к шестидесяти, и его опыт как раз соответствовал новому его званию.

Дело с гарнизоном было решено. Офицеры, оставляемые тут, были хороши, случись что, они лагерь не отдадут. Будут драться. И тогда он успеет прийти к ним на помощь. Но кажется, его опасения напрасны.

Уже к полудню следующего дня Мильке нашел две баржи, и из лагеря стали вывозить лишнее имущество. Его было немало: десятки телег, половину из которых пришлось недорого продать прямо на берегу, чтобы не платить за перевоз, сотни палаток, ненужных сейчас, так как солдаты тоже уже начали переправляться на другой берег, посуда для приготовления пищи, провизия, провизия, провизия, лишний фураж.

Волков с Брюнхвальдом, Пруффом и Вилли как раз считал, сколько пороха оставить в лагере, чтобы пушки и мушкеты могли стрелять без экономии, без оглядки на запасы, когда дежурный офицер сообщил ему, что к генералу прибыли люди из местных.

Оставив своих офицеров, он поспешил на встречу. Среди переговорщиков, а это были в основном они, находился и брат ландамана Хуго Георг Райхерд. Вот его присутствие генерала и заинтересовало более прочего, тем более что переговорщики пришли получать деньги, компенсацию за лес.

Волков тут же послал Максимилиана за деньгами. В полковой казне, в лагере, было достаточно серебра, а горцы согласились взять сумму серебром. Как только расчеты оказались произведены и генерал в присутствии своих адвокатов получил расписку о выплате, он повернулся к Хуго Райхерду.

– Чем я могу вам помочь?

– Ничем, – отвечал брат ландамана, – я просто пришел сказать вам, что дом Райхердов принимает предложение матримониального союза между нашим и вашим домами.

– Прекрасно, – только и смог выговорить генерал.

А Хуго Райхерд продолжал тоном официальным:

– Урсула Анна де Шанталь, урожденная Райхерд, готова сочетаться браком с Бруно Фолькофом, племянником кавалера Фолькофа, господина Эшбахта. Думаю, что через две недели невесте и жениху можно будет встретиться на земле, что не ваша и не наша, – например, в городе Лейденице, что во Фринланде, – и там, на смотринах, обсудить условия брачного договора.

Хуго Райхерд с достоинством поклонился генералу, а тот поклонился в ответ и сказал:

– Я рад. Я очень рад, что дом Райхердов принял мое предложение.

Глава 33

Просто рад? Да он едва не кричал от радости, едва сдерживался, чтобы не кинуться обнимать Райхерда. Еле-еле сохранил вид достойный. Поклонился еще раз, проводил вестника и уже после его ухода воздел руки к небу с благодарностью Господу и Богородице. Теперь у него не было сомнений в том, что дом Райхердов сделает все, чтобы мирный договор был землей Брегген ратифицирован. Не отдаст ландаман свою дочь за племянника врага. А значит, значит, миру быть. Нет, конечно, Волков не выведет солдат с их земли, а Карлу Брюнхвальду еще и накажет продолжать и дальше укреплять лагерь, но теперь генерал считал дело почти решенным. Теперь… Вот только теперь он мог сделать следующий свой шаг. Шаг, о котором он давно мечтал и который втайне планировал. Ему требовался мир с герцогом, и этот договор с горцами как раз открывал ему к этому дорогу. Конечно, это было не то, на что рассчитывал архиепископ. Да и бог с ним. Теперь кавалер чувствовал себя настолько уверенно, что не нуждался в чьем-либо покровительстве. Ни светский курфюрст ему был не нужен, ни церковный. Довольно с него господ. А сеньорат герцога… ну что ж, пусть будет. Возможно, он и поможет курфюрсту Ребенрее когда-нибудь и как-нибудь, но так, чтобы не сильно себя обременять. Больше всего Волков хотел теперь мира с герцогом, ну и чтобы никакие уже господа больше никогда от него ничего не требовали, вот и все.

Едва сдерживая нетерпение и почти не сдерживая радости, он вызвал к себе капитана Рене и, когда тот явился, заговорил с ним:

– Дорогой родственник, хочу поручить вам дело важное и вместе с тем непростое. – Арчибальдус Рене был не из тех храбрецов, что берутся за всякое, не зная даже, о чем их попросят, поэтому Волков сказал осторожно: – Хочу просить вас представлять меня у герцога.

– У герцога? – Лицо капитана вытянулось, и он уточнил: – У герцога Ребенрее?

– Да-да, у него, у моего сеньора и нашего курфюрста, – продолжал Волков. – Да, вы будете просить у него аудиенции.

– О! – только и вымолвил родственник. Но по его лицу генерал понял, что за такое дело капитан готов взяться с радостью. Еще бы, аудиенция у самого герцога. А с другой стороны… – Но что я должен буду просить у него?

– Ничего, кроме личной встречи, на которой вы передадите ему двадцать пудов того серебра, что я нашел в реке. Помните?

– И все? – Рене на такую миссию был согласен.

– И еще вы передадите, что я нижайше прошу принять мой скромный дар.

– Скромный дар… – повторил Рене.

– Что я нижайше прошу принять мой скромный дар, запомните, это очень важно.

– Да-да, конечно, я запомню…

– И если он примет серебро, – продолжал Волков, – в чем я почти не сомневаюсь, зная тяжкое положение герцога с деньгами, то вы скажете, что это серебро будет лишь первым моим шагом к поиску прощения.

– Лишь первый шаг в поиске прощения герцога… – повторил Рене.

– Именно. Серебро найдете в Эшбахте. Спросите у Ёгана.

– Да, я знаю.

– Возьмите с собой десять моих гвардейцев, выберите тех, что вам приглянутся, и езжайте.

– Завтра же и поеду, – пообещал Рене, – как только доложу полковнику и сдам дела роты.

– Сейчас же езжайте, сейчас же, с первой баржей, – настоял кавалер. – Идите к Брюнхвальду и скажите, что я дал вам срочное поручение.

– Будет исполнено, господин генерал.

Рене с его гвардейцами уехал еще до вечера, а у Волкова были хлопоты и еще раз хлопоты: нужно было отобрать солдат для гарнизона, переправить все ценное на свой берег, не отдать за бесценок то, что переправлять было дорого. Солдаты тоже начали переправляться в Эшбахт. И как из-под земли, словно за поворотом реки сидели, тут же появились десятки лодок с купцами и маркитантками. Не успевал еще солдат вылезти из баржи на песок Эшбахта, как к нему кидались ловкачи да ушлые бабенки и говорили ему:

– Солдатик, говорят, ты себе хорошую добычу добыл, так я у тебя все куплю, цену дам хорошую, не то, что другие. Ну, что у тебя есть? Покажешь?

Корпоралы и солдатские старшины уже считали добытое. И в боях, и то, что было награблено в Милликоне. Ну, и как это иногда бывает, тот, кто отдал награбленное на хранение, не всегда его находил. Вспыхивали ссоры. Пришлось срочно, как только генералу доложили о солдатской ругани, отправить на тот берег полковника Эберста, чтобы он сдерживал ретивых до утра. А уже утром и сам генерал переплыл на свою землю, для того чтобы рассудить споры, а еще потому, что… уж больно много купцов на лодках и баржах причалило за ночь к его земле. Хоть разгоняй их. Девки приплывали целыми баржами. Молодые, жадные, горячие. Как раз те, которые всякому солдату нравятся. Купцы, маркитантки, девки, продавцы пива по-хозяйски располагались на земле кавалера, готовили еду, мылись в реке, торговались кто как умел, торговали кто чем мог. Даже музыканты появились.

– Налетели… как воронье! – подмечал Максимилиан, усмехаясь. – Гляньте, сколько их приплыло за ночь!

Волков же принюхивался: нужников нет, запах у реки плохой, а воду берут тут же. Так зараза и появляется, оборачиваясь потом кровавыми поносами.

– Разогнать бы их всех надо. – Он был недоволен.

– Эшбахт! Генерал идет! – послышались крики, как только он сошел с баржи на берег.

Шел по берегу, и все ему кланялись, а распутные девки так бросали своих покупателей и бежали к нему, всячески себя выставляли. Но хоть и давно не было у него женщин, сейчас Волкову было не до них. Тут уже разговор шел про деньги.

Волков не собирался пропускать мимо себя такую хорошую торговлю. Он знал, что купчишки да ушлые бабенки при помощи хитростей, вина или высоко поднятых подолов солдат обманут – всегда так было. Вот и решил, что лучше сам купит у солдат, хотя бы то, что ему нужно. И в первую очередь требовались ему были лошади. Не мерины, а именно лошадки да кони, которые размножаться смогут. Эберст пришел сюда с большим обозом, много лошадей взяли с обозами в Бреггене. Теперь, по словам Мильке и фон Реддернауфа, в трофеях его войска было больше пяти сотен лошадей – это не считая боевых коней и коней офицеров. А учитывая, что он привел к себе в землю без малого тысячу человек, у которых кроме одежды и не было ничего, нужно было позаботиться о том, как они станут добывать себе и ему хлеб насущный.

– Майор Роха! – подозвал кавалер товарища. – Из тех возов и телег, что сейчас у нас есть, отберите пятьдесят самых крепких, скажите корпоралам, что я их выкуплю. Также выкуплю пятьдесят палаток и пять наборов котлов и другой ротной посуды. Пусть назначат цену.

– Ясно, я все сделаю, генерал.

– Капитан Мильке и майор фон Реддернауф, господа…

– Да, господин генерал, – отвечал за обоих майор.

– Мне для хозяйства нужно двести кобыл и пятьдесят коней, поможете мне отобрать их из тех лошадей, что у нас есть?

– Боюсь, что столько кобылок у нас не наберется, – теперь говорил капитан Мильке. – Большая часть – это мерины.

– Ну, отберем, сколько сможем. Может, и меринов возьму, для мужика в хозяйстве и мерин будет кстати.

А пока кавалер занимался лошадьми, телегами и всем прочим, что может пригодиться в случае продолжения войны, гонец отправился в Эшбахт, чтобы позвать к господину Ёгана, его помощника Эрнста Кахельбаума и, главное, племянника Бруно. Генерал послал за ними утром, и уже к ночи все они, в том числе и товарищ Бруно Михель Цеберинг, прибыли на место.

Уже при свете звезд он говорил с ними:

– Как пришедшие мужики – обживаются?

– Обживаются, господин, обживаются, – отвечал Ёган. – Намедни уже драка была.

– Драка? – удивлялся Волков. – Чего же не поделили?

– Драку бабы затеяли, а уже потом и мужики втянулись. А дрались из-за домов. Де Йонг дома им ставит, ставит быстро, но все равно домов не хватает, вот и собачатся, кто первый в дом въезжать будет, а кому еще на улице жить.

– Господин архитектор дома строит быстро, – заметил Эрнст Кахельбаум и добавил: – И по цене весьма недорого.

– А чему же там дорогому быть? – засмеялся Ёган. – Весь дом, считай, из глины, мужики сами ее ковыряют, а де Йонг только добавляет чуток теса, чуток бруса да пару стекол маленьких – вот и весь дом, они дольше печь делают, чем сам дом.

– То есть у них все в порядке? Не голодают? – уточнил генерал.

– Нет-нет, – отвечал Эрнст Кахельбаум, – той провизии, что привез нам капитан Рене, пока хватает. Чтобы весной было что есть, огороды разбивают, озимые пахать начали, я им семян дал, только дело медленно идет: ни плугов, ни лошадей нет в достатке. Может, коз им купить? Коза для прокорма весьма полезна.

– Все будет, и коней дадим, и коз купим, – обещал кавалер. – Земли-то на пахоту на всех хватит?

– Пока впритык, – качал головой Эрнст Кахельбаум, – но господин Ёган обещал, что за зиму осушит еще часть земли у речки, тогда земли и под пар оставить хватит.

– Осушу-осушу, – говорил Ёган, – теперь-то рук много, я много теперь земли осушу. И на пары, и на пашню, и на покос с выпасом земля будет, там ее вдоль речки столько, что пахать не перепахать.

– Де Йонг строит дома для мужиков, значит… А дом на берегу реки, возле амбаров, строит?

Ёган покосился на Эрнста Кахельбаума и, видя, что тот отвечать не собирается, ответил сам:

– Да когда же ему? Он же мужичью дома строит с утра и до ночи.

Волкову это не понравилось. Но винить Ёгана и Эрнста Кахельбаума было бессмысленно: они-то тут при чем? Только сказал недовольно:

– Надобно дом на берегу реки в первую очередь строить. А мужичье подождать может.

Но даже дом для госпожи Ланге волновал его сейчас не так, как другое дело, дело еще более важное. Он повернулся к своему племяннику, который до сих пор не произнес ни слова, только слушал разговоры дяди и управляющих. «Мальчишка совсем, сколько ему – пятнадцать? Пятнадцать, наверное, есть, что ж, пора уже становиться взрослым». И кавалер заговорил с юношей тоном серьезным, даже немного строгим, при этом глядя на него пристально:

– Господин Фолькоф, полагаю для нашего дома выгодным сочетать вас браком.

Бруно покосился на своего приятеля Михеля Цеберинга – мол, ты слышал? Но тот даже посмотреть в его сторону не решился, сидел, чуть выпучив глаза. Генерал ожидал, что молодой человек теперь начнет задавать дурацкие вопросы, говорить какие-нибудь глупости, но Бруно был не таков, повернулся к Волкову и сказал спокойно:

– Думаю, дядя, вы нашли для меня хорошую невесту.

– В этом даже не сомневайтесь, – произнес кавалер, а про себя удивился спокойствию и выдержке племянника, – ваша невеста представляет один из самых известных домов – она из дома Райхердов.

– Райхерды! О, мы слышали о них, – откликнулся дружок племянника Михель Цеберинг с большим уважением. – У них много барж на реке и много складов.

Волков лишь взглянул строго, и тот сразу замолчал.

– Что ж, это действительно знаменитый род, – произнес Бруно.

– Вашей невесте… – Кавалер сделал паузу. – Она немолода, ей уже двадцать пять, она вдова, и у нее двое детей. Надеюсь, друг мой, вас это не оттолкнет.

Второй раз за этот разговор племянник покосился на своего приятеля, но тот и на этот раз ничего не сказал. После взгляда генерала он почти не решился бы говорить снова. Поэтому Бруно поглядел на дядю.

– А не очень ли она стара? – вымолвил юноша. – А пригожа ли?

«Волнуется он. Что ж, волноваться тут надобно, дело-то серьезное».

– Я ее не видал, – сказал генерал. – Но этот брак – союз домов, дорогой мой племянник, тут, как говорят, с лица воду не пить. Всякая женщина из фамилии Райхерд – желанная невеста.

– Да, я знаю, дядя, знаю, – согласился Бруно, – я во всем хочу походить на вас, вы тоже женились не из приязни, а чтобы сочетаться с домом графов Маленов.

«Будь они трижды прокляты».

А молодой человек продолжал:

– Жена нужна для дела, а уж для приязни я заведу себе в доме сердечного друга, как сделали вы.

– Не нужно держать в доме сердечного друга, – назидательно сказал Волков. – Для того я и строю дом на берегу реки. Две дамы под одной крышей не уживаются.

– Истинно, – вдруг кивнул Ёган, – две волчицы в одном логове нипочем не уживутся.

Все, кто присутствовал при этом разговоре, посмотрели на него, и он замолчал смущенно.

– Я понял, дядя.

– Вот и прекрасно, друг мой, смотрины будут через тринадцать дней в Лейденице. Там вы и увидите свою невесту. А пока езжайте в Мален и купите себе хорошую одежду. Нет… Поезжайте в Ланн, там живут лучшие портные, что есть по эту сторону гор. Денег я вам дам, коня возьмете из моих конюшен. А еще в помощь я пошлю с вами господ Габелькната и Румениге. Они из Ланна, они там все знают.

– Дядя, а можно мне такой костюм, как у вас? Тот, что синий.

Волков кивнул и сказал:

– Отправляйтесь завтра же. Купите и шапку себе лучшую.

– Дядя, у меня есть дела, может, мне их закончить?

– Главное дело для вас сейчас – это свадьба, – назидательно произнес кавалер, – а дела ваши закончит за вас ваш товарищ. – Волков указал на Михеля Цеберинга.

Тот сразу согласился:

– Езжайте, Бруно, раз так, я тут все дела сам поделаю.

Глава 34

Дел у него было много и трат никак не меньше, но впервые в жизни Волков доподлинно не знал, сколько у него денег. Он получал – тратил, получал – тратил, ничего не записывая. Надеялся на свою хорошую память на числа. Но в конце концов у него все спуталось в голове. Золото, полученное от банкиров за серебро, золото, полученное с горцев, – единственное, о чем он имел представление, но ведь и до этого у него было золото. А серебру он давно счет потерял. Не было у него человека, чтобы вел счет его деньгам. Кавалер доверял Максимилиану, но молодой человек к деньгам относился достаточно пренебрежительно и не очень старательно их считал. В общем, утром следующего дня, пока Мильке и фон Реддернауф выбирали коней и лошадок из общего табуна, Волков велел поставить себе шатер и принести туда все сундуки с деньгами, позвал Максимилиана и еще хромавшего после ранения Курта Фейлинга и принялся вместе с ними считать монеты.

Глядя на россыпи золота, кучами валявшегося на ковре, кавалер не испытывал каких-то особых чувств. Раньше, лет десять назад, он готов был отправиться в рискованное предприятие и за десять желтых кружочков, а теперь же… Нет, никакой радости, просто ресурс.

Они пересчитывали монеты и складывали их по сто штук в небольшие мешочки, а те помещали в сундуки и записывали все на бумагу. Шестнадцать тысяч двести семьдесят, в основном гульденов, но были и флорины, и кроны, и даже несколько дублонов. Все уместилось в три небольших, но тяжелых сундука. Несколько монет кавалер положил себе в кошель, по одному дублону дал Максимилиану и Фейлингу. Стали считать серебро. Пятьдесят семь тысяч талеров. Пара сотен в кошель пошли, на расходы. Две с половиной тысячи Мильке на покупку лошадей, полторы сотни за возы, палатки, посуду. Еще, наверное, ему придется выкупить у солдатских корпораций остатки провизии. Мало ли, зиму его мужикам надо как-то пережить. Также генерал держал в голове, что ему предстояло выплатить содержание тем солдатам и офицерам, что остались гарнизоном в лагере. А еще лафеты для пушек заказать. Быстрее бы уже Райхерд протолкнул договор в совете кантона, иначе Волкову каждый месяц придется выплачивать людям без малого шесть тысяч монет. Вот и думай, уже твои все эти деньги или еще нет. Может, поэтому он и не радовался этим россыпям сокровищ.

Когда все было посчитано, генерал стал собираться в дорогу. Нужно было ехать домой. Он оставил Мильке и Дорфуса доделывать все, что необходимо, а старшим над ними назначил Роху. Сам же Волков тепло попрощался со своими офицерами, с Эберстом, Кленком, фон Реддернауфом и командирами рот, выдал всем обещанную награду. Вот и еще траты, причем немалые.

Офицеры единодушно заверили генерала, что не упустят случая снова встать под его знамя, коли будет у него надобность. А Кленк на прощание сказал, что даже старики из его роты, и те согласны с тем, что генерал не иначе как Длань Господня, потому как за всю свою воинскую жизнь не видели, чтобы так хорошо кампания прошла. Вот так вот, а еще физиономии недовольные строили, обиженными были, что их не послушал.

Сразу после обеда с молодыми господами Хенриком, фон Тишелем, который оставил кавалерийский полк, Фейлингом, Максимилианом и десятью гвардейцами генерал поехал домой, взяв с собой лишь сундуки с деньгами.

В который раз проезжал по дороге от рыбачьей деревни к Эшбахту, кажется, знал ее уже, но то и дело останавливался на пригорках, осматривался, даже в стременах привставал.

– Генерал, – наконец обратился к нему Максимилиан, – что вы ищете?

– Смотрю, во сколько мне обойдется дорога через все эти холмы и овраги, – отвечал кавалер, не очень довольный от тех трат, что тут вырисовывались.

– Вы думаете тут дорогу построить? – удивился прапорщик.

– Да, она мне тут понадобится. Не все товары через амбары пойдут, – загадочно отвечал кавалер.

Максимилиан больше спрашивать ничего не стал, и они поехали дальше.

Едва въехали в Эшбахт, застали там переполох. Волков уже думал, что это его встречают, а тут пробегавшая девица лет двенадцати прокричала:

– Мамка, убийц в трактире схватили!

– Эй, – окликнул девочку Фейлинг, – каких еще убийц?

– Здрасьте, молодой господин, – быстро поклонилась она, – это тех убийц, что вчера купца на дороге зарезали.

– И где их схватили? – Волков помрачнел. Очень ему эта новость не понравилась.

– В трактире, господин, – снова кланялась девица.

Он сразу поехал не домой, а к трактиру. Там полон двор людей, не протолкнуться.

– Дорогу! Дорогу господину Эшбахта! – орал Максимилиан, конем расталкивая зевак.

Пока генерал слезал с коня, к нему из кабака выбежал трактирщик, поклонился.

– Рад видеть вас во здравии, господин, вся семья моя молилась за ваши победы.

– Что тут у тебя случилось?

– Вчера на дороге маленской купчишка был побит до смерти, товары его, коней – все побрали, а сегодня один человек сказал, что видел на одном человеке кафтан того купчишки, вот его господин Сыч и схватил, а тот сразу и сознался.

Волков пошел в трактир, а там, словно в церкви на Пасху, не протолкнуться – что называется, битком. Людишки стеной стоят, орут, смеются, весело им, словно балаган смотрят.

– Дорогу! – орал трактирщик, распихивая людей. – Господину Эшбахта пройти дайте, ироды!

Людишки расступились, и Волков увидал Сыча. Тот сидел за столом… Судья – никак не меньше. Только писаря ему не хватало. Рядом лопоухий его дружок стоял – ногу на лавку поставил, ножом поигрывает, весь эдакий ловкий да умелый. А уже перед ними, как на допросе, два мрачных мужика с разбитыми в кровь лицами.

Сыч, увидав Волкова, сразу вскочил, кинулся к господину:

– Экселенц! Вы вернулись!

– Кто это? – спросил кавалер, указав на двух мужиков.

– Душегубы, сволочи, вчера купчишку одного на дороге подрезали, так один дурень его куртку напялил, по ней его и узнали. Вон тот купчишка, – Сыч указал рукой на купца, который поклонился кавалеру, – куртейку своего товарища и признал, у обоих бандитов нашли деньги и ножи, они и сознались. Теперь мы человечка послали того купчишку сюда доставить, который у них краденое купил, вот ждем, пока скупщика приведут. Ну что за люди такие эти купцы: одного убьют, так всегда другой найдется, что весь его скарб у воров выкупит. – Сыч подошел к мужикам поближе, заглянул одному из них в глаза. – Сдается мне, экселенц, что это они в начале лета еще одного купца убили. Я тогда убийц не сыскал, не смог. Вот, думаю, это они же.

– Неправда то! – воскликнул один из мужиков.

– Заткнись, сволочь! – Сыч почти без размаха ударил мужика в правый бок. – Думаешь, я не вижу, что вы тут с зимы все лавки просидели, торговать не торгуете, работать не работаете, а на пиво деньга завсегда есть, всегда сыты да пьяны. Отчего же?

Мужик корчился от боли, но не падал и лишь повторял:

– Никого мы не убивали. А куртку ту нашли у дороги.

«Ну все не слава богу», – вздохнул кавалер. Огляделся, сел на лавку.

– Значит, то не первый убитый купец?

– Не первый, экселенц. А еще в мае одного солдата старого, инвалида, за солдатским полем опять зверь разорвал.

Тут кавалер стал еще мрачнее.

– Плохо это, не думал я, что в моей земле разбойники промышлять будут. Ты с лопоухим своим дружком, видно, мышей совсем не ловите.

– Экселенц! – воскликнул Фриц Ламме. – Как же так?! Уже ни поесть, ни выпить не могу! Тут еще, в кабаке, кое-как воров да шулеров ловлю и выпроваживаю прочь из Эшбахта, вот убийц поймал, а большего у меня и не получается. Надысь у амбаров поденщики господина де Йонга подрались с грузчиками с пристаней, одному из них голову пивным жбаном проломили, еле отдышался. Я туда бегом, а путь-то неблизкий. Я еще по весне просил у Ёгана коней, да хоть одного коня, так не дал, жлоб. Говорит, мол, попортишь скотину. Вот я и бегаю меж Эшбахтом и амбарами, не везде поспеваю. В амбарах-то тоже люду немало уже живет. Недавно хотели ловкачи сыроварню Брюнхвальдов обокрасть, так не поймали их – сбежали за реку. Нам с Ежом везде не поспеть, да еще и пешими.

Было тихо, народу в кабаке не продохнуть, но все равно тихо: все слушали, что говорит Фриц Ламме.

Волков еще раз огляделся.

– А что, тут все время столько людей? – спросил он у Сыча.

– Так то не все сейчас собрались. Как темнеть начнет, придут, тут ночью плюнуть некуда, народ на полу спит, экселенц. Хоть еще один трактир ставь – и то будет мало, а людишек едет все больше и больше, от амбаров на Мален телеги катятся безостановочно, а вы к тому же мужичков пригнали целую тысячу!

– Ёгану скажу, чтобы дал тебе пару коней, – распорядился Волков, подумав.

– Ой, спасибо, экселенц!

Волков махнул ему рукой: слушай, ты, балда.

– Найдешь себе еще двух помощников, возьмешь из моих людей. Бери людей немолодых, заслуженных, из старых солдат, положу им жалованья по два талера в месяц. Пусть при вас будут. Теперь ты будешь коннетаблем, пусть тебя все зовут «господин». Твой дружок… как его…

– Ежом меня зовут. – Напарник Сыча поклонился.

– Будешь помощником коннетабля. Наведите мне тут порядок, чтобы ни воров, ни игрочишек, ни драк не было. – Кавалер встал. – Сыч, а тот человек, которого ты мне изловил, еще у тебя не помер?

– Нет, экселенц, на цепи так и сидит, вас дожидается.

– Завтра помой его и ко мне утром приведи.

– Да, экселенц, сделаю, – отвечал Фриц Ламме и, указывая на воров, спросил: – А как с этими быть?

– Дождись купчишку, если скажет, что он у них краденое купил, поступай как должно, ты теперь коннетабль мой, сам должен знать, что делать, но до утра не тяни, действуй быстро. А купца в плети и вон отсюда, не нужны мне здесь скупщики краденого.

– Сделаю, экселенц.

Кавалер направился к двери, люди перед ним расступались с поклонами, и на глаза ему опять попался трактирщик.

– А, ты? – Волков поманил его пальцем и, когда тот расторопно подошел, взял его за локоть и пошел с ним на улицу, разговаривая как со старым приятелем: – Вижу я, друг мой любезный, что дела у тебя идут хорошо.

– Ну… Чего же Господа гневить… Идут дела, господин, идут… – не очень-то охотно отвечал трактирщик.

– Так вот и не гневи Бога, дела-то у тебя весьма хороши, как мне кажется. Или нет?

– Так и есть, господин, дела мои неплохи, – со вздохом отвечал хозяин заведения. Он прекрасно понимал, куда клонится разговор.

Волков остановился, но локтя трактирщика не выпускал, смотрел на трактирщика внимательно, улыбался и молчал, как будто ждал, что тот ему скажет.

– Дела мои неплохи, и я даже могу дать сверх уговора нашего… – Трактирщик сделал паузу, прикидывая сумму. – Сверх нашего уговора могу дать еще пятьдесят монет в год.

Кавалер ничего на это не ответил, так и держал за локоть да смотрел ему в глаза, чуть прищурившись, с этакой нехорошей хитринкой.

– Ну, может, не пятьдесят, – догадался по его взгляду хозяин заведения. – Сто монет сверх договоренного в год.

– Сто монет? – Волков все не выпускал его локоть. – Интересно, а сколько ты зарабатываешь в день на моей земле, при стольких-то людях, что у тебя даже на полу спят? Что едят у тебя, пьют, девками твоими пользуются? А?

Трактирщик подумал-подумал и сказал вдруг:

– А лучше буду я вам платить полталера в день. И тянуть до конца года не стану, плату буду приносить каждый месяц.

– Полталера в день? – Волков чуть подумал и наконец выпустил его руку. – Полталера… Но все равно мне очень интересно: сколько ты зарабатываешь?

Трактирщик лишь улыбался в ответ заискивающе: э, к чему вам, рыцарю, знать всякий подобный вздор, ну вот нужно оно вам?

Волков пошел к коню, а сам думал о том, что в Эшбахте можно уже и второй постоялый двор ставить, да и у амбаров тоже. Уж пустовать-то они не будут, ни один, ни другой.

Глава 35

А госпожа фон Эшбахт словно умом повредилась. Едва Волков в дом вошел, как кто-то из девок дворовых, нашлась дурная, истошно крикнул: «Господин вернулись!» Так немедленно из верхних покоев, переваливаясь с огромным своим животом, едва не падая, путаясь в подоле, чуть не кубарем по лестнице в одной рубахе нижней и в чепце слетела Элеонора Августа фон Эшбахт, урожденная фон Мален. С плачем, с подвыванием кинулась она к мужу, повисла на нем, потянулась к нему с поцелуями.

«О господи! И еще растолстела!» – подумал кавалер с неприязнью.

А она вцепилась в него накрепко и со слезами в голосе говорила:

– Наконец-то, а то я извелась уже. Слух прошел, что врагов вы одолели, а домой не едете…

– Я мир с соседями заключал, – отвечал кавалер рассеянно, но обнимал жену крепко. – Будет вам плакать. Приехал я.

– Может, и так, но я волновалась, вас все не было и не было, а мне давеча еще и сон снился, что вас побили и вы в воде погибли в какой-то черной.

– Что? – Волков поморщился. – Что за сны вам снятся? Вы бы молились на ночь, госпожа моя.

– А мы молимся, по четыре раза на дню… – заявила мать Амелия, которая уже спустилась вслед за его женой. Монахиня, как всегда, была чем-то недовольна и продолжала нравоучительно: – И к причастию ходим, и исповедуемся, все как должно.

Волков ее не слушал. Генерал поднял глаза и увидал Бригитт. Она стояла в дверях, которые вели на кухню. Строгая, опрятная, платье у нее в порядке. Руками комкает платок. Живот заметен, но даже это ее не портит. Стоит молча, румянец на щеках, видно, взволнована, но за строгостью своей волнение прячет. Смотрит на него неотрывно. И опять Волков сравнил ее с зареванной непомерно пузатой неопрятной своей женой, у которой несвежая рубаха, торчащие космы из-под чепца, опухшее лицо. Да еще и воем своим донимает. Чего уже выть, вернулся же муж домой. Нет, не такую жену он брал, та была дочь графа – и спесивая, и заносчивая, но ощущался в ней дух. А эта баба бабой, такие в любом доме мужицком есть. Нет, не она должна быть его женой, дай бог случай все переиграть, Бригитт стала бы хозяйкой Эшбахта.

– Муж мой, ужинать желаете? – спрашивала жена, заглядывая в его глаза.

Волков был голоден: обедал еще там, у реки.

– Да, буду, а еще ванну мне.

Только тут Элеонора Августа отпустила его и как сумасшедшая кинулась к кухне с криками:

– Мария, Катарина, Петер, Стефан! Носите воду, ванну несите, грейте воду, господин желает мыться! Еду, есть там у вас еда?! Подавайте на стол, господин будет ужинать!

И все это криком, криком, на кухне сразу поднялись шум и суета. Это выглядело нелепо… Волков опять посмотрел на Бригитт, та даже не пыталась скрыть презрительную ухмылку, глядя на происходящее. От этого всего на душе у кавалера стало тяжко, нехорошо. Он сел в свое кресло и велел негромко:

– Позовите кого-нибудь сапоги мне снять.

– Я вам помогу, – спокойно отозвалась Бригитт и сразу подошла к нему.

Он даже не успел ничего сказать, как она ловко схватила его сапог за каблук и принялась стягивать его так, словно всю жизнь снимала сапоги. Сняла один, взялась уже за второй, но тут из кухни в залу вбежала Элеонора Августа, увидела, что Бригитт сидит перед ее мужем, и кинулась к ней с криком:

– Оставьте моего мужа!

Элеонора Августа попыталась сама снять с Волкова второй сапог, но тут госпожа Ланге неожиданно с силой оттолкнула ее, прошипев:

– Ведите себя достойно, госпожа Эшбахт, тут слуги и люди нашего господина. – Сама стянула с кавалера сапог и понесла сапоги из покоев.

А жена снова залилась слезами, стала причитать:

– Она всегда так, она меня со свету сживает. Она ко мне зла. Она слуг на неповиновение подбивает. Извольте ей от дома отказать, господин мой.

Волкову аж есть расхотелось, ведь и вправду Фейлинг и Хенрик стояли в дверях с открытыми ртами, пораженные зрелищем, и слуги, конечно, все видели и слышали, и монахиня тут же была. Как все это было нехорошо. Какой стыд.

А Бригитт тем временем вернулась и поставила перед ним мягкие туфли, сделала книксен и встала рядом, улыбаясь улыбкой безгрешной праведницы.

– Она еще и улыбается! – пробурчала мать Амелия. – Беспутная вы женщина.

– А ты, старая корова, закрой свой рот, не то еще раз по морде получишь, – все с той же ангельской улыбочкой отвечала госпожа Ланге.

Волков быстро повернулся к своим людям, он уже такого позора снести не мог.

– Господа, сегодня вы мне больше не понадобитесь, ступайте, жду вас завтра на рассвете.

Хенрик и Фейлинг поклонились молча и ушли. И вид у них был удивленный, особенно у господина Хенрика.

– Вон как оно дома у генерала, оказывается, а в лагере и войске у него всегда порядок, – говорил он товарищу.

Господин Фейлинг был года на три младше, но разумение уже имел.

– Вы о том никому не рассказывайте. Не наше дело, как генерал живет.

– Это да, это понятно.

А когда они ушли, тягость в доме стояла такая, что Волков сказал жене, чуть-чуть поев:

– Скажите слугам, что мыться не буду, пусть воду не греют. Спать пойду. Устал.

– И то верно, ночь давно на дворе. – Элеонора Августа схватила мужа под руку и поволокла наверх в опочивальню, при этом победно глянув на госпожу Ланге. – Завтра и помоетесь, а сейчас отдохните с дороги.

– Слышали? – спокойно сказала Бригитт слугам. – Огонь сейчас погасите, а до зори чтобы вода была горяча. Петер, ты с петухами встань, воду согрей. Мария, опару сейчас ставь, хочу, чтобы к утру у господина на столе были белые булки, сдобы на масле, пироги сладкие и несладкие, сливки к кофе. Все должно быть как он любит. Он на войнах уже позабыл, как мы хорошо можем готовить. Хоть спать не ложитесь, а чтобы к его подъему все было сделано. Я встану до петухов, проверю.

Изящная стройная женщина с лицом ангела и веснушками ребенка говорила это таким тоном, какого от нее и ждать было невозможно. Но слуги этот тон уже знали: попробуй ей только не угоди – пожалеешь.

Жена спала, шумно дыша, ворочаясь все время, но притом крепко, он же спал не очень хорошо. Господи, куда ушло то время, когда он мог спать стоя или дремать на ходу в походной колонне?! Теперь даже на перинах, даже после большой усталости сон не всегда приходил сразу и не всегда был глубок. То жарко, то мысли тревожные, то жена сопит. Разве когда-то такие мелочи могли лишить Волкова сна? Да, он спал как убитый в палатке, которая дрожала от храпа его товарищей, а сейчас жена сопит – и он ворочается. И нога, и плечо вроде не беспокоят, а все равно сон плохой. Мысли, мысли, мысли. Раньше война и мир не шли из головы, теперь же жена с Бригитт, герцог опять же. Жена. Да уж, раньше разговаривать с ним не желала, а теперь целоваться лезет перед сном.

А после спросила:

– Когда вы, господин мой, недостойную женщину от дома проводите?

«Не дает ей Бригитт жить спокойно. А та тоже хороша, оказывается, грубой быть может. Она что, невесту Господню по мордасам охаживала? Впрочем, она не раз на слуг сердилась, от нее им доставалось, сам видел, она и монахине могла дать оплеуху».

Утром Волков встал невыспавшийся, как только услыхал, что в доме уже гремят ведра, и тихо, чтобы не разбудить жену, спустился на первый этаж. А завтрак уже готов, стол накрыт, ванна стоит рядом, Петер в дверях ждет команды наливать горячую воду. Госпожа Бригитт…

– Доброго вам утра, господин. – Красавица присела в глубоком книксене, склонила голову.

Слуги за нею тоже поклонились. Но кавалер на них и не взглянул, он смотрел на Бригитт. Хоть вечером на нее глянь, хоть на заре – всегда чиста, всегда опрятна, всегда хороша. Передник на заметном животе белоснежен, рыжие волосы собраны под кружевную заколку. Так и хочется ее за волосы эти схватить. Если стоит рядом, так рука сама тянется. Он опустился в кресло, а она рядом встала, вместо служанки кофе ему наливала, пироги резала, сливки подавала.

Кавалер не сдержался, пока слуги вроде не видели, прошелся рукой по ее ноге до крепкого зада. Жаль, что рука чувствовала ее тело через юбки. Руке хотелось нырнуть под подол к этой красивой женщины. Она же вовсе не была против, и бог с ними, со слугами. Бригитт слегка покраснела, улыбалась, стоя рядом с ним, ей нравилось, что господин к ней прикасается, и она того вовсе не стеснялась. Напротив, может, ей даже хотелось, чтобы слуги видели, к кому расположен хозяин этого дома, кого ласкает прославленный на всю округу человек.

– Садитесь наконец со мной, – сказал кавалер, ему сейчас, пока жена еще спит и в доме тихо, хотелось поговорить с Бригитт хоть немножко.

– Не могу, – отвечала она. – По утрам тошнота меня изводит от запахов, а днем мне уже лучше. Но я скучала по вам. Отчего вы не пришли ночью? Госпожа Эшбахт спит крепко, а я вас ждала. Видно, вы устали сильно. Или, может, брюхо мое меня не красит?

– Что за глупости, живот ваш совсем вас не портит, – отвечал Волков; наверное, нужно было действительно к ней зайти ночью. – Вы все так же прекрасны.

– Так приходите ко мне хоть будущей ночью.

– Может, я и до ночи не дотерплю… – Он крепко сжал ее зад.

И тут послышался крик сверху:

– Господин мой! Вы никак встали уже? Где вы?

Бригитт изменилась в лице.

– Проснулась ваша госпожа. Что-то рано она сегодня, боится, что вы со мной пребудете, тревожится.

Волков убрал руку с ее зада, Бригитт отошла от него на шаг. А на лестнице уже появилась Элеонора Августа. Все такая же неопрятная, в той же несвежей рубахе, в том же чепце. Она тяжело спустилась, крепко держась за перила.

– А вы уже встали, мой господин? И чего вам не спится? Отдохнули бы, выспались, полежали бы со своей женой, а вы все в делах да в делах. Я из окна глядела, у нас уже полон двор людей, к вам, поди, пришли.

Волков посмотрел на Бригитт, та и сказала:

– Еще до зори пришли, я велела их во двор пустить.

– И что это за люди?

– Всякие. Видно, прознали, что вы вернулись, просить вас будут.

– Просить? О чем? – удивился кавалер.

– Да кто о чем: одни хотят тут поселиться, другие – лавки открыть. Тут вас добиваются и те мужики, которых вы недавно пригнали.

– И у них ко мне дела есть?

– Да, был позавчера один такой, говорит, гончар, говорит, что к мужицкому делу непривычен, говорит, что ежели вы позволите, то он мастерскую поставит гончарную, обещает доход лучше, чем с мужика.

– Раз так, то и вы могли ему добро дать, – сказал Волков госпоже Ланге, – зачем меня ждать было? Такие дела и без меня я вам дозволяю решать.

Эти его слова отчего-то разозлили Элеонору Августу, которая с трудом уселась рядом с мужем и сказала:

– Ни к чему ей здесь распоряжаться. Пусть у вас все дозволения спрашивают. Кто она здесь? Никто! Что это она решать будет?

Волков поморщился и, прежде чем успела ответить Бригитт, сказал жене чуть резче, чем хотел:

– Помолчите вы, госпожа моя, без вас я решу, кому в моей земле чем распоряжаться.

А госпожа Эшбахт сразу всхлипнула, скуксилась, начала плакать.

– Отчего же вы, господин мой, с утра на меня кричите, едва я встала? Я же ничего вам худого не сказала. – Вроде бы и пустяк, а жена тут вскочила обиженная и сразу в крик: – А все эта беспутная виновата, все она! Везде лезет, а вы ко мне злы из-за нее! – И кинулась по лестнице наверх, в покои.

– Подождите вы, стойте, госпожа Эшбахт!

А жена на лестнице вдруг остановилась, лицо распухшее, все в слезах к нему поворотила и крикнула:

– Недобры вы ко мне, и все из-за этой беспутной женщины! – Элеонора Августа грубо, словно простолюдинка на базаре, указала на Бригитт пальцем. – Прикажите ей быть от дома, пусть уезжает! Пусть уезжает!

Бригитт же, наглая, стояла подбоченясь и лишь победно улыбалась. Улыбалась высокомерно и с удовольствием, радуясь, как радуется победитель стенаниям и проклятиям поверженного врага.

Глава 36

А людей и вправду было много. Чтобы не терять времени – дел-то было по горло, – Волков сразу после еды сел в ванну и велел Бригитт пускать к нему людей, а кого вперед, пусть она сама и решит. В первую очередь госпожа Ланге пригласила Ёгана и Эрнста Кахельбаума. С ними пришел Мильке, он уже доставил в Эшбахт первую партию лошадей, теперь нужно было раздать их мужикам и начинать пахать озимые, пока дожди не пошли.

– И рожь, и ячмень сейчас хорошо посеять будет, – говорил Ёган.

– Места тут, у гор, нехорошие, – сомневался Кахельбаум. – Вдруг с гор морозы сойдут? Померзнет все. Много распахивать не будем.

– Не померзнет ничего, мы у реки сеять будем, она тут никогда не промерзает до дна, говорю вам, посеем пять тысяч десятин ячменя и десять ржи.

– Господа, – вежливо вмешался в их разговор капитан Мильке, – у меня около Эшбахта табун в сто девять лошадей стоит, а мне за другими ехать надобно, может, вы без меня поговорите про свои озимые?

Конечно, он был прав, Волков махал рукой на своих управляющих.

– Господин капитан торопится, заберите у него лошадей, раздайте мужикам, но все запишите, кому какого дали, скажите, что не дарю, что в долг даю, что отрабатывать скотину будут. И пусть начинают пахать, я их долго кормить не буду, это они должны меня кормить, а не я их.

– Истинно, господин, говорите, – соглашался с ним Ёган. – Пусть начинают работать.

– Чем же они пахать станут, если у них плугов нет? – осадил его Кахельбаум.

– И вправду, – одумался Ёган, – господин, плугов у них нет, борон нет, чем пахать?

Волков вздохнул.

– Пошлите нарочного в Мален, пусть купит плугов штук… Сколько нужно? Пусть привезут нам кузнецы из Малена сколько нам надобно. Я заплачу.

– Ну, штук пятьдесят для начала, – предложил Ёган.

– Пятьдесят?! – воскликнул Эрнст Кахельбаум. – Пятьдесят железных плугов будут стоить целое состояние! Десяти хватит, а остальные пусть себе деревянную соху смастерят, ножи на соху у нашего кузнеца попросим, он сделает недорого.

– А можно и так, – согласился Ёган. – Плуги раздадим тем, кому земля похуже достанется.

Управляющие еще хотели о чем-то поговорить, но безжалостная госпожа Ланге прогнала их прочь:

– Ступайте, господа, ступайте, у кавалера посетителей еще до обеда хватит, а вы уже и так знаете, что делать.

Дальше она пустила к Волкову четверых людей, люди все на вид достойные, одного кавалер ранее видел, а госпожа Ланге и сказала:

– Сии господа из гильдии пекарей, из Малена. Хотят ставить здесь пекарню. Просят вашего согласия. – Она наклонилась к кавалеру и добавила тихо: – Слух был, что эти господа недовольны выборами в гильдии и хотят тут учредить свою гильдию, а еще потом будут просить вас дозволить им ставить тут мельницу и по реке торговать мукой.

– Мельницу? – покачакл головой Волков. – Нет. А пекарню пусть ставят. – Тут он обратился уже к пекарям: – И что же вы, господа пекари, думаете, тут у вас будут покупать булки?

– О том мы и хотели с вами поговорить. – Старший из делегации сделал шаг вперед. – Хлеб здесь мужики пекут дурной, лишь из ржи пекут, а людям всякий нужен, и хороший они любят. Народу здесь все больше, но нам бы хотелось… Пока мы не знаем, какой будет доход, как хорошо станет хлеб расходиться… вот, а затраты на пекарню – они немалые… А вот будет ли толк…

– Просят они первое время с пекарни подать не брать, – закончила за пекаря Бригитт.

– Да-да, хоть полгода, пока ясно не станет.

– Хорошо, ставьте пекарню, – дал согласие кавалер. – А через полгода уже станем говорить о прибытках.

Пекари стали кланяться, были довольны. Но не уходили, тот же старший продолжал:

– А еще бы нам место хорошее под пекарню выбрать, какое вы нам место дозволите взять?

А Волков отвечает ему, и ответом этим немало пекарей удивляет:

– А вот госпожа Ланге и решит, где вам место дать, с ней о том говорите.

Пекари кланялись госпоже Ланге. Дело было странное: дама – и вдруг такое решать станет, – но раз кавалер сказал, то так тому и быть. А Бригитт, конечно, приятно. Ее значение при доме росло, а теперь и чужим людям становилось это ясно.

Дальше был купчишка, который просил дозволения поставить тут лавку, торговать иголками, нитками, лентами и всякой другой мелочью. Бригитт даже договорить ему не дала, она, взглянув на кавалера и поняв его, сама решила:

– Господин дозволяет тебе ставить лавку, но не у церкви и не у господского дома. После приди, я тебе скажу где.

Потом пришли три человека, один уже в годах, два молодых.

– Это коновал Гобс и его сыновья. Просят дозволения ставить два дома у нас в Эшбахте. Один сын уже женат, ему дом нужен отдельный, а второй дом он хочет поставить с большим двором для приема у себя хворого скота.

– О, коновал, дело нужное. Конечно. Только вот пусть двор ставит у реки, у амбаров, и телеги все туда едут, там больше всего мужиков жить будут, при них и скотина. Согласен там двор поставить? – спросил кавалер.

– Думал я тут, но раз вы желаете там, то оно конечно…

– Вот и хорошо, а тут ставь дом сына где захочешь.

– Только не у дома господина, – заметила госпожа Ланге.

– Я тогда сына при себе, там же, и поселю, – отвечал коновал.

А поток просителей не иссякал. Пришел кузнец Волинг, который переехал только недавно, и стал говорить о мельнице, но не той, которая муку мелет. Он хотел на реке поставить мельницу для ковки железа, говорил, что знает хорошего мастера по мельницам.

– И что же ты хочешь там делать? Оружие ковать? – спросил у него Волков.

– Э, господин, да на кой черт оно надо, оружие это! – Волинг засмеялся. – Одна морока с ним. У вас же в амбарах уголь бросовый, купчишки его там едва не даром отдают, я у себя раньше его в два раза дороже покупал. Вот… Железо, первак, оно само по себе не очень дорогое. Поэтому в железе вся цена – это уголь да работа. Уголь у вас тут дешев, работать на мельнице будет вода. Триста талеров в год, – он протянул к Волкову руку, – вот руку на отсечение даю, что триста монет будет. Это уже чистыми, без затрат на подмастерий и батраков. А если поближе к пристаням, к складам поставим мельню, так и на доставке еще выгадаем.

– И что же ты собираешься ковать? – заинтересовался кавалер.

– То, что делать легко, и то, на что всегда спрос есть, хоть зимой, хоть летом. Это полоса железная да лист. Вот… Уголь будет, так я это железо так выжгу, такое качество сделаю, что вокруг и близко такого не найдешь, все маленские кузнецы у нас станут полосу брать. Поверьте слову моему.

– Значит, тебе нужно разрешение на водяную мельницу?

– Ему нужны деньги, – уточнила Бригитт.

– Это да, – нехотя согласился кузнец. – С переездом да с новой кузней я все, что скопил, потратил. Такая мельница стоит две тысячи двести монет… Вынь да положь… А у меня и двух сотен не будет. Вот если бы вы… – Волинг замолчал.

Волкову эта мысль понравилась, железо, особенно хорошее, всегда в цене, всегда в спросе.

– Хорошо, я подумаю, – отвечал он. – Съезжу в Мален, разузнаю, что к чему, цены выясню и тогда тебе скажу.

– Господин, только не говорите другим, а то додумаются мельницы сами ставить. Дело то выгодное.

– Не волнуйся, река моя, без меня никто ничего не поставит.

– А на той стороне, а выше вашей земли по реке?

– Не волнуйся, говорю, коли решу, так нигде больше мельниц не будет в этих местах, – пообещал ему Волков.

Да, это дело кавалера заинтересовало. Он уже вылез из ванны, уже одевался, когда к нему пришли его крепостные мужики, те, что проживали тут же, в Эшбахте, было их шестеро. Мужички-то его похорошели, отъелись за последний год, одежа у них хорошая появилась, у некоторых башмаки не деревянные, а кожаные.

– Ну, чего желаете, дети мои? – спросил их Волков, беря из рук Бригитт чашку с кофе.

Мужики пихались, пока решали, кому говорить, за них сказала госпожа Ланге:

– Просить вас, господин, хотят, хотят откупиться от барщины.

– Вот как, и сколько же хотите дать мне? – Волков был удивлен уже не только их видом.

– По двенадцать монет со двора! – выпалил один из пришедших. – Думаем, то честно будет. В месяц со двора по монете – разве не хорошо вам, господин?

Волков еще больше удивился, посмотрел на Бригитт.

– А откуда у них деньги?

– Так они на трактирщика работают: еду в трактир поставляют, мясо, овес, сено. А больше всего так на постой людей господина да Йонга берут: и возниц, и торговцев мелких, которым места в трактире не хватило, – отвечала госпожа Ланге.

– А вы, господин, теперь-то вон сколько людей себе пригнали, – заговорил один из пришедших, – может, нас с барщины отпустите?

А кавалер, так и продолжая смотреть на Бригитт, произнес многозначительно:

– Надо все-таки еще один трактир поставить. Место уже бойкое становится.

– Давно пора, господин мой, давно пора. Раньше тут пустынь была, а сейчас уже рынок можно ставить. На улице бабы торгуют, прямо у дороги. Людей очень много сделалось, – соглашалась с ним красавица. – Может, найду ловкого человека, который в деле трактиров разбирается, да найму его.

– Ладно, мужики, – Волков наконец повернулся к ним, – подумаю, через неделю скажу вам, что решил.

А один мужик не ушел с прочими, остался и просил господина всякую конскую упряжь, хоть сбрую, хоть седла, в город на ремонт не возить, а ему давать. Мужик сам обещал ремонтировать все что нужно, да еще и дешево. Это ему Волков с удовольствием обещал. А чего же плохого? Сам мужику денег дал и тут же часть за выкуп барщины обратно забрал. Выгода.

Дальше просился к кавалеру Сыч, но Бригитт вперед него пускала то купцов, то лавочников, то других торговых людей, говоря, что они господина уже который месяц видеть просят. И кавалер на все их просьбы, а были они все об одном, давал добро: стройтесь, открывайтесь.

Дело уже к обеду шло, Сыч снова хотел поговорить, но опять Бригитт распорядилась пустить другого:

– Гонец из города. Приехал только что с поздравлениями.

– Зовите, госпожа Ланге.

Волков видел его пару раз. Гонец кланялся низко, весь его вид говорил о том, что лицо он уполномоченное.

– Избранный бургомистр, магистрат и жители города Малена восхищены вашими, генерал, победами.

Волков молча кивал, принимая восхищение города.

– Магистрат и бургомистр желают знать, не соблаговолите ли вы быть в городе завтра пополудни, чтобы присутствовать на обеде, который власти желают дать в честь ваших ослепительных побед.

У кавалера имелись другие планы на завтрашний день, но раз горожане просят… Сейчас они были ему нужны, очень нужны, он рассчитывал на помощь. Мир с горцами для Волкова был важен еще и тем, что являлся главным шагом на пути к миру с герцогом. Более ничего кавалер уже так не хотел, как примирения с курфюрстом. И город Мален был важной для него опорой в этом деле. Как тут отказать городу?

– Великая для меня честь. Я буду завтра к полуденной мессе в городе с тридцатью своими людьми.

– Будет ли при вас супруга? – поинтересовался гонец.

– Будет, – вдруг из-за спины кавалера сказала Элеонора Августа.

Волков удивленно обернулся и выглянул из-за спинки кресла. Жена стояла у лестницы, все такая же растрепанная, с огромным своим животом. Генерал не нашелся что сказать, а городской посланник низко поклонился и произнес:

– Члены магистрата, бургомистр и лучшие люди города будут счастливы видеть вас на обеде, госпожа Эшбахт.

После того как он откланялся, кавалер повернулся к жене и спросил недовольно:

– С чего это вы решили, моя госпожа, что вправе принимать подобные решения вместо меня?

– А что же, мой господин, не должно мне быть на званом обеде, который дают в честь мужа моего? – отвечала Элеонора Августа. В голосе ее уже слышались слезы, вот-вот зарыдает.

«Господи, да что же она слезлива так?!»

– Да не на обед я еду, у меня там будут дела, со многими важными людьми надобно мне говорить.

– Вот и говорите. Я вам мешать не стану!

– Мать Амелия, – обратился кавалер к монахине, – разве можно в положении таком ездить в каретах долго?

– И вправду, матушка, куда ты собралась? – Впервые, кажется, монахиня встала на его сторону. – Тебе, голубушка, через две недели или, может, через три рожать уже. К чему тебе тряска в дороге? Ни к чему.

– А она? – Элеонора Августа снова, как базарная торговка, указала на Бригитт пальцем. – Она поедет?

А госпожа Ланге из мерзкой женской язвительности отвечала ей вместо Волкова:

– А чего же мне не поехать на праздник? Мужа у меня нет, а карета есть. Возьму да поеду! – И улыбнулась своей ненавистнице высокомерной улыбкой.

Госпожа Эшбахт аж поначалу задохнулась, а потом в крик; слезы, словно ждали момента, ручьями по лицу:

– Ее… ее берете, а меня, жену законную, нет? Мне должно по вашу правую руку сидеть на пиру. Мне, а не ей!

– Да никого я не беру! – не выдержав этих криков, сам уже зарычал кавалер. – Один поеду. Мария! Неси госпоже воды умыться. Холодной воды!

Пока госпожа Эшбахт села к столу рыдать горько, госпожа Ланге, зло взглянув на кавалера и гордо вскинув голову, пошла из залы прочь. Волков же поспешил за ней.

– Госпожа Ланге, госпожа Ланге, вы-то хоть будьте благоразумны. – Он очень не хотел с ней ссориться и ради этого готов был на то, чтобы взять ее на пир в город, пусть даже жена обрыдается потом. – Подождите.

Волков – и пусть слуги видят – схватил ее за руку, а она вдруг вырвала руку с силой и сказала с большим раздражением:

– Ступайте к той, с кем ложе делите, а меня не трогайте…

– Бригитт, – пытался говорить с ней кавалер.

А она еще злее стала, аж взвизгнула:

– Оставьте меня! Идите к жене, иначе она умом тронется! – И добавила: – Она и так в нем не крепка. – И ушла.

«Дура! Вожжа под хвост попала, что ли? Даже слушать ничего не стала!»

Волков пошел прочь из дома, в домашней одежде, в домашних туфлях, у коновязи конь чей-то оседланный стоял, не из любимых его, кажется, то конь господина Фейлинга, так генерал на него сел.

– Экселенц! – закричал ему Фриц Ламме. Рядом с ним стоял заросший бородой и волосами бригант, которого держал на цепи Еж. – А его будете о чем спрашивать?

– Помой его, – распорядился Волков, – позже спрошу. – И выехал со двора.

Хенрик и Максимилиан тоже прыгнули на коней, последовали за ним. А Фейлинг так и остался во дворе: его-то коня забрали.

Глава 37

Волков поехал к амбарам, к тому месту на берегу реки, где должен был строиться большой дом для Бригитт, а там лишь большая яма да какие-то материалы сложены рядом, и ни одного строителя кругом. Тогда он свернул на юг, туда, где вдоль реки уже виднелись новые домики для новых людей. Тут было оживленно: люди, люди, мужики и бабы – все в делах, все хотят до холодов жильем обзавестись. Все суетятся, везде тачки со свежей глиной, большие подводы с досками, брус сложен. В общем, люди работают, стараются.

– Эй, уважаемый… Где де Йонг? – закричал Максимилиан, увидев первого мастера, который руководил подъемом бруса для крыши.

– Был тут час назад, поехал к южным покосам, там тоже строятся дома… – Мастер поклонился – признал Волкова, махнул рукой вдоль реки. – Туда езжайте, господин.

Вокруг все поменялось: уже и проселок вдоль реки образовался, еще прошлой осенью болота были, после паводков вода стояла до июня, а теперь трава кругом зеленая. Не зря Ёган тут столько канавок нарыл, не зря мужиков гонял на барщину целый год. Вдоль образовавшегося проселка стояли домики, маленькие, в большинстве своем недостроенные, но везде копошились людишки: за домами бабы огороды разбили, кто-то стены белит, кто-то колодцы роет. Народу много вокруг, видят кавалера – кланяются. Волкову нравилось, когда вокруг люди, когда все при деле, когда жизнь расцветает и работа делается. В другой раз остановился бы, поговорил с мужиками, как и положено доброму господину, узнал бы про надобности своих людей, но сейчас ему было не до того: он искал архитектора де Йонга. И отыскал его достаточно далеко на юг от амбаров – тот с двумя своими помощниками ругался с возницами, что привезли тес. Де Йонг, увидав генерала, бросил дела и поспешил к нему. Молодой архитектор, кажется, хотел рассказать, как дела, сколько домов уже поставлено, сколько еще надо поставить, но Волкова интересовал сейчас лишь один дом.

– Эти дома строятся быстро, – произнес Волков, осматриваясь, – а тот дом, что мне надобен больше всего, не строится совсем.

– А, вы про дворец у реки, – понял архитектор. – Но на то есть причина.

– Причина? – Волков был недоволен. – Я просил вас поторопиться.

– Я и готов был, – начал де Йонг торопливо, – но дом мы решили строить из камня, а многие солдаты, что жгли кирпич, ушли с вами на войну, а те, что остались, делают кирпич не так скоро, как надобно. Уже на той неделе обещали начать возить то, что нажгли. А все остальное готово. Как только кирпича будет в достатке, так стены поставим быстро. И крышу я уже заказал, как просила госпожа Ланге, медную, ее делают. Печники и плиточники тоже ждут, а там стропила положим, крышу, полы, паркет сделают за две недели, и можно будет мебель завозить. К весне все окажется готово.

– К весне?! – воскликнул генерал. – К весне я уже рехнусь, закончите дом до Рождества.

– До Рождества? – Де Йонг даже в лице переменился.

– Друг мой, уложитесь до Рождества. Коли сие сопряжено с излишними расходами, так о деньгах не думайте.

– Но у нас и так задолженность перед поставщиками в тысячу шестьсот пятьдесят три талера, – неуверенно мямлил де Йонг, он достал из-под камзола бумаги, расписки, выданные поставщикам.

Волков взял у него эти бумаги и, не взглянув на них, протянул Максимилиану.

– После езжайте к госпоже Ланге, получите все деньги по задолженностям. – И сказал уже де Йонгу: – А на дворец так еще дам вам две тысячи, только прошу вас, уложитесь до Рождества.

– Я буду стараться, – пообещал господин архитектор с некоторой неуверенностью.

– Очень рассчитываю на вашу расторопность… – говорил кавалер со вздохом, размышляя, как ему дожить до Рождества.

На обратном пути он встретил Эрнста Кахельбаума, который раздавал по дворам мужиков лошадок и записывал все в свою большую книгу да приговаривал:

– Тебе, Хельмут Веллер, кроме козы господин еще кобылку жалует, но не в дар, как козу, а дает он тебе лошадку в работу. Работай, но береги, к следующей весне отдашь господину жеребенка, и будете в расчете. Понял?

– Понял, господин, – отвечал мужик, не зная, грустить ему или радоваться.

– Не угробь коняшку. Угробишь – так шкурой ответишь, – на всякий случай напоминал управляющий.

Волкову нравилось, что он все записывает. И кавалер, кивнув помощнику, поехал к пристаням. Он забыл сказать архитектору, что ему нужны навесы для телег – не под дождем же им стоять, а еще новые конюшни понадобятся, а главное, ему нужны новые пристани, этот пункт был у него в договоре прописан, а еще новые амбары для товаров. С этими домашними… делами про все позабыть можно.

Обедать он заехал к сестре. Все-таки тоже беременная, об этом кавалеру рассказывал Рене. Как раз ехал мимо, и есть уже хотелось, да и проведать хотел. Вошел в дом. Давно тут не был, как был дом небогат, так и остался, но после всего, что причитается Рене из добычи, скоро лучше станет.

– Ваш супруг у герцога в Вильбурге, – сказал Волков сестре, садясь на главное место за столом.

– Знаю, он мне перед отъездом говорил, куда едет.

Кавалер и у этой глупой женщины заметил слезы на глазах.

– Он уже должен обратно ехать, может, послезавтра вернется, – принялся успокаивать сестру Волков.

А та все платок мяла да глаза украдкой вытирала. Ничего сама не ест, лишь брату и спутникам его еду накладывает.

– Тереза, ну вы-то что? – спрашивал кавалер уже строго.

– Решили вы Бруно женить, я слышала, – пробормотала женщина.

Теперь ему ясно.

– Да, и что тут такого? Я вашу дочь замуж выдал – плохо ли?

– Дочери хороший муж достался, что уж говорить, – отвечала сестра. – А племяннику-то – женщина, говорят, немолодая, с детьми уже. Волнуюсь я.

– Говорят? – Генерал был удивлен.

«Неужели Бруно ей сказал пред отъездом? Или другие слухи дошли?»

– Чего? Вот с чего вы разволновались? – Волкову еда уже не лезла в горло. Он ощущал раздражение. – Ей двадцать пять, авось еще не старуха. И из лучшей семьи. Будет жить наш Бруно как у Бога за пазухой. Все для него на обоих берегах реки станет открыто.

– Поди, еретичка? – куксилась Тереза.

– Нет, веры она нашей, – возразил кавалер. – Муж ее предыдущий, покойник, был нашей веры, и она приняла причастие.

Но это женщину не успокоило.

– Ей двадцать пять, а ему-то пятнадцать, – сказала сестра. – Не погубит ли она его?

– Господи, Тереза, думал, вы сестра моя, а вы дура, не лучше моей жены! – рассердился кавалер, едва удерживаясь от крика. – С чего ей губить мужа молодого, не старик все-таки! Вот с чего?

– Да кто их, знатных дам, знает, говорят, вон, ваша жена пыталась вас со свету сжить. Или врут?

«Отчего же она так глупа? Или они все беременные такие?»

Волкову даже отвечать не хотелось, Максимилиан и Хенрик сидели, глядя в тарелки, делали вид, будто ничего не слышат.

Тут пришла госпожа Брюнхвальд, принесла сыр хороший, старый. Сестра отвлеклась, пока ее к столу приглашала. Волков думал, что хоть с ее приходом станет полегче. Но не стало. Жена Брюнхвальда начала спрашивать:

– Господин кавалер, а почему же, раз мир настал с еретиками, Карл там остался, на их земле?

– Ну, мир надо еще в их совете утвердить, – старался разъяснить женщине неженские дела генерал.

– Так они, значит, снова войну могут начать? – спрашивала госпожа Брюнхвальд, а у самой глаза на мокром месте.

– Вам не стоит беспокоиться, – старался успокоить ее Волков. – Лагерь у него отлично укреплен, солдат при нем полтысячи.

– Еще и пушки у отца имеются, – добавил Максимилиан. – С налета тот лагерь горцам нипочем не взять.

Да разве глупую женщину пушками успокоить?

– Так, значит, война и дальше пойдет? – И в слезы.

И теперь они уже на пару с сестрой Волкова за столом рыдают.

«Чертовы бабы, разорви их картечь, одной сыростью своей с ума могут свести». Разве можно себе такое представить, что, к примеру, Кленк или такой же старый мясник, как и он, Роха вдруг станут слезы лить. Волков даже усмехнулся – первый раз за день, кажется, – представляя себе такую картину.

Смешно сказать, но там, в кампании, на вражеской земле, но среди своих солдат, он чувствовал себя спокойнее, чем тут, в своих владениях, среди баб. И уже неясно, что хуже: затяжной бой и долгий выматывающий марш или общение с этими созданиями божьими.

«Чертовы бабы!» Вот с таким настроением генерал поехал домой, зная, что день для него еще не закончился.

Бригитт хлопотала по хозяйству и разбирала сундуки с одеждой господина: смотрела, что ремонтировать, что стирать, – ходила туда-сюда, вверх и вниз по дому, не присаживаясь, а госпожа Эшбахт села к столу вместе с мужем рядом и, заглядывая в глаза, стала спрашивать:

– А отчего же вы, господин мой, не кушали обед нынче дома?

Волков смотрел денежные обязательства, полученные от де Йонга, и думал о том, что никак не может проверить, сколько леса, и сколько бруса, и сколько гвоздей и скоб потратил архитектор. А тут еще на вопросы жены отвечать.

– Был у сестры, – коротко бросил он.

– Дома-то вам не обедается чего? – не отставала госпожа Эшбахт.

– Дела были, да и сестру давно не видал, – отвечал кавалер, а сам краем глаза следил за красавицей Бригитт, с которой очень хотел поговорить.

– Это стирать немедля, – командовала госпожа Ланге, передавая вещи господина дворовым девкам. – И стирайте осторожно, чтобы ни одна жемчужина с камзола не отлетела, не то косы вам оторву, и потом сушите. Да чулки от камзола стирайте отдельно, не то подкрасится камзол. Все сделайте нынче, господину до зари выезжать – чтобы все его лучшее платье готово было. Завтра у господина пир.

А госпожа Эшбахт смотрела на нее зло и не шла спать, хотя стемнело и монахиня, сидящая на другом конце стола, уже вовсю зевала. Жена же бодрилась, ждала Волкова.

– Господин мой, а меня все равно не возьмете в город завтра?

– Не надо вам. Как от бремени разрешитесь, так и поедем, – отвечал Волков, отрываясь от бумаг. – Вам о том и монахиня говорила.

Жена вздыхала тяжко и продолжала сидеть, явно не собираясь уходить. Как ни надеялся на то кавалер, она так спать и не пошла, и не довелось ему поговорить с Бригитт.

«Что ж она, теперь будет меня все время сторожить?» Он встал.

– Пойдемте, госпожа моя, спать, мне завтра вставать до зари.

Жена обрадовалась, схватила его под руку и, держа крепко, не выпуская мужа, так и стала подниматься по лестнице к покоям.

Он думал, что она заснет вперед него и тогда он встанет и все-таки отправится к той, с которой хотел лечь спать, но пока жена ворочалась да вздыхала, сам заснул: устал за день.

Бригитт встала еще раньше господина, и к тому времени, когда Волков проснулся, вся его лучшая одежда, вся его обувь были в полном порядке. А еще, что для него было важнее всякой чистой одежды, госпожа Ланге остановилась возле него, когда слуг рядом не было, и, наклонившись, быстро его поцеловала. Он попытался ее удержать, но лишь успел дотронуться до живота. А после она вырвалась без слов и ушла на двор, смотреть, готова ли карета. Он пил кофе, и настроение у него стало сразу лучше, хоть и проснулся он в недобром расположении духа. И жена его еще спала в опочивальне, не донимала его слезами и нытьем. И Бригитт больше не злилась.

Едва рассвело, а гвардейцы и все оставшиеся господа из выезда были уже готовы. Гвардейцы в чистых бело-голубых сюрко поверх начищенных доспехов, Максимилиан вымыл главное его знамя. Сам был красив, как принц. Молодой знаменосец держался с достоинством: он уже не в первый раз собирался участвовать в шествиях, – а вот фон Тишель, Хайнцхоффер и Хенрик заметно волновались, даже перед выездом, даже перед пыльной дорогой еще раз почистили коней, а заодно проверили и блеск доспехов. Отец Семион, вырядившийся в одну из самых роскошных сутан, уже сидел в возке с впряженной в него крепкой молодой кобылкой. Готовы были и два самых дорогих коня генерала, плясали от избытка сил под самыми лучшими седлами, покрытые отличными попонами. Но он собирался ехать всю дорогу, конечно, в карете и лишь у города сесть на коня. Бригитт тоже собралась, еду в дорогу взяла. Красавица оделась в синее платье, под стать генералу. Села напротив него, но была не совсем хороша, излишне бледна. Но для Волкова она все равно оставалась прекрасной.

– Раньше мне казалось, что вам зеленый к лицу, а теперь вижу, что вы и в синем хороши, – восхитился ее видом Волков.

– Вам понравилось мое платье? – спросила Бригитт, по ее лицу было видно, что ей по нраву его слова.

– Мне нравитесь вы в этом платье, – сказал генерал.

– Теперь бы утренней дурнотой его не перепачкать, – серьезно заметила женщина, – уж изнемогаю от нее. Мать Амелия говорит, что на половине срока должна закончиться, жду не дождусь. Вы уж извините меня, мой господин, если не сдержусь.

– О том не беспокойтесь, сердце мое, я в жизни своей видел вещи много хуже, чем тошнота женщины. – Он наклонился и прикоснулся к ее руке. – Хотите – садитесь сюда ко мне.

– Нет, тут останусь, у окна, мне лучше к дороге лицом сидеть и у окна. – Она немного помолчала и продолжила: – Раньше я дерзкой была, донимала Господа глупыми сетованиями на судьбу, теперь же благодарю его каждый день, не желаю себе судьбы иной, как только подле вас… Даже если и не женой вашей быть, – сказала и отвернулась к окну, кажется, чтобы скрыть слезы.

Волков хотел это сделать после, но тут не сдержался, полез в кошель и достал оттуда рубин, который подарил ландаман земли Брегген. И сказал:

– Это вам, сердце мое.

– Мне?! – воскликнула красавица, но прекрасный камень брать не торопилась, лишь глядела на него.

– Вам, вам, – говорил генерал. – Берите же, камень редкой огранки, цвета редкого, величины и стоимости огромной. Тут булавка есть, как раз пойдет к вашему платью.

– Ваша жена последние капли рассудка потеряет, если увидит его у меня. Нет, не возьму, не должно мне.

– Зачем мне он, если я не могу подарить его любимой женщине? Берите или выкину его в окно, – без всякой веселости и с хмурым взглядом произнес кавалер. – Берите и приколите себе хоть на платье или на чепец. А жена… потерпит. Ей и так досталось мое имя, а детям ее – имение, так пусть вам останется хотя бы моя любовь.

Госпожа Ланге тут и не выдержала, взяла камень, но, к сожалению кавалера, даже не взглянула на изумительную вещь, а, к радости кавалера, наклонилась, поцеловала его руку и заплакала. Она вытащила платок и, глядя в окно, то плакала, то порывалась обнимать и целовать господина, а он, наклонившись к своей спутнице, просто держал ее за руку.

Глава 38

Трубы, барабаны, колокола, толпы людей вдоль дороги… Да-да, все это прекрасно, все это производило впечатление, особенно на тех, кто раньше ничего подобного не видел. Например, господа из выезда… О, для них это был праздник, они буквально цвели, сверкая доспехами, когда ехали следом за знаменосцем. А вот сам Максимилиан уже оставался спокойным. Даже юный Курт Фейлинг хоть и рад был проехать по родному городу под крики горожан, тем не менее совсем не волновался, лишь помахивал знакомым рукой да улыбался. А у генерала, который уже давно познал восторг толпы и знал ему цену, это вызывало лишь досаду. Он желал побыстрее сесть в кресло да заняться тем, для чего сюда и ехал, то есть делами, которых у него было предостаточно. Но он вида не показывал, так и проехал по всему городу, кланяясь горожанам, улыбаясь им, и остановился только у городской ратуши, где и был запланирован пир. Там-то его и ждали все видные городские персоны: люди из магистрата города, банкиры, главы гильдий и коммун, местные господа из старых фамилий, офицерство. Тут, помимо дружественных Волкову людей, которых уже не в шутку называли партией Эшбахта, таких как родственники Кёршнеры, или как Фейлинги, или банкиры Райбнеры, или бывший бургомистр Виллегунд с другими городскими чинами, были еще и ни к кому не примкнувшие первый судья города Мюнфельд и глава Первой купеческой гильдии Роллен. Но что удивило более всего – на чествование пришли люди из так называемой партии графа, их оказалось немало даже помимо временного бургомистра Гайзенберга, который должен был присутствовать на мероприятии по должности. Да, в городе все переменилось, это кавалер почувствовал сразу, как только городские головы стали говорить приветственные речи, и переменилось все в лучшую для него сторону.

«Они будут целовать тебе руки…»

Он ответил короткой благодарственной речью. А после, когда распорядитель пира и глава городской канцелярии Фехтнер спросил, кого генерал желает видеть подле себя, он ответил:

– По правую руку от меня пусть будет мой родственник купец Кёршнер с супругой, дальше пусть сядет епископ, а по левую руку от меня пусть кресло останется свободно.

– Свободно? – переспросил Фехтнер.

– Да, и приборы там не ставьте. Но особое внимание прошу вас, друг мой, уделить госпоже Ланге, это дама в синем платье… – Волков стал озираться, чтобы найти Бригитт.

– Я прекрасно понимаю, о ком вы говорите, господин кавалер, – успокоил его распорядитель, – госпожу Ланге я посажу сразу за пустым креслом, она станет сидеть с вами рядом.

Волков улыбнулся и в благодарность дружески положил распорядителю руку на плечо, на что тот ответил поклоном.

Пир должен был продолжаться до вечера и плавно перейти, как водится, в бал, а генерал не хотел тратить ни дня на глупые развлечения, он уже сегодня собирался побеседовать с местными нобилями, поэтому и просил оставить один стул рядом с собой свободным.

«Ах, какой же он молодец, этот новый епископ города Малена, перед таким не грех и колено преклонить».

Бывший брат святой инквизиции Николас, а теперь епископ отец Бартоломей, рядом с другими напыщенными священнослужителями, такими как великолепный брат Семион, выглядел не иначе, как монах нищенствующего ордена. Простая ряса, крест из меди на шнурке, кольца на пальцах медные да оловянные, лишь один перстень с малахитом, из серебра. Именно этот перстень поспешил поцеловать генерал прямо на глазах у всех собравшихся на площади людей, встав притом перед епископом на одно колено. Отец Бартоломей благословил его святым знамением и короткой молитвой, а после поднял и расцеловал его двукратно в щеки, как старого друга.

– Мне нужна будет ваша помощь, монсеньор, – тихо и с улыбкой сказал кавалер, когда епископ выпустил его из объятий.

– Все, что в моих силах, друг мой, все, что в моих силах, – отвечал епископ.

Дальше все пошли к столам. Волков шел со своими родственниками и первым делом спросил у госпожи Кёршнер про свою племянницу, свекровью которой госпожа Кёршнер являлась. Та отвечала, что с молодой женщиной все в порядке и что вся семья молится о том, чтобы она понесла.

А господину Кёршнеру не терпелось рассказать генералу о событиях, происходящих в городе:

– Теперь у нас перемены. Раньше все подряды на поставку фуража для городских конюшен совет отдавал Мёльденицу, без всякого торга, теперь же решили сделать торги. И мы за те поставки поборемся. И еще мостить улицы дозволили Клюге…

– А Клюге… – пытался вспомнить Волков.

– Клюге наш человек, – заверил его купец, – и теперь ему принадлежит подряд на Судейскую площадь и на Старую улицу до самых Восточных ворот. И наши друзья будут поставлять ему камень. О таком раньше и мечтать было нельзя, такие жирные куски доставались лишь людям из партии графа, дружкам Гайзенберга.

– Значит, как граф помер, так все изменилось? – Кавалер слушал эти рассказы не без интереса. Конечно, Волков знал про это дело больше, чем купец, но его интересовало, что о том говорят в городе и графстве.

– Истинно так, как десятый граф после падения с лошади преставился – а кроме дочерей детей у него не было, – вроде тут и второму брату стать графом, но тот от титула по хвори отказался. И вправду, куда ему, он, говорят, не всякий день встает с кровати. И титул достался самому младшему из Маленов, теперь десятый граф Мален – это Гюнтер Дирк Мален фон Гебенбург.

– Он же совсем молод, – удивился кавалер.

– Но дом Маленов принял его, и сам герцог уже принял его и на приеме, говорят, называл его «граф».

– А нет ли слухов о том, что смерть десятого графа выглядит подозрительной? – спросил кавалер.

– Подозрительной? – Кёршнер искренне удивился. – А чего же тут подозрительного, упал с коня на охоте, такое бывает сплошь и рядом.

– После смерти девятого графа любая преждевременная смерть в этой семейке для меня весьма неоднозначна, – негромко, но многозначительно произнес генерал.

Купец вытаращил на него глаза.

– То есть вы думаете… То есть одиннадцатый граф…

– Нет-нет-нет, – Волков покачал головой и поднес палец к губам, – я ничего такого не хочу утверждать, просто слишком все это… как бы лучше сказать… удивительно.

Изумленный, даже ошарашенный купец не нашелся что ответить, а в это время все стали рассаживаться по своим местам.

Кавалер знал, что мысль, подкинутая им Кёршнеру, в купце, учитывая его нрав, не задержится, уже через пять минут он поделится ею с женой, а потом и еще с кем-нибудь, да и жена разболтает кому-нибудь из товарок по церкви, и этот слух пойдет дальше. Нет, конечно, пересуды не смогут лишить титула молодого графа, но, вне всякого сомнения, ослабят того в важном для кавалера деле. Теперь кавалер уже готов был потребовать от молодого графа то, что принадлежало ему, вернее его Брунхильде. Впрочем, он не делал различия между красавицей и собой, теперь и она была частью его самого, частью дома Эшбахт. И было неважно, кому из них будет принадлежать то, из-за чего у него вышла ссора с десятым графом, то есть за кем останется поместье Грюнефельде.

Ничего нового, все было, как было всегда: речи, восхваления, подарки от гильдий и коммун. Волков слушал вполуха, улыбался, кивал, иногда вставал, чтобы сказать ответное слово на уж очень красочную речь дарителя, но тут же вновь опускался на место и поворачивался к епископу Бартоломею, который первым сел в кресло слева от кавалера.

– Монсеньор, дело, о котором я вас хотел просить, весьма деликатно, – начал Волков негромко, склоняясь к монаху.

– Конечно, друг мой, чем я могу помочь вам? – так же склоняясь к генералу, спрашивал епископ.

– По договору я, вернее, моя сестра по вдовьему цензу должна получить поместье от дома Маленов, но прошлый граф артачился, не отдавал… Так вот, хочу это поместье без распри у молодого графа забрать и сестре передать, и чтобы городские нотариусы сие засвидетельствовали.

– Ясно, и что надобно сделать мне?

– Вы, ваше преосвященство, письмо ему напишите, дескать, желаете его видеть завтра, пусть приедет сюда. Он молод, неопытен, он не посмеет вас ослушаться. А уж как приедет, так поговорите с ним, мол, вы не желаете, чтобы длилась распря меж домом Маленов и домом Эшбахтов. И поторапливайте его в письме, чтобы он с родственниками не успел как следует поговорить. Вся его родня как раз против того, чтобы вернуть моей сестре должное.

– Поторопить? – Епископ задумался. – Тогда письмо нужно послать уже нынче, сейчас же.

– Да, сейчас же, – соглашался кавалер.

После епископа на стул соседний сел банкир Герхард Райбнер, глава банкирского дома Райбнеров. Сам попросился. Волков ему не отказал: Райбнеры были из тех, кто первыми когда-то ссудили его деньгами. Кавалер снова вставал, говорил ответную речь, поднимал тост за новых дарителей, гильдию ткачей и красильщиков, благодарил за уже неизвестно какой по счету сервиз. И уже после говорил с банкиром. У банкира было два дела. Во-первых, он хотел финансировать строительство дороги до пределов владений генерала. Банкир уверял, что решение магистратом почти что принято.

«Почти что принято…» – Волков поморщился, как от кислятины. Эта фраза уже начинала раздражать генерала, он слышал ее не менее десятка раз. И всякий раз решение магистратом откладывалось. Впрочем, после смерти десятого графа Малена такое могло и вправду случиться. А еще банкир был уверен, что после столь славных дел у генерала должны появиться и лишние, избыточные средства. Банкир предлагал взять часть излишков в оборот под хороший для генерала процент.

Оба вопроса интересовали кавалера, да, и дорога, и вложение денег – все было интересно, но сейчас главным вопросом для него оставалось поместье, и он сказал банкиру:

– Любезный друг мой, и дорога мне интересна, и деньги у меня лишние имеются, но… – генерал сделал паузу, чтобы банкир почувствовал всю важность сказанного, – но покуда у меня не разрешится вопрос с Маленами, я побаиваюсь что-либо вкладывать в город, вы же знаете, что еще недавно город, по наущению графа, закрывал передо мной ворота.

– Ах вот как? – растерянно произнес банкир. – Да, я слышал об этом. Но вопрос, кажется, был решен.

– Да, друг мой, да – решен благодаря нашему епископу. Но что будет дальше? Не все так просто, как мне хотелось.

– Девятый граф Мален помер, прими его душу Господь, есть ли шансы на ваше с ними примирение? – спросил банкир.

– Завтра, я надеюсь, тут будет молодой граф. Я оказался бы крайне вам благодарен, если бы вы посодействовали в примирении. Тем более что средств это не потребует.

– Всеми силами, всеми силами готов содействовать. Что нужно делать?

– Соберите влиятельных людей, городских нобилей, каких сможете, и просите у графа аудиенции, настойчиво просите, а как добьетесь, так говорите о том, что город и все графство желает, чтобы меж ним и мной был мир. И если такое случится, то уж, конечно, ваш банк будет строить дорогу, и я, конечно, доверю вашему дому тысяч сто талеров. Если, конечно, вы предложите хороший процент.

– Сто тысяч? – Сумма, кажется, понравилась банкиру. – Конечно-конечно, я предприму все возможные усилия. Как только граф покажется в городе, я и многие другие достойные люди будем просить его о достижении мира меж вами.

Да, сейчас, именно сейчас и нужно было вытрясти из мальчишки поместье, пока его родственники, все эти злобные, жадные тетки и свора двоюродных братьев и сестер, не научили его кусаться и отстаивать семейный домен. «Пока он сам еще не окреп ни умом, ни духом, нужно забрать у него Грюнефельде. Сын Брунхильды должен иметь свой дом. Да и в разговоре с герцогом умиротворение распри с графом будет еще одним поводом к примирению… Сколько мальчишке лет? Шестнадцать? Семнадцать, кажется? А он уже граф. Еще голова от счастья такого кружится, как от вина, а мне нужно сделать так, чтобы он чувствовал, что все вокруг за то, чтобы он отдал поместье. Конечно, он меня боится сейчас, но и мнение других людей должно также довлеть над ним».

После к генералу подсел глава гильдии кузнецов и оружейников, по осанке и стати, кажется, и сам в прошлом кузнец. Волков знал, о чем будет говорить этот человек: конечно, о дешевом угле, а кавалер вспомнил, что его кузнец просил строить мельницу для ковки полос и листа, – и спросил у главы гильдии, есть ли у гильдии надобность в листе и полосе.

– Так для кузнеца и оружейника хороший лист и хорошая полоса, а еще и хорошая проволока – что хлеб для человека, в этом всегда есть надобность.

– Что ж, прекрасно, – говорил ему Волков. – Если завтра у меня с графом получится помириться, так и у вас, друг мой, появится дешевый уголь, так как дорога хорошая будет построена не только до моих владений, но и до пирсов, и возможно, я позволю вашей гильдии, чтобы вы покупали уголь у меня прямо там.

– Вот лишь о том и просим вас, господин генерал.

– А я в свою очередь попрошу вас завтра от гильдии вашей пойти делегацией к графу и просить о примирении.

– Будем, будем просить, не надобна городу распря промеж сильнейших в графстве домов.

У кавалера на стуле сидел уже пятый гость, а весь стол, отведенный под подарки, оказался заставлен всевозможными дарами, уже прошла вторая смена блюд, когда пришел к Волкову епископ и, видя, что место просителя занято, склонился к кавалеру и сказал:

– Письмо отправлено. Прошу в нем графа быть завтра в городе для важного разговора.

Волков обрадовался, но в то же время и заволновался:

– Приедет ли?

– Надеюсь на то, так как с письмом послал я двух святых отцов, разумнейших из тех, что состоят при мне. Надеюсь, они уговорят его приехать.

В речи монаха слышалась уверенность. Уверенность – как раз то, что Волков и хотел слышать. Да, генерал вложил в епископа и деньги огромные, и сто душ мужиков отдал, не считая баб и детей, и теперь вложения должны были окупаться, поэтому он очень хотел слышать уверенность в словах святого отца.

Дальше приходили к Волкову говорить другие важные люди, в том числе и господин Виллегунд, хлопотавший о поддержке на новых выборах бургомистра и суливший за то золотые горы, и главы торговых гильдий, говорившие о желании строить дорогу и лавки в его пределах, и всякие прочие люди; уже были все смены блюд, уже стали убирать столы, готовя место для бала, когда вдруг к генералу попросился на разговор и сам новый, временный, назначенный до следующих выборов бургомистр Гайзенберг.

Начал он с того, что был рад как-либо услужить господину генералу.

«Да. В городе и вправду все изменилось, если человек, который велел не открывать передо мной городских ворот, говорит, что будет рад служить. Видно, совсем людишки не верят в молодого графа».

– Кажется, это вы издали указ не открывать предо мной и моими людьми городских ворот? – уточнил Волков без всякой видимой строгости.

– Ну, на то было наивысшее пожелание, – начал мяться бургомистр. – Вы должны меня понять, господин кавалер. Я не всеволен, а чаще и вовсе зависим от обстоятельств.

– Наивысшее пожелание? – уточнил генерал. – То есть то была воля герцога, а графское желание тут ни при чем?

– Да, – нехотя согласился Гайзенберг, – граф в исполнении того приказа герцога проявлял удивительное рвение.

Волков понимающе кивал, смотрел на бургомистра по-отцовски ласково.

– А вы знаете, господин Гайзенберг, отчего возникла вражда меж мной и графом?

– Об этом все знают: то спор меж вами из-за какого-то поместья.

Волков опять кивал.

– Возможно, завтра граф будет тут, в городе, и я бы навсегда позабыл про ваши действия против меня, если бы вы согласились поговорить с графом на предмет восстановления мира.

– То есть мне надобно уговорить графа отдать вам поместье.

– И я буду вашим другом.

– Приложу все усилия для восстановления добрых отношений меж вами и графом.

– Да уж, постарайтесь, – весьма многозначительно сказал кавалер.

И бургомистр понял эту многозначительность.

Кавалер едва ответил госпоже Ланге, когда та сказала, что устала и едет в дом Кёршнеров спать. Он кивнул ей, продолжая слушать очередного гостя на стуле возле себя, а когда уже спохватился, то Кёршнер сказал, что Бригитт ушла, когда еще темно не было. Волков встал и откланялся. Поехал с Кёршнерами к ним в дом, думая, что надобно уже подумать и о своем доме в городе.

Время было позднее, Волкову хотелось пойти и лечь в одну постель с Бригитт да обнять ее, но сначала он поговорил с Кёршнером, и тот убедил генерала сейчас же позвать юристов для консультаций, не дай бог завтра граф согласится передать поместье, а из-за какой-то мелочи бумажной дело сорвется. Такого никак нельзя было допустить. Заодно вызвали одного из трех городских нотариусов и, уже дождавшись всех, стали обговаривать дело. С этими господами, пока все разъяснили да выяснили, просидели едва ли не до двух часов ночи. И лишь тогда он пошел спать к своей Бригитт.

Глава 39

Дорого обошелся кавалеру епископ, очень дорого. Но уже теперь начал он приносить пользу. Не осмелился Гюнтер Дирк фон Гебенбург, десятый граф фон Мален, ослушаться просьбы прибыть в город. Конечно, в дорогу он взял с собой целую свиту: два десятка людей из своих друзей и родственников. Верхом ехали и в каретах. Понимали люди семьи Мален, что не просто так звали графа в город как раз в тот момент, когда там был прославленный родственник и враг их дома. И сначала кавалькада из прекрасных молодых господ и родственников графа поехала во дворец графский. Но около их дома процессию встречали горожане. Лучшие представители города тут же просили аудиенции.

Удивленный юноша смотрел на них.

– И что же, господа, вы все ко мне?

– Видимо, все, – отвечал бургомистр Гайзенберг, оглядывая присутствующих. – И все нижайше просят вас принять их немедля.

– Я только с дороги, – неуверенно говорил молодой человек, все еще надеясь, что взрослые вопросы, которые ему предстоит решать, как-нибудь растают сами.

– Мы не задержим вас долго, господин граф, – с поклоном вступил в разговор банкир, – уделите нам всего минуту.

Граф смотрел на них сверху вниз, сидя на своем прекрасном коне, и очень ему хотелось послать всех этих наглых бюргеров к черту. Но господин фон Эдель, разглядев на его лице гримасу неприязни, подъехал сзади и проговорил негромко:

– Их придется принять, граф, нельзя всем вот так просто отказать, бюргеры обидчивы и злопамятны. Не стоит настраивать их против себя.

– Я приму вас сейчас же, господа, – нехотя согласился граф.

«Сейчас же» наступило через пару часов, которые важным горожанам пришлось провести в душной приемной графского дворца.

Гюнтер Дирк фон Гебенбург, десятый граф фон Мален, стал принимать просителей, сидя в кресле, а просителям стульев не предлагая. За креслом графа стояли сухая и старая Гертруда фон Рахт, урожденная Мален, тетка его, мать двух его двоюродных братьев, и господин фон Эдель, давний советник двух предшествующих графов.

И каждый раз, когда просители начинали говорить о мире между домами Мален и Эшбахт, фон Эдель недовольно фыркал:

– Пойти на поклон к этому разбойнику? Чушь!

– Что же вы нам советуете, господа горожане, отдать этому раубриттеру поместье? – шипела тетка графа и просила делегацию уйти.

Но, как только уходила одна делегация, приходила следующая и просила о том же, что стало бесить тетку и раздражать фон Эделя.

– Извольте уйти, господа! – кричала Гертруда фон Рахт. – Вы просьбами своими только докучаете графу!

– Ах, как хитер этот мерзавец, кажется, он весь город себе в сторонники призвал! – негодовал фон Эдель.

– Они все сговорились против нас! – говорила тетка с уверенностью в голосе и даже с заносчивостью. – Но ничего у них не выйдет, мы, Малены, перед всякими выскочками отступать не приучены.

Вот только граф сидел настороженный и молчаливый, все его молодое веселье и беззаботность ушли, и ему не нравилось то, что тут происходило, и желал он быстрее это закончить. Не для того он стал графом, чтобы во всяком подобном унылом деле участие принимать, и просьбы горожан ему не нравились, и поведение близких его людей его тяготило, а думал он лишь о том, как все это быстрее закончить.

И потому юношу никак не удивило, а скорее порадовало письмо, что пришло от епископа, в котором святой отец просил его быть у себя в резиденции, которая находилась в доме купца Кёршнера.

– Еще чего! – воскликнула тетка, выхватив письмо, прочитав и передав его советнику. – Недостойно графа у всякого купчишки бывать!

– Конечно, – поддержал ее фон Эдель, дочитывая письмо. – Коли попу надо, так примем его тут, пусть сюда едет. Скорее всего, там и сам разбойник Эшбахт нас ждать будет.

– Истинно! – согласилась Гертруда фон Рахт. – Пусть епископ сам сюда едет.

А граф немного подумал и сказал:

– Нет, это я поеду к епископу.

И на все уговоры родственников лишь качал головой. Может, молодой граф и не был семи пядей во лбу, но он-то понимал, что зовет его совсем не епископ, а тот страшный человек, по желанию которого можно ненароком упасть с лошади да и помереть вдруг. И к такому человеку, коли он тебя еще добром зовет, нужно ехать.

Все, кто приехал с графом, отправились и в дом Кёршнеров. И там их прямо во дворе встретил радушный хозяин. Он был так доволен визитом графа, что не обращал внимания на раздраженные лица его близких и говорил со всей возможной почтительностью:

– Я так рад, так рад, господин граф, что вы оказали мне милость своим посещением, и вам, господа, тоже рад.

И он не врал, он действительно был польщен. Еще бы, в дому у себя он принимал знаменитого генерала, епископа графства и самого графа.

– Прошу вас, прошу вас пройти в залу. – Купец указывал гостям дорогу на лестницу. – Немедленно распоряжусь об обеде, а пока прикажу подать вина.

Граф и его свита, хоть и с недовольными физиономиями, рассаживались за длинным столом, быстроногие лакеи несли вина в красивых графинах, тарелки с сырами и иными закусками. Тетка графа и фон Эдель сели подле молодого графа так близко, словно думали его оберегать от покушений.

Да только не уберегли. Едва Гюнтер Дирк фон Гебенбург, десятый граф фон Мален, взял в руки великолепный стакан и сделал один глоток отличного вина, как появился высокий и красивый молодой офицер с изуродованной щекой и сказал ему с поклоном:

– Господин граф, его преосвященство ждет вас.

Граф кивнул и встал.

– Мы пойдем тоже! – воскликнула Гертруда фон Рахт и стала вылезать из-за стола так быстро и неуклюже, что опрокинула свой бокал с в ином.

За ней поднялся фон Эдель и стали подниматься другие господа из свиты, но тут молодой офицер со шрамом на лице вдруг повернулся и звонко, а может, даже и резко сказал:

– Епископ ждет только господина графа, иных господ прошу остаться на своих местах.

Проорал, словно солдатам команду отдал! Господа и застыли все на своих местах, лишь неустрашимые тетя графа и старый его советник шли за молодым человеком. И то лишь до двери, там, пропустив графа в дверь, офицер сам за ним не пошел, а закрыл дверь и встал подле нее.

– Что такое?! – воскликнула Гертруда фон Рахт. – Немедленно пропустите меня, я доверенное лицо графа.

В ответ на это молодой офицер лишь нагло ухмыльнулся и ответил, не отходя от двери:

– Человеку, что идет к попу, доверенные лица не надобны. Прошу вас, добрая госпожа, вернитесь на свое место.

Больше никто, даже фон Эдель, ничего не говорил и госпожу фон Рахт не поддерживал, посему бойкая дама вернулась на место и лишь злобно глядела на молодого офицера, который так и стоял у двери.

А графа за дверью низкими поклонами встретили два молодых господина, а после препроводили его в очень светлую от солнца большую комнату, где его ждали всего два человека: скромный в своем нищенстве епископ Малена отец Бартоломей и роскошный, в синих шелках и синем бархате, кавалер Фолькоф фон Эшбахт.

Фон Эшбахт кланялся вошедшему, как кланяются графу, а епископ подал для целования руку. И как только молодой человек прикоснулся губами к простенькому кольцу епископа, тот тотчас благословил его и покинул комнату, оставив графа и кавалера одних.

– Я рад, господин граф, что вы откликнулись и приехали, – сразу начал Волков голосом мягким и добрым. – Вижу я, что вы готовы выполнить то, о чем мы с вами уговаривались.

– Я с вами ни о чем не уговаривался… – робко начал Гюнтер Дирк фон Гебенбург, десятый граф фон Мален. – Вы мне и слова не дали сказать, мнения моего не слушали.

«А, значит, ты не хочешь быть соучастником, ты вроде может даже и против был… не хотел становиться графом. Что ж, хорошо, пусть так и будет…»

– Тем не менее вы теперь граф, в землях здешних второй человек после его высочества, – продолжал кавалер.

– Уж не своей волей, видит Бог.

– Как вам будет угодно, – продолжал Волков все так же ласково, – ну а мне будет угодно получить то, что по праву принадлежит моей сестре.

– Вы про поместье? – уточнил молодой человек.

– Да, я про поместье Грюнефельде, что было вписано во вдовий ценз моей сестры, когда она выходила замуж за вашего отца, восьмого графа Малена.

– Моя семья против того, чтобы отдать вам поместье. Вся моя семья против.

– Ваша семья против того, чтобы отвечать за слово, данное вашим отцом? – уточнил кавалер. – Слово рыцаря есть честь его или вашу семью это правило не касается?

И теперь его голос уже был не столь мягок. Графу сразу захотелось побыстрее закончить этот разговор, но он еще сомневался.

– Мои тетки будут браниться, если я отдам вам поместье.

– Так вы теперь граф Мален, откажите теткам от дома! Пусть убираются к себе!

– И фон Эдель тоже говорит, что нельзя отдавать Грюнефельде.

– А фон Эдель так и вовсе ваш пес, плетью его, сапогом его, пусть знает свое место! А как поместье мне передадите, так у вас больше не останется врагов, клянусь быть вашим другом, и всякого, кто в этой земле дерзнет вам перечить, уж я найду способ усмирить. Кто бы они ни были, хоть тетки ваши, хоть братья.

Молодой граф смотрел на этого большого и сильного человека и, кажется, верил ему. И, видя это, Волков продолжал:

– Вы будете графом Малена, а я стану вашим другом, и кто тогда осмелится быть нашим врагом? Разве моя дружба не стоит того, чтобы отдать одно поместье, каких у вас полдюжины или даже десяток? И при этом всякому, кто упрекнет вас, вы сможете сказать, что исполнили волю отца и сберегли честь семьи.

Это, кажется, был последний довод, который убедил графа, он, тяжело вздохнув, наконец произнес:

– Хорошо, давайте завтра встретимся, и я отдам вам поместье.

Волков же кинулся к нему и, схватив его в объятия, сказал:

– Ни к чему тянуть до завтра, друг мой! – Он обернулся, не отпуская графа из объятий, и крикнул: – Господа, несите бумаги!

Тут же, как будто посетители стояли прямо под дверью, в покои стали входить и входить люди, и было их, к удивлению молодого графа, немало: два адвоката, три городских нотариуса (все нотариусы города), первый судья города Малена Мюнфельд, вошли также епископ и хозяин дома Кёршнер, и все, кроме адвокатов и нотариусов, шли к графу и поздравляли юношу так, словно это он кого-то победил, и притом говорили, как они все рады примирению столь известных в графстве домов.

Гюнтер Дирк фон Гебенбург, десятый граф фон Мален, сначала был напуган немного, а потом, видя всеобщее ликование, вместе со всеми стал, как ни странно… радоваться и отвечать на поздравления. Но говорил при этом:

– Господа… Господин Эшбахт, моя графская печать не при мне. Ее у меня забрала тетя.

На что ему ласково отвечал один из адвокатов:

– Господин граф, ваша печать тут не понадобится. Достаточно вашей подписи, засвидетельствованной нотариусами.

– Да-да, – поддержал адвоката судья, – вашей подписи, господин граф, будет достаточно.

Бумаги, заранее заготовленные, уже разложили на столе, чернила в дорогой чернильнице, перья тут же в избытке, адвокаты показывали графу, где ему подписать. Он взял перо не очень уверенно – видно, нечасто писал господин граф фон Мален, склонился над бумагой. Один из адвокатов тут же услужливо указал ему пальцем, где ставить подпись, и молодой человек старательно вывел свое имя на одной бумаге, а ему уже следующую подкладывают, и следующую. Он, сопя, на каждой поставил свое имя. Уже слышно было через приоткрытую дверь, как слуги звенели стаканами на подносах в соседней комнате. А кавалер отошел к большому окну и стоял там один, словно происходящее в покоях его не касалось. Он видел, что дело уже решено: как только юный граф поставит подписи на актах передачи собственности, уже никто – даже герцог! – не сможет отобрать у Брунхильды поместье. Сыну графини никогда не придется бедствовать, искать себе хлеб и добывать имя и честь кровавым воинским делом, как пришлось самому генералу. Он смотрел спокойно на мальчишку, что сопел над очередным имущественным актом, и был удовлетворен. В общем… дело сделано.

Когда граф подписал все нужные бумаги, Волков захлопал в ладоши, и все стали ему вторить, он подошел, взял с подноса два стакана вина, один себе, другой графу, и под ободрительные речи епископа оба стали пить вино, как истинные друзья. И уже после того пошли и рассказали родственникам молодого графа, что теперь промеж их домов мир и нет больше поводов для раздора.

А Волков еще и добавил, дескать, граф теперь его друг, и всякий, кто графу будет врагом, будет врагом и ему. Тетка графа госпожа Гертруда фон Рахт – женщины есть женщины – стала вместо радости почему-то плакать и подвывать нехорошо, то ли от горя, то ли от бессильной злобы, а господин фон Эдель только смотрел на кавалера зло, но ничего не говорил. А Волков нехорошо, с вызовом улыбался. После смерти девятого графа мужчин в доме Маленов не осталось.

Малены, к общей радости, уехали, на обед не остались, обида, видно, помешала, да и слава богу, уж с кем точно не желал обедать кавалер, так это с их семейкой, уж лучше с судейскими и иже с ними. Пусть людишки всё жалкие, низкие, но в нынешние времена, когда всякая подписанная бумажка вес имеет, полезные. Пусть крючкотворы посидят за генеральским столом, у него чести не убудет, а они потом станут бабам своим и детям хвастаться, с кем виделись сегодня и с кем обедали.

Но и с ними кавалер долго не сидел. Наконец свалился еще один камень с души, разрешилось тяжелое дело, теперь он мог отдохнуть и посвятить время госпоже Ланге. А та просила его поехать с ней по лавкам, присмотреть ей хорошей ткани на новое платье, так как она уже не во все свои наряды выросшим животом влезала. Хоть и говорил кавалер госпоже Ланге, что тут он ей не советчик, но она хвалила его вкус в одежде и его вкус ко всякому красивому, и тут он уже отказать не мог. Но меж тем, ходя с нею по лучшим лавкам и портным города Малена, генерал замечал, что Бригитт при людях, при лавочниках, при приказчиках, при слугах часто берет его под руку и так же при людях обращается к нему словами, что подчеркивают их близость. Ну… он и не возражал. Хотя и не очень того хотел, но послушно ходил с ней из лавки в лавку. Пусть потешит самолюбие. А заодно потратит немного денег, женщинам это надобно.

Уже после, к вечеру ближе, они вернулись в дом Кёршнеров, а там Волкова ждал капитан Рене с новостями. Рене выглядел впечатляюще. Конечно, приоделся: к герцогу ездил, как иначе. Волков его обнял по-родственному. Кёршнеры, и госпожа Ланге, и молодые господа – все хотели слышать, как принял герцог капитана и подарок от кавалера. И капитан, волнуясь от такого внимания, немного сбивчиво рассказал, что герцог поначалу был строг и подарка, двадцать пудов серебра, брать от опального вассала не пожелал. Но Рене не уехал и остановился в Вильбурге в одной хорошей таверне. А на следующий день опять отправился с телегой серебра и гвардейцами ко двору. И снова просил офицера на воротах пустить его во двор замка, так как он привез презент для его высочества от победителя горцев и мужиков кавалера фон Эшбахта. И сначала его опять не пускали, но потом вышел один человек и сказал, что он канцлер герцога фон Фезенклевер, и просил дозволения посмотреть подарок; капитан, конечно же, разрешил посмотреть серебро, но сказал канцлеру, что отдаст сие богатство только после свидания с его высочеством. На что фон Фезенклевер ответил, что он надеется на то, что герцог примет подношение и капитана.

– Говорят, что у герцога не все хорошо с деньгами, – вставил хозяин дома, купец Кёршнер. – Он до сих пор тянет с оплатой той кожи для сбруй, что мы ему поставили для его конюшен еще прошлой осенью.

Но никто не прислушался к словам купца, все слушали капитана. А тот продолжал:

– Меня пригласили в одну залу, предложили сесть, налили вина, а после туда пришел и сам герцог. Но не один – с господами двора, господа по виду были военными, а потом там появилась и графиня…

– Графиня? – спросил кавалер. Конечно, все и так поняли, о какой графине идет речь, но он уточнил задумчиво: – Графиня фон Мален?

– Да-да, – подтвердил Рене, – ваша сестра, генерал. Вошла без всякого спроса, с какой-то приятной госпожой. Сели и тоже меня слушали.

– Слушали вас? А вы что-то герцогу рассказывали? – опять спросил кавалер.

– Конечно, сначала он меня поблагодарил… Вас поблагодарил за подношение, затем высказал, что вы, дескать, дерзки и будете посему наказаны, как и всякий ослушник. А потом господа сели и стали спрашивать меня о вас.

– Что спрашивали?

– Да все, но больше о том, как вы воюете. Сколько рядов ставите в баталию, сколько держите арбалетчиков, сколько стрелков. Спрашивали – правда ли то, что таскаете большие орудия и применяете их в поле? Я говорил им, что везде с пушками ходите. А они удивлялись, сравнивали вас с королем, врагом нашего императора. Еще интересовались, был ли я при деле на реке и у оврагов, был ли я с вами при Овечьих бродах, был ли в кампании на том берегу. Ну, я и говорил как есть… – Тут капитан вдруг осекся, посмотрел на кавалера и спросил: – Может, не нужно было всего говорить им?

Генерал лишь рукой махнул.

– Ничего, пусть знают. – Он немного подумал. – Так, значит, герцог и его люди обо мне справлялись?

– Только о ваших деяниях и спрашивали, – отвечал капитан.

«Что ж, кажется, время пришло».

Кавалер повернулся к хозяину дома и спросил негромко:

– Друг мой, не найдется ли у вас шести тысяч талеров, а я верну вам, как только доеду до дома.

– Найдется, – отвечал купец. – Когда они вам понадобятся, сейчас?

– Завтра к утру.

– Будут, – заверил его господин Кёршнер.

И Волков тут же продолжил:

– Капитан, прошу вас еще один раз съездить в Вильбург.

– Еще раз? – удивился Рене. Кажется, у него были другие планы. Кажется, он хотел к жене, домой, но это Волкова не волновало.

– Да, нужно отвезти письма в Вильбург.

– Письма? Для герцога?

– Нет, для других влиятельных персон.

– Но письма может отвезти и посыльный, – все еще не хотел ехать капитан.

– Посыльный не может отвезти деньги к канцлеру и министру герцога. А вам я доверяю, – закончил кавалер, вставая.

Он ушел в свои покои и сел за стол.

Первое письмо Волков писал… конечно же, графине. Брунхильда должна была знать, что у ее сына теперь есть дом и этот дом зовется «поместье Грюнефельде». Всякое о том поместье говорили, рассказывая о его доходности, скорее всего, привирали, но в том, что поместье дает три-четыре, а может, и все пять тысяч талеров годового дохода, – в этом генерал не сомневался. Еще хорошо было то, что расточительная Брунхильда, давно забывшая цену деньгам, не могла его ни продать, ни заложить, так как поместье принадлежало не ей, а четвертому сыну графа Малена. Графиня же была лишь опекуншей. Волков, зная вздорный нрав Брунхильды, по совету адвокатов решил внести этот пункт в акт о собственности.

Теперь же он пообещал, что пошлет ей еще и тысячу талеров.

«Отныне Георг Иероним Мален фон Грюнефельд, племянник мой, без дома не будет. И имя Грюнефельд будет носить заслуженно. В ответ же прошу лишь одного от вас, дорогая моя сестра. Я прошу, чтобы вы похлопотали у герцога о моем прощении, ибо не ищу я более ничего и ничего так страстно не желаю, как примирения с моим сеньором. В том на вас уповаю».

Втрое письмо он писал канцлеру герцога, господину фон Фезенклеверу. Писал генерал ему просто и без затей:

«Милостивый государь, думаю, что распря наша с герцогом ни мне, ни герцогу не полезна, и прошу вас похлопотать о прощении для меня. И во мне вы обретете себе друга, а дому Ребенрее верного сторонника. И для ускорения дела посылаю вам посильное преподнесение, милости вашей ища».

Канцлеру, зная его нрав и немалые запросы, кавалер решил послать три тысячи монет. Тут скупиться было нельзя, канцлер хоть и не женщина, к которой герцог благоволит, тем не менее человек, который видит его высочество ежедневно, который и влияние на него имеет. Пренебрегать фон Фезенклевером было никак нельзя.

Третье письмо Волков написал человеку, который когда-то уже хлопотал за него перед герцогом. Еще тогда, когда герцог о кавалере и не знал даже. То был министр его высочества барон фон Виттернауф. Генерал познакомился с ним в каком-то маленьком городишке, в трактире, там барон просил его найти человека и важные бумаги в неприятном городе Хоккенхайме.

Сейчас генерал просил и его посодействовать в поиске высочайшего прощения. Учитывая, что Волков, хоть и нехотя, подвел барона, который рекомендовал его герцогу как человека нужного, генерал послал барону денег – две тысячи монет. Тут опять нельзя было жадничать, может, барон и злится еще на кавалера и помогать не станет, но денег нужно дать, хоть для того, чтобы не мешал. Ведь при дворе герцога у Волкова был старый недоброжелатель, и недоброжелатель весьма влиятельный: не кто иной, как обер-прокурор земли Ребенрее Вильгельм Георг фон Сольмс граф Вильбург. К тому же там проживал еще и старый, но никак не помирающий от своего чревоугодия епископ Вильбургский, тот еще ненавистник кавалера. Так что жалеть денег нельзя, даже нейтральная позиция барона была кавалеру надобна. «Две тысячи монет, думаю, расположат ко мне барона, пусть берет, не жалко, лишь бы дело выгорело, лишь бы получилось замириться с герцогом».

С письмами было покончено, и генерал, пытаясь оттереть платком чернила с пальцев, пошел в обеденную залу, где уже собрались еще люди, капитан Рене в том числе. Но нужен ему был сам хозяин дома.

Волков отозвал его в сторону.

– Друг мой, есть еще одно дело, которое не дает мне покоя.

– Уж не распря ли с герцогом то дело? – догадался Кёршнер.

– Именно распря, именно, – соглашался кавалер.

– И что вы хотите сделать, дорогой мой родственник? И чем я могу вам помочь?

Волков помолчал, подбирая нужные слова, и сказал:

– Думаю, неплохо было бы… Да, было бы совсем неплохо, если бы от города к герцогу поехала делегация видных горожан.

– Что ж, сия мысль хороша. Готов вам в том содействовать, готов даже сам среди других поехать к герцогу, чтобы просить его вас простить.

А вот это Волкову было не нужно. Купец, если случится аудиенция у герцога, станет решать еще и свои дела, говорить о возврате долга, чем может обозлить курфюрста. Нет, этого допустить никак было нельзя, но при этом хорошо бы переложить расходы делегации на Кёршнера, Волков и так уже потратился на подарки для сановников двора его высочества, сильно потратился. И он сказал:

– Нет, все знают, в том числе и при дворе, что вы мой родственник, скажут: «Рука руку моет, дело родственное». Нет, я хочу, чтобы вы все организовали, но сами не ехали. Пусть иные едут, и пусть поедет бургомистр.

– Бургомистр? – удивился купец. – Человек он не наш, он человек графа покойного.

– Так и есть, но граф уже помер, а вчера бургомистр искал со мной встречи и хотел примирения, вряд ли он откажет вам, если вы его попросите.

– Хорошо, я займусь этим, – сказал Кёршнер. – Сам не поеду, но полдюжины достойных людей для делегации подберу.

– Попросите банкира Райбнера, он не откажется. Он очень хочет участвовать в финансировании строительства дороги, так пусть заслужит. – Волков сказал это специально, он знал, как отреагирует купец, и тот повел себя согласно ожиданиям генерала.

– Вы думаете передать строительство дому Райбнеров? – Кёршнер был и удивлен, и огорчен одновременно. – Я сам рассчитывал поучаствовать в этом деле. Кажется, мы говорили о том, и вы были не против.

– Я не могу передать строительство дороги до моей границы Райбнерам, то полномочия города, но я могу передать строительство дороги от моей границы до Эшбахта и даже до амбаров. Мало того, я дам вам возможность строить склад и лавку у пристаней. А еще буду просить вас участвовать в строительстве кузнечной мельницы на реке. Говорят, то дело очень прибыльное.

– Ах вот как? – Кёршнер успокоился, мысль о складах на берегу и о водяной мельнице ему сразу понравилась. Он даже уже стал прикидывать в уме разные суммы, что было видно по его лицу.

Волков, конечно, не стал ему говорить сейчас о процентах и расходах, а остудил фантазии купца иным:

– Но все это станет возможным только после того, как герцог меня простит. Сами понимаете, начать строительство на земле, которую сеньор может вдруг отнять, неразумно.

– Да-да-да, – купец кивал, – сие всякому ясно. Я займусь этим делом, соберу достойных людей и отправлю их к курфюрсту.

– Я буду вам очень признателен, и коли дело выгорит, то вы о том не пожалеете, – пообещал ему кавалер. – С этими словами Волков сел за стол.

Выпивая вино в ожидании уже поспевающего ужина, он размышлял о своем – хотя и кивал головой, соглашаясь то с Кёршнером, то с Рене, то с дамами. Генерал думал об успехе дела, последнего дела, которое ему предстояло разрешить, прежде чем он начнет спокойную жизнь мирного помещика. Он понимал, что, посылая делегации и подкупая окружение курфюрста, он не гарантировал себе успеха. Конечно, герцог – человек в интригах и политике искушенный, это не мальчишка-граф, которого и запугать, и уговорить можно. Но Волков не был бы самим собой, если бы не приготовил еще один весьма веский довод. Как говорили трактирные шулеры, у него имелся в рукаве туз. А может, и парочка.

Глава 40

Хоть и выехали из города рано, хоть и старались двигаться быстро, но дорога к Эшбахту была так разъезжена, так плоха и столько по ней двигалось возов и телег, что прибыли они уже совсем после обеда, даже ближе уже к ужину. Госпожа Ланге, серая лицом от усталости, сразу ушла к себе в покои. А Волкову выпало говорить с женой. Вернее, слушать упреки ее и смотреть на слезы. А рыдать она начала сразу, как он сапоги снял. И причина рыданий была одна: отчего он, муж ее, вероломную женщину с собой на пиры берет, а ею, женою законною, брезгует. И что бы он ей ни отвечал, как бы ни говорил ей, что ее плод для него весьма важен и что дорога для женщины на сносях место не лучшее, Элеонора Августа, выслушав мужа, тут же начинала все по новой: беспутная была с вами на балу, подарки привезла – аж в карету не влезают, а Богом данная жена в обносках ходит, рубахи лишней не имеет, и все это потому, что мужу она не любезна. И снова потоки слез и сетования на тяжелую долю.

Волков выслушивать это долго просто не мог, встал и ушел на двор под крики госпожи Эшбахт:

– Вот, и посидеть с женой не желаете! Только приехали, а уже уходите, лишь бы со мной не быть, словно я прокаженная или в коросте.

А на дворе кавалера ждали просители. Мильке, оказывается, привел от рыбачьей деревни всех лошадей, сдал под подпись управляющим, кроме тех двадцати, что генерал велел оставить для себя, также помог майору Рохе притащить в Эшбахт все подводы и уже переговорил с архитектором, чтобы тот сделал навес для подвод, а для лошадей хорошую конюшню. Мало того, Мильке развеял уныние генерала, которое нагнала на того глупая жена, тем, что попросил у Волкова дозволения жить в его пределах и взять у него в пользование землю.

– У меня жить думаете? – спросил Волков, еле сдерживая радость и желание немедленно согласиться.

– Да, – отвечал молодой капитан. – Характер у вас, господин генерал, тяжкий, но ежели стараться, не трусить и быть честным, то при вас вполне можно состоять, да еще вы и удачливы невероятно, не зря солдаты зовут вас Дланью Господней. В общем, если дадите мне столько же земли, сколько давали другим своим офицерам, хотя бы две тысячи десятин, то дом я поставлю и пару мужиков прикуплю, деньги у меня сейчас есть. Доля моя за две прошедшие кампании была хороша, несмотря на то что пограбить Милликон мне не довелось.

– Будет вам пара тысяч десятин, – обещал кавалер: такой офицер штаба, такой квартирмейстер в любом войске был необходим. – А где думаете дом ставить?

– Приглянулась мне рыбачья деревня, – отвечал медленно Мильке, как бы размышляя.

– Рыбачья деревня? – удивился Волков. Место было самое далекое и от Эшбахта, и от амбаров. Впрочем, это кавалера устраивало, у него у самого имелись виды на рыбачью деревню.

А капитан пояснил:

– Место там тихое, спокойное, мне по душе.

– Хорошо, впрочем, если вы передумаете, так скажите мне о том. Кстати, а ваш товарищ, капитан Дорфус, не думает у меня поселиться? – Волков оказался бы не против, чтобы и этот офицер жил тут же. Всякое может случиться, он не хотел бы снова воевать, но кто может заречься от войны, не сам начнешь, так за тебя начнут, вдруг придется сесть в седло, и тогда такой человек, как капитан Дорфус, очень пригодился бы.

– Я его уговаривал, – отвечал Мильке, качая головой, – предлагал строить дома рядом, но у Дорфуса в Геберсвилле невеста с домом, а у тестя выгодное дело, так что он отказался.

– Жаль, – сказал кавалер, впрочем, что уж Бога гневить, он и Мильке был рад.

Кавалер после поговорил еще с одним человеком, то был приезжий пивовар, который просил у хозяина разрешения поставить пивоварню у западного ручья, у того, что за солдатским полем, так как вода там хорошая. Волков подумал и согласился, тем более с учетом планов построить еще два постоялых двора. Но нужно было поговорить о цене и процентах, надо было подумать. Поэтому решил он с пивоваром встретиться на следующий день.

А тут как раз и Еж по двору проходил, в одной руке крынка молока, в другой полкруга хлеба. Не был похож этот мошенник на того, кто ужинает молоком.

– Это ты кому понес? – спросил кавалер.

– Так этому… разбойнику, сегодня еще не кормили его. Вот взял…

Тут генерал и вспомнил про наемника. Совсем дела его закружили, совсем забыл про пленника, и эти два болвана, Сыч да Еж, не напоминали.

– На старой конюшне он?

– Ага, там все сидит, – кивнул Еж.

Волков подумал, что это недалеко, но идти туда пешком, хромать через всю деревню, ему не хотелось, и он сказал:

– Господин Фейлинг, прошу вас, оседлайте коней, хочу еще раз поговорить с бригантом.

Еж поспел на место вперед них, уже раздобыл лампу, разжег ее, и в старой конюшне, с ее маленькими окнами, в сгущающихся сумерках был хоть какой-то свет. И в этом свете у стены сидел человек, разбойник, и был совсем черен от многодневной грязи. Заметив посетителей, он зазвенел цепью.

– Я вижу, вы тут с Сычом взялись вшей разводить, – зло сказал Волков Ежу. – Велел же мыть вам его хоть иногда.

– Так вроде давали ему мыться, – оправдывался Еж. – Одежу ему стирать давали.

Волков поморщился: еще и вонь хуже, чем из солдатских нужников. Нехороший то знак.

– Недоумки, хворь хотите развести мне в моей деревне.

– Да мы…

– Молчи! – прервал его Волков, сам наклонился к бриганту: грязь, одежда от грязи истлела, сам разбойник – кожа да кости, совсем исхудал. – Эй, слышишь меня?

– Слышу, – глухо отвечал бригант.

– Значит, человек тот, что тебя нанял, был сед и голос у него как у ворона?

– Я уж и позабыл про него, – произнес разбойник хрипло и не поднимая головы. – Не помню, каков он был.

– Нет уж, ты не забывай, завтра поведу тебя в место одно, поглядишь на человека, послушаешь его и вспомнишь, скажешь, он это или нет.

– Как скажете, господин. – Разбойник снова зазвенел цепью.

– Еж! – окликнул кавалер.

– Да, господин, – отозвался тот.

– Помой его сейчас, покорми как следует и завтра на рассвете покорми. Завтра со мной пойдешь, будешь его сторожить. – Волков обернулся к дверям. – Максимилиан!

– Я здесь, генерал! – Прапорщик подпирал стену у входа.

– Вечер уже, но вы возьмите кого-нибудь да поезжайте по корпоралам, пусть найдут охотников человек пятьдесят, скажите, что дело пустяковое, без войны все будет, считай, прогулка, и чтобы мушкетеров из них человек двадцать. Скажите, что по полталера всякому, кто пойдет со мной.

– Хорошо, генерал, сейчас займусь.

– И чтобы завтра к рассвету были тут.

– Хорошо, генерал.

Ночь уже на дворе, сейчас бы не в седло залезать, а в перины. Максимилиану, конечно, не хотелось никуда ехать, будить кого-то, говорить с кем-то, но раз сеньор велел, что уж поделать, и в ночь пойдешь, и в дождь. Такое оно, дело солдатское.

Выйдя из конюшни и проходя у входа в старый дом, где теперь проживали молодые господа, а заодно и отец Семион, кавалер как раз с ним и встретился. Тот стоял на пороге дома, с лампой, в простой сутане, видно, вышел посмотреть, что тут на дворе за люди собрались на ночь глядя.

– А, это вы, святой отец, – окликнул его Волков.

Когда никого вокруг не было, кавалер по старой памяти говорил попу «ты», но когда кто-то был, чтобы сана не унижать, обращался вежливо, а на богослужении и перстень монаха поцеловать не брезговал. Вот и сейчас, когда народа было предостаточно, Волков ему еще и поклонился коротко.

– Доброй вам ночи, господин Эшбахт, – отвечал отец Семион так же вежливо, осеняя господина святым знамением. – Вы все хлопочете. Это правильно… Истинный хозяин в пределах своих покоя не знает ни днем, ни ночью.

– Верно-верно. – Волков даже засмеялся, он точно покоя не знал в своих пределах и, вместо того чтобы спать ложиться, бродил по округе, ожидая, пока жена уляжется. – Так и есть, покоя мне нет даже в доме моем.

Волков был доволен участием святого отца в переговорах с горцами, деятельность его поначалу была вялой, он словно боялся чего-то или просто вникал в происходящее, больше сидел да слушал с видом настороженным, но по ходу действия его участие становилось все более заметным и полезным, а к концу так он и сам брал слово, и речи его были и вполне хороши, носили смысл сугубо примирительный и горских депутатов совсем не злили. Что ни говори, а этот монах был вовсе не глуп, хотя и имел множество недостатков для своего сана.

Кавалер остановился и подумал, что и завтра отец Семион может ему пригодиться. В любом случае присутствие священника среди людей генерала придавало делу официальный вид.

– Завтра думаю я соседа нашего посетить… – начал Волков.

– Что ж, сие предприятие нужное, даже богоугодное, надобно поддерживать хорошие отношения со всеми господами, что живут поблизости.

– Да уж, надо-надо… – задумчиво продолжал генерал. И закончил свою речь неожиданно для священника: – Прошу вас завтра со мной ехать, дело предстоит непростое. Едем не пировать.

– Непростое? – В голосе отца Семиона прозвучало разочарование и сожаление о том, что в этот недобрый час черт дернул его выйти на крыльцо дома.

– Да, непростое, будьте добры быть до рассвета готовы, – сказал кавалер и, не дожидаясь согласия, пошел к коню.

– У меня крестины на завтра планировались, да еще и служба… утренняя. Может, брат Ипполит с вами поедет? – робко предлагал монах, уже не видя в темноте Волкова.

– Нет, – отрезал тот из темноты, – молод Ипполит, вы мне надобны.

А утром кавалер был уже при доспехе и, когда вышел на двор, спросил у Максимилиана:

– Люди готовы?

– Двадцать шесть человек лишь пошло.

– Двадцать шесть? И все?

– Больше никто не захотел идти, – отвечал прапорщик. – Двадцать шесть человек – и этих просить пришлось. Зажирел народ, ваши полталера им ни к чему после того, как они добычу за две кампании разделили. Теперь их долго не поднять будет.

Волков вздохнул, Максимилиан прав: теперь у людей деньги есть, поля им нарезаны, кто кирпич с черепицей еще жжет, домишки появились, а в них, как водится, бабы завелись, дети, зачем им походы. «Ладно, двадцать шесть человек при восьми мушкетах, да гвардейцев шестнадцать при сержанте, да господ из выезда четверо вместе с прапорщиком – и так немало». Он огляделся.

– Еж, а где наш коннетабль?

– Господин Ламме сказал, что у него и тут дел по горло, велел, чтобы с вами я ехал, – невесело отвечал помощник господина Ламме, сам подыскивая, куда и как к седлу прикрепить цепь, которой был скован разбойник.

«Мерзавец, никаких дел у него нет, просто не захотел ехать господин коннетабль».

В общем, ждать было больше нечего. Дорога непростая, честно говоря, за солдатским полем дороги уже как таковой и не имелось, а до домика отшельника так и вовсе шло бездорожье, так что нужно было выдвигаться.

У лачуги несчастного растерзанного монаха Волков остановился, спешился, огляделся. С усмешкой заметил, что Еж уже идет пешком, а бригант едет на его коне.

– Так я побоялся, он сдохнет, не дойдя до места, – сообщил Еж, заметив усмешку господина. – Уж больно ослаб.

– Смотри, чтобы не сбежал.

– Да куда ему, он и в седле-то сидит еле-еле.

Волков пошел к домику монаха-отшельника. Дверь висит, а в доме ничего, клетка была железная, так и ее утащили – железо денег стоит. Кладбище за лачугой заросло, трава выше ограды каменной. Нет человека – и дикость природная сразу свое берет. Волков сел на коня и поехал дальше на запад.

Еще до обеда отряд спустился с холма, перешел большой овраг и из зарослей барбариса выбрался на хорошую дорогу, что вела на юг. Отсюда до замка миля, не больше. Его уже и видно.

Издали увидел Волков, как люди при приближении его отряда стали запирать ворота замка. Они и вправду закрывали ворота, спешили и не пустили даже мужика на телеге, торопились, словно увидали приближающегося врага. Это еще больше укрепило генерала в плохих мыслях. Он остановился и, привстав в стременах, поднял руку:

– Стрелки в линию, ружья зарядить, фитили запалить. Доспехи надеть. Господин Фейлинг, мой шлем. Сержант Франк, возьми четверых людей, поезжай вокруг замка, посмотри, есть ли где еще ворота или двери.

– Да, господин! – откликнулся сержант.

– Никак вы воевать надумали? – спросил Максимилиан, надевая шлем.

– Не я, – отвечал генерал, – не я им ворота запирал.

Когда все было готово, Волков двинулся вперед, пытаясь вспомнить, сколько же было у барона людей помимо покойного кавалера Рёдля. За ним в тридцати шагах шли солдаты с алебардами и копьями и сразу после них стрелки, затем Еж, тащивший за собой на цепи разбойника. Замыкали колону гвардейцы генерала, а уже за ними ехал на муле и отец Семион.

Волков подъезжал с плохого места, с северо-востока, то есть солнце светило ему как раз в глаза. Так можно было прозевать арбалетчика на стене и получить в лицо арбалетный болт, а опускать забрало не хотелось: жара стояла такая, что и без шлема дышать было нечем. Он просто поднял руку, словно закрывал глаза от солнца, так и поехал к стене. Не доехал он, как заметил над приворотной башней тень, и еще одну, ему было плохо видно, кто там, но кавалер услышал голос, который слышал уже не раз.

– Это опять вы, разбойник! – донеслось с башни. – Какого дьявола вы приволокли сюда своих бандитов? Что вы задумали, негодяй?

«Негодяй… Бандитов… Разбойник».

Голос был злой… И да, Волков не ошибся, в голосе так и слышались раскатистые нотки, словно вслед за человеком подкаркивал старый ворон. А тут сзади к генералу подбежал Еж и сказал:

– Господин, бригант говорит, что голосок-то похож на голос того господина, который его нанимал.

– Похож? – переспросил кавалер. Он и сам уже это знал, задал вопрос скорее для проверки.

– Ага, разглядеть он человека не может, но говорит, что голос его.

А с ворот опять доносился этот вороний голос:

– Я вас еще раз спрашиваю: какого черта вам нужно на нашей земле? Зачем вы пришли, если было вам сказано сотню раз, что барон вас не примет? Или вы разбойничать надумали?

– Верлингер, – наконец ответил кавалер, – хватит уже нести чушь, я все знаю. Я знаю, что барон давно не болен, но сейчас я пришел не за ним. Я пришел за вами. Мне известно, что это вы наняли бригантов из Вильбурга, чтобы они убили меня. Слышите, Верлингер, вы ведь, кажется, и сами из Вильбурга?

– Дурь! Вы пьяны, что ли?

– Ну да, пьян, конечно. – Волков повернулся к Ежу и закричал: – Давай его сюда!

Тот бегом кинулся к разбойнику, схватил его за цепь и потащил так рьяно, что пленник едва не упал на бегу.

– А ну отвечай, разбойник, этот человек тебя нанимал? – спросил Волков, когда бригант оказался рядом с ним. – Этот человек платил тебе деньги за мою смерть?

– По голосу – этот, – отвечал разбойник, не поднимая головы, он дышал тяжело, с натугой.

Но этот ответ кавалера не устраивал, он выхватил у Ежа цепь, дернул ее с силой.

– А ну, говори так, чтобы он на башне тебя услышал!

– По голосу я его признал, – повторил бригант.

– Что там щебечет этот бродяга? – донеслось с башни.

– Громче, громче! – взревел Волков. – Ори, чтобы он тебя слышал! Говори, кто тебя нанимал!

– Это тот человек, что сейчас говорит сверху! – что было сил закричал ослабевший бандит. – Это он меня нанял, я признал его по голосу! У него большой дом рядом с храмом Святого Андрея-крестителя в Вильбурге.

– Эй, Верлингер, вы слышали? Имеете ли вы дом у храма Святого Андрея? – спросил кавалер, пытаясь задрать голову в шлеме так, чтобы видеть верх башни.

Никто не ответил ему на сей раз. И это еще больше укрепило Волкова в правильности его мыслей, он был доволен, немного подождал и продолжил почти радостно:

– Какого же дьявола вы замолчали, Верлингер?! Отвечайте, зачем вы нанимали убийц? Чем я вам помешал? А? Говорите! Чем? Разве тем, что хотел увидеть барона, который очень-очень болен! Так болен, что может встать с кровати лишь для того, чтобы поехать поохотиться?

И снова ему никто не отвечал. Но теперь это уже мало беспокоило генерала, он теперь боялся лишь одного – того, что Верлингер сбежит, может быть, и с бароном вместе. Быстрее бы сержант Франк вернулся с объезда замка.

– Выходите подобру, Верлингер, иначе я возьму замок штурмом! Сегодня же я обложу его, уже к ночи тут у меня будет две сотни людей, а завтра к полудню я притащу сюда пушки. День, может два, и я пробью проломы в стенах или выбью ворота, войду, схвачу вас и повешу! Повешу как убийцу, как поганого вора или конокрада, вон на том дереве! – Кавалер указал рукой на ближайшее дерево, весьма кривое и уродливое. – А если вы выйдете сами, обещаю передать вас суду города Малена, где было совершено злодеяние, где был убит честнейший из людей, которого я знал, кавалер фон Клаузевиц. А замок ваш, если не откроете ворота… разграблю и спалю к чертовой матери, что вашему роду будет большим позором.

Волкову было не очень-то удобно, сидя на коне, смотреть вверх, доспех и шлем ограничивали видимость, но это он увидел: прямо на фоне неба, рядом с зубцом башни, появилась дуга арбалета.

– Арбалет! – тут же крикнул Максимилиан за его спиной.

«Ах ты, старый черт!» За себя кавалер ни секунды не волновался, доспех его был прекрасен, но вот разбойник и так слаб. Чтобы Верлингер не убил свидетеля, кавалер дернул за цепь, подтягивая бриганта к себе поближе, да еще и коня развернул так, чтобы собой и конем закрыть свидетеля. «Коня не погуби мне, мерзавец!» Кавалер злился, думая, что конь без всяких натяжек стоит сто талеров. Очень будет жалко потерять коня или лечить его потом.

Но ничего не произошло. Только сверху послышался молодой голос, голос сильного человека, чистый и без всякого карканья:

– Эшбахт, нет нужды для войны. Я открываю ворота.

Волков, все еще прикрывая собой бриганта, поднял голову, он ничего не мог толком разглядеть, так как смотрел вверх, почти на солнце, но он и так знал, что там наверху, на башне, стоял сам Адольф Фридрих Балль, барон фон Дениц.

Глава 41

На всякий случай Волков велел Ежу увести бриганта подальше, а сам стал ждать. И слушать. На башне говорили, вернее, спорили, едва не переходя на крик, но через шлем и подшлемник слов кавалер разобрать не мог. Барон разошелся во мнении со стариком – вот и все, что понял из этого жаркого разговора Волков.

Потом все стихло. Волков уже начал думать, что придется все-таки брать замок штурмом, как наконец грохнул засов, и старые створки поползли в стороны. В темноте башни поначалу проявилось светлое пятно, и из ворот вышел сам барон. Именно вышел, а не выехал на коне. Он был в простой белой рубахе и темных панталонах, даже чулок на нем не было, лишь туфли на босу ногу, словно он прогуливался по двору своего замка или шел из покоев в покои. Только сейчас, когда на бароне было мало одежды, кавалер понял, насколько тот хорошо сложен, да еще и красив. Именно красив той мрачной мужской красотой, которая характеризуется разворотом широких плеч и грубоватыми, но правильными чертами лица. Этот записной турнирный боец, завсегдатай балов и пиров, был на удивление хорош собой и статью, и челом.

– Какой же вы упорный человек, Эшбахт, – подойдя ближе, сказал барон, притом не протянул руки для рукопожатия, хотя раньше при встрече протягивал. – Своим неотступным упрямством довели моего дядю до греха. А ведь он честный и добрый человек.

Говорил барон с усмешкой, даже игриво, словно все было для него забавой. А Волков даже обрадовался, что барон не протянул руки для рукопожатия, не то генералу пришлось бы рыцарскую руку отвергнуть.

– Ваш дядя – убийца, – сказал кавалер строго, он не собирался слезать с коня, так и разговаривал с фон Деницем сверху, ничуть не заботясь о вежливости. – Смерть прекрасного человека кавалера фон Клаузевица – это заслуга вашего дядюшки.

– Нет, не его, – вдруг заявил фон Дениц.

– Будете оспаривать? Глупо. У меня есть свидетель, и ему я доверяю больше, чем вам.

– Нет, оспаривать не буду, но в смерти вашего рыцаря я и вы виноваты больше, чем мой добрый дядюшка, – произнес барон и, прежде чем Волков успел возразить, пояснил: – Вы – своей глупой настойчивостью, а я – тем, что попросил дядю убрать вас от меня. Вот так все и сложилось.

– Вижу я, что вы очень хладнокровный человек, – заметил кавалер. Он не знал даже, с чего начать, ведь вопросов у него было много. Наконец задал первый: – Это вы убили монаха, того, что жил в пустоши, между моими и вашими владениями?

Тут барон повернулся к Максимилиану, который внимательно слушал их разговор, и, дружелюбно улыбаясь ему, произнес:

– А я вас хорошо помню, мой молодой друг, даже лучше, чем вы думаете.

Прапорщик растерялся, как ребенок, он не знал, что ответить, и посмотрел на кавалера словно ища помощи. Но и Волков не нашелся что сказать, и барон продолжил:

– Молодой господин, не могли бы вы дать нам с кавалером возможность побеседовать наедине?

Максимилиан опять посмотрел на Волкова: мол, что мне делать?

– Прапорщик, оставьте нас, – велел генерал.

– О! Вы уже прапорщик! – удивился барон. – Как летит время! Кажется, недавно вы сидели на дереве, и от вас, уж простите меня, попахивало страхом и мочой, и вдруг вы уже прапорщик.

Теперь Максимален взглянул на барона уже зло, от первой озадаченности и следа не осталось. Волков побоялся, что он разговорчивого барона и мечом может рубануть, но юноша выполнил распоряжение генерала и отъехал от них.

– Ну, – продолжал Волков, – это вы убили святого человека? Отшельника.

– Святого человека? – как-то странно переспросил фон Дениц. Как будто поначалу не понял, о ком говорит кавалер. А потом согласился: – Ах да, это я его убил.

– Он знал, кто вы? Он знал, что вы… – Волков был из тех людей, которые могут легко сказать в лицо человеку, что думают о нем, но тут отчего-то постеснялся закончить речь.

– Что я зверь? – договорил за него барон. – Да, он это прекрасно знал. А как вы, Эшбахт, догадались, что он знал?

– Может, из-за того, что он тут жил и все видел, а может, из-за клетки, в которой он от вас прятался.

– Прятался от меня? – Барон ухмылялся. – Нет-нет, он в ней прятался не от меня.

– А от кого же? – Волков вдруг подумал о том, что барон не единственный в округе зверь. От этой мысли ему стало не по себе. «Неужели придется еще кого-то искать?»

– Он прятался от себя, мой дорогой сосед, от себя, – спокойно, с улыбочкой произнес барон и, видя недоумение кавалера, продолжил: – От себя, от себя. Представляете? Когда он чувствовал приближение времени, он запирал себя в клетку и ключ бросал рядом. Звериной лапой он не мог его поднять и открыть дверцу клетки. Так он и пересиживал метаморфозу.

«Господи, какая же жара, я сейчас сварюсь в этом шлеме».

Кавалер так растерялся от услышанного, что даже не мог толком это воспринять, в это поверить. Но когда сказанное бароном дошло до него наконец, он привстал в стременах и крикнул:

– Монаха ко мне! Где отец Семион?

Тут же один сержант повернулся и тоже крикнул:

– Монаха к господину!

– Зачем вам поп? – немедленно помрачнел барон.

– Я хочу, чтобы наш разговор шел далее в присутствии святого отца, – сказал Волков. – Так будет правильно.

Он правда боялся, что барон не захочет говорить при свидетеле, и готов был в таком случае продолжить разговор с глазу на глаз, но фон Дениц вздохнул как-то устало:

– Ах да, я забыл… Вы же Рыцарь Божий, Инквизитор, вам без попа никак не обойтись… Ну хорошо, как вам будет угодно, пусть придет ваш поп и слушает нас.

Отец Семион бежал к ним по пыльной дороге, подбирая полы рясы. Не подъехал, а именно подбежал, запыхавшись, остановился.

– Что случилось, господин Эшбахт?

А Волков лишь повторил вопрос, обращаясь к барону:

– Барон фон Дениц, это вы убили монаха-отшельника, что жил на границе наших с вами владений?

– Да, это я его убил, – спокойно и даже легко отвечал барон, он сказал это так, словно признался в поедании отбивной.

– Господи, Господи, – крестился отец Семион. – Но за что же вы его убили, господин барон? Может, по несчастной случайности?

Волков посмотрел на монаха и едко заметил:

– По несчастной случайности барон разорвал его на куски, которые мы собирали по округе.

А фон Дениц продолжил все с тем же спокойствием:

– Убил я его… Ну, потому что он попался мне под руку… Впрочем, я давно собирался его убить.

– Но за что же? – еще больше удивился отец Семион. – Он же был святой, безобидный человек.

– Безобидный? – Тут фон Дениц даже засмеялся. – А небольшое кладбище за домом этого «безобидного» человека вы видели, святой отец?

– Кладбище? – удивленно переспросил брат Семион.

– Да-да, кладбище, такое маленькое и уютное, с небольшой оградкой. Оно было прямо за его домом.

– Видели, – отвечал кавалер.

– Откуда же, по-вашему, оно взялось, раз он был такой, как вы изволили выразиться, безобидный? – Барон хмыкнул.

– Так вы же сказали, что он запирал себя в клетке, прежде чем стать… зверем.

– О да. – Фон Дениц сложил руки на груди и, кажется, был доволен тем, что его слушают, что может все теперь рассказать, Волкову казалось, что он торопится говорить, даже немного бравирует всем тем, что рассказывает. И барон продолжал: – Первый раз я его там и увидал, он как раз сидел в клетке и выл. Это было раннее утро, я поехал убить поросенка себе на обед, как раз была весна, а вы же знаете, сколько там кабанов вокруг… Рёдль отстал от меня по дороге, и я, подъехав к лачуге священника, услыхал тоскливый вой. Туман тогда стоял, солнце едва всходило, и мне, признаться, было от того воя не по себе: все знали, что тут обитает зверь, все о том только и говорили. Мне бы убраться оттуда, но я даже наедине с собой не желал праздновать труса. Пошел в ту лачугу, черт меня дернул. И там в темноте его и разглядел. Увидел, как он превращался из зверя обратно в человека, хотел проткнуть его и стать победителем зверя, но пока я его рассматривал, переход завершился. И такой он был худой, жалкий, мокрый весь, к коже щетина выпавшая прилипла, еще и смотрел так жалостливо. Я и не стал его убивать. Решил поговорить, а потом, может, отвезти в Мален, отдать его попам. Лучше бы я его тогда зарезал. – Барон замолчал.

– И давно все это случилось? – спросил кавалер.

– Семнадцать лет назад, – немедленно ответил барон.

Кавалер и отец Семион переглянулись, оба были удивлены: барон не выглядел старше тридцати лет.

– И сколько же вам тогда было? – спросил Волков.

Фон Дениц усмехнулся, заметив их недоумение:

– Вот и я так же удивлялся, когда этот ваш безобидный человек сказал мне, что разговаривал с моим дедом, который погиб в битве при Гейнфильде, что случилась за десять лет до моего рождения.

– Ничего не понимаю, – пробормотал отец Семион. – Отшельник был вовсе не стар, как он мог говорить с вашим дедом?

– И меня это так же тогда удивило, теперь-то я знаю, что звери живут очень-очень долго, – продолжал барон. – Ваш отшельник еще сорок лет назад бедокурил в этих местах, он тогда был мелким купчишкой без крыши над головой, а лишь с одной ручной тележкой разъезжавшим по округе. Ездил тут по пустошам, оставляя после себя кровищу да куски тел. А как на него стали думать, так подался отсюда прочь и вернулся через много-много лет тихим и праведным монахом.

– И вы не убили его? – спросил кавалер. Он оглядывался и видел, что все внимание его солдат, а также проезжавших мимо мужиков приковано к ним. А со стен замка помимо господина Верлингера смотрят еще и дворовые, и солдаты, и пара господ из выезда барона. Смотрят и ждут, чем эти разговоры закончатся.

– Нет, слишком много говорил с ним. А он был прекрасный рассказчик. Он многое знал, бывал в разных странах. И я стал приезжать к нему, часто просил его приехать ко мне. Все тогда удивлялись моей набожности, которой прежде не было.

– Неужто он нашел, чем вас искусить? – спросил отец Семион.

– Нашел. Да, нашел. И я, по глупости своей, захотел узнать…

– Узнать, каково это – не стареть? – догадался кавалер.

– Да, я не хотел стареть. Я думал, что сто лет молодости мне понравятся. А еще я хотел узнать силу.

– Силу?

– Да, небывалую силу, нечеловеческую. И я попросил его… принять меня. Сам попросил, хотя уже знал, что людишки опять стали в округе пропадать.

Волков тем временем, изнемогая от жары, подозвал к себе Максимилиана, жестом просил у него флягу с вином и, взяв ее, стал с удовольствием пить и слушать рассказ барона. Максимилиан же не отъехал после этого и тоже слушал, раз барон больше его не гнал.

– И что же это за сила такая? – уточнил святой отец.

– О! – Барон говорил это, вспоминая, а вспоминал он с видимым удовольствием. – То не объяснить простыми словами, разве птица может рассказать бескрылому о полете? Ну, разве вот что опишет мои способности: я мог от полуночи в самую короткую ночь добежать отсюда до Малена, на обратном пути заскочить в вашу землю, Эшбахт, добежать до реки и до рассвета вернуться к своему замку, и все это не остановившись ни разу, не задыхаясь от бега, не боясь себя загнать.

Волков смотрел на него и уже начинал думать, зачем этот человек все это рассказывает, словно похваляется перед ним, стоя здесь, на дороге, прямо на жаре. Уже и конь кавалера стал потряхивать головой, водить ушами, топтаться на месте – верный признак, что пить хочет.

А барон все не унимался:

– И этой силой словно упиваешься, и голод тебя мучит неотступно, и запахи, запахи тебя ведут лучше всякой дороги, и не важно тебе, скот это или человек, а уж если найдешь себе пищу, то нет ничего вкуснее горячего мяса с кровью, ничего.

Кавалеру все это слушать надоело – как только попы выслушивают исповеди? – впрочем, рассказ барона на покаяние совсем не походил. И чтобы хоть как-то остановить его, кавалер спросил:

– А голову дружка вашего Рёдля вы сожрали? Мы голову его так и не нашли.

Отлично спросил – как хлыстом полоснул фон Деница. Барон осекся, посмотрел на Волкова недобрым взглядом и ответил:

– Нет, голову его я не ел и убил его случайно. Он был мне большим другом…

– Знал о ваших проделках. Ясно. И как же так вышло, что вы его убили – друга-то?

– Я ранен был у оврагов, рана оказалась весьма тяжела, думал, помру, глаза уже не видели ничего, а кровь вся из раны так и текла в глотку, текла и никак не останавливалась, прилечь было нельзя, сразу начинал кровью захлебываться своей же…

– Понятно-понятно, рана случилась неприятная, дальше что?

Опять барон смотрел на кавалера зло.

– Я просил его отвезти меня подальше от людей и ждал ночи, чтобы оборотиться, в облике зверя я любую рану переживал легко и исцелялся уже к утру. Вот к ночи он помог мне разоблачиться от доспеха и одежд, и я стал превращаться…

– А разве не надобно зверю полнолуние? – робко перебил фон Деница отец Семион. – Или в ту ночь оно и случилось?

– Никакого полнолуния не нужно, сказки это, глупость, чаще всего это как с женщинами – приходит само и разом. Да, как с женщинами, вроде живешь себе, живешь, кругом бабы, даже и красивые, а ты их и не замечаешь, неделю или две может так быть, а потом вдруг увидишь нагнувшуюся на огороде крестьянку – и все, огонь в груди. Но когда нужно, можешь и сам в себе огонь разжечь. Так и тут, я даже научился и днем оборачиваться, хотя ночью, конечно, легче это делать.

– За что убили вы монаха? – Волкову уже надоело все это, он хотел покончить с делом.

– За то, что не сказал мне, как тяжка будет эта вечная молодость и какова плата за силу. Ничего он мне плохого не сказал, прежде чем прокусил мне руку.

– А в чем же тяжесть вашей жизни? – поинтересовался священник.

– В том и дело, что жизни и не осталось у меня. Живешь… как скот, влачишь существование от одного обращения до другого, ждешь ночи, изнываешь, стараешься спать больше, и вино, и женщины… все неинтересно, жизнь протекает в ожидании, а вокруг тебя все чаще и чаще появляются настырные рыцари божьи. – Барон в который раз нехорошо поглядел на Волкова. – Вот и ждешь, когда до тебя доберется какой-нибудь Инквизитор.

– Отчего же вы не уехали, не сбежали? – спросил его кавалер.

Тут уже барон поглядел на него даже с высокомерием, даже, может быть, с презрением.

– Я барон фон Дениц! Владетель поместья Баль! Я не торговец, скитающийся с тележкой, мне некуда бежать с моей земли.

– Собирайтесь, барон фон Дениц, владетель поместья Баль, – сказал кавалер. – Я отвезу вас в Мален. Там вы дождетесь комиссии из Ланна, умным попам все и расскажете.

– Нет, никуда я не поеду, – спокойно отвечал барон, тем временем подходя к коню кавалера и беря его под уздцы. – Я прошу вас, кавалер, свершить правосудие прямо тут, не хочу умирать от рук палача.

Волков даже растерялся на мгновение. Не знал поначалу, что и сказать. Но подумал, что для него приезд святой инквизиции в город – а приедут, скорее всего, товарищи и братья епископа Бартоломея – да и сам процесс будут весьма полезны, это еще раз прославит его и укрепит его репутацию, в том числе и перед герцогом, поэтому он сказал барону:

– Нет, уж больно много вы натворили зла, пусть спросится с вас за все, на то и придумана Святая комиссия, пусть решит инквизиция, а я вам не судья. А чтобы вы ночью не обернулись зверем и снова кого-нибудь не убили, велю я заковать вас в цепи.

Вот тут насмешливый и заносчивый барон вдруг испугался. Лицо его сразу потеряло всякую беспечность, и кавалера это обрадовало: «Что, боишься, барон, инквизиции?»

– Я рассчитывал на то, что имею дело с истинным рыцарем, – проговорил фон Дениц, – потому и не пытался сбежать.

А Волков уже думал о том, как приковать барона к цепи разбойника, если поблизости нет ни одного кузнеца, но его раздумья прервал отец Семион, он подошел к коню кавалера и жестом просил господина наклониться пониже, чтобы слова его никто другой не услыхал, и сразу после этого заговорил тихо:

– Слышал я от братьев-священников неоднократно, что сеньоры всех окрестных земель вас, кавалер, не жалуют. Может, не нужно настраивать всех еще больше против себя? Барон – человек их круга, не всем сеньорам понравится, что вы передали его Святой комиссии. Вернее, всем им это не понравится.

– Вся их неприязнь была из-за графа, а графа уже нет. – Волков хотел поначалу отмахнуться, но вспомнил, что брат Семион – человек весьма дальновидный и умный, и спросил на всякий случай: – А может, у тебя еще есть причина просить за барона?

Отец Семион сначала поджал губы, словно говоря: неужто вы сами не понимаете? Но так как кавалер все еще ждал его ответа, сказал:

– Нашего отшельника уже причислили к лику святых, объявят о том и внесут его в поминания к Рождеству; в нашу часовню, что мы построили, и так люди идут со всей округи, а как его признает матерь церковь, так втрое чаще будут приходить паломники.

«Ах, вот откуда у тебя та твоя сутана из бархата, цепь из серебра – часовенка-то, видно, прибыльна».

Впрочем, поп был, безусловно, прав, а отец Семион и продолжал:

– Только Господу то известно, что наболтает святым отцам господин барон, уж лучше пусть он тут умолкнет. Да и вам это поможет сойтись с другими сеньорами, я уж о том позабочусь, расскажу священникам из соседних приходов, что вы барона хотели сдать в инквизицию, но он вас так умолял этого не делать, так просил о рыцарском поступке, что вы, долг свой пред церковью презрев, согласились на его мольбы.

«А поп прав, может, так даже лучше будет. С господами нужно мириться. Да и не хочется лишаться своего святого, который приманивает ко мне богомольцев со всей округи».

Он выпрямился, вздохнул и обратился к барону:

– Хорошо, фон Дениц, я не буду передавать вас инквизиции, хотя то мне еще скажется, и из милосердия выполню вашу просьбу.

– Я знал, что вы истинный рыцарь, друг мой, – с облегчением произнес барон.

«Нет, не друг я вам». Волков посмотрел на него с неприязнью и ответил:

– Примите причастие и исповедуйтесь. Только не тяните с этим. Отец Семион, исполняйте свой долг.

– Может, мне оно и не нужно, причастие, – отвечал барон. – Да и исповедался я уже перед вами.

– Нет, все должно быть исполнено по канону. Я Рыцарь Божий, иначе я не смогу исполнить то, о чем вы просите, барон, – строго сказал кавалер.

Без единого слова барон и священник отошли к тому самому кривому дереву, которое Волков уже отметил как удобное и запоминающееся место. Пока барон снова что-то рассказывал попу, Волков слез с лошади, вытащил из ножен меч, осмотрел его лезвие. После ремонта оно было все еще отлично наточено, а сам меч, кажется, стал чуточку тяжелее. Господин Фейлинг уже поспешил к нему, стал помогать кавалеру снять шлем. А народу кругом собралось уже изрядно. Стены замка облепили люди, из соседних деревень мужики привезли на телегах своих баб. Слух, что к барону пришли солдаты соседа, уже облетел округу, всем интересно было, что происходит, вот народишко и стал собираться, стояли ждали, хоть жара и не спадала. Волков взглянул на них, люди хотели знать, что происходит, о чем говорят господа. Нужно будет после дела объяснить им, что святая матерь церковь и Рыцарь Божий не оставят страждущих детей своих без защиты и покарают всякого, будь это даже нобиль из нобилей, коли он виноват. Но пока почти никто не понимал, что происходит, – ни местные люди, ни солдаты кавалера.

Он уже выпил половину вина из фляги, уже отыскал место в тени, уселся, не в силах больше стоять, а меч свой не вложил в ножны, положил себе на колени. И только тогда брат Семион поднял руку и жестом дал знать, что ритуал закончен.

«Один удар – и дело сделано». Видит Бог, Волкову этого не хотелось, но он часто делал то, что ему было не по душе. Кавалер встал и пошел к попу и барону, находившимся в тени кривого дерева.

– Господин барон причащен и исповедован, – как-то буднично сказал отец Семион и добавил, крестясь: – Да свершится воля Господня.

– Вы готовы, барон? – спросил кавалер.

Фон Дениц взглянул на меч Волкова.

– Это хорошо, что у вас такой старый меч, – сказал барон. – Молодежь носит эти новые мечи с дурацкими гардами… Новыми мечами разве можно кому-нибудь отрубить голову?

– На этот счет можете не волноваться. – Волков хотел закончить все как можно быстрее; барон, кажется, еще хотел поболтать.

Фон Дениц протянул руку кавалеру, Волков сначала не понял, чего он хочет, но барон сказал:

– Вина. Дайте вина.

Кавалер протянул ему флягу. Барон стал пить совсем не торопясь, поглядывая по сторонам. А потом вдруг сказал:

– Послушайте, Эшбахт, а может, мы с вами договоримся?

Волков поглядел на него мрачно и ответил, не давая ему продолжить:

– Поздно. Теперь я не отпущу вас, барон. Либо закончим здесь и сейчас, либо везу вас в Мален, где вы будете ждать комиссии.

При словах «Мален» и «комиссия» отец Семион стал делать кавалеру знаки: прекращайте это, кончать нужно тут, сейчас, никаких комиссий.

– Тогда давайте покончим с этим, – согласился барон. – Я дам вам знак, как буду готов. – Он повернулся к Волкову спиной и тяжело, словно был древним стариком, встал на колени, поднял правую руку. – Как опущу… делайте.

Волков встал за его спиной, ему даже было немного жаль человека, который стоял перед ним на коленях. Барон был ужасным зверем, кровавой тварью, но не сейчас же. Волков помнил, что барон по первой просьбе пришел к нему на помощь, когда это было нужно, но это никак не искупало прегрешения зверя. Как сказал поп: да свершится воля Господня.

Генерал поднял меч, держа его двумя руками, занес его себе за правое плечо, ожидая, когда фон Дениц опустит руку. Он был в себе уверен. Меч остер, руки сильны, глаз верен. Все закончится в одно мгновение. И Волков ждал, когда оно наступит. А барон вдруг и говорит:

– А может, действительно мне поехать в Мален?

Волков поначалу удивился, а потом понял: барон совсем не хочет умирать. Кавалер краем глаза увидел призывный жест, который делал ему брат Семион распрямленной ладонью: рубите его, рубите.

А барон продолжал:

– Дождусь комиссии из Ланна, пусть попы-инквизиторы послушают мои истории, может, доживу до Рождества или до следующего лета.

А монах настойчиво показывал и показывал Волкову все тот же знак: рубите.

– Как вы считаете, Эшбахт? – продолжал барон, оборачиваясь к нему.

Нет, кавалер не считал, что это хорошая мысль, он еще раз взглянул на отца Семиона, который безмолвно просил, даже уже требовал удара, вздохнул и ударил наотмашь.

Брызги полетели в разные стороны, и большинство их как раз попало на отца Семиона – на лицо, на дорогую сутану.

– О Господи! О… Господи! – причитал тот, оглядывая свою одежду и рукавом вытирая лицо.

И на кавалера тоже попало, но его это вообще не заботило. Доспех уже бывал не раз залит кровью, чего уж там печалиться из-за пары капель. Он смотрел на свою работу. Да, он все сделал хорошо. Голова и тело барона оказались разделены с одного удара. К Волкову подбежал Фейлинг, молодой человек принес кувшин с водой, чистую тряпку – молодец, расстарался, додумался.

Господин Фейлинг стал смоченной тряпкой вытирать кровь с доспехов и меча господина, поливать водой запачканные руки. И тут раздались крики среди зевак, прошло какое-то волнение.

– Максимилиан, – сказал кавалер, вытирая руки, – узнайте, что там случилось.

Максимилиан поскакал по дороге через толпы собравшихся людей к замку, пока Волков заканчивал мыться и прятал меч в ножны, вернулся и сказал:

– Господин Верлингер спрыгнул с башни.

– О! – воскликнул брат Семион, крестясь. – Видно, вина его была велика, что не стал суда человеческого ждать.

– Умер? – уточнил Волков.

– Голова разбита, он прыгнул головой вниз на мостовую перед воротами. Не дышит уже.

Волков вздохнул, еще раз поглядел на останки барона и велел:

– Ну что ж, так тому и быть. Максимилиан, скажите Ежу, пусть отпустит бриганта, фон Клаузевиц отомщен, а зверь пойман и казнен. Дело сделано. Господин фон Тишель, коня мне, мы едем домой.

Глава 42

Вернулись домой уже к вечеру. Солдаты были пешие, поэтому шли долго. Волков сел за стол, он чувствовал страшный голод, тем не менее успевал рассказывать жене, как обстояло дело. Элеонора Августа по привычке своей стала лить слезы да все говорила:

– Неужто правда? Быть того не может. Он такой приятный был всегда человек.

– Не верите, так можете спросить у отца Семиона, да и Максимилиана тоже, он тоже его признания слыхал.

И мать Амелия, и госпожа Ланге тоже внимательно слушали кавалера, Бригитт даже присела на край стула у стола, чего уже давно не делала, если за столом была госпожа Эшбахт. Слуги, уже не стесняясь, лезли в столовую, и им хотелось слышать рассказ, как господин казнил зверя, который измывался над округой долгие годы. А кое-кто из солдат в это же время рассказывал о том же, пропивая в кабаке свои полталера.

Все в доме были поражены, особенно Элеонора Августа. Так и твердила сквозь слезы:

– Да нет же, сего быть не может, сие невозможно. Он всегда так любезен был. Бал без него был не бал, турнир не турнир. Может статься, вы что-то перепутали.

А Волков думал с горькой усмешкой: «Кажется, я прикончил еще одного бывшего хахаля своей любезной женушки, интересно, много ли у нее их тут было?» А вслух он сказал ей:

– Будет, будет вам, госпожа моя, слезы лить, как я какую сволочь ни убью, так вы слезами по ней обливаетесь.

А когда перед сном Волков сидел в кресле со стаканом вина, хотел позвать к себе Сыча для разговора, но госпожа Ланге, стоявшая рядом и, пока жены не было, гладившая его по волосам, сказала, что вряд ли Фриц Ламме до утра придет, так как уехал к амбарам вечером. Там у пристаней, говорят, большая драка случилась.

– Драка? – удивился кавалер. – И кто же с кем дрался?

– Да купчишки и их приказчики промеж собой схватились за то, кто первый к причалам станет, – рассказывала Бригитт. – Туда и брат Ипполит поехал: говорят, кого-то крепко побили, едва не до смерти.

– Это еще что такое? – удивился кавалер. Это для него было большой новостью. – Отчего так?

– Время-то горячее, первый хлеб повезли из других поместий через наши пристани, лодок и обозов нынче много, а причалов мало, вот и стоят лодки и возницы, ждут своей очереди грузиться или разгружаться. Уже который день там очереди, – поясняла красавица. – Кто побойчей, чтобы не ждать и лишнего лодочникам не платить, так те норовят без очереди влезть, вот и случается там всякое. То уже не первая склока…

Волков еще больше удивлялся. А она продолжала:

– Надо бы к причалам вашим человека поставить, чтобы за порядком следил, иначе так там и будет. Думаю, новый ваш человек… этот Мильке… кажется, дельный, мне понравилось, как он ваши телеги привозил, все смотрел, все считал, не то что этот грубиян Роха. Думаю, этот Мильке будет в самый раз.

Мильке и вправду был человек дельный, но на капитана у кавалера имелись другие планы.

– Человека над пирсами поставлю, но Мильке надобен мне у рыбачьей деревни, – ответил Волков. – А вы, любезная моя, пошлите сейчас кого-нибудь к архитектору, пусть завтра поутру будет у меня.

– Я-то пошлю немедля, а вот вы когда со мной ночевать будете? – спросила Бригитт. – А то все с женой этой оголтелой вашей только ложитесь.

«Ну, начала опять свою песню».

– Душа моя, я же с вами ложился у Кёршнеров в доме. Только с вами и спал. Неужели вы соскучиться успели? – пытался ласково говорить кавалер, приобнимая женщину за зад и талию.

– Хочу, чтобы и тут хоть иногда спали, – заявила она с вызовом.

«Хочу! Вот хочу – и все, а ты хоть тресни! А мне потом целый день причитания жены слушать и на слезы ее смотреть. Неужели не понимает Бригитт этого, ведь женщина ума немалого?»

– Хорошо, но не сегодня, – согласился он.

– Конечно же, не сегодня… Это как водится, – язвительно произнесла госпожа Ланге и ушла, даже не пожелав ему спокойной ночи.

С самого рассвета генерала опять дожидались люди. Уже собрались у ворот. Тут снова были и Ёган с Кахельбаумом, и кузнец Ганс Волинг приходил справиться насчет водяной мельницы, и другие разные люди, но кавалер ждал архитектора де Йонга. Генерал послал за ним еще на рассвете. Архитектор был у него поутру и ждал кавалера, пока тот принимал других людей. После с архитектором и немногими своими людьми Волков поехал к амбарам. И когда ехал, был немало удивлен количеством телег на дороге, а также состоянием самой дороги. У него, повидавшего за свою жизнь тысячи разных дорог, ни на секунду не возникло сомнения, что, как только пойдут осенние дожди, а они уже были не за горами, эта дорога превратится в канавы с водой и непролазной грязью вокруг. Нужно как можно быстрее решать это вопрос. Вот только платить за постройку хорошей дороги Волков не хотел. Тут ни тысячей монет, ни десятью тысячами было не отделаться.

– Сколько на первый взгляд надо денег на дорогу от начала моих владений и до амбаров? – спросил он у де Йонга, когда они уже подъезжали к до отказа забитой возами площади перед пирсами.

– Дорога не очень сложная, думаю, если делать на совесть… двадцать семь… а может, тридцать тысяч монет.

– О! – удивился не по-хорошему кавалер. И продолжал: – А вы были у меня в рыбачьей деревне?

– Это у реки, на самом юге? Где брошенные лачуги? – вспоминал архитектор.

– Да. Хотя лачуги там уже обживаются.

– Бывал один раз, – отвечал де Йонг. И тут же он догадался: – А вы никак и туда думаете дорогу вести?

– Туда буду строить дорогу еще раньше, чем к амбарам, – сказал кавалер без намека на раздумья. Кажется, это вопрос был для него уже решен.

– Это дорого, – сразу предупредил де Йонг. – Семьдесят тысяч – семьдесят пять… Даже просто топографию – и то будет недешево сделать. У меня на то времени не остается, тут придется иных людей приглашать.

– Топографию… Это рисунок на карте?

– Да, рисунок с учетом всех холмов и оврагов, без него сметы не посчитать.

– Капитан Мильке с этим справится, я думаю. Вы его знаете?

– Кажется, видел у вас, но не был представлен. Но зачем же вам такая дорога? Вот же ваш золотой ключ. – Де Йонг указал на забитую телегами площадь, на пирсы, на лодки, стоящие вдоль берега и ждущие своего часа для погрузки. – Вот все, что вам нужно. Зачем еще дорога? Тем более такая дорогая.

Да, возможно, на первый взгляд все так и было, но это на первый взгляд. А Волков из тех людей, которые всегда пытались в мутной пелене будущего разглядеть и то, что дальше. Он ничего не сказал архитектору, а поехал по дороге на юг от пирсов.

– Желаете посмотреть, как строится дворец? – спросил де Йонг. – Уже начали возить кирпич, надеюсь на этой неделе начать ставить фундамент.

– Поторопитесь с ним, – велел Волков, для которого жить под одной крышей с двумя женщинами становилось невыносимо. – Коли есть возможность… все… все в первую очередь на дворец направляйте.

«Быстрее бы уже отселить Бригитт».

– Все так и делаю. Как только будет готов фундамент, отправлю две бригады каменщиков, уже нанял их, они ждут. Стены выставят до октября… обещали. А уж печи и крышу за две недели поставим. Я вам сейчас все покажу…

– Нет, не сейчас, – отвечал кавалер, въезжая на пригорок, с которого открывался вид на реку, на пристани. Он указал архитектору на реку. – Видите, какое столпотворение, а если горцы ратифицируют договор, то по этому договору я обязан их к пристаням пускать без очереди. Тут еще хуже станет.

– Мало причалов, – согласился де Йонг.

– Мало, нужно еще хоть на две лодки причалов сделать.

– Но берега больше удобного нет.

– А вот, – Волков показал рукой, – это разве плохое место?

– Тут? Да тут берег крут, много срезать земли придется. То недешево будет, – предупредил архитектор. – Вон то и вон то – все это нужно будет срезать, половину холма скопать, иначе к пристаням не подъехать будет.

– Нанимайте людей, – распорядился кавалер, – и подготовьте мне смету.

– Уж и не знаю, как мне все успевать? – От волнения у де Йонга брови поползли на лоб, глаза округлились.

– Берите себе помощника. Делайте, делайте, работайте, пока у меня есть деньги.

– Хорошо, займусь и этим.

– И побыстрее, вон людишек сколько желающих с моих пристаней грузится, а может статься, что и еще больше будет.

– Займусь, займусь сегодня же.

– И это еще не все, – продолжал кавалер. Он даже усмехнулся, видя, как изменилось лицо архитектора, де Йонг, кажется, был уже напуган. – Прямо на этом месте начните строить еще один дом.

– Еще дверец?

– Нет, не дворец. Дом. Но такой дом, чтобы на две части был поделен: в одной части контора, а в другой – жилой дом. Чтобы приказчик тут же за стеной мог жить.

– Но зачем же вам нужен подобный дом, для чего вам контора? – удивлялся де Йонг.

– То не для меня, – отвечал Волков, – то для герцога.

– Для курфюрста нашего? – еще больше удивился архитектор.

– Не для него лично, а для его человека, так что делайте на совесть, пусть дом будет теплый: зимой тут весьма крепкие ветра с реки.

Глава 43

Де Йонг слез с коня, чтобы открыть свои бумаги и записать все пожелания господина Эшбахта: не дай бог забыть что-нибудь. А потом, пряча грифель и закрывая папку с бумагами, архитектор уже думал, что на этом все дела с кавалером закончены, но он ошибался. Волков просил сопровождать его и дальше. Поехали они вдоль реки на юг, туда, где как раз сейчас строились лачужки из глины и дерева для пригнанных кавалером крестьян. Домишки были дрянь: дранка, глина да некоторое количество бруса и кривых досок. Но ничего, ничего, для начала, чтобы зиму пережить, и это пойдет. Кавалера радовало, что люди сами старались наладить свое жилье, клали в домах печи, за домами бабы уже разбили огороды, ковырялись в земле, чуть левее от берега уже как-то размечали наделы, а кто-то уже взялся и пахать хорошие куски. Козы на веревках объедали хорошую, невыгоревшую от солнца траву на пригорках. Даже собаки откуда-то взялись, уже вдумчиво облаивали из-за угла проезжавших.

«Ничего, обживутся людишки, лишь бы Ёган не ошибся, лишь бы земля тут, у реки, хорошей, плодородной была. Зиму переживут, я им помогу с едой, а дальше приживутся. Народец крепкий».

Проехали еще дальше на юг, туда, за большой овраг, где уже кончалась хорошая земля и начиналась илистая грязь, не высыхающая даже в жару, туда, где были болота, которые Ёган еще не осушил. Там осело немного народа, мало новых домов, но людишки и тут уже обживались. Кавалер увидал собравшихся в кучу людей. Они стояли вокруг Эрнста Кахельбаума, и, как ни странно, тут был и Фриц Ламме, а с ним еще крепкий человек из старых солдат. Увидав всадников, Кахельбаум сразу направился к ним, за ним следом пошел и Сыч, и все остальные также приблизились к господину Эшбахта.

– Никак случилось что-то, – заметил господин Хайнцхоффер.

И, подтверждая его догадки, управляющий поклонился и заговорил:

– Господин Эшбахт, нынче ночью двое ваших людей бежали, то были Ганс Круст и молодой Питер Вернер, с ними еще баба Круста, Габи Круст. Говорят, баба была на сносях.

Дело неприятное, но когда кавалер гнал сюда этих людей, он не сомневался ни минуты, что такое случится. Они станут разбегаться, обязательно станут, если это дело не пресечь. Что ж, вот и повод проявить твердость. Но сначала требовалось беглецов изловить.

– Коннетабль, – теперь при людях Волков обращался к Сычу именно так и всегда в вежливой форме, – надеюсь, вы их сыщете. Далеко уйти они не могли: с востока и юга река; на западе мои добрые соседи, Фезенклеверы и Гренеры, они беглецов непременно выдадут, но будет лучше, если мы найдем их сами. Думаю, молодые господа, – кавалер в этом не сомневался, – с удовольствием примут участие в поисках. Собак я дам.

Но Сыч, как ни странно, оказался настроен не так оптимистично.

– Экселенц, – начал он, вздыхая, – у них была лошадь, только два дня назад господин управляющий, – он кивнул на Кахельбаума, – записал на них молодую кобылку.

«Это ничего не меняет, не уедут они на ней далеко», – поначалу думал Волков, но Сыч разъяснил ему:

– Они пошли к реке. Я посмотрел по следам – коняга была с ними. А у реки как раз на ночь останавливалась лодка, мужики наши ее видали. Думаю, что беглецы уплыли на ней, а коняшку отдали в уплату.

«Воровство чужих мужиков – большое преступление… На такое отважится только отъявленный злодей или враг».

– А лодка из тех, которые тянут вверх по течению? Были при ней возница и упряжка в четыре коня? – уточнил Волков. Такая лодка никуда бы не делась, она направлялась либо в амбары, либо в Лейдениц.

– Нет, экселенц, нет, эта плыла вниз по реке, сейчас она уже где-то у нашей рыбачьей деревни, а то и дальше.

Вот это было уже неприятно. Кажется, какие-то разбойники украли его коня и его людей.

– Коннетабль, узнайте, кто хозяин той лодки, обязательно узнайте!

– Я все выясню, сегодня же узнаю, была ли лодка у нас в амбарах или в Лейденице, что привезла, что увезла, кто там кормчий, откуда он.

Волков молча кивнул. Да, дело получалось неприятное, но он был к этому готов и продолжил путь на юг – туда, где уже чернел Линхаймский лес.

Через два часа они смогли спрятаться в его тени и немного отдохнуть от жары, перевести дух. А еще через некоторое время выехали на берег, туда, где река меняла свое направление.

Де Йонгу было уже невтерпеж. Он очень хотел знать, зачем господин Эшбахт полдня таскает его по жаре, когда у архитектора и без этого уйма дел.

Они стояли на возвышенности над рекой, а Волков стал указывать рукой и говорить:

– Вон Фринланд. А вон Брегген. Мне это место очень нравится.

– Что ж, весьма удобное место, я слыхал, что все лодки и баржи, которые тянут вверх по течению, останавливаются тут на ночь, дают лошадям отдых.

– Да, они здесь уже дорогу протоптали своими упряжками.

– И вы думаете поставить тут им место для ночлега? – догадался архитектор. – Дело может быть прибыльное, если и конюшни сделать, и корм продавать.

Волков только улыбался в ответ.

– Что, и причал думаете поставить? Только зачем он тут? – гадал архитектор.

И лишь тогда кавалер сказал, уже не улыбаясь:

– Друг мой, а сможете вы построить замок?

Дома, даже большие и красивые, дороги, пирсы, амбары, склады, конюшни, да что угодно он уже делал, строил, хоть и был де Йонг еще молод, но опыта у него хватало. Да, но замок! Архитектор заволновался. Это не конюшня. Что может быть важнее замка? Городская ратуша… кафедрал… дворец принца… Вот и все, что может быть значительнее замка прославленного генерала. Замок!

– Да, я очень хочу взяться за замок, если вы мне, конечно, доверите подобное дело, – наконец отвечал де Йонг.

– Как-то один старый архитектор говорил мне, что замок стоит двадцать тысяч золотых… У меня есть всего десять… – начал Волков.

– Двадцать? – Де Йонг задумался, что-то прикидывая в уме. – Нет, десяти вполне хватит, двадцать – это для замка огромного, тут на берегу такой не поставить: утопим фундамент, в подвалах будет вода.

– Мне нужны равелины от пушечного огня. На стенах должны быть площадки под пушки, я хочу, чтобы мои пушки простреливали и реку, и берег. Ворота с подвесным мостом. Башни удобные для фланкирующего огня. Хочу, чтобы были конюшни на два десятка лошадей, коровник, большие склады для фуража и провианта и колодцы. А покои чтобы были по новому образцу, с большими окнами, без этих дурацких огромных каминов, но с печами, и чтобы полы деревянные, а стены оббиты материей, чтобы спать без сквозняков. Сможете уложиться в десять тысяч золотых?

Де Йонг сразу не ответил, напряженно считал, не произнося ни слова, только озирался по сторонам. Потом наконец спросил:

– А можно будет рубить вон тот лес? – Он указал на видневшийся за спиной кавалера Линхаймский лес.

– Можно, – отвечал Волков.

– Отлично, отлично… – закивал архитектор и указал рукой на реку. – А тут понадобится пристань. Это сразу удешевит подвоз.

– Я так и думал, поставим.

– Десяти тысяч… Десяти тысяч может и хватить, многое будет зависеть от фундамента, от земли, надо бы покопать тут, узнать, какова тут земля, если тут камень, то еще и на фундаменте сэкономим, и тогда выйдет замок не хуже большого. С реки его будет не взять, даже пролома не сделать, а с берега поставим равелины перед воротами и перед западной стеной, обведем рвом от реки. Он будет прекрасен и неприступен. – Де Йонг, кажется, загорелся этой идеей. – Я все нарисую и посчитаю. За месяц сделал бы, не будь у меня столько разной работы.

– За месяц? – уточнил кавалер. – Это хорошо, но вы не торопитесь. Я ничего не могу начать, пока не решу дело с герцогом.

– А тот дом для человека герцога у причалов, что мы надумали строить… – вспомнил архитектор.

– Будем надеяться, что он нам поможет, – отвечал кавалер.

Что ему еще нужно было, кроме замка, – да ничего. Во всем остальном Волков уже преуспел, а для замка нужно было замириться с герцогом. Иначе все, что кавалер строил и делал, все, что создавал, могло достаться кому-то другому. Ведь герцог мог и отобрать феод у заносчивого вассала.

Де Йонг, озадаченный, поехал на север к своим домам и домишкам, к пристаням и особнякам, а Волков с людьми направился по течению реки на запад, к рыбачьей деревне. Он надеялся найти Мильке, а заодно и узнать, как там его гарнизон на другом берегу реки. Как там Брюнхвальд, Пруфф и Вилли, есть ли от них вести.

Генерал не застал Мильке, тот еще утром уехал в Эшбахт, зато сержант Жанзуан сообщил, что в гарнизоне появилась хворь, только вчера привезли с того берега двух болезных. Волков поверить не мог, что у Карла Брюнхвальда в войске завелась хворь. У хороших, знающих командиров такое бывало редко. Впрочем, у всяких офицеров оно могло случиться. Волков предупредил сержанта, что на лодке могут проплыть беглые мужики, на что сержант заметил, что тут перед ним за день в обе стороны иной раз три десятка лодок и барж проплывают, за всеми ему не уследить. Волков был с ним согласен. И кавалер, еще раз оглядев крепкий форт, что построил на пригорке Жанзуан, поехал домой, заодно приглядывая места для дороги, которая ему была тут нужна.

А дома его ждало письмо от красавицы сестры, фаворитки его высочества, графини Брунхильды фон Мален. И писала графиня ему, что остановилась она в Малене проездом в свое поместье Грюнефельде и что желает встретиться и поблагодарить, а также рассказать, что творится при дворе его высочества и о чем там говорят. Волкову очень хотелось поехать, но было уже поздно, он не успел бы в город до закрытия ворот. Да и устал он, поэтому до рассвета решил отдохнуть. Но рано ему лечь не довелось, и причиной на сей раз были не его женщины, а вернувшийся из Ланна его племянник Бруно Фолькоф и молодые господа, что ездили с ним.

Племянник был великолепно одет. Не зря портные Ланна считались вторыми в мире после портных из Ламбрии. То ли Бруно выбрал все сам, то ли посоветовали ему, но теперь он был одет в белое и синее. Белый колет, белый берет с синим пером и белые чулки великолепно сочетались с синими панталонами, коротким синим плащиком и синими мягкими туфлями.

– Господин Габелькнат посоветовал мне этот костюм, он в ваших цветах, дядя. – Молодой человек крутился перед кавалером.

– Хорош, что ж тут скажешь, – произнес Волков.

– Ваша невеста сойдет от вас с ума, – добавила Бригитт.

– Да? – переспросил Бруно. – Вы так думаете, госпожа Ланге?

– Я в этом уверена, молодой господин, – отвечала красавица. – Вы юны и прекрасны, жена будет вас ревновать к служанкам, уж поверьте.

– Эх, хоть бы знать, какова она, – говорил Бруно мечтательно, – может, она и не стара еще и не отвратна.

– Успокойтесь, племянник, и не обольщайтесь, – прервал его мечтания кавалер. – Женщины из таких семей имеют за собой достойное приданое, а с подобным приданым вам она и молодой, и красивой должна казаться. А для сердца заведете себе сердечного друга.

– Я все помню, дядя, – заверил его Бруно, покосившись на госпожу Ланге. – Я буду с невестой ласков, какая бы она ни оказалась.

– Прекрасно. Снимите эту одежду, чтобы не пачкать, и пять дней, пока не поедем на встречу, не надевайте ее. Кстати, как там Ланн, что говорят в нем?

– О, генерал! – воскликнул Габелькнат. – Весь город только и говорит о вас, нас с господином Бруно каждый день приглашали на ужины, все хотят о вас слышать. И вашу племянницу, госпожу Агнес, тоже встречали на приемах, ее там все очень уважают. Все разговоры лишь о том, что мы побили горцев! – Молодой человек рассказывал это с нескрываемой гордостью, ведь он оказался причастен к успеху, он тоже был там. – Все удивлены: вы в одно лето и побили мужиков, и принудили к миру упрямых горцев. Все о вас твердят, но почему-то в церквах за вас молебнов не устраивали.

Волков улыбался, слушая его, но улыбка была ненастоящей, это чтобы не волновать их: и Бруно, и Бригитт, и Габелькната, и всех других. Он-то как раз знал, почему в его честь в церквах Ланна не проводилось молебнов. Он знал, что не мир между ним и горцами требовался архиепископу, архиепископу как раз нужна была война. Вот и не было молебнов. Казалось Волкову, и небезосновательно, что прошлой любезности меж ним и курфюрстом Ланна и Фринланда уже не будет. Да, теперь мир с сеньором, с герцогом Ребенрее, был ему еще более необходим.

Глава 44

Волков выехал, едва рассвело, чтобы побыстрее прибыть в Мален. Ему было очень нужно повидаться с графиней. Брунхильда же ждала его у Кёршнеров, куда кавалер и приехал утром. Еще с порога сам Дитмар Кёршнер сообщил, что графиня еще почивает, а потом похвалился, что делегация к герцогу собрана, собралось ехать даже больше людей, чем предполагалось изначально, и сам Гайзенберг, бургомистр города, согласился возглавить делегацию.

Купец еще раз спросил кавалера: может, и ему поехать к герцогу? На что Волков опять сказал, что этого делать не нужно. И пусть господа, как только будут готовы, отправляются, чтобы не тянули. Кёршнер обещал ускорить дело.

Почивает графиня? Нечего. Люди уже давно с заутрени пришли. Волков пошел в ее покои и без всяких церемоний толкнул дверь, которая была не заперта, и застал неприятную картину. Тот самый паж, что был при Брунхильде, еще когда она в замке Маленов жила со старым мужем, кавалер даже имени его не помнил, валялся на кровати графини. Развалился в удовольствие, и лишь внезапное появление кавалера его потревожило.

«Его нужно было зарезать давно, еще как нашел его на кровати графини в первый раз», – отметил Волков.

Сама графиня в широких домашних одеждах, уже с заметным животом, сидела перед зеркалом. Даже с животом, даже только что с постели, даже заметно располневшая, она все еще была прекрасна. Волосы цвета соломы распущены по плечам, но уже причесаны, плечи под прозрачной тканью видны. Смотрела Брунхильда на кавалера с каким-то высокомерием, с бабьим вызовом и улыбалась.

А Волкову мальчишка покоя не давал. Отчего-то этот паж злил генерала, он схватил негодяя за ногу, стащил с кровати и в шею вытолкал из покоев под возмущенное попискивание графини.

– Интересно, а что тебе говорит герцог по поводу этого сопляка? – спросил кавалер, запирая дверь на засов.

– И вам доброго утра, братец, – не очень-то ласково отвечала графиня, отворачиваясь от зеркала и поворачиваясь к нему. Да еще и выговаривала: – Уж ваша грубость завсегда впереди вас следует. Уже господин давно, а ведете себя как солдафон. Тонкости в вас нет, вежливости не учены вы.

– Есть во мне тонкость, и вежливости учен. – Он подошел к ней, наклонился, поцеловал в лоб, а она, не вставая, обняла его, прижалась щекой к его животу, крепко прижалась.

И тут как будто пахнуло на него воспоминаниями еще не такими и давними. Вспомнил он ее бедра, сладость ее губ. Жаль, что сейчас было не до того, кавалер только положил руку на ее подросшее чрево и спросил:

– Когда тебе рожать?

– После Рождества.

– Рожать будешь уже в своем поместье.

– Спасибо вам, братец, – легкомысленно отвечала красавица, снова поворачиваясь к зеркалу. И продолжала говорить, разглядывая свое отражение: – Но рожать я думаю в своих покоях при дворе. Герцога надолго оставлять нельзя, вокруг много хищных жаб, которые мое место занять попытаются.

Он была так хороша, что Волкову не хотелось отходить от нее, хотелось дышать ее запахами. Не хотелось отводить взгляда, но генерал все-таки стал искать глазами маленькую кровать, а не найдя, спросил:

– Ты моего племянника не взяла с собой, что ли?

– К чему ему дорога, он с кормилицей и с двумя няньками остался. Жив он и здоров. Слава Богу, молюсь за него каждый день. – А сама на Волкова через зеркало смотрит и румяна открывает.

А кавалер слушал ее и снова стал живот ее трогать, отойти от нее не мог, а потом и на грудь перешел, грудь у графини тяжелая, а Брунхильда, кажется, и не против, чтобы он ее трогал. И тут до генерала мысль дошла, как булавкой кольнула, и он спросил у нее ошарашенно:

– Ты что, дрянь, никак зельем Агнес намазалась?

И графиня засмеялась.

– Ах ты, шалава! – Он схватил ее за волосы, повернул к себе и заглянул в глаза.

А Брунхильда глядела на него своими прекрасными глазами и продолжала смеяться, весело ей, распутной, и признается еще нагло:

– Да вот… решила попробовать на вас. Видно, и на вас, братец, Агнескино зелье работает.

Шея у нее белая, ее зубами искусать хочется, а с плеч ее прекрасных свалилась ткань прозрачная, и губы ее были рядом – вот они, целуйте, кавалер, сколько хочется. Он и поцеловал, как тут было удержаться, а сам рукой полез красавице под округлившийся уже живот, а она и не против – трогайте, господин генерал, где вам хочется. Ну и тут он, уже не сдерживая себя, схватил Брунхильду в охапку, поволок к постели, уложил на спину на самый край. А она вовсе и не против того, улыбалась томно, подбирала полы одежд да сгибала ноги в коленях, разводя их в стороны, открывая свое самое ценное для его глаз, предлагая ему: берите, дорогой братец, пользуйтесь, мой генерал, сколько хотите. И при этом еще шептала:

– Хочу, чтобы как в былые времена… чтобы как тогда было…

Он сидел на пуфе возле зеркала, отдыхал, а она сама, без служанки, меняла одежду, ничуть не стесняясь его, и говорила:

– Не знаю, что мне с поместьем делать.

– А что тут знать, первым делом приедешь – у управляющего проси книги записные, проси списки мужиков, списки собственности твоей.

– Так разве я в этом всем разберусь? Да и деньги мне нужны, а не книги со списками. – Она уже надела нижнюю рубаху из батиста. Встала и спросила: – Как мне разобраться?

– Попроси у Кёршнера бухгалтера, чтобы с тобой поехал, он разберется.

– Наверное, этому бухгалтеру платить придется, а у меня и денег нет, – отвечала красавица.

– Да как же нет у тебя денег? – удивился Волков. – И двух месяцев не прошло, как я посылал тебе много денег.

Брунхильда села на кровать напротив него и махнула рукой: ой, да что вы там посылали, нет того давно.

– Куда ты их деваешь? – удивлялся кавалер. И тут до него дошло: – Тебе деньги опять нужны и для этого ты зельем Агнес намазалась?

– Нет. Нет. – Графиня покачала головой. – Зелье – это для души, хотелось давно чего-то такого, огня под кожей хотелось, а от герцога устаю я. – И тут же добавила: – А денег вы мне все равно дайте, у меня нет совсем. Хоть полтысячи дайте.

– Полтысячи! – Он встал, принялся поправлять свою одежду. – Да куда ты их деваешь-то? Куда в замке, где ни за стол, ни за кров не платишь, ты тратишь столько денег?! Ты ведь еще и у герцога берешь.

– Ой, да что он там дает, от щедрот своих выделил сто двадцать монет в месяц, смех, да и только.

Волков не стал напоминать графине фон Мален, что еще не так давно она в кабаке в Рютте давала мужикам, купчишкам мелким да поденщикам иметь себя за десять крейцеров, а теперь ей и сто двадцать талеров в месяц мало. А вместо этого сказал:

– Дам тебе полсотни монет на дорогу обратную и бухгалтера, но это после.

– А сейчас что? О чем говорить желаете?

– О примирении с герцогом.

– О! – Брунхильда махнула рукой. – Герцог на вас все еще зол.

– Так помоги мне.

– Так скажите как, а то я вступаюсь иной раз за вас, а он мне и говорит все время, дескать, ослушник вы, дерзки очень, людей его унижали, что он за вами послал, воле его противились. Говорит он, что вы заносчивый вассал и другим его вассалам дурной пример даете.

Все-все было именно так, как и говорил герцог, но эту ситуацию нужно было менять. Да, Волков уже готовил кое-что из того, от чего герцог не сможет отказаться. А еще он припас кое-что и для графини. Хоть и родилась Брунхильда едва ли не в хлеву, хоть и была часто небрежна и всегда расточительна, но глупой эта красивая женщина вовсе не являлась; конечно, до рассудительности Бригитт она не дотягивала, тем не менее ей были присущи женские хитрости, тонкое чутье, и когда надо было, она проявляла и изворотливость, и целеустремленность, как, например, вышло с ее супружеством, когда было нужно все стерпеть и получить надобное.

Теперь же она сидела напротив генерала и слушала его.

– Запоминай, что я буду тебе говорить. Потом не спеша обдумаешь, но это потом, а пока слушай и запоминай…

– Да слушаю уже, говорите… – не терпелось графине.

– Во-первых, скажете герцогу, что я не просто так не слушался его, на то была причина, и если надобно будет, то я ее предъявлю.

– Это я запомнила.

– Во-вторых, частенько говорите, что такого генерала, как я, еще поискать, не у всякого государя есть такие. И многие захотят такого себе иметь.

– Буду говорить ему иногда, – пообещала графиня.

– В-третьих, говорите, что Господь велит прощать и что даже самый строгий суд дает право обвиняемому высказаться, оправдаться.

– Угу… Право обвиняемому высказаться и оправдаться, – запоминала красавица.

А потом было и четвертое, и пятое. И Брунхильда хоть и нехотя, но все, что было нужно, повторяла за ним, запоминая.

«Ленивая. Не Бригитт, конечно. Но что нужно – запомнила».

Кавалер очень на нее рассчитывал, намного больше, чем на канцлера Фезенклевера или барона фон Виттернауфа. Но больше всего он рассчитывал на того, на кого привык рассчитывать, на того, в ком был абсолютно уверен, – то есть на себя.

Тут Брунхильда встала, взяла у него деньги, серебро, что генерал ей протянул, и сказала как бы между прочим:

– А ведь у десятого графа детей-то пока нет.

– Что? – Кавалер не понимал, о чем она.

– Говорю, что десятый граф Мален пока не женат, детей у него нет.

Тут только забрезжила у него мысль. И мыслишка-то эта страшненькая. А вот Брунхильду она, кажется, не пугала, и женщина повторила вполне себе спокойно:

– Десятый граф Мален молод, даже не женат еще, детей у него законных нет, вот я и думаю…

– И что же ты думаешь? – мрачно спросил кавалер.

– Иной раз думаю: случись с ним что, так племянничек ваш может и титулом обзавестись. – Она копалась в сундуке с одеждой и даже не глядела на генерала, но при этом особенно выговаривала слова «племянничек ваш», чтобы он до конца прочувствовал всю их важность.

Волков быстро прошел к красавице, схватил за руки, поднял от сундука, повернул к себе и заглянул в глаза.

– Даже думать о том не смей, слышишь? Даже думать!

– И что же вы, братец, – она вдруг посмотрела на него зло, хотя еще двадцать минут назад глядела глазами едва ли не влюбленными, – неужели не хотите для племянника своего титула? – И опять она делала ударение на словах «для племянника своего», словно хотела напомнить ему, кем Волкову этот «племянник» доводится.

– Не гневи Бога! – произнес кавалер почти с яростью. – Поместье ты и твой сын получили, так угомонись, успокойся. Остановись. Забудь про то.

– Хорошо, как скажете, братец, – отвечала она смиренно. А сама глаза отводила, потому что видеть его не хотела, и покорность ее – притворная, и согласие – лживое. – Забуду, раз вы велите.

Согласилась сразу. Да, конечно… Вот только знал он цену ее слову. Ничего она не забыла, своенравная и упрямая, такая, что к цели своей все равно пойдет, и коли он ей не поможет, так сама попробует. Ведь Агнес она знает так же, как и он. Кавалер не выпускал Брунхильду, все еще держал за локти, да еще и с силой встряхнул.

– Слышала, что я тебе сказал? Даже не думай о том.

– Да отпустите вы, больно мне! – так же зло шипела в ответ графиня. – Синяки останутся, что я герцогу скажу?

– Даже не думай о том, – повторил Волков, выпуская ее.

– Хорошо-хорошо, – отвечала она, потирая локти. – У, демон, пальцы словно из железа, точно синяки будут.

Волков ни секунды не верил в то, что она позабудет о своих планах. Шутка ли! Титул графский для своего сына всякая мать желать будет. Разве отступит она, это с ее-то неуступчивым нравом? Нет, не бывать тому, просто согласится сейчас с ним, но не отступит, она упрямее его жены и Бригитт вместе взятых. А семейство Маленов в дикой ярости будет, как только речь зайдет о том, чтобы его «племяннику» титул достался. Но сейчас Волков ничего с ней поделать не мог. Сейчас она была ему очень нужна в деле примирения с герцогом. Она являлась ключом к его высочеству. Поэтому он, чуть подумав, добавил:

– Пока дело с герцогом не разрешится, даже и не вспоминай об этом.

– Как вам будет угодно, братец, – отвечала она все с той же притворной покорностью.

Взять бы хлыст да исполосовать ей спину да бока, драть ее, пока не обмочится, пока дурь, упрямство это глупое из ее головы красивой не выветрится… Да нельзя. Во-первых, нужна она ему, а во‐вторых, брюхатая.

Глава 45

Прежде чем Волков успел уехать, у дома Кёршнеров появился секретарь магистрата Кременс. Так дышал, что, поглядев на него со стороны, всякий подумал бы, что сей почтенный человек бегом бежал. И просил он встречи у генерала. Волков, обедавший перед отъездом с графиней и четой Кёршнеров, по согласованию с хозяином дома решил секретаря принять. И тому был предложен стул и место за обеденным столом. Хоть и хотелось Кременсу говорить с Волковым с глазу на глаз, но тут уже деться было некуда, так и начал он за столом и при всех:

– Господин кавалер, на следующую среду совет города снова назначил прения по вопросу дороги до ваших пределов.

– Прекрасно сие, – отвечал Волков, – и каковы ваши прогнозы на успех, господин секретарь?

– Те, кто раньше были против, те уже молчат, а иных и вовсе нет.

– Это большая-большая радость для моей бедной земли, – отвечал кавалер, – и радость для ваших кузнецов.

– Кузнецов? – уточнил господин Кёршнер. – Для наших кузнецов?

– Да, для кузнецов города Малена, – продолжал Волков. – Мой кузнец в пределах моих, на реке, нашел прекрасное место для водной кузницы, говорит, уголь из Бреггена будет дешев, руда из Фринланда всегда дешева, а река и вовсе бесплатно течет, обещает лист и полосу хорошего качества за низкую цену. Городским кузнецам то помощь большая, не все же им железо в Фёренбурге покупать.

Но это мало интересовало секретаря, сюда он прибежал по другой причине, и Кременс говорил:

– А коли решение по строительству дороги окажется принято и решение по выбору подрядчика будет передано вам, господин кавалер, есть ли у вас уже подрядчик на такую работу?

Волков с Кёршнером переглянулись, и генерал жестом передал слово купцу: говорите друг мой. И Кёршнер сказал:

– Финансирование дела поведет один известный в городе банкирский дом, и конечно, именно этот дом примет на себя выбор подрядчика.

– А… известный в городе банкирский дом… это… – Секретарь сделал рукой жест, который купец прекрасно понял.

– Да. Именно этот банкирский дом, – кивнул Кёршнер.

– Спасибо вам, господа… – сразу засобирался секретарь, он стал вылезать из-за стола, даже не прикоснувшись к еде. – Дамы, был счастлив лицезреть, но дела не дают насладиться вашим обществом. – Он откланялся и быстро ушел.

– Кажется, город наконец выстроит дорогу до моей границы.

– Ну, если этот гусь уже суетится, то можете в том не сомневаться, дорогой родственник, – отвечал ему Кёршнер и продолжал, как бы между прочим: – А что там за водяную кузницу собрался ставить ваш кузнец?

– А, говорит, дело очень прибыльное. Но пока я еще не дал согласия. Денег у него нет, да и у меня их не много, – отвечал Волков. Он специально завел речь про кузнеца при купце, и кажется, рыба клюнула. – Пока думаю. И что хуже всего, так это дорога, дорога от моей границы до амбаров совсем стала плоха.

– Дорога плоха?

– Да, сейчас пошел урожай, мужики да купчишки повезли первую рожь да первый овес к причалам, там у меня столпотворение, но пирсы-то я велел новые построить, а вот с дорогой плохо. Уже сейчас она вся в канавах, а как начнут железо в город возить да как дожди пойдут, там и вовсе будет не проехать.

– Так плоха дорога? – спрашивал Кёршнер.

– Плоха, дорогой мой родственник, совсем плоха. Намедни говорил с архитектором своим, так он сказал, что для хорошей дороги нужно тридцать тысяч талеров! Где столько взять?! У меня на замирение с герцогом много уходит, да содержать гарнизон у горцев, да дома для людишек своих строю… Тридцать тысяч… – Волков сокрушенно покачал головой.

– А если вдруг деньги найдутся? – неуверенно спросил купец. – Тридцать тысяч – средства немалые, но вот если бы нашлись…

– Если бы нашлись? – Волков сделал вид, что задумался, хотя он давно уже все продумал. – Если бы нашелся человек, который взялся бы дорогу мою сделать такой, что по ней и осенью, и в самую весну ездить можно будет, то такому человеку я бы дозволил в амбарах поставить свой торговый пост и свой склад, а еще взял бы его компаньоном в дело кузнечное. Так как думается мне, что там не одну водяную мельницу можно будет построить, а при уме и везении и все две.

Кёршнер престал жевать, он не смотрел ни на жену, что сидела рядом, ни на красавицу-графиню, ни на кавалера-родственника, он считал в уме. Но умственных счетов ему не хватило, и он сказал:

– Дело сие серьезное… Надобно будет кое-что разузнать да все как следует взвесить.

– Разузнайте, конечно-конечно, – кивал кавалер, – все посчитайте. Кидаться в дело очертя голову причин нет. Время терпит, а я пока на одну кузницу сам попробую денег наскрести.

Опять на дороге от Эшбахта к Малену ограбили купчишку. И что совсем плохо, так ограбили бедолагу еще и на земле Волкова, а не на земле города. Хорошо хоть не убили, деньги только отняли лихие люди. Сердобольные мужики помогли несчастному, а Волков поспрашивал его на предмет разбойников: сколько, каковы? Он был зол, это ему как господину большой упрек. Что ж получалось, что он даже в своих пределах не может порядка навести? А с другой стороны, на кого злиться – на Сыча? Так как на него злиться, если господин сам велел своему коннетаблю искать беглых. Кавалер вздыхал: четверых людей для охраны всей его земли было маловато.

Приехал в Эшбахт, а там на главной улице столпотворение: мужики и бабы. Генерал уже заволновался, думал, свара какая, но пригляделся – все в чистом, и все у церквушки собрались. Оказалось, праздник какой-то, отец Семион читает праздничную проповедь, а все люди в церковь уже не влезают. Волков звал попа после службы к себе, и тот, придя, сказал:

– Так то еще не все пожаловали, праздник-то малый, на большой праздник, на святую Пасху, когда вы еще на войнах были, так мне приходилось из храма выходить, чтобы меня люди хоть увидели. А многим на службах от духоты и скученности дурно делается, особенно бабам беременным.

– Если бы деньги, на храм отведенные, ты не своровал бы, то и храм получился бы побольше, может, и не пришлось бы выходить к пастве на улицу, – невесело напоминал ему кавалер. – И бабам беременным оставалось бы чем дышать.

Но эти замечания дела не меняли. Поп повздыхал, глазки позакатывал, призывая святых в свидетели, что тогда его черт попутал, а потом и сказал:

– Нам еще два храма нужны: один в амбарах, а один у новых домов. Много народу уже у амбаров селится. А еще бы у реки, где вы мужиков селите, – там особенно нужен, там мужики все новообращенные, из еретиков, там и поп опытный надобен, и храм большой.

И разве он не прав? Мужики сюда силой приведены, силой возвращены в лоно истиной церкви. Они уже разбегаются, за ними нужен глаз да глаз. И храм туда надобен, и к нему поп хороший нужен, и новые люди Сычу в помощь, чтобы у новых домов безотлучно были. И у амбаров стража нужна, там скоро складов и прочего добра столько будет, что и ловкие воровские людишки заведутся. Все нужно, а это деньги, деньги, деньги. А еще строительство, дороги, кузницы водные. Замок! Где столько серебра набрать? Никаких тебе сундуков не хватит.

Дела сами не делаются, и как бы ни умны были помощники: и Бригитт, и Кахельбаум, и Ёган, и Сыч, – но всяким вопросом, который подразумевал надобность платить деньги, Волков предпочитал заниматься сам. А еще посетители к нему шли, как к праведному попу за благословением, в очереди стояли. Эшбахт ожил, из мертвого угла, где обитали лишь кабаны да дюжина тощих мужиков, он за два года превратился в землю живую, шумную. А как купчишки поняли, что войне конец и мир на реке будет, да еще и дорога от Малена до пирсов протянется, так все захотели свои склады и лавки на берегу ставить. И что было особенно важно, так это то, что местные сеньоры, из тех, что раньше с покойным графом дружбу водили, стали к генералу своих управляющих присылать, спрашивать, не дозволит ли он им в амбарах склад поставить.

За потоком бесконечных дел кавалер чуть не забыл про дело важное. Хорошо, что пришел к нему на ужин Бруно и напомнил:

– Дядя, время собираться, через два дня нам уже в Лейдениц на смотрины моей невесты ехать.

– Черт, – выругался генерал, – совсем из головы вон. С этими хлопотами о всех важных делах позабудешь.

– Господи, чего же вы нечистого в доме поминаете непрестанно? – забубнила мать Амелия и стала креститься.

– Смотрины невесты? – оживилась госпожа Эшбахт. – И я хочу там быть, господин мой, возьмите меня с собой.

– Госпожа моя! – удивился Волков. – Куда вас взять? В Лейдениц – это через реку плыть. С вашим-то чревом… Вам рожать не сегодня-завтра, а вдруг в дороге вам приспичит.

– Дотерплю! – сразу стала кукситься жена. – После рожу. Возьмите.

– И правда, куда вам, моя дорогая, – поддержала Волкова монахиня, а такое бывало нечасто, – на лодках плыть, через реку. Да ну их к шутам, еще потонем.

Но Элеонору Августу было не остановить, она начинала потихоньку плакать, уже и слезы показались.

– Беспутную недавно в Мален брали, а меня, законную, Богом данную, никуда не берете.

– Через реку плыть, душа моя, куда же вас такую? – снова попытался отговорить ее Волков.

– Нет, хочу быть на смотринах, – уже рыдала жена.

Волков подумал немного и решил, что жена его – представительница фамилии Маленов и будет придавать вес на встрече. Малены, что ни говори, род старый, род известный. И он сказал:

– Хорошо, дорогая моя, поедемте.

Жена неуклюже и торопливо встала, полезла к нему целоваться, в благодарность. Довольна была, и то хорошо, хоть не рыдала больше.

То, что дома Эшбахтов и Райхердов решили соединиться в матримониальном союзе, знал, кажется, весь город Лейдениц. Работа причалов была парализована. Толпы собрались у пирсов, когда люди прознали, что Эшбахты уже грузятся на баржи в своих амбарах. Когда баржа причалила и Волков с женой, племянником и сестрой, а также с Бригитт, Сычом, Рохой и своим выездом выходил на пирс, то толпа начала напирать. Хорошо, что власти додумались собрать стражу.

– А кто жених? – доносились вопросы из толпы.

– Да вон тот, в белом.

– Тонконогий какой!

– Мальчишка совсем.

Кавалер к этому всему привык, не впервые толпы собирались, чтобы рассмотреть его, а вот Бруно и сестра были едва живы от волнения, их пришлось даже подбадривать.

– Ну, племянник, не вздумайте еще тут упасть, – говорил кавалер. – Дорогая моя, может, вам дать вина?

А вот жена его выходила на пирс из баржи весьма важно и уверенно, несла свое чрево даже горделиво. Молодые господа из генеральского выезда подавали ей руки, она же спускалась по сходням с высоко поднятой головой. Ей все нравилось. И Бригитт, которая выходила на причал под руку с Максимилианом, тоже. Она была прекрасна. А на пирсах их встречали, низко кланяясь, городской голова Лейденица Хофман и члены городского магистрата. И головы купеческих и иных городских гильдий. Волков даже подумывал, как бы это все не имело для него неблагоприятного продолжения, уж не донесли бы герцогу благожелатели, что здесь, в южных землях Ребенрее, он, кавалер Фолькоф, ведет себя как фигура самостоятельная, независимая. Впрочем, куда уж быть еще более независимым, если ты сам войны начинаешь и сам их заканчиваешь. Но все равно, излишнее внимание ему сейчас, перед встречей с герцогом, скорее вредило.

А дело тут было нешуточное, война Эшбахта против земли Брегген почти парализовала на целых два летних месяца торговлю в верховьях Марты. Весь южный Фринланд был рад, что раздор меж сильными врагами кончается миром. Все ждали новых сделок, новых цен, новых товаров на реке. Купечество Фринланда и земельные сеньоры, городские гильдии из Эвельрата и Лейденица – все желали поучаствовать в торжествах. Номеров в трактирах Лейденица было не снять. Хорошо, что расторопный Гевельдас снял для кавалера и его семьи большой дом. Также еще один большой дом он снял для Райхердов, которые должны были прибыть на следующий день.

Глава 46

Весь оставшийся день Волков провел, принимая посетителей, то были и несколько сеньоров Фринланда, приехавших выразить почтение, но в большинстве своем к нему приходили купцы и главы гильдий, которые были заинтересованы в торговле с городами Маленом и Вильбургом, дорога к ним лежала как раз через его пирсы. Вместе с Волковым принимал гостей Роха. Он был рад, когда Максимилиан представлял его как друга кавалера Эшбахта и майора стрелков, важно кланялся посетителям и поглаживал бороду. Игнасио Роха даже почти не пил, в этот день его тщеславие вполне заменяло ему вино.

Райхерды приехали утром, уже было жарко, когда баржа ткнулась носом в пирс. И снова работа причалов оказалась парализована. Опять собралась толпа и закрыла все проезды к причалам, опять пришлось звать стражников. Возницы горестно матерились, но что уж тут поделаешь. Тут опять были все видные люди города. Волков, его жена, сестра, Бригитт и все сопровождавшие его пришли на пристань встречать будущих родичей.

Первым, почти у воды, стоял сам Бруно Фолькоф, жених. Рядом с ним разместились Габелькнат и Хенрик, с которыми он сдружился в последнее время. Два балбеса шутили над женихом, а вот Бруно было не до шуток, юноша очень волновался, и ему было даже нехорошо от последней жары уходящего лета и от волнения. Любой на его месте волновался бы. Бруно кланялся прибывшим, всем представлялся. Волновался, волновался, конечно, но держался с достоинством. Кланялся и все выглядывал ее, свою невесту. Наконец появилась и она, ее вел сам первый консул земли Брегген Николас Адольф Райхерд. Невеста была в прекрасно расшитом платье красного атласа, а лицо ее закрывала вуаль. Отец сам помог дочери взойти на сходни и спуститься на причал, сам подвел ее к жениху. Бруно низко поклонился им, Райхерд уважительно кивнул ему, а невеста так низко присела в книксене, что казалось, будто она уселась на доски пирса. Волков едва не засмеялся, с трудом удержался, видя, как Бруно волнуется. Вот он – самый трепетный момент в жизни юноши. Молодой человек с замиранием сердца ждал, когда же невеста поднимет вуаль. И вот она по настоянию отца отвела с лица легкую ткань и снова присела в низком книксене. Бруно смотрел-смотрел на нее, а потом повернулся к дяде. Юноша успокоился. Да, было видно, что двадцатипятилетняя женщина оказалась не такой уж старухой, как он думал, да еще и не была она некрасивой.

Когда Бруно посмотрел на дядю, тот сделал жест: подайте же даме руку. Бруно кивнул и подал невесте руку. И уже он, а не отец повел прибывшую прочь с пристани, туда, где были кареты. Девица оказалась с него ростом, но видно, что поплотнее. Тут кавалер и разглядел ее. Может, чуть тяжела, не так изящна, как Бригитт, не так ярка, как Брунхильда, но вовсе не стара, да и некрасивой ее никто бы не посчитал. Урсула Анна де Шанталь, урожденная Райхерд, даже была мила. Волков подумал, что, выдайся случай, он, может, и сам не пропустил бы такую. Потом из лодки вышел ее дядя, брат ландамана, Хуго Георг Райхерд. Он сам, а не следующие за ним няньки, вывел ее двух детей. Все должны знать, что она плодовита и что может рожать бодрых и здоровых малышей. Да, Урсуле Анне де Шанталь было чем гордиться помимо знатного имени. После из прибывшей баржи стали выходить и другие люди.

Толпа стала напирать, всем хотелось посмотреть на невесту. А Волков пошел к ландаману. Невеста, ее дети, его племянник… Это все интересовало его постольку-поскольку… Для генерала главным тут был Клаус Адольф Райхерд, первый консул, ландаман земли Брегген.

– Рад вас видеть! – Генерал поклонился будущему родственнику.

– И я рад, – отвечал Райхерд. – Тем более что для вас у меня хорошие новости.

«Надеюсь, ты привез мне договор о мире, который ратифицировал совет кантона».

– Мы поговорим об этом, как только представится возможность, а сейчас позвольте, господин ландаман, я представлю вам мою супругу. – Волков повернулся к жене. – Господин Райхерд, это моя супруга Элеонора Августа фон Эшбахт.

Элеонора Августа величественно, насколько позволял ей живот, присела и склонила голову.

– Наслышан о вас, добрая госпожа, – кланялся ей в ответ ландаман, – вы же урожденная Мален.

– Так и есть, – важно отвечала Элеонора Августа.

– Большая честь, – говорил Райхерд, – большая честь.

«Хорошо, что я взял сюда жену. Эти Райхерды такие же, как и Кёршнеры, купчишки из мужиков, перед любым титулом готовы кланяться».

На открытом месте поставили навесы от солнца, ставили кресла, столы, лавки. Из соседних трактиров прибежали люди, прикатили бочки с пивом и вином, за трактирами резали свиней, телят, кур, овец. Готовился пир, о котором Волков и не подозревал поначалу. Оказалось, что пир в честь его дома и дома Райхердов готовы оплатить гильдии города Лейденица. «Ну что ж, хорошо». Но во главе пира, на первых местах, сидеть в этот раз не ему. Там было место для Урсулы Анны да Шанталь и его племянника Бруно Фолькофа. Умудренная жизнью женщина, чтобы успокоить молодого человека, время от времени похлопывала его по руке и что-то ему говорила, а он, юноша пятнадцати или шестнадцати лет, слушал ее и, соглашаясь, кивал.

Скучно на пиру никому не было, менее всех самому Волкову. Он, Райхерд, Роха и еще полдюжины господ, в том числе советник Вальдсдорф, собрались под навесом чуть в стороне от всех, и там, между тостами, ландаман представил Волкову человека:

– Второй секретарь совета земли Брегген, господин Пинотти.

Пинотти поклонился кавалеру и достал из шкатулки большую печать.

– Господин кавалер, совет кантона Брегген большинством голосов ратифицировал договор с вами. Эту печать и свою подпись я поставлю на вашем договоре, и мир между вами и землей Брегген будет считаться свершившимся.

Волков сделал знак Максимилиану: подайте договор. Говорить он не мог, только смотрел, как второй секретарь совета расписывается и припечатывает бумагу большой печатью. После генерал взял бумагу. Ему пришлось приложить усилия, чтобы скрыть дрожь в пальцах, – это была очень важная бумага, эта бумага была последним камнем в фундамент, на котором он собирался строить здание примирения с герцогом. Теперь все готово. И все-таки не выдержал генерал, даже встал от радости и сказал Максимилиану:

– Прапорщик, найдите и отправьте кого-нибудь к полковнику. Хоть Хенрика, например. Пусть полковник снимает лагерь и выводит гарнизон. Я напишу письмо.

– Сейчас? – немного удивился Максимилиан.

«Знали бы вы, прапорщик, во сколько мне обходится ежедневное содержание пяти сотен людей, – не спрашивали бы».

– Немедленно, прапорщик, немедленно, – сказал генерал.

Господа Райхерды слышали его – довольны были, кивали ему, улыбались. Видели его поспешность, принимали ее за жест учтивости, за любезность. А Волков сам считал про себя: «Сказать ему, чтобы торопился. Сейчас отплывет на малой лодке, к ночи уже там будет. Поутру Брюнхвальд начнет лагерь выводить, через три дня все на моем берегу окажутся. У Брюнхвальда там немало провизии, мужикам моим до весны ее хватит. И серебра сэкономлю. Все хорошо выходит».

При этом Волков улыбался и кланялся горцам. Его взгляд случайно встретился со взглядом советника Вальдсдорфа, он был должен советнику еще две тысячи монет, и кавалер едва заметно кивнул: вот теперь вы получите все, что вам причитается, вы заслужили.

Тут ландаман кивнул своему брату Хуго, мол, начинай. Тот встал и заговорил:

– Два дня назад, господин генерал, как раз перед нашим отъездом, стража Рюммикона взяла трех людей, что на нашу землю приплыли, двух мужиков и бабу на сносях. Стали выяснять, кто да что, и поняли, что это мужики от вас беглые. По нашему договору беглых мужиков должно нам возвращать. Мы молодого мужика и бабу вам вернем, но один мужик, про то узнав, прыгнул в реку и уплыл, может, и потоп, пойман он не был.

– Прекрасно, господа, буду вам признателен. Максимилиан, не забудьте сообщить коннетаблю, чтобы розыск прекратил, – ответил Волков, слегка поклонившись. – Сии мерзавцы у меня еще и коня украли, я своим мужикам для пахоты коней раздал, коннетабль говорит, что тем конем они лодочнику за побег заплатили.

– Коня при них, кажется, не было, – отвечал Хуго Райхерд. – Но лодочника мы знаем, он будет примерно наказан.

– Я еще раз выражаю вам свою признательность, господа, – произнес кавалер, поднимая бокал за собеседников.

Все стали выпивать: и горцы, и люди генерала. Дальше переговоры пошли уже исключительно по делам свадьбы. Удивительно, но Бруно, еще недавно волновавшийся, что невеста может быть стара и некрасива, тут покинул суженую и пришел к дяде справиться, как идут дела. Теперь он волновался о том, чтобы свадьба не расстроилась.

– Нет ли у вас и господ Райхердов каких противоречий? – спрашивал он.

– Что, неужели вам понравилась невеста? – с ухмылкой интересовался кавалер.

– Госпожа Урсула очень мила, – говорил молодой человек, заметно краснея.

– Не волнуйтесь, мой друг, – отвечал за Волкова ландаман, – больше никаких противоречий между домом Райхердов и вашим дядюшкой нет, все вопросы улажены.

– Значит, свадьбе быть, – постановил Волков. – Думаю, после уборки, на фестивале, и сыграем свадьбу. Это время вас устроит, господин ландаман?

– Осенние фестивали – как раз время для свадеб. Хорошо сыграть ее тут, в Лейденице. Не будем сорить деньгами, думаю, десяти тысяч окажется довольно. Дом Райхердов готов дать пять тысяч.

– Прекрасно, я тоже дам пять тысяч, – отвечал кавалер, хотя сумма и показалась ему чрезмерной. – От своего дома я предлагаю тогда распорядителя. Есть у меня один честный человек, он имеет торговлю у вас и у меня, он местный, это купец Гевельдас. Кто будет распорядителем от вашего дома?

Райхерды предложили своего и сообщили, что с их стороны будет две сотни гостей. Волкову, куда деваться, пришлось сказать, что и с его стороны придет столько же.

А дальше пошло и самое важное в деле всякого брака: стороны стали обсуждать состояние жениха, приданое невесты, вдовий ценз – то, что получит вдова из имения мужа, если тот скончается, и все прочее, прочее и прочее. За этим увлекательным занятием господа провели весь день до самого вечера и уже в ночи набросали тезисы для брачного договора. Хоть и пил кавалер весь день, но оставался абсолютно трезвым. Очень недешево ему выходила свадьба, очень строг был брачный договор.

Глава 47

Дел теперь было много, к вечеру пригласили бургомистра Лейденица, с ним обсудили число, на которое назначена церемония. Бургомистр выразил свою радость по поводу того, что именно Лейдениц столь знатные дома выбрали для заключения матримониального союза, и со своей стороны заверил ландамана и генерала, что лично станет следить за приготовлениями к свадьбе. Он уверял, что господа не раскаются в выборе места, горожане уж расстараются, чтобы свадьба соответствовала высокому уровню сторон. Особенно горячими стали уверения, когда он узнал о той сумме, что стороны готовы потратить на свадьбу. Правда, бургомистра немного удивил выбор генерала, сообщившего, что со стороны Эшбахта распорядителем на свадьбе будет купец Гевельдас, но удивление свое бургомистр сдержал в рамках вежливости. Гевельдас так Гевельдас, как вам будет угодно, господин Эшбахт.

А уж как была довольна Элеонора Августа этим днем! И еда ей тут по вкусу пришлась, и сама невеста Урсула Анна; оказалось, что много они в этот день говорили, беременной женщине всегда найдется о чем поговорить с женщиной, у которой уже есть дети.

«Ну, слава богу, сегодня хоть обойдемся без слез».

Кавалер же думал о том, что с утра поедет к рыбачьей деревне, завтра Брюнхвальд начнет выводить гарнизон с другого берега. Надо посмотреть, что у него там в лагере. Сколько фуража, сколько провианта, пороха. Сесть с Брюнхвальдом, Пруффом и Вилли, все посчитать. Рассчитать всех солдат, посчитать содержание офицерам. Заодно встретиться с Мильке и просить его сделать топографию дороги от деревни до Эшбахта. В общем, дел было предостаточно. Но как говорится, человек предполагает…

Утром, радушно попрощавшись с будущими родственниками прямо на пирсах, чета Эшбахтов под причитания взволнованной будущей переправой Элеоноры Августы стала грузиться в баржу и, погрузившись, отплыла в свои пределы. А там Волкова ждал мальчишка из дворовых.

– Господин, вчера вечером прибыл в дом ваш конный. – Мальчишка протянул конверт. – Вот, привез.

Волков не знал ни ленты, ни почерка на конверте. Он взял бумагу.

– Что за человек это привез? – спросил он, кажется, вспоминая красивый почерк.

– Да конный какой-то. Не почтовый, – отвечал мальчишка, пожимая плечами.

Волков развернул бумагу. Нет, почерк все-таки был ему знаком, его сердце застучало, текст генерал смотреть не стал, сразу на подпись глаза опустил. Так и есть: «Ваш друг». И больше ничего. Теперь кавалер знал, кто ему пишет. Это письмо было от канцлера фон Фезенклевера. А текст оказался короток, но очень емок по содержанию.

«Милостивый государь, дело, о котором вы хлопочете, кажется, может разрешиться в вашу пользу. Его высочество сказал, что готов принять вас. С делом не тяните, настроение принца, как и удача, переменчиво.

Ваш друг».

Волков взволновался сразу, особенно его порадовала фраза «его высочество сказал, что готов принять вас». Казалось бы, простая фраза, но в ней заключалась вся суть письма. «Его высочество сказал, что готов принять вас». Канцлер не написал ему: «Его высочество желает вас видеть», или «Надобно вам скорее быть у двора», или «Курфюрст просит вас явиться незамедлительно». Нет-нет, тут была совсем иная форма приглашения. «Его высочество сказал, что готов принять вас». Это форма значила, что Волков придет к своему сеньору добровольно и по воле своей сможет уйти, как бы ни закончилась беседа с герцогом. Ведь это будет прием, а не вызов строптивого вассала пред очи сеньора.

– Максимилиан!

– Да, генерал! – сразу откликнулся прапорщик, по лицу кавалера видя, что опять им предстоит какое-то дело.

– Всех моих гвардейцев, всех господ из выезда соберите, скажите, что сейчас же едем в Эшбахт, меняем лошадей на свежих и оттуда в Вильбург. Гюнтер, сундуки мои не бери, а сам собирайся. Готовься, дорога будет непростая.

Слуга кивал: как скажете, господин. Он уже привык к неспокойной жизни господина.

– Супруг мой, – запричитала Элеонора Августа, – опять вы в дорогу? Зачем вам Вильбург?

– Родственничек ваш, дорогая моя супруга, согласился меня принять, – отвечал кавалер. – Хочет говорить со мной.

– Родственничек? Какой? – Женщина уже и позабыла, какой ее родственник живет в Вильбурге. – Уж не к герцогу ли вы собрались?

– К нему, – подтвердил Волков, подходя к жене. – Курфюрст хочет говорить со мной, может, простит меня, как вы думаете?

– Ой, не езжайте! – Жена немедленно принялась плакать, откуда только слезы у нее берутся. – Сеньор наш норовом крут, строг весьма, быть вам в кандалах, за ваши-то проделки. Вы же великий ослушник и упрямец своевольный. Таких наш герцог не привечает. Не езжайте, супруг мой. Дома будьте.

– Ничего-ничего. Я Рыцарь Божий, Господь меня в обиду не даст, – отвечал Волков, целуя жену в мокрые щеки. – Поеду, – сказал и пошел.

Проходя мимо Бригитт, взял тайно ее руку, сжал сильно, а она и проговорила тихо:

– То золото, что вы мне перед войной дали, цело, все у меня; если вас герцог схватит, кому то золото отдать, чтобы за вас при дворе хлопотал? Я все устрою. – А у самой тоже слезы в глазах.

«Они, беременные, всегда, что ли, так слезливы?»

Кавалер едва сдержался, чтобы не поцеловать ее, просто покачал головой.

– Нет, не нужно, пусть золото при вас будет. Архитектор дом до Рождества должен достроить – то ваш. На него деньги отложены, в малом сундуке лежат, вот ключ.

Генерал отдал Бригитт ключ, а глупая женщина, вместо того чтобы радоваться, стала рыдать не хуже Элеоноры Августы. Генерал поморщился, он не любил этого. «Дуры, что с них взять».

Господин Фейлинг придерживал стремя, и Волков, стараясь больше не смотреть на Бригитт, сел на коня.

– Роха, пригляди за домом.

– Я с тобой еду, Фолькоф, – отвечал майор весьма фамильярно, подходя к своему коню. – Мало ли, вдруг пригожусь.

– Вечно ты мне перечишь, Скарафаджо, – вздохнул кавалер. – Сказал же: пригляди за домом. Тут ты мне и пригодишься.

Роха ему не ответил, только кивнул, соглашаясь, и протянул крепкую солдатскую руку.

От Малена до Вильбурга три дня пути, так кавалер за три дня доехал до Вильбурга от Эшбахта. Еще быстрее смог бы, да боялся, что коней загонит. И не смотрел он на то, что к концу третьего дня гвардейцы его и господа из свиты уже в седлах от усталости качались. Ничего, потерпят, его сам герцог ждет, он должен торопиться, не то вдруг сеньор в намерениях переменится.

Перед самыми воротами Вильбурга на них вдруг обрушилась гроза с молниями, и была она такая сильная, так обильна была водой, что по улицам под копытами их коней протекали целые городские реки, вымывая всякую дрянь и сор.

– Чего креститесь?! – кричал Волков на своих людей после того, как вечернюю мглу пробивала молния. – Не бойтесь, гроза – это к новому. – И гнал пугливого своего коня вперед, навстречу грязному потоку.

Когда гроза прекратилась, они нашли ночлег. Остановились в двух трактирах на главной базарной площади. Тут после дождя было безлюдно, чисто и свежо, даже не воняло гнилью, как бывает обычно на всех рынках во всех городах. А вот в трактирах как раз все наоборот: полно людей, вонь и духота, – но это генерала не заботило, главное, ему нужно было выспаться, поесть хоть чего-нибудь, почистить и высушить одежду. И пока Гюнтер занимался его облачением, генерал перекусил и завалился спать, и даже осатанелые от безнаказанности трактирные клопы его почти не заботили, за ночь он всего два раза просыпался и вполне выспался, чтобы утром быть свежим и готовым ко всему.

Офицер на входе в замок его высочества то ли знал, что герцог ждет Эшбахта, то ли всегда был так вежлив, он говорил с кавалером весьма учтиво, тем не менее пустил в замок вместе с генералом всего четверых людей. Волков взял с собой Максимилиана, Габелькната, фон Тишеля и господина Фейлинга. Фейлинг был в восторге от замка. С самых Бродов он состоял при кавалере в оруженосцах, в общем, заслужил того, чтобы побывать в замке курфюрста.

Они поднялись по роскошной лестнице, там на третьем этаже находилась широкая балюстрада, шедшая по периметру замка вокруг внутреннего двора.

Волков догадался о месте приема: там, у больших дверей, как раз было много свободного места, где за столом находился молодой, но серьезный и строгий по виду человек, а вокруг него собралось не менее трех десятков важных персон. Волков тоже смотрелся важной персоной, мало того, он выделялся среди прочих своим роскошным синим костюмом, сшитым по последней моде Ланна, поверх драгоценного колета с жемчугами он повесил серебряную цепь с изображением герба Ребенрее, подарок герцога за дело в Хоккенхайме. Господа, что были перед дверями приемной, украдкой разглядывали его, кое-кого Волков знал, видел уже, с одним молодцом был знаком еще с Рютте. Знакомым Эшбахт кивал без всяческого заискивания, с достоинством. Господа ему отвечали. Он волновался, думал, что герцог, как и следует поступать недовольному сеньору, заставит его ждать в приемной несколько часов. Тем не менее Волков, как только пришел, отправил господина Фейлинга к молодому серьезному человеку, восседавшему за столом:

– Идите, Фейлинг, и скажите тому человеку, что кавалер Фолькоф нижайше просит его высочество принять его.

Фейлинг, преисполненный важности и заметно волнуясь, направился к секретарю герцога.

И тут в тишине, где люди говорили шепотом, вдруг возникло оживление. Волков поглядел туда, куда смотрели другие господа, и увидал, что по балюстраде из внутренних покоев шли две молодые женщины, молодые и, судя по платьям, богатые. Богатые придворные дамы. И тут послышались тихие слова среди господ: «Графиня, графиня».

Да, та, что шла чуть впереди, с едва заметным животом, та действительно была она, графиня Брунхильда фон Мален. Господа выходили к ней навстречу, кланялись ей, просили руку для поцелуя, и она снисходила до всякого просящего, давала к себе прикоснуться, улыбалась всем, величественная и прекрасная. Увидела Волкова и пошла к нему, забыв про всех, кто не успел прикоснуться к ее руке губами, подошла и без всякого стеснения поцеловала его дважды в щеки, удостоила кивком Максимилиана и сразу начала говорить, ничуть не стесняясь того, что другие ее могут слышать. Начала весьма едко:

– Отчего же, любезный мой братец, я не могу вступить во владение моим поместьем?

– Весь доход с поместья идет вам, чего же вам еще надо, дорогая моя? – спрашивал Волков графиню.

– А почему же я не могу быть там хозяйкой?

– Это для того, любезная моя сестра, чтобы вы не делали долгов, закладывая поместье, – спокойно отвечал кавалер, слегка смущенный оттого, что многие тут слышат их разговор.

– Вы не доверяете мне, братец?

– Так это от необузданной вашей расточительности, драгоценная моя сестра, – отвечал он, – умерьте беса, что сидит в вас и швыряет деньги на ветер, и поместье будет ваше, научитесь наконец ценить деньги.

Брунхильда лишь фыркнула ему в ответ, сделала знак своей спутнице следовать за ней и под восхищенные улыбки важных мужчин направилась к двери. И строгий молодой человек, что сидел за столом, не то что не препятствовал ей, а напротив, вскочил и сам раскрыл перед ней тяжелую дверь, еще и поклонился. Да, эта девица, что все девство провела в хлеву да в старой харчевне, тут, при дворе, нынче имела большой вес. Впрочем, на это Волков и рассчитывал.

С самого начала кавалер думал, что продержит его герцог в приемной долго, может, и до вечера, но как только из покоев вышел посетитель, серьезный молодой человек встал из-за стола и, пройдя к Волкову, отвесил поклон и позвал:

– Кавалер Фолькоф фон Эшбахт.

– Да, – отвечал Волков, тоже слегка кланяясь.

– Его высочество ждет вас, генерал, а господам из свиты велено остаться тут.

«Господам из свиты велено остаться тут! Но это ничего, он назвал меня „генерал“… Вот это еще один добрый знак».

Волков чувствовал себя так, словно собирался идти в бой, в тот важный и значимый бой, который решит исход целой кампании. Он, подавляя в себе всякое волнение, пошел к большим дверям с решимостью и твердостью, он жаждал этого дела так же, как когда-то хотел схватки с любовником жены, надо, надо было все наконец разрешить, разрешить раз и навсегда. А молодой человек семенил рядом, забегал вперед, чтобы двери большие перед ним открыть.

Глава 48

Генерал низко склонился и долго стоял в поклоне. Герцог отвечал ему легким кивком: с наглеца и ослушника и этого достаточно. Его высочество за время, что Волков его не видел, изменился мало; был герцог все так же высок – стол, за которым он восседал, доходил ему до низа живота, – все так же худ, все так же ряб от оспин, все так же носат. И глаза его оставались умными и проницательными.

Справа от него сидел канцлер фон Фезенклевер. Но не за столом, а рядом. Лишь локоть положа на столешницу.

«Союзник… ну, будем на то надеяться».

Слева – уже более важный человек, обер-прокурор земли Ребенрее Вильгельм Георг фон Сольмс, граф Вильбург. «Это враг, он сейчас мне непременно припомнит свою обиду, припомнит мне Хоккенхайм».

За креслом курфюрста стоял барон фон Виттернауф, министр курфюрста. «Это союзник, он меня герцогу представлял, будет и теперь за меня, иначе что он за советник и министр, раз дурного человека его высочеству предложил».

Еще четверых господ в покоях кавалер не знал, и не скажешь, за него они будут или против, а вот графиню, которая с подругой уселась у окна, он тоже считал своей союзницей, а как иначе, еще и недели не прошло, как она перед ним ложилась, юбки подбирала да ноги раздвигала. Хорошо, что хоть попа вильбургского нет, братца архиепископа, не то еще хуже пришлось бы.

А герцог наконец заговорил:

– А откуда у вас моя цепь?

Вот и повод вспомнить заслуги перед двором Ребенрее, но заслуги те были весьма деликатные, о них вслух лучше не говорить, поэтому Волков отвечал:

– Вы мне ее жаловали сами, ваше высочество, а за что, так это вам барон фон Виттернауф лучше расскажет.

Барон тут же склонился к уху курфюрста, зашептал ему что-то. Волков надеялся, что это пойдет ему на пользу. Герцог кивнул – видно, вспомнил. Да, он вспомнил, за что награждал кавалера.

А обер-прокурору благодушие герцога пришлось не по нраву, он посмотрел на Волкова и сказал:

– А знаете ли вы, милостивый государь, что распоряжением его высочества всем сеньорам земли Ребенрее воспрещается зачинать войны с соседями без высочайшего на то соизволения, даже промеж себя, не говоря уже о войнах и сварах с иными суверенами.

– Да, друг мой, – неожиданно поддержал графа барон фон Виттернауф. – Jus ad bellum есть прерогатива суверена, уж не возомнили ли вы себя таковым?

Волков даже руки поднял, показывая, что сувереном себя не мнит, но тут же пояснил:

– Бога призываю в свидетели, что ту войну начал не я. Признаюсь, первая распря вышла по моей вине, людишки мои по скудоумию порубили лес, принадлежащий кантону Брегген. Те приехали просить сатисфакции и были притом грубы, но меня тогда восьмой граф Мален, умнейший человек, царствие ему небесное, уговорил с ними распрю не длить и выплатить им сатисфакции, я выплатил, тут у меня и расписка есть. – Он достал из-под колета кипу бумаг, нашел расписку и, приблизившись к столу герцога, положил бумагу. – Вот, ваше высочество.

Герцог на бумагу эту даже не взглянул, взял ее канцлер, прочитал и спросил:

– И что же дальше? Из-за чего же вы начали войну, неужто из-за десятка бревен?

– Десяток бревен – не повод для войны, – отвечал Волков. – Мой сеньор, – он опять поклонился курфюрсту, – велел мне с соседями распри не водить, так я и грубость их тогда стерпел. Даже когда браконьеров их на своей земле ловил, и то не вешал их, как полагается, а лишь учил да на их берег выпроваживал. У меня свидетели того есть, что отпускал браконьеров. И опять я с ними не заводил вражды, когда они через мой берег водили плоты свои, моим рыбакам сети разрывая, и тогда терпел их наглости.

– И когда же вы решили, вопреки воле сеньора, развязать распрю? – не унимался обер-прокурор.

– Лишь тогда, когда моего полковника Брюнхвальда, моего соратника и товарища, как холопа какого-то избили палками на ярмарке в Милликоне.

– Били палками? – переспросил его барон.

– Никто не вызывал его на поединок. Поначалу лаяли на него купчишки поганые, а потом и холопов на него натравили и стражников, просто множеством накинувшись на достойного воина и его людей, побили палками, нанеся ему увечья и позор. Коли нужно будет, он в том на Святой книге присягнет, – продолжал кавалер. – Как же мне было такое стерпеть?

– Да, сие причина уважительная, – сказал из-за кресла курфюрста барон фон Виттернауф.

Господа, что были в зале, обер-прокурор и даже сам герцог посмотрели на него неодобрительно, но даже граф Вильбург не нашелся что сказать. Ну а что тут скажешь, если деяние, свершенное горцами, было верхом грубости, которую никакой уважаемый человек простить не мог.

– Но слава Господу нашему, та распря завершилась благополучно, – продолжал кавалер, вынимая первый свой значительный козырь, он снова приблизился к столу и положил перед курфюрстом договор о мире между владетелем Эшбахта и землей Брегген.

Едва канцлер потянулся к бумагам, как обер-прокурор перехватил их, прочитал верхушку и бросил на стол.

– О, добрый господин, вы не только развязываете распри, вы также без ведома двора его высочества берете на себя смелость и мир сами заключать? Да кем вы себя мните?

Но Волков ничуть не смутился.

– Я посчитал, что совершил большую оплошность, ответив на оскорбление горцев, и решил, что и мир добуду сам, чтобы двору его высочества и его добрым людям лишних хлопот не причинять.

Тем временем фон Фезенклевер пролистал договор и, передав его барону, который так и остался за креслом герцога, негромко произнес:

– А договор-то неплох, взгляните, барон. – Он повернулся к кавалеру. – Вы сами писали договор?

– Я нанимал опытных юристов из Эвельрата и Лейденица, – отвечал генерал. – Но присутствовал почти на всех заседаниях, когда вел переговоры. Я в курсе всех пунктов договора.

Канцлер что-то шепнул герцогу. Волков уже чувствовал, что не зря посылал ему такие дорогие подарки.

Но обер-прокурор не унимался:

– Все равно вы вероломный человек, презревший высочайшую милость и свой долг, почему вы не приходили по зову герцога, почему вы не являлись, когда ваш сеньор призывал вас?

– Видит Бог, что я готов был прийти, но всякий раз, когда вы меня призывали, монсеньор, я был либо болен, ведь в сражении у реки я получил тяжкую рану головы и шеи, либо, когда вы за мной присылали своих людей, враг как раз стоял на берегу и готовил вторжение. Всякий раз я просил вас повременить, ваше высочество. И когда было угодно Господу, я встал перед вами и на ваш суд.

– Ох, как вы ловки, господин Эшбахт, – вдруг заметил один из молчавших до сих пор господ. – На любой упрек у вас находится ответ.

– Не знаю вашего имени, добрый господин, – отвечал Волков, пристально глядя на этого человека, – но ловкости у меня немного, мне она ни к чему. Пусть ваш добрый человек, ваше высочество, капитан Фильшнер… пусть скажет вам, я ему еще тогда все объяснял. И этот честный воин меня понимал, мои доводы слушая, согласился и дал мне время разобраться с врагом, взяв с меня обещание прийти на суд к герцогу, когда Богу будет угодно.

– Капитану Фильшнеру был выражено порицание за его недобросовестность в деле, которое ему поручил курфюрст. И тому вы причиной, – продолжал незнакомый господин все так же с упреком. – А расскажите-ка, кавалер, отчего вы не дали господину фон Шаубергу выбора места и времени для поединка. Почему требовали вы от него драться прямо там, где выследили его?

Ну вот, зашла речь об убитом любовнике жены.

– Потому что я не считал господина Шауберга честным человеком, – достаточно резко и твердо отвечал Волков, – и я боялся, что он не явится на дуэль.

– Чушь! – зло воскликнул неизвестный господин. – Вы его убили и вывесили его тело у себя на заборе! Вы грубый человек, Фолькоф! Недостойный человек! Убили в нечестном поединке и теперь пытаетесь очернить имя честного человека.

– Ничего я не пытаюсь! – все так же твердо продолжал кавалер. – Ваш Шауберг не был честным человеком! Он был любовником моей жены Элеоноры Августы фон Эшбахт, урожденной фон Мален, дамы, прошу заметить, замужней! Уже за то я имел полное право убить его как шелудивого пса, убить без всякой дуэли. А уж за то, что он задумывал меня отравить, как последний трус, я имел полное право повесить его на своем заборе.

– Вы лжец! – заорал незнакомец.

– Тише, господа! Тише, – повысил голос герцог.

– Я не лжец, у меня до сих пор сохранился тот яд, которым он думал меня отравить. И у меня есть свидетель его намерений, – уже спокойно продолжал кавалер.

– И кто же ваш свидетель? – поинтересовался обер-прокурор, сделав одному человеку знак, чтобы тот записывал.

– Это госпожа Ланге, – отвечал кавалер. – Она жила при доме моем, Шауберг склонял ее к преступлению, но честная женщина мне открылась и рассказала о том. Коли нужно, она на Святой книге повторит то, что уже говорила восьмому графу Малену.

– Кто эта госпожа Ланге? И достойны ли ее слова нашего внимания? – с сомнением спросил граф Вильбург.

– Она родилась при дворе графов Маленов и выросла там, она компаньонка моей жены Элеоноры Августы, это она мне рассказала о том, что моя жена неверна мне. Но если ее слова об отравителе Шауберге вас не удовлетворят, господин обер-прокурор, то у меня будет еще один свидетель.

– И кто же это? – спросил граф.

– То моя жена Элеонора Августа фон Эшбахт, урожденная фон Мален, она во всем раскаялась и все мне рассказала, и вам, если надо, повторит про отравителя Шауберга.

– Может, и придется допросить этих женщин, – кивнул граф Вильбург. – И если…

Но тут герцог так на него взглянул, что граф осекся, сразу замолчал. По взгляду его высочества кавалер понял, что никто и никогда не будет допрашивать никого из дома Маленов. Не то что Элеонору Августу, дочь графа, но даже госпожу Ланге, раз она выросла при этом доме. Кавалер вздохнул, он понял, что этот вопрос закрыт и больше тревожить его уже никогда не будет.

Глава 49

Но ничего еще не закончилось, Волков видел, что герцога придется убеждать и убеждать, что его высочество все еще смотрит на него нехорошо, как человек, чье самолюбие уязвлено не на шутку. Курфюрст видит в нем дерзкого вассала, осмелившегося высокомерно вставать с оружием против людей герцога. И этой своей заносчивостью и дерзостью генерал, пренебрегая вассальной присягой, наносил немалый ущерб репутации его высочества. И этого, конечно, курфюрст просто так не спустит. Не сможет он забыть наглость вассала, который столько времени и слушать не хотел грозные окрики из Вильбурга. Так что этот суд продолжался, и до победы Волкову было весьма далеко. Ему нужно было ждать, придерживая свои немногие козыри. Поэтому он молча стоял пред очами своего сеньора и дожидался, пока еще один незнакомый человек герцога не спросит его:

– А кто дозволил вам убить безоружного человека, не в бою и не на поединке, а без суда, лишь злою волею своей, убить казнью? А потом еще порочить старый род отвратительным наветом?

Волков сразу догадался, о чем его спрашивают, но уточнил:

– Уж не про барона ли фон Деница вы говорите, добрый господин?

– Да, про этого несчастного человека, – заговорил прокурор, он, кажется, позабыл про этот случай, а тут оживился, когда ему напомнили. – Что это было, как вы посмели? Кто вообще дал вам право судить, право казнить или миловать?

Граф говорил это с пафосом и с нескрываемой неприязнью, придворный вельможа был убежден, что теперь-то кавалеру не отвертеться. Мало того что этот выскочка брал на себя смелость начинать войны и заключать мир, так он уже и вздумал решать, кому жить, а кому нет. И судит он не хамов, не разбойников, не мужиков, а благородных людей, самых благородных, тех, что не подсудны вовсе или подсудны лишь своим сеньорам. Этот человек, стоящий перед ним, покушался на исконное право герцога судить благородных людей.

– И что вы там стали говорить после того, как убили барона, что за слухи вы стали распространять про него? – продолжал граф Вильбург.

– Вы спросили, кто дал мне право судить благородных людей? Ну что ж, я отвечу вам… Право сие дал мне Господь.

– Господь? – Господин, который поднял этот вопрос, говорил едко и с насмешкой. – Теперь вы и Господа нашего привлекли себе в помощь?

– Может, того вы не знаете, добрый господин, – все так же спокойно продолжал кавалер, – но достоинство рыцарское дано мне нашей матерью церковью, и дано оно мне не за поклоны и не за пируэты на бальных паркетах, а за то, что уже не первый год жгу я ведьм и колдунов, рублю мертвецов оживших… Да, забыли вы, добрый господин, что я Рыцарь Божий и судить нелюдей – мой долг. И о том, чтобы я положил конец забавам кровавого зверя в тех местах, просил меня и прошлый епископ, и нынешний. Да нет, не просили они, они требовали, чтобы избавил я паству от зверя. Или не знаете вы, господин фон Вильбург, что южные земли Ребенрее долгие годы истязал лютый зверь?

Граф не удостоил его ответом, это не его тут судили, а кавалера.

И тогда кавалер продолжил:

– С самых первых дней я искал того зверя, но это было непросто, пока в бою с горцами при овраге, когда барон своею волею доброю пришел мне на помощь, я не узнал, что он был тяжко ранен, но не умер, а на все мои попытки увидеть его дядя его мне отказывал. Тогда я и начал подозревать барона фон Деница, и как только вышла мне передышка в войнах, я собрал отряд и пошел к его замку, сказал дяде его, господину Верлингеру, что приступом возьму замок, если он не даст мне повидаться с бароном.

– И что же случилось? – первый раз за все время подала голос Брунхильда. Ей и ее соседке была очень интересна эта тема.

А неизвестный господин, что поднял этот вопрос, заметил:

– Так вы еще собирались взять приступом замок соседа… Не хотел бы я жить рядом с вами.

Но Волков тут же нашелся что ответить:

– Коли вы упырь какой или людоед, то лучше вам и вправду рядом со мной не селиться.

Господин насупился, а вот графиня продолжала интересоваться:

– Так что же барон, он и вправду был тем зверем?

– Увы, графиня, увы, – продолжал Волков, – он и вправду оказался тем зверем. Как только я пообещал, что возьму замок, так он и вышел ко мне. И сам, сам сказал, что больше не хочет скрываться, а бежать не может, так как бароны фон Деницы никогда не бегали и, мол, некуда ему бежать.

– И он вот так взял и признался вам в злодеяниях? – теперь спрашивал уже сам курфюрст.

– Да, он сам признался мне в том, что растерзал монаха-отшельника, порвал его на куски, я те куски потом собрал в своей часовне, теперь это мощи, скоро, я надеюсь, того монаха церковь признает святым.

– Он убил монаха? – ахнула Брунхильда. – Но за что же?

– Барон, когда принимал образ звериный, не различал, монах перед ним или ребенок, он даже своего лучшего друга убил, кавалера Рёдля, оторвал ему голову.

– О господи! – Брунхильда и женщина, что была с ней, стали креститься.

– Это только ваши слова, – заметил обер-прокурор.

– Священник моего прихода отец Семион и мой прапорщик то слышали, а священник еще причащал и исповедовал барона перед смертью, – рассказывал кавалер. – Мой прапорщик стоит за этой дверью, его можно будет допросить прямо сейчас.

– Даже если это и так, – произнес неизвестный господин, – отчего же вы не предали барона суду, отчего не привезли сюда в Вильбург?

– Если бы я и передал барона, так только святой инквизиции, судить таких, как барон, ее прерогатива. Об этом намерении я фон Деницу и сказал.

– И что же он? – спросил герцог, это дело очень его интересовало – то было видно.

– Он стал просить меня не отдавать его попам.

А вот тут все понимающе молчали, и Волков продолжал:

– Он стал просить меня о смерти, смерти благородной, говорил, что не хочет, чтобы попы измывались над ним, не хочет всеобщего осуждения. Барон сказал, что готов умереть от рыцарской руки. И другой рыцарской руки, кроме моей, там не было.

– И вы согласились? – уточнил герцог задумчиво.

– Я знаю, что святые отцы на меня нынче очень злы, что мне еще непременно скажется, – немного подумав, отвечал кавалер. – Им бы очень хотелось судить зверя перед своей паствой. Но барон пришел мне на помощь по первому моему зову и дрался со мной плечом к плечу там, у оврагов. Я не смог ему отказать, хотя знал, что долг мой – передать его Святой комиссии. Я выполнил его просьбу – я убил его сам.

– Это был благородный поступок, – сказал барон фон Виттернауф, и кажется, его высочество едва заметно кивнул головой, соглашаясь с замечанием барона.

«Хороший знак».

– Тем не менее вы дерзки и своевольны, – вдруг оживился герцог, – вы ослушанием своим давали поводы всяким иным вассалам не слушать меня.

И тут кавалер понял, что пришло время для второго его козыря.

– Ваше высочество, не могли бы вы поглядеть бумаги, что я привез? Сии бумаги не должно видеть более никому, кроме вас, и я дам вам пояснения, которые, надеюсь, удовлетворят вас.

Все стали переглядываться, смотреть на герцога, господа были возмущены, а тот казался заинтригованным и сказал:

– У меня нет секретов от собравшихся, это мои доверенные лица.

– Не сомневаюсь, – произнес кавалер, – но эти господа – не мои доверенные лица, и у меня есть от них секреты, поэтому эти бумаги я могу показать только вам, ваше высочество. – Волков достал два небольших письма и держал их в руках. – Вам я давал вассальную клятву, поэтому только вам могу их показать.

Вот теперь герцог уже не мог удержаться, любопытство одолевало его, а Волков не подходил к столу, так и держа бумаги в руке.

– Мне встать и подойти к вам? – наконец спросил курфюрст.

– Если это не затруднит вас, ваше высочество, – отвечал кавалер, и не думая приносить ему бумаги.

Его высочество подошел к Волкову, и тот немедленно передал курфюрсту письма.

– От кого эти письма? – спросил герцог, разворачивая первое письмо.

– Я думаю, вы догадаетесь по прочтении, – отвечал ему кавалер.

И герцог стал читать письма, которые писал Волкову архиепископ Ланна. Да, это были письма от него. Прочитав первое письмо, герцог взглянул на кавалера, он уже все понимал, и спросил:

– Это его рука?

– Да, его канцелярия пишет иначе, – отвечал Волков.

Герцог стал читать второе письмо. И во втором письме было то же самое, что и в первом: в обоих письмах архиепископ просил кавалера не униматься, а продолжать распрю с горцами, чтобы война перекинулась на земли Ребенрее.

Дочитав письмо, курфюрст вновь поднял глаза на кавалера. Волков боялся, что герцог не поверит в подлинность писем, ведь там не было подписи, но герцог, зная нрав архиепископа, сразу поверил, он лишь спросил:

– Могу ли я забрать эти письма?

– К сожалению, нет, я обещал их сжечь, с вашего позволения, монсеньор, я сожгу их, – отвечал кавалер.

Герцог кивнул, отдал ему письма и спросил:

– Значит, вы дали вассальную клятву мне, но продолжали служить курфюрсту Ланна?

– Да, – честно признался Волков. – Но больше я архиепископу ничего не должен, теперь у меня лишь один сюзерен, один сеньор – это вы, ваше высочество, и я приложу все силы, чтобы доказать вам свою преданность.

Тут из-за спины герцога вынырнула графиня, подошла она так тихо, что мужчины за разговорами ее не замечали до самого последнего момента.

– Душа моя, – спросил герцог, увидав ее, – что вам угодно? У нас тут разговоры мужские, вам то будет скучно.

– Решается судьба брата моего, мой господин. – Графиня взяла герцога под руку. – Разве это дело меня не касаемо?

– По-моему, даже в моих конюшнях уже не осталось дел, что вас не касаемы, – отвечал курфюрст, не отводя глаз от прекрасной графини.

Он не мог ее прогнать, он продолжал на нее смотреть.

И Волков смотрел на Брунхильду, комкая перчатку, он вспомнил, как эта прекрасная женщина еще недавно лежала перед ним на краю кровати с подобранными подолами и раскинутыми ногами, во всей своей бесстыдной красоте.

«Господи, она опять намазалась зельем Агнес. Не иначе аж голова кругом от нее, бедняга герцог!»

А графиня, обворожительно улыбаясь, заглядывая в глаза и не выпуская его руки, говорила курфюрсту:

– Господин сердца моего, вы уже простите братца, он не злой человек, но суровый, он может быть верен вам, и где вы еще такого генерала сыщете, вон как он всех бьет, никто с ним сладу не имеет.

– Любовь моя, – герцог млел, все не отрывая от нее взгляда, – я бы и рад, не посмел бы вам, моя душа, отказать, но как же я прощу ослушника без назидания другим. Иные, то увидав, скажут: «И я тоже буду озорничать, и курфюрст мне не указ, он меня простит, не покарает». Вот почему не могу я спустить обиды братцу вашему.

Тут кавалер понял, что пришло время для последнего его козыря, и заговорил:

– Ваше высочество, в пределах, что вы мне жаловали, строю я дороги, амбары и причалы на реке, скоро то место будет торговое, прибыльное, купцы из Малена просят меня о разрешении там торговать, уже купцы и из Вильбурга едут, горцы ко мне везут лес, уголь, деготь и поташ. Будет Эшбахт землей обильной, и для вашего высочества я кое-что там строю уже.

Тут герцог оторвался от прекрасной Брунхильды и посмотрел на кавалера.

– Для меня? И что же вы для меня там строите? Уж не амбар ли какой? Уж не лавку какую? – Он даже улыбнулся.

– Не лавку и не амбар, – без всякой улыбки отвечал кавалер. – Велел я своему архитектору построить до зимы для вашего человека таможенный пост. Пусть будет в земле моей ваша таможня. Если дело торговое в Эшбахте пойдет, то и вам, ваше высочество, серебра прибавится.

Вот тут герцог улыбаться перестал, Карл Оттон Четвёртый, герцог и курфюрст Ребенрее, никогда не улыбался, когда дело касалось денег. К серебру он относился весьма серьезно. Это предложение, эта мысль кавалера ему понравилась и уже поколебала его желание наказать ослушника, Волков сразу это понял, и Брунхильда тоже это поняла.

– Таможня? – переспросил курфюрст.

– Да, ваше высочество. С вашим гербом и правом досмотра всех прибывающих в Ребенрее товаров.

– И для этого нужно всего лишь простить моего брата, – вступила в разговор красавица. – Уж простите его, друг мой сердечный, он вам еще пригодится.

Да, вот уже дурное настроение герцога растаяло, он был готов простить.

– Но как же… Не могу я вот так взять и простить. – Курфюрст все еще сомневался. Вернее, он уже искал способ разрешить дело прощением, но так, чтобы никто не усомнился в его силах. – Не знаю даже я, как мне объяснить это людям моим, чтобы доброту мою не сочли за слабость…

– Так сие легко разрешить, – предложила графиня, – возьмите да наградите брата моего, а не наказывайте.

Волков посмотрел на нее настороженно, а герцог удивленно, он и спросил ее:

– Как это – наградить? Что вы такое говорите? Я наказать его должен, а не наградить! Наказать за своеволие!

– Так в том и хитрость, вы возьмите, мой господин, да наградите его, как будто никакого своеволия и не было, а все было по вашему с ним тайному уговору.

– Ничего не понимаю! – Герцог покачал головой.

– Коли наградите его, то все подумают, что у вас и у брата моего был меж собой тайный сговор и что бил он горцев по вашему наущению, а ваша с ним вражда являлась лишь видимостью, чтобы все думали, как будто свару с горцами затеял он сам, а вы тут ни при чем. А теперь, как дело миром закончилось, и вам больше таиться нет нужды – и вы его награждаете.

– Это весьма мудро, – заметил Волков. – И об этом деле я буду всем говорить, что вы мне сию войну поручили тайно и тайно меня поддерживали, что вы и есть истинный победитель горцев.

Герцог смотрел то на кавалера, то на графиню, на его лице виделась растерянность, не присущая этому твердому и умному человеку.

– Какой коварный ум у вас, душа моя, – наконец произнес он. – Вы сами то придумали?

– Сама, – отвечала графиня, явно польщенная таким замечанием. – Так уж наградите братца, и все завершится благополучно, и все мы счастливы будем. А награда ему большая не нужна, ни серебра ему не требуется, ни земель с мужиками.

– И что же ему нужно? – спросил герцог.

И тут первый раз за все это время Волков почувствовал облегчение, словно камень с души упал. Брунхильда сделала свое дело: герцог больше не желал его наказывать.

– Так хоть титул ему дайте, пусть все удивятся. Братцу честь великая, а вам, мой господин, то обойдется лишь в стоимость чернил, – говорила красавица.

А Волков добавил:

– Да, мне будет великая честь, а нашему другу архиепископу Ланна от этого приключится большая изжога.

От этой простой мысли про архиепископа герцог вдруг даже стал улыбаться. Это ему очень понравилось.

– Хотел мне, значит, курфюрст Ланна устроить войну, а устроил мир с хорошим торговым договором. Что ж, изжога для ланнского попа стоит титула. – Герцог, все еще улыбаясь, повернулся и направился к столу, на ходу отдавая распоряжение: – Господин канцлер!

– Да, ваше высочество, – отозвался фон Фезенклевер, вставая.

– Запишите в разрядной книге Ребенрее, что с сего дня кавалер Фолькоф фон Эшбахт будет еще именоваться титулом барона, отныне он барон фон Эшбахт.

– Барон фон Эшбахт? Барон?! – удивленно переспросил канцлер улыбающегося герцога. – Господин Эшбахт теперь барон?

– Да, я дарую кавалеру Эшбахту и его детям право на титул. А вам, господа, я потом все объясню.

А господа, что пришли судить Волкова, сидели с каменными лицами, они ничего не понимали, лишь поглядывали на графиню: не иначе она это устроила.

Волков же низко поклонился герцогу.

– Ваше высочество…

– Я слушаю вас, барон, – отвечал курфюрст.

– Я думаю построить замок на берегу реки…

– И?

– Я думал назвать его Рабенбургом.

– А, «Замок ворона», хорошее название, под стать вашему гербу.

– Именно.

– Я понял. – Герцог повернулся к канцлеру. – Пусть отныне кавалер Фолькоф фон Эшбахт зовется бароном Рабенбургом. Так в разрядную книгу и запишите.

Канцлер, не произнеся ни слова, поклонился. А герцог взял графиню под руку и сделал Волкову знак идти за ними.

Курфюрст вышел на балюстраду, туда, где собрались люди, остановился с графиней перед ними, ответил кивком на их поклоны и произнес:

– Господа, сегодня приема не будет, мы с графиней утомлены и идем обедать. – Он повернулся к кавалеру и указал на него рукой. – Кстати, прошу вас знакомиться. Это кавалер Фолькоф фон Эшбахт, барон фон Рабенбург.

Волков хоть и не ожидал этого, но сразу нашелся – он низко поклонился всем господам, что собрались тут. А те господа стали ему в ответ кланяться. Кланялись, а в глазах их было недоумение и… неприязнь. Волков понимал их: никто не любит выскочек. Впрочем, ему было все равно. Он сегодня же, сейчас же собирался ехать в Эшбахт. У него была уйма дел – до Рождества не переделать.

Content

Борис Вячеславович Конофальский
Элеонора Августа

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49